Синергия Джентеля
Глава 1
А. Метеджи, В.Рубан
и друзьям - товарищам.
1
Мы здесь живём в отдельных комнатах.
Из маленького окна виден берег моря.
Он далек и до него не то, что не дойти - нет сил.
Чайка с жёлтым брюшком (а, впрочем, чайка ли то) присаживается на решетку и долго глядит в зеркало окна.
Почему я говорю зеркало, потому что всегда непременно, непременно и всегда, приближаясь к окну, неизбежно я вижу свое отражение под любым углом.
Мой лик, как и предполагалось не стал радостнее или здоровее, так скажем. Энергия теплым краном включена на победу. Война затянулась...
Впрочем, впрочем - снова, всё по порядку.
***
- Не правда ли, прекрасный день, господа? - так каждый час обеда нас приветствовал командир. Его звание никому не было известно, впрочем, я могу ошибаться - меня это просто не интересовало.
После утренних пяти таблеток совершенно одного одинакового цвета в памяти что-то происходило.
Всё начиналось именно с памяти - я не мог вспомнить события вчерашнего дня. Ещё смутно пролетали дела предыдущей недели и всё одно, не за что было зацепиться. День сурка - так, кажется, это называлось.
Этот день из месяца в месяц повторялся, копировался как под фиолетовую кальку, истерзанную остриём карандаша. И в ней кое где прорвались дыры, несомые вслед за тонкими, складывающимися аккуратно плоскими волнам накатов дней. И в этих дырах прорезывались слайсы иной жизни...
Почему мне хотелось вспомнить именно вчерашний день - мне чудилось - в том разгадка. Конгломерат ощущений не мог прорваться сквозь последни сутки, а меня не оставляла надежда и, скорее больше, - я был уверен, что что-то в забытых часах, что-то было ключевым.
***
Пять таблеток цвета яркого лайма. Я пытался найти в них хоть какое отличие. Времени было мало: в шесть - подъем, умывание и в ближайшие полчаса - лёгкий стук в дверь. Просовывалась нога пожилой женщины, на лимонном лице которой зияла улыбка,а при особенных случаях разоблачались губы и выпрыгивали виниры ровных безупречных ряда зубов. Выпрыгивали не буквально, но так чудилось: вот-вот выскочит челюсть, и однажды я даже подставил ладонь под самый подбородок этой мед.даме. Белый воротничок, склеенный как клейстером, двинулся в сторону, подобрав обвисшие щеки.
Я читал на ее вдруг сомкнутых плотно губах: "Что вы делаете, молодой человек?"
Но - части секунды ей хватило изменить вопрос.
- Как ваше здоровье- Спросила она, - сенитэ?
- "Сените"? Это ресторан такой, но его давно уже нет.
- Нет, всего хотела поинтересоваться, - санитарно ли ваше здоровье. Вы сегодня немного романтики..., - точно так говорила она.
Я переспросил:
- Романтики?
Мед.дама выровнялась, и в глазах ее прочёл подлинное, хоть и короткое изумление:
- Я спросила: вы сегодня будто немного возбуждённый? Поговорю с врачом, возможно, что-то из препаратов вам отменят.
Я лишь рот раскрыл ответить, хоть так: что-нибудь, она развернулась, ушла.
***
Зелёные таблетки, как я и говорил, не отличались друг от друга, но и рассмотреть тщательно их не выпадало случая. Медсестра (упомянутая весьма пожилая женщина) всегда проверяла опустошенную ладонь, на которой от полного стакана воды иногда
оставались капельки, - я не мог проглотить их все кучей так просто. Так просто не получалось. С каждым глотком ощущение - над тобой производится какой-то эксперимент.
Хотя и вроде так и было. Я кашлял и рефлексивно отплевывался. Медсестра в свинцовой стойке всё это переживала рядом со мной. И так до следующего утра.
Зачем таблетки?
Те, кто не желал идти на войну или статус "ограниченно годен", перешедший плавно, законно в "негоден в военное время" всё же позволял в хаб пожара бросить что либо из мобилизованных людей.
И, вот, я коротал время тут, - в санатории, ныне военном госпитале, выделяя, так сказать, ежедневно и делясь, так сказать, некоей энергией, собиравшейся особым спросом, особым аппаратом, внешне напоминающим МРТ.
Каждую неделю, в пятницу ( у меня была именно пятница) нас индивидуально помещали на несколько минут в данный механизм. Боли - нет.
Некоторые неприятные ощущения, но они перекрывались ощущениями иными,- полной безопасности (а сие значило всё)
и возможности дневного полуденного сна, что мог продолжаться пусть до ужина.
И ещё не было желания или сил вырваться на берег моря.
Смешанное чувство: "желания нет или сил".
"Желания нет или сил" сначала раздражало меня, потом обеспокоило тем сопровождающим фактом собственной физиологии, что, например, когда я справился мотивацией, вполне определился намерением и, вот, уж обул берцы, туго, надёжно зашнуровал их, вдруг... Вдруг силы покидали меня словно, что-то внутри стойко строго возражало, а репликам логики здесь было не справиться.
Я укладывался наперевес берцами на кровать и думал-думал.
***
Мед.дама передала мне новости о моем следующем заболевании, - заболевании среднего уха, - так называемый отосклероз.
"Негодно слышишь да ещё надумываешь то, что я никогда не говорила. Операция тебе, сынок, требуется".
Она ещё что-то вещала, поднося пальцы к губам, придерживая вставную челюсть, но мне же тем временем пришёл авто-ответ, - ответ мысленный:"Никакой операции, не надейтесь, обойдетесь!"
Из-за этого ответа, что-то ещё прослушал из ее отрывистый речи пожилой женщины, и,в конце концов, поймал на себе прежний тот взгляд изумления.
Медленно и уверенно, создав на лице свинцовый цвет, она, не роняя ни слова более, направилась прочь. Какой-то ускоренный шаг наблюдался. А взявшись там, за дверную ручку выхода, дабы опустить ее (я услышал характерный скрип), мед.дама остановилась, раздумывая о чем-то, глядя в дверной косяк. Возможно, что-то рассматривая
Обернулась ко мне и вот точно желала что-то добавить (виниры ее оголились), но - ничего, ушла, махнув незаметно, через порог, отвисшей у пояса артрозной кистью.
***
Я давно мечтал встретиться с нею (не мед.дама), с нею,- той, от встреч с которой чем-то щипало, щемило внутри меня. Это происходило раз от разу.
Мне понятны были подобные, так скажем, арабески,- не раз аналогично переживал. Наверное, если судить как-то эдак экзотически: то была некая очередная родственная душа, с которой мне очередной раз встретиться суждено было.
Ее имени я не знал, точнее вполне не знал, а ещё точнее: оно было слишком странным, принадлежать ей.
"Марценна".
Вы слышали когда-нибудь? Я - нет.
"Марценна ".
Она - легчайшая, алмазно-волосая двадцати пяти лет девушка. Имеющая такой же как сама суть ее, повторюсь, лёгкий, парящий шаг. Да, иной раз мне приходилось глядеть ей под самые ноги в крохотных кроссовках, чтобы определить - насколько она выше от земли.
Ее тонкие черты лица так же (не к месту тут упомяну мед даму) имели не цвет, но мимику, механизм некоего свинца. Эмоций, выражающих конкретно и определённо что-то, я не мог вычитать.
"Всё, всё здесь наполовину слепо."
Очевидно, она тоже принимала таблетки и была под их нейро воздействием.
Но, непонятно: если мужчины в этой лаборатории-санатории несли моральную участь уклонистов, за которую платили некоей энергией во славу победы воинов на фронте, то женщины...
Девушки подобного образца - при чём?
Мне было небезызвестным факт, что фармацевты, прочее так же были военнообязанные.
"Возможно, она лекарь, либо аптекарь?"- рассуждал я. Иного в голову не шло.
Её (условно: Марценну) часто сопровождала подруга, приблизительно того же возраста, но иной нервного склада возбудимости, если так можно сказать.
Валенсия (я расслышал ее имя) практически всегда улыбалась. Улыбка точно впечатана была в лик. И серьёзной, наверное, никто никогда не видел. Даже если лицо успокаивалось - глаза- таки продолжали искриться неизвестной радостью, торжеством, и удовольствием к тому же.
Как будто во всём этом происходящем можно найти хоть каплю положительного.
Нас ничто не сводило вплотную для простого знакомства с Марценной, - самого незатейливого знакомства, а я желал бы, да, желал больше, больше о ней знать.
Где-то это было делом принципа. Союз "желания нет или сил" - здесь тоже нужно было разобраться.
Я не отбрасывал, не исключал и готов был смириться с положением: души душами, жизнь - врозь.
Дуализм существования давно привил мне особенности жеребия счастья, что оно как бы и не всегда на моей стороне.
И Марценна...
Она стала сниться мне.
Была ночь, когда я испытал сильное влечение и у нас была близость. Это чуднО.
И сие разглашать...
Но чувства мои возмущались, возбуждались, натирались.
Ещё какое-то время и непременно, и необходимо было свершить действенный шаг.
"Желания нет или сил" - парадигма стойко переносилось сурковыми буднями и будто, пробегая защёлку одного цикла, плавно набирало ход в инертность другого.
"Желания нет или сил" - ха!
С этой идеей я твердо, твердейше направился вслед подруг, направлявшихся в сторону моря.
Шёл, соизмеряя шаг, и не сбавляя, и не увеличивая его, тем не менее, волшебным образом, я догнал их на то расстояние, на котором стал различать отрывки их беседы.
Интимные "знаешь, откровенно говоря", и прочее становилось доступным моему слуху.
Мне следовало бы догнать и (или) перегнать их, пока моё преследование не было разоблачено. Гадко, мерзко, справедливо разоблачено.
Но "желания нет или сил" препятствовало, приостанавливало меня, подавляя всё творческое ( как никогда я чувствовал сию энергию) и, кажется, просто оттягивало время.
Непременно , непременно и этом тоже нужно было разобраться.
***
Нас ничто не сводило вплотную для простого знакомства с Марценной, - самого незатейливого обычного знакомства, а я желал бы, да, желал больше, больше о ней знать.
Где-то это было делом принципа. Союз "желания нет или сил" - ЖНС, здесь тоже нужно было потрудиться.
Я не отбрасывал, не исключал и готов был смириться с положением: души душами, а жизнь, может быть, врозь.
Дуализм существования давно привил мне особенности жеребия счастья, что оно как бы и не всегда на моей стороне.
И Марценна...
Она стала сниться мне.
Была ночь, когда я испытал сильное влечение и у нас могла быть близость. Это чуднО.
Чувства мои возмущались, возбуждались, натирались.
Ещё какое-то время и непременно, и необходимо было свершить действенный шаг.
"Желания нет или сил" - ЖНС -парадигма стойко переносилось сурковыми буднями и будто, пробегая защёлку одного цикла, плавно перескакивало, набирало ход в инертность другого.
"Желания нет или сил" - ха!
С этой идеей я твердо, твердейше направился вслед подруг, куда шли они ,- в сторону моря.
Шел, соизмеряя шаг, и не сбавляя, и не увеличивая, тем не менее, волшебным образом, я нагнал на то расстояние, на котором стали различаться отрывки беседы.
Интимные "знаешь, откровенно говоря", "да, это точно ", прочее становилось доступным моему слуху.
Мне следовало бы догнать и (или) перегнать их, пока моё преследование не было разоблачено. Гадко, мерзко, справедливо разоблачено.
Но "желания нет или сил" - ЖНС- препятствовало, приостанавливало меня, подавляя всё творческое (как никогда я чувствовал сей тайный ресурс) и, кажется, просто оттягивало время.
Валенсия оглянулась, неожиданно для меня, застав в комплексах самых разнообразных кап. Этим с моей дислокации было: и острый взгляд на щиколотки девушек, бойко перебирающих ножками, и вытянутые уши - мои, острый смысл слушателя, и ход, которому вполне я доверился.
Как словно всё никак иначе могло быть.
И да, увы, на моём лице всегда было всё легко угадываемым. А тут...
Валенсия остановилась, как выкопанная, буквально. Буквально ее шлепанцы наполовину утопили в песке. Не объясняя подруге,- дражайшей Марценне, которая шлепала ещё несколько шагов вперёд, совершенно будто и не обращая внимания на исчезновение собеседницы, - Валенсия широко, удивлённо и где-то даже сраженная ( не меньше ) наглостью моей уставилась на меня безмолвно.
Ах, куда б исчезла незыблемая радость с ее лица?
Глава 2
- Чего тебе? -Задалась она.
Ее лёгкое ситцевое платье до колен как-то чУдно раскрыло и декольте, то есть едва не обнажая (как-то всё это было связано) комочек груди, обнажая плато незагорелой части.
Всё из головы вынулось щипцами.
- Ну, чего молчишь? - Продолжала она и улыбка тайной частью скользнула, просочившись молнией по лицу.
Едва я мог уложиться в то мгновение...Тем временем вернулась Марценна, она удивлённо глядела на происходящее. Ее внимание не минуло и части почти обнаженной груди Валенсии - та быстро завернула стыд.
"Чувства, как шатки вы! Какая нечистая штука - чувство. Шутки... В вас не дождь и зонт, в вас Ас, Дьявол. Или это ЖНС,- желания нет или сил?"
- Здравствуйте, - произнесла Марценна.Она была не той, которую я преследовал. В ней вдруг раскрылось, а точнее растворилось чем-то излишне простым, обыкновенным, заурядным. И это не было тем, чем, можно было быть интересной: лёгкой, бесхитростной, естественной, свободной.
Все же: переместилось в Валенсии.
Рука Марценны подалась к руке подруги и они крепко свились в один большой кулачок.
Я ответил. Ответ был заготовлен намного раньше, чем приходили разные мысли по ходу данного, так сказать, неаккуратного реследования.
- Я ищу море, - ответил так. И мой ответ звучал вкупе с выражением лица именно: искренне, легко, свободно, хорошо. Не успели сформироваться следующие, как взрыв смеха, закатывающихся подруг, едва не опрокинутых фигур, я слышал.
- Море ищет! Он - море... Море лежит и ждёт тебя!
Я тоже покривился в улыбке на всяк случай - вышла усмешка или сарказм - не известно, которая вот-вот обнаружить - мои иные намерения, - недобрые, посторонние, или. А ещё, черт, эта грудь..."Идеи Ас" трепались птицами в мозгу, передавая, предлагая и тот вопрос: что же у них там, под плотными животиками, проявляющимися сквозь тонкую оболочку ситца...
- Идём! - Предложила Валенсия, и протянула свободную руку. Она вывернула ее кистью так, что отказаться было невозможно.
Несмелыми, но и играя тем, сочиняя нью-партитуру я подобрался к свободной части Валенсии. Она с удовольствием и удовлетворением приняла и сжала сильно своими тоненькими, крепкими- крепкими пальцам мою ладонь.
"Всё в ней было сильным, нерушимым, стойким, добротным", - это как в блокнот писалось в мое подсознание.Однако, я ещё мог "то от того" отличить:Желание и Силы, и - Нет что-то!
***
Ощущение, когда тебя твёрдо, уверенно держит за руку девушка...- в этом ищется что-то... что-то кредитоспособное, нерушимое, устойчивое, беспроигрышное - к смыслу кредитности.Валенсия притащила нас,- меня, Марценну на самую середину вязкого берега. Пять шагов - море бережно подбиралось к хрупким артефактам обломков ракушек, выброшенных прежним неистовым штормом сюда.
- Вот! - Сказала Валенсия, отпуская наши с руки и тихо утопая пальчиками ног в песок.- Вот,- выдохнула она в мою сторону, чуть поводя кистью.
"Будто она бросила нас одновременно,- пришло мне,- руки наши. Значит и ценит нас она, предположим, обоюдо одинаково ".
"К чему всё это?"
Я взглянул поочередно на Валенсию, Марценну. На последней мой взгляд затупился, я видел не ее так хорошо б, как периферийным зрением прекрасно различал все движения Валенсии.Та же, отнюдь, ни на чём не циклясь, она, она потянула за верёвочку на платье своём, и оно сползло в секунду с ее тонкого тела.
Загорелая спина и ямочки под лопатками ядовито врезались в моё подсознание ( а, чёрт, куда ещё то могло деться?!)
" Сопротивление!" - Звучал совет.ЖНС? Желания и силы находили твердую опору?
- А ты, - улыбка Валенсии обернулась ко мне, - принимал сегодня таблетки?
- Я - да, - ответил.-
- Я слышала: тебе обещали дать другой состав?
Это был вопрос, - риторический вопрос.Она не сводила с меня вид, ждала. И сие ожидание, как те пальцы её, -кисть; ног пальцы, утопающих в зное, печатающих там, отгибающих природу песка, как и это теперь сильное, жилистое тело, фигура адски выточенная, она...Она повторялась, копировалась - в подсознание.
- Таблетка номер пять, - говорила девушка,- была отменена, понял?
Брови рысью скользнули вглубь ее самой, она того не заметила, наверное, а мне нож внутрь.
- А как вас зовут? - Ни к месту спросила Марценна.
Я следил, как подняв руки к небу, Валенсия искусными шагами, - медленным - немедленным шажком направилась к пойме влажного и горячего воздуха молочного моря.
***
На горизонте: газовая вышка похожа на тюльпан.
- О чём вы думаете? - Интересовалась Марценна, возможно, который раз, что я пропустил, когда мы с ней одни остались на берегу.
- Я подумал, что у вас надёжная подруга, - ответил и оглянулся, потянувшись торсом нарочно чуть в сторону,- в дальний след, искупавшейся и покидающей нас Валенсии.
- У вас странное имя, Джентель. Похоже на джентльмен, - продолжала Марценна.
- Да, я тоже об этом думал.
- И кто вас так назвал: папа, мама?
- Я не стану утверждать, но, кажется, никто из родных меня так бы не назвал. Имя, действительно, чуднОе.
- И, наверное, - старалась поддерживать Валенсия беседу, чуток переместившись на песке, - вы, как я: без роду, без племени.
Здесь она зачем-то посмеялась.
- Я не думаю, - заключил я.
Мне показалось, это, может быть, жестковато, однако не переиначил фразу, и только раздумывал ещё и оценивал тон, коим эта фраза вышла из меня.
Кратко я взглянул на девушку - на губах ее, в глазах ее ещё звенела улыбка, таять и не думала. Добавила:
- А она мне никакая ни подруга, - кратко и прямо, и серьезно установилась на мне.
В этом моменте что-то важное - она неуверенно удалила вид и перенесла его, не торопясь, щурясь в горизонт, в тот самый тюльпан.
"Если бы я мог прочесть ее мысли, - пришло мне, - то это получилось бы именно сейчас, в эту секунду".
"Но я ещё совершенно ничего о ней не знаю ".
И я стал думать об том, об этом, и копаться в голове с поводом, и без, ни чувствуя, не испытывая ничего разве: измену в самом себе...
- А кто же она вам будет? - Я спросил ровно через минуту. Я не скрывал своего равнодушия и отторжености разговора. Меня вдруг стала увлекать идея, что интерес, эдакий жаркий интерес к Валенсии, от которой, кажется, голова вскружилась, и, вот, мысли, образы теперь ,желания... И вдруг другое - отсекло.
Я поглядел на соседку. Валенсия не отрывала от меня взгляд. Именно сейчас. Снова что-то особенно важное она передавала или воспринимала от меня. На лбу тоненькой строчкой - умная вертикальная морщинка. Мне захотелось сказать ей что-то, что-нибудь очень хорошее.
Я раскрыл рот и - прикрыл его, твердо на этот раз. Девушка вздохнула прерывисто тонким вздохом, еда ли слышимым, положила подбородок на плато из свернутых пальцев на коленях.
Мы молчали.
Спустя четверть часа, помолчав и повздыхав, перекинувшись пресными фразами, мы поднялись с насиженных мест. Время - к вечеру и дул лёгкий бриз. Не сговариваясь, оба мы нашли его прохладным, неуютным.
- Давайте, я вам руку подам,- к немалому удивлению услышал я от бойко, скорее меня, вскочившей на ноги,- с крест-на-крест,- Валенсии.
Светлая чёлка ее подалась назад, лицо открылось, губы пунктирной извилиной, ниспадающей посредине у носогубной складки слегка приоткрылась.
- Ну же! - Требовала она, пока я всё ещё поднимался.
"Не привык я пользоваться посторонней помощью".
"В том всегда какая-нибудь да заноза".
Раздумывая над всем этим, ладонью щёлкнул я по штанине снизу, когда поднялся и поднял глаза.
Валенсия снова обратилась к "тюльпану", независимо, на этот раз тем же сосредоточенным видом как будто ее, на самом деле, что-то там увлекало.
"Сейчас она думает только о своем, упуская меня. Не правда ли? Характер у нее добрый, с врождённой помощью или притворяется, а? Что ей нужно от меня? Что мне - от нее?"
- Вы говорите: не подруга, а говорили: так честно, душевно с ней.
- Да, я знаю: подслушивали вы? - Она незло посмеялась, - ну, не страшно. Я сама иногда люблю, знаете, чуть прислушиваться к какому-нибудь параллельному разговору. Но это не хорошо, правда?
- Параллельному, хм, что вы этим назовёте?
- Вы как будто не слышите меня. Нарочно не слышите. Зачем?
- Да, нет, - пожал я плечами, - просто, у вас такая поддержка,- Валенсия! Я просто так сказал.
- А у вас? У вас её нет? Ведь тоже такая.
Мне хотелось бы услышать дополнительные ноты ее усложняющегося содержимого речи, но шум ещё близкого к нам моря мешал мне,
- Не пойму, о чём речь, - тем не менее, вышло из меня.
- Речь о том, что в вашей комнате часто бывает напарник, он-то, если вы не в курсе или шутите - не знаете, называется той самой поддержкой.
Я - нем.
Какой напарник? Что за что?"
Я тщательно контролировал все вещи, я привык контролировать ситуацию. Я люблю поддерживать чистоту общения, эстетику и логику. И тут же: перестановку любого образца в своем малом жилище обнаружил бы немедленно. Да, жил один и никто ко мне не захаживал с тех пор, как...
"А вчерашний день?"
Переспросил, угождая в контекст:
- А когда это было?
- Что?!
- Что вы говорили: кто-то ко мне приходил. Не вчера ли, может быть?
- Ах, какой вы! И вчера тоже. Я не помню. У меня вчера сильно болела голова.
"Вчерашний день - беспамятство. Вчерашний день. Вчерашний день скрывает много больше, чем сам вчерашний день?"
***
Сто пятьдесят пять человек, сто пятьдесят палат.
Два командира, неизвестного звания, два старших врача, один капеллан. Это те пять, которые жили в отделении над вторым этажом,- просторной мансарде. И никто кроме них туда не поднимался, просто никому это было неинтересно.
Но мне...
В своем жилье двенадцати квадратных метров я нашёл - таки некоторые чудности. Мои тетради, кои ничего тайного не содержали, кроме разве ежедневного расписания и некоторых мыслей ЖНС, впрочем, не раскрытых вовсе, не развитых воображением, так сказать, а лишь в набросках и рисунках - карандашом, эскизом, я видел были физически смещены несколько в сторону. Это было заметно по обнаженной пыли буквально в несколько миллиметров.
Я бы никогда того не заметил, если бы не нынешнее предупреждение Валенсии, а то нечто большее подняло: острое чувство небезопасности, навалившегося вдруг на меня.
Обувь за кроватью, аккуратно оставленной, неизвестной мне, я случайно обнаружил так же.
Вертел ее в руках. Сел и не мог поверить ещё: что-то необычное, экстраординарное, действительно, ведь действительно происходит.
Мне следовало подняться на мансарду, к руководству и уточнить данные странных обстоятельств. Разумеется , я мог бы дождаться свою медсестру.
"Но, впрочем, - раздумывал я,- она где-то рядом с теми тоже".
И я вот уже, справившись с желаниями, намерениями, силами, собрав всё в кучу, направился наверх.
Дверь начальства напрочь, на все замки заперта. Минуту я не знал, как поступить.
Бывает ощущение - ты можешь сделать что-то в противовес естественным событиям.
Я услышал шаги за собой, это была Валенсия.
- Ты - что тут? - Она спросила.
- Здравствуйте, - ответил я, - я вас знаю.
Валенсия огляделась. Вокруг - стены, да я - наверху.
- Кого ты знаешь?
- Вас...
- А-а! Вчерашний день..., поняла..., - она пальцем почесала затылок, - а ты и не заметил, как целый день прошёл. Ничего себе провальчики!
Пока я вращал глазами, и сочинял мимику, и - слова для знакомства с девушкой, которой давно хотел познакомиться, она передала:
- Такой ты интересный человек, забавный. С тобой не рассориться: вчерашний день не помнишь.... А подругу?
Она засмеялась, предупреждая мой следующий сюрприз.
Я же, отвлекшись, подозревая или прозревая, расчищая в памяти или..., как мог, принимая к рассмотрению все варианты. До этих пор всё то, что бросалось в глаза, я.
Я сосредоточился на большом плакате возле запертой двери.
"Коллективное безобразное" - прочёл и рассмотрел на ватмане массу паутинообразных ниточек, разлинованных от руки (от дрожащей руки) стержнем шариковой ручки, которая по закону гравитации в горизонтальном положении не всегда выдавала пасту и потому вдавливалась, местами рвала бумагу,- до царапин. Они тянулись к разбросанным хаотично кружочкам с номинациями. Номинации: сокращения первых трёх - четырёх букв имени.
"Мах-агони, Апро-бан, Мари-на, Фаст-ус...", прочее. Я смог разобрать, кому они принадлежат.
- Спускайся же, - просила Валенсия,- видишь же, сегодня никого нет.
- Здесь какие-то крючки ещё, - продолжал я всматриваться в ватман.
- Спускайся же, я тебе расскажу кое-что о наших лекарствах.
- О таблетках?
- Да, о них, о пяти. Кстати, тебе принесли всего четыре. От одной тебе удалось избавиться, поздравляю.
- Как будто что-то поменяется? - моя реплика.
- Так спускайся же, я тебе расскажу, ну!
"Что за нетерпение?"
Оторвавшись от бумаги я направился вниз.
Но мне нужно было, нужно таки было не сегодня - завтра поговорить с самым высоким начальством.
"О чём?"
Я спустился к Валенсии. Она смотрела на меня чуть исподлобья и изучающе.
- Что ты надумал, скажи.
- Ничего, абсолютно. А мы знакомы?
- Хватит придуряться! - Воскликнула она, - это уже не смешно.
Но, на самом деле, это теперь с точки описательной данного времени, я понимаю ее вопросы, но тогда - не помнил вчерашний день.
***
Вчерашний день, как много он значит? В нём - концентрат всех предшествующих недель, лет ли? И может ли только ему,- крохотульке принадлежать столь метафизически предостаточно?! Ведь это всего-навсего 24 часа, как и в предыдущем дне, - позапрошлом, например.
Мы вышли на улицу.
- Присядем? - Просила Марценна.
- Да, - отвлечённо согласился.
- Ну, так. Говори.
- Что?
- Вы не морщитесь, пожалуйста, а говорите.
- Вы сами вроде обещали мне...
Марценна помнила, но придерживала свои разъяснения своему обещанию.
- Хорошо, - не выдержала паузу,- ладно. Сначала о четвертой.
- Таблетке?
- Верно.
- А пятую зачем забрали?
- Ух, ты! А затем, дорогой друг, что четвертая да и третья, как и положено да и остальная пара - ничего в нашей среде не значат.
- Пустышки?
- Ага, вроде.
- Не пойму, - заключил я,- смысл?
- Никакого смысла. Все пять штучек - плацебо, то есть, что ты им присвоишь, то и получишь.
- Мы принимаем каждый день мел, что ли?
- Я даже догадываюсь, чем его красят, но это не важно.
- Нет, - возмутился я, - это важно.
Марценна сверх заинтересованно вытаращила на меня глаза.
- Это-таки принципиально важно! - Повторил, убеждаясь, что действительно важно, но вовсе не это.
Не выдерживал ее вид, отвёл взгляд.
- Ну, вот, типическое! - Воскликнула она.
"Типическое!"- Повторил я мысленно.
- Да, во всём разобраться будет сложно, точно. Эмоции... Знаете ли, эмоции в жизни - всё!
"Давайте без этих вот..."
- Когда ты (извини, я буду на "ты") сказал мне, что не узнаешь своего наставника, я бы даже сказала напарника, то... Нет, честно, у меня нет слов...
"Зачем тогда все эти до этого слова?"
- И я бы не так была заинтересована в нашей странной встречие, вчерашней, - уточняла она,- если бы не факт вашего (извините, я буду на "вы") поползновения наверх.
"ПАпАлзновения!"
- В тебе что-то пробудилась, что ли? Так ты ж поделись!
- Будем на "вы" или...
- Будем как придется. Мы тут все повязаны, разницы нет.
- Ну, вот - правда: паутиной.
- Паутинной?
- Ага, ею,- паутинной. Я ее там наверху видел.
- Не только ты видел, а и..., - она запнулась.
Шесть секунд молчали. Я считал.
- Секрет? - Вставил я.
- Хм, неведомо. Но только факт же в том, что они как- то, они, руководители, то есть, командиры и всё такое, руководствуются же чем-то,- пошлют куда дальше, и это не запомнится.
- Вчерашний день не запомнится, но через - всплывёт, не так ли?
- Ах, вот, нет. В так называемый "вчерашний день", который якобы весь того... Он набирает в себя всячины всякой, всячины мелкой, и может когда-нибудь переполнится. Вот разве на это надежда.
- Ерунда какая!
- Если б! - Она глядела на меня с той серьёзностью, что и вчерашним вечером.
- Послушай, - проговорил я то, что состояло в мыслях, - а вчера ... я вроде начинаю припоминать.
- Давай, - щедро посмеялась она,- пробуй.
И я стал "припоминать" события 36 часов тому, и к собственному усмотрению, собственному удивлению, лгал, лгал нещадно,- привирал, фантазировал, что угодно ( зачем?) не знаю как, как-будто хотел оправдаться чем-то и зачем-то.
Она глядела на меня во все глаза.
Слюни брызгали из меня: как забавляясь, забавляя сам себя, как лгал я!
Скоро закончил.
- Какая третья девушка и какой парень, который вытаскивал ее из воды? - Терпеливо спросила Валенсия.
- Ну, как же! - Подскочили мои брови, - он же не мог ее так бросить.
У Марценны ещё выше потянулись брови кверху.
А внутреннее ЖНС или черт знает - во мне просто всколыхнулось и таки порасправило крылья.
Спокойствия две секунды и - вопрос:
"К чему я так сладко врал? Выгода в чём?"
- Я так поняла, что вы закончили речь?
Я уверенно кивнул.
- Теперь- то вам самому, тебе самому, елкин ты палкин, всё понятно?
Я уверенно повторил жест,- жест уверенности по первоначальному вопросу, соображая, диагностируя себя самого :" тебе не пять таблеток, а шесть требуется!"
И воображение рисовало старую медсестру с пятерней, шестой таблеткой и выпавшей челюстью на огромной землянистой ладони.
Глава 3
- На самом деле, война врывается в нашу жизнь всеми своими преимуществами, я так скажу,- говорила Марценна, - это только кажется, что ты один в поле воин. Этим тешится Эго - ты один, ха! Ничего одного тут не может быть! Она затягивает в воронку всех, всех, всех. Возможно, в этом есть какая-то Карма или... Или недоговоренность тебя со мной, с кем-то. Если бы знать!
Но никто ничто в современности не определит хоть толику точного. Разве потом - история. И то ведь приврут.
Это как в цель - первый раз - из огромного оружия - никогда не попадёшь.
- А ты, - прервал я, - ты пробовала?
- Ах, я? Что вы знаете, обо мне? Что я маленькая девочка, разлюбезная чистюля, со строгими нравами?
- Не похоже, - реагировал я, - вы мне раньше, например, как-то скромнее казались. За то, кстати, я и...
- Что и?
- Хм, - посмеялся, - как как сказать...
- Ну? Или я сама скажу.
- Как-то вы мне того: скромнее казались.
- Я понравилась тебе?
- Смешно ...
- А дальше каково смешно- то будет! Нахохочемся! Я, вот, говорю тебе первый и последний раз, и молю тебя. Честно, послушай! Я прошу быть со мной честным. Или мы будем ходить окольными дорогами. А время?!
- Времени предостаточно.
- О, да! Вчерашний день, - напомнила девушка, - вчерашний день впускает в себя всё. О, да!
Эти психические теории Фройда, Унга ( она именно так произнесла) - забудь! По сравнению с деяниями вчерашнего, то - пшик!
- Хе-хе, - ответил я.
- И знаешь ли, не стоит вчерашний день ни дырки от бублика, ни ещё чего поважней. Вчерашний день перед нами - эпизод.
- Это, извиняюсь, как же?
- Эпизод твоего сочинительства про третью девушку, про какого-то парня, ее спасителя и ещё чего там.
- И?
- И??
- Да "и"?!
Что-то определённо меня стало раздражать. Нет, это была не персона Марценны, пожалуй, сие что-то - чтобы не идти далеко - было что-то во мне самом.
"Сопротивление, боль, жалость. Или "сил нет"?
"Каких сил ещё требуется, если - вот!"
Я перевел внимание на мою собеседницу.
"А она милая", - ворвалось мне.
"Она милая, правда",- пробовал повторить, и это теперь не противоречило ничему.
"Она..."
- Что ты молчишь? - Задалась, и в ее тоне я уловил голос Валенсии.
" Кто же - Марценна или?"
Марценна похлопала на меня ресничками.
"И они - милые также..."
- Ты меня, друг мой дорогой, вы меня пугаете.
- С чего бы?
- Так, - ответила одалживаясь, не затрудняясь развивать.
- Если я, - выдавливалось из меня (и потому я говорил медленно и напряжённо) буду с тобой честен, то и ты...
Я поглядел в самые её глаза.
- Да, - ответила, шевеля лишь губами, - хорошо, да, - я буду с тобой откровенна.
Обещаю.
Марценна опрелась руками о лавочку, едва не приподняв себя, сидящую. Руки ее напряглись в той интенсивности, чтобы хватило на несколько секунд, дабы снять волнение, наверное сдавливающее ее.
- А тебе, - спросила она, - есть, что сказать?
- Мне приснился сон, он был странным,- признался я.
- Хм, здесь всё странное. Вот даже...
- Не перебивай.
Марценна замедленно ослабила хватку, замедленно расслабилась. Потом, подняв руку, аккуратно, бережно почесала кончик носа.
- Сон как явь, - продолжил я, - ты знаешь, я никогда не был на службе военной, вообще никогда, но ты знаешь на что я пошёл сейчас ради этого...
Тем паче с новым вооружением, принадлежностями этими, элементы защиты...
И однажды, ворочась в кровати, я обнаружил ужасную, жуткую тяжесть в груди и по всей спине. Меня просто сдавливало что-то и что-то трещало под лопаткой до хруста.
Я открыл глаза и почувствовал, что окутан сильной, крепкой, непомерной тяжестью. Не мог пошевелиться. Не мог, потому что не мог и представить, что такое на мне!?
В голове - варианты, и хуже, знаете ли всего то, что, чем дальше я прокручивал версии, сон становился реальностью. Вот, уже я мог разглядеть синюю чашку в темноте на столе, блики на одной из ее поверхности и лунный свет; кусочек булки, надломленной, подсохшей. Который раз мне приходило решение выбросить тот кусок , ту булку, который раз уж за день, и мне жаль было отправить в мусорное ведро из-за вишневого варенья, что присутствовало внутри неё.
Я рассмотрел как по подоконнику прошёлся тихий, длинноногий паук. Остановился, лениво задрал ножки на откос, примеряясь пойти по вертикали или - размышляя идти ли дальше?
А ветер, вдруг хлынувший в щель окна так срезал паука, что тот сжался вроде многолетника, вовсе будто и теряя настроение куда двигаться.
И я тут... Тут я вполне ощутил предмет в котором нахожусь, которым так тягостно, плотно, прочно, основательно укутан. На мне - бронежилет.
- Это сон был сон?
- Это было полуявью, Марценна, полуявью. Я так и не понял точно. Но. Но сама подумай, как же за полночь, когда я принял душ и спокойно лег спать, вдруг...
- Я потому спрашиваю...
- Что?
- Ну, насколько, насколько всё реально то было? Что дальше-то?
- Паучок...
- Погоди ты! Что написано на бронежилете?
- Бронике? А откуда ты знаешь?
- Что было написано, ну? Он был помечен так или иначе, разве нет?
- Как фамилия...
- Овсиенко?
- Аф...
И, действительно, я вспомнил: Овсиенко! Было обозначено на внутренней вкладке толстым фломастером - Овсиенко!
Марценна компетентно то же прочла в моём лице.
- Но как же ты в ночи рассмотреть смог? Я, понимаю, его снять надо было.
- Верно, я снимал вроде.
- Почему раньше ты об этом не говорил?
- Это - сон, - неуверенно я усмехнулся.
- Это сном не было, уважением ко всему. Нет, не сон. Овсиенко - это муж Валенсии, и он прячется вот уж третий месяц здесь, в санатории.
- Прячется как?
- Овсиенко, солдат, рядовой или как там у вас называется? Третий месяц мужик у тебя в комнате!
От нагромождения гряды данных сообщений я не нашёл больше, чем громко рассмеяться.
Громко!
- Эт-то, - спокойно подытожила девушка, выслушивая весь мой гомон, - всего- то реакция, - реакция замещения. Ну, ты понял.
***
Через минуту мы направлялись в моё жилище,- временное проживание, чтобы воочию, нашему сложившемуся альянсу, всё хорошенько рассмотреть.
- Я не могу войти, - остановилась перед дверью Марценна.
- Отчего?
- Это может быть не правильно понято.
- Кем? Никто ничего не узнает.
- Здесь все всё знают, разве ты ещё не понял? Разве хватило духу у кого-то до сих пор подняться по лестнице наверх?
- Это несложно, - не понимал я.
- Запрет есть запрет. Нет, не пойду, разве только в сопровождении.
- Кто же для тебя, Марценна, так особенно важен?
- Как и для тебя - проводник. Мой - Валенсия.
- Меня, пожалуйста, не впутывайте! Я сам по себе и никому ничего не должен. Точно.
- Пока война в разгаре, мы все в одном огне. И сейчас не время рассуждать об индивидуальности и прочее.
- Я и не прочее.
- Джентель, ах, Джентель. Ты даже не можешь разобраться в своих женщинах.
Ты не просто уклонист, ты, я не знаю,- ты нечто опаснее.
- То, в чём ты хочешь меня убедить или укорить, оскорбить, который день, и ... насчёт, кстати, вчера - ерунда всё.
- Ладно, - подумала Марценна, - итак, подытожу - всё таблетки от первой до последней - плацебо. Ничтожны, для твоего сведения.
Ты - причина своего изменённого сознания. И только ты диктуешь каждый новый день и новые условия. А, знаешь ли, условия формируются однажды. Да. Однажды ты ставишь себе цель, однажды ты можешь сфокусироваться на себе, и отвечать за себя однажды. Но ты не хочешь даже говорить об этом. Удивительно! Вчерашний день, вчерашний день! Бездарен твой вчерашний день. Да, он съедает, выедает тебя до скорлупы, а ты и рад! Как-будто и сейчас не понимаешь?
Пока она говорила, я отворил дверь настежь, и оба мы явственно услышали стук, происходивший неизвестно откуда.
Мы замерли.
- Слышал? - Поинтересовалась девушка.
Я перевел внимание с обозримого объема своего жилища на неё.
- Знаешь, - она шагнула вперёд, проходя мимо меня,- пожалуй, я зайду.
Остановилась ещё в некоторой нерешительности у порога.
- Я думаю, придётся брать всё в свои руки,- уговаривала она саму себя.
Я думаю, нам действовать придётся самостоятельно, понимаешь? Ты готов? - Спросила она, не глядя на меня, впрочем, и не расслышав ответ, шагнула вперёд.
А ведь я что-то сказал тогда, и мои слова, впервые я так ясно понял - были проглочены пустотой, о которой я раньше как-то уже думал.
"Пустота - предел осознанности. Пустота - Тень того, что даже не заявляет о себе, это - вчера, затягивающее ограниченные программы будущего, которые где-то как-то когда-то обязаны развернуться. И кто учреждает этим Вчера? Интересно ".
- Эй! - Услышал я голос Марценны из комнаты,- а ты тут всё осмотрел?
- Больше некуда, - вошёл и я.
- Почему у тебя пол такой грязный- то?
- Ничего не грязный.
- Тряпкой возишь по одному месту, и...
И мы оба уставились на истертую полосу покрашенного деревянного пола, которая тянулась ко шкафу. Я как-то не обращал раньше на это внимание. Именно здесь, здесь кто-то (не я) чаще всего убиралс, тщательно.
Шкаф самого старого образца, ещё тех лет. Сейчас он будто на нас глядел.
Замочные скважины, избитые ключом, когда-то имели честь запираться, теперь они не работали, шкаф стоял просто прикрытым. Он глядел, он глядел на нас самыми замочными прорезями.
- Что в нём? - Спросила девушка.
Мы открыли. Наполненный моими вещами, кои лежали на равномерно расположенных полочках шкафа - ничего.
- Давай-ка вынимать отсюда всё, - предложила Марценна, и не ожидая пока я раскачаюсь, принялась опустошать данный рундук.
У неё всё получалось так ловко, так быстро, что я не задумываясь, провожая свом шмотки и сам взялся за работу.
- Вот это всё клади на стол, остальное - постели что-нибудь - клади на пол, - советовала она,- ах, видишь тут кто-то даже ставил ведро! Даже, ух, ещё пятна остались!
Я ничего такого не отмечал и лишь покорно следовал советам.
Полки опустошились, Марценна внимательно оглядела их.
- Ты часто ремонтирует свой шкаф,- произнесла утвердительно и перевела взгляд на меня.
- Никогда, - ответил я, - а зачем?
- Откуда здесь столько потёртостей, скажи? Вот, по стенкам.
И она немедленно сделала попытку захвата с силой одну, и далее, вторую доску- полку. Они все легко снимались.
Не доходя до последней, она толкнула заднюю стенку из фанеры, и та с грохотом слетела вниз, оголяя верх периметра какой-то двери за шкафом.
- Ого! Дверь в стене,- резюмировала Марценна, - Я, собственно, догадывалась, - говорила она, а я слышал, как дрожал её голос.
- И, главное, - продолжала она, между прочим, замечая и не обращая внимания на моё поражение, - её всегда кто-то запирает с этой стороны, именно с этой стороны, видишь? И надо же кому-то постоянно этим заниматься? Ну, что скажешь?
Я повёл плечами.
"Чертовщина какая-то".
***
Нам не удалось в дальнейшем процессе продвинуться никак. Задняя стенка застряла намертво, шкаф же оказался прикручен к полу.
Больше всего всё это тревожило Марценну. Когда неудача стала явной настолько, что разбором и передвижением шкафа можно было посвятить без малого остальное время суток, девушка поторопилась выйти вон,- за порог и посоветовала мне оттуда всё установить и уложить на место.
- Зачем надо было делать такой бардак?
- Ах, давай, пожалуйста, потом..., - и закрыла за собой дверь.
Как она выскочила, так и заскочила, четверть минуты не минуло.
Я успел тем коротким временем лишь прицелиться на край стула, стрчхув вещи на пол.
Дверь распахнулась, Марценна вошла, в руках ее была мертвая птица, лапки ее были взяты в салфетку, Марценна держалась за них.
Она тихо закрыла за собой дверь. Она молчала.
- Это ещё что? - Спросил я.
- Птица, - ответила.
Она приподняла безжизненную тушку с длинным хвостом и жёлтым брюшком.
- Тебе такая снилась? - Спросила она с нейтральным выражением, и подрагивающими губами.
- Откуда ты знаешь? - Не мог не признаться я.
- Забудь: "откуда", отвечай!
- Где ты её взяла?
- Ах, какой ты нудный! Она лежала, лежала возле твоей двери. Это знак.
- Так-с. Объяснись.
Девушка уверенно и с каким-то нарочитым воодушевлением улыбнулась, вздохнула насколько могла полной грудью - я услышал шорох в ее лёгких.
- Это твой напарник подбросил, не иначе,- краткий ответ. - Пока мы тут копались, он предупредил, - дополнила она.
- О чём, нас?
- Тебя, меня, да. Чтобы мы дальше никуда не лезли. Шкаф прикручен, дверь и... Да какая разница? Пусть себе и дверь, и что?!
Она будто беседовала сама с собой. Снова улыбнулась, поднеся свободную ладонь к губам.
- Не волнуйся ты так,- посоветовал я.
- Ах, ничего, подожди...
- И почему ты решила: птица, птица! Ну, и что. Мало ли? Предупреждение! Может быть, она залетела и разбилась себе собой, а ты...
- Да-а, тушка свежая, - передёрнуло Марценну. Она приподняла усопшую на уровень своих глаз, -но, кажется, я ещё слышала её дыхание.
- Что ты хочешь с ней - дальше? - Кивнул я на сникшую к тому времени кисть девушки.
- Как ты думаешь сам?
- Ничего не думаю. Закопать.
- Если я с ней сейчас выйду наружу, это значит - мы приняли вызов.
- А кто живёт в соседней, то есть, через шкаф комнате?
- Напарник твой, наставник. А помогает ему Валенсия. Я ее с утра не вижу.
- Овсиенко, что ты говорила?
- Да, это - твой.
- Так-с.
- Хочешь знать логику во всём этом?
- Ага, да, хотелось бы.
- Вот! - Она вновь подняла птицу.
- Ну?
- Трясогузка. Она тебе приснилась.
- Послушай, я тебе говорил об этом?
- Вчерашним днём - да. Слушай. Этот Овсиенко прячется, возможно, в соседней комнате.
- Птица мертва, зачем?
- Бои в местах, где она селится.
- Слушай, я на это смотреть не могу. Давай, ее похороним. От неё и смрад какой!
Не сомневаясь, девушка поднесла птицу к носу, принюхалась. На этом месте я закрыл глаза.
- Что? - Спросил.
- Нет, - она покачала головой, сморщившись, - ничего.
- Где лопату возьмём?
- Давай - наверх, попроси.
Я поднялся, впрочем, ожидая сменчивый возражений. Мне казалось, всё это шутка. Марценна молчала, ее продолжала увлекать мертвая птица.
Я раздумал и пошёл на выход.
- Только не задерживайся, прошу, ни секунды! - Крикнула она вслед.
"Удивительные дела! - думал я, тащась к мансарде,- вот, она меня держит, не позволяет и даже, можно сказать, оберегает от таких-сяких подобных путешествий наверх, а то, изволь - иди! И какого ради наверху, у начальства нашего может быть лопата? Уж в любом случае разве там их хранят?
Я поднялся не прежнюю точку по лестнице, и остановился у знакомого плаката:
"Коллективное безобразное".
Как и что на меня нашло, но лишь пролетев вниманием по паутинками линий некой дрожащей росписью,- линиям, что вели к кружочкам с именами, я обнаружил своё имя: "Джен". Это точно был я. Имя было перечеркнуто диагональной линией: сверху вниз, справа налево. Заметить: иные сокращения также были перечеркунты, а их - ещё несколько. Но нашлись и те, которые были перечеркнуты крестом.
Следующим, пришло наитием: "Они взяли на крючок, и попробуй хоть раз..."
Я откашлялся в кулак и решил самостоятельно ретироваться назад, то есть вниз, - в своё жилище.
"И черт возьми, зачем мне лишние забавы, если... Если несчастный обычный трупик птицы можно и без лопаты..."
У меня была запасной вилка, что однажды случайно попалась ничейной в столовой, которой я, таким образом, прибарахлился. Мне, собственно , она и не нужна, и я готов был пожертвовать...
"Ею я выкопаю ямку для трясогузки".
- Здравствуй, дорогой друг! - Услышал я за спиной посреди лестницы на спуске, когда спокойно шагал вниз. Это был голос Валенсии.
***
- Что ж вы остановились? Не заходите? Будьте же последовательны, - так продолжала она.
Моя рука лежала на перилах, и она обратила внимание на нее. Рука остановилась, "застряла", стала недвижимой.
Я читал ее мысли, как страницы книги:
"Она хочет и умеет знать: насколько нервозен я,- и если рука дрогнет..."
- Будьте последовательны, - повторила она. Я обернулся.
Медленно она подняла руку и поманила к себе, изящно выгибая кисть.
В этом - стопроцентное театральное, наигранно- натренированное, вычурное дальше некуда, притворное и издевательское.
"Но стоит ли со мной так?"
Испытывая некое смешанное чувство, тем паче добавляло мне нерешимости и оставило меня окостенеть.
Спроси: я мог бы подыграть? Мог. Хоть выходило за рамки ЖНС и всего такого. Мог. Мог бы подыграть той же не натуральностью. В месть, что ли.
"Да, в конце концов, что кому я должен ?"
Она, я чувствовал, не могла сейчас прочесть мои мысли. Могла бы сейчас сделать успешно - Марценна, но не Валенсия - нет. И то дарило мне некоторую свободу.
"И в этом выискивается что-то положительное. Для меня - на этот раз, в сию минуту".
- Забудь, дорогой друг, что было между нами,- она уверенно и наотмашь махнула рукой перед своим носом.
- Это ничего..., - шелест в её голосе,- но ты влюблён в другую,- не я, и не Марценна. Вам не стыдно ли, эдакий вы изменник?
- Я? Я ни в кого не влюблен.
- Но нравится же кто-нибудь?
- К чему эти разговоры? - И мне удалось оторваться от перил.
Взгляд Валенсии зацепил данный момент.
- Фигура, напитанная такой интенсивностью, мужеством, ого, - вам не кажется - это немного даже через силу?
- Что вы (ВЫ) хотите сказать?
- Я хочу сказать, что даже самых робких заставляет престиж садиться за руль самого первого транспорта. Ведь всё дело в моде, по сути. Вчера я понравилась вам, а сегодня вы уже на стороне другой. Или, уточним, третьей.
- Марценна ? Она - друг.
- Ух, ты! А я уверена, что вам нарассказывали о других, например, девушках, играх, так сказать, с которыми вы, на самом деле, дружбы нечаяли, - Валенсия посмеялась, пряча ядовитый смех за пальцами. Ей особенно нравилось, что в данный момент времени я ничего не мог понять.
"В этом - истина какая-то. Ведь все твердят одно и тоже?"
Я набрался смелости. Хоть и заставило густо покраснеть - я сказал:
- То, что было вчера, это не навсегда!
- Вот как! А я слышу вы в курсе волшебных разных событий, нетривиальных - сказать. Ну, а насколько ? А если сделка, а, как?
- Какая сделка?
- Вы, дорогой друг, подниметесь сейчас, да, вот, прямо сейчас сюда, ко мне. Мы зайдём в кабинет и договоримся.
Я рассмеялся:
- До свидания!
- Сделка,- говорила Валенсия мне самым спокойным гипнотизирующим тоном, - сделка. Суть я вам предоставлю, покажу весь ваш вчерашний день, забытый, вымещенный день, весь - ваш. Забытый, смещенный весь! - Повторила она, - ваш. На экране монитора, - Закончила она.
Слова заставили остановиться.
Переломанные нервы, перестроенное ЖНС,- стихийно перестроенное, словно зажило своей особой жизнью, и трубило уже само по себе: "это невозможно!"
- Это невозможно!
- Ну-у! Знаешь же меня. Знаешь, меня осенила догадка - ты где-то посреди дорог, друг,- на перекрестке. И тут магистрали две: либо ты нас, либо..., - она делала паузу.
- Либо вы меня? - Мой вариант, из немногих.
- И? И разве тебе не интересно: кто мы?
***
Глава 4
Момент и ещё момент. Где граница, что заканчивает день вчерашний и начинает сегодня?
Мозг излишне перегружен, излишне,- мелочами какими-то, какими-то интригами.
Они напоминают о себе ежесекундно. Яркая рефлексия: обращаться по каждому жесту в сравнение с собой.
"Зачем? Зачем мне знать, кто о чём думает? Зачем: своё - чужое?"
Опорная точка комедии.
Завтра вчерашним днём всё, всё ведь сотрётся.
Возможно и очевидно - это естественно.
Марценна..."
Я последовал за Валенсией, стараясь отбросить от себя негодные козни рефлексии, отбрасываемую на меня мили и мили, миллиметры.
"Во всём можно сыскать знамение, если постараться, в конце концов, против себя".
Дверь щёлкнула защитным механизмом. Я пропустил как и что устроено,- замочную скважину, куда был сунут замысловатый сувальдный ключ.
Ох, он был огромен. Я увидел лишь заключительный поворот бородка.
Девушка толкнула металлическую плоскость двери.
"Разумеется, - успевал я, - и ничего удивительного, если например, и должно быть, точно - внушительная лаборатория. Пробирки, чашки Петри, прочее. Пинцеты, скальпеля..."
" О чём это?"
Мы вошли. Лицо Валенсии не выражало ничего, - оно производило выражение будто б всё и прошло (но как же сказать): вчерашний день накрыл жертву беспамятством и всё. Или накроет ещё.
"А ведь сейчас она ничем не рисковала".
Но я помнил, помнил преотлично, что случилось сегодня. И до сих пор, до самой этой секунды...
Комната светлая. Органично в большом ярком помещении, натыканном лампами - несколько столов. На каждом столе, а именно - лампа и всяк повёрнута эдак точно одинаково,- сантиметр в сантиметр.
" Со всем уважением ко всему, здравствуйте, - неслось в голове, - кажется никто их никогда не касался тут... С уважением ко всему, и , вот, ещё ... Словно было запрещено..."
- Что вы там бормочите? Вы расслабьтесь, пожалуйста, уж будьте теперь хоть любезны, - услышал равнодушия неповторимый диапазон наряду с белым фоновым шумом, что проистекал из немых глушащих стен мансарды. Тихий шум, тихий - повсюду.
Чем-то ежилось внутри меня автоматически - внутривенно гладким всем, прихотливым, ежилось.
И мысль:" Она. Она так безумно безразлична. Ко мне!"
- Я,- словно читала мои слова бегущей строкой Валенсия,- безумно - безумно рада, что вы согласились- таки. Но, знаете, всё должно остаться между нами. Помните,я вам говорила?
" Ничего мне никто не говорил. Выдумываете".
- Видите ли, - закончила она фразой, - это, так скажем, государственная тайна!
Кратко приподняла и убрала указательный палец при том, возникший и ушедший крючком.
В жестах - безучастность.
"Безумно - безумно рада..."
Ни "соль", ни "до", ни "ре".
Мы дислоцировались к столу, - одному из них.
- Да, тут светло,- запоздало отметил я, не дожидаясь реакции.
Валенсия ж:
- Верно. Нам ни к чему экономить. Не потому, что не жаль, так скажем, электричества, ха! А, впрочем, зачем вам?
У нас тут один выключатель на всех.
- Хм, - усмехнулся, самостоятельно отодвинул офисный стул (он- едва весом, обтянутый экокожей серого цвета. Обыкновенный).
- Усаживайтесь. Удобно, как?
Прошло несколько минут, прежде чем Валенсия произнесла:
- Итак.
Она ещё пощелкала на клавиатуре, усидчиво бегая глазами по распаковывающим иконкам, избегая совершенно моего присутствия, одна за другой иклнка на мониторе открывалась, запахивалась обратно.
И,вот, остановившись на - с шестизначным номером, которое, я машинально ещё пытался связать с какими-то датами.
Ни дня, ни месяца, ни года,- набор цифр с 664 и что-то ещё дальше.
- Вам ваша подруга не говорила? - Задалась вопросом Валенсия, прямо и близко, и в упор глядя мне в глаза. Будто я обязан был знать нечто супер очевидное.
"Но я ни..."
- ...что подлинное ваше имя не Джентель?
"Ух, ты! Каков напор дезинформации! Готовсь!
...и как говорится, вытесню из ума и воображения..."
- Ваше имя не Джентель! - Повторила она едва не в восторге.
И далее: передо мной открылось. Открывалось мгновение за мгновением видео, что заставило в буквальном смысле прикусить язык.
Валенсия подровняла торс. Запрокинула руки назад, за поясницу.
"Ничего".
Она наблюдала (а я не мог, не смел отвлечься), со спины наблюдала моё действование.
О-о! То, что я видел на экране в этой проклятой записи - это невероятно. Это невозможно! Так не могло быть, потому что, ну, быть никак не могло.
- Твоё имя Джинтон, - проговорила мягко Валенсия, - Джин-тон, - ещё раз раздельно
- И ты видишь почему,- пояснила она.
***
- Это кто?! - Вылетело из меня.
Валенсия начала с изумления и закончила переменчивым подергиванием губами. Я видел - с ней это впервые.
- Это, может быть, кто-нибудь другой? - Не мог не исключить я.
- Предскажем,- говорит Валенсия,- кажется: никто, как только ты - самый сумасшедший в мире человек, и все близкие, ну, так,- кто рядом. Однако, разбавляя себя в референтом кругу, ты всё же понимаешь: нет, всё не могло так заразно свихнуться. А? Но ты! Как же?! Ты же остаёшься в заточении, камере, так сказать,- в своей жизни, шкуре, и ты, как не крути, ах, ведь ты особенный.
Мы все стараемся пренебречь, исказить свои доподлинные особенности подобные, скажем, - вообще, скажем - сложившимся стереотипам, пусть, а они и так, и эдак изменяют нам. И вот, здравствуй, персона Джентель, непомнящий вчерашний день.
Ты видишь - я ничего не скрываю, и мы - ничего. Джентель - это абстиненция, которую ты не желаешь вспоминать, а мы (вот, кто и мы), мы даже теперь не отказались помочь тебе.
Вчерашний день!
В разных ракурсах из разных камер, я видел: нетрезвый вдризг человек шатался по комнате. Пытался сесть на стул, переворачивался на нём, падал, лежал, шевеля губами, пробуждался мышечным тремором, и пытался усесться, вновь соскользывая со стула. Этот человек был я.
- Нет, это не может быть,- равновесно заключил я.
- Отчего же? - Почти уныло тонким голосом спросила Валенсия.
- Утренняя тошнота ещё ничего не говорит...да мало ли!
- Джин Spicer, э-э, Классический 45% 0.05 л,
Джин Whitley Neill Quince Gin, 43%, так вроде 0,05 л, кажется, а? Что-то там ещё очень, очень недорогое. И после
заливается тоником 7,2% и - баиньки.
***
Оливия ДарИт, неужели ты снова появилась в моей жизни? Ты вновь задаеш вопросы, на которые никто не может ответить.
"Зачем задаешь?"
"Зачем мне их задаешь?"
Значит: никто не узнать - исключено?
Своей разнузданной, произвольной, распущенной развратной натурой, в которую не влюбиться невозможно..., ты задаешь темп нового происходящего, которое граничит лишь со "вчера", этого проклятого вчера, затягивающего стратегию существования.
И я вновь путаюсь,- что есть теперь, с тем, что оттаяло и манит будущим. Везде ты, ты, твой Дух, обрамляющий мою жизнь.
to be continued
Спасибо за чтение
Вернуться к книге