Симфония надежды

* * *

…ein Märchen aus alten Zeiten,

das kommt mir nicht aus dem Sinn.

HeineH.

Это было чудовищно. Симфония безжалостно обнажала потаенные уголки сознания, бередила давно зарубцевавшиеся раны, извлекала на свет секреты и тайны, замурованные глубоко в подвалах памяти. Она принуждала человека вновь и вновь постигать её ужасный смысл, хотя разум грозил сломиться под непосильным бременем.

Генри Каттнер «Лучшее время года»

* **

Опять взойдешь ты на Голгофу,

Пронзенный болью и стыдом.

Молись, коль можешь, Саваофу,

Твоей судьбы окончен том.

Здесь вновь пронзят твои ладони

Гвоздями тополиных вьюг.

И мысли, как шальные кони,

Сдержать не смогут свой испуг!

Вскричишь в тоске неизреченной,

Забывши, что слова – не те,

Забьёшься в паутине пленной,

И вновь обвиснешь на кресте.

А смерть кроваво-серой птицей

Взметнется в огненную хмарь.

И былью станет небылица.

И болью вспыхнет календарь.

Из дневника Германа

Пролог

Ночь. Дождь. Вдали неясный облик выбит:

В дождливом небе старый город зыбит –

Разводы крыш и башенных зубцов.

Поль Верлен. «Ночное зрелище»

В начале была водка. И водка была убога. И водка стала богом.

Это первое, что пришло тогда в голову. И теперь эта фраза звучала в голове, точно заезженная пластинка. А затылок после судьбоносной встречи со стеной вот уже полчаса трещал, точно замкнувшая электропроводка.

Герману никогда теперь не забыть, как он тяжело поднимался с колен, как подбирал уцелевшую, почти не помятую, правда, уже без одной линзы, оправу очков, как смотрел в глаза милиционерам.

Конечно, его вина была в том, что он оказался не в то время и не в том месте. Сидели себе, пили, языками чесали, тут вваливаются четыре амбала, каждый поперек себя шире, с автоматами, снятыми с предохранителя, и ну орать и гнать всех в «уазик».

В дежурной части всех избили. Но Германа после этого отпустили. У него на лице было написано такое неподдельное удивление, что ему верили. Кроме того, это ведь уже в части очки разбили. Хоть бы предупредили сначала. Они ведь обычно все по почкам бьют, чтобы следов не оставлять, а не по мордасам. Кто же мог подумать, что так все нелепо получится?

«Хороший приём. Радушный. – Беззлобно усмехнулся Герман, ощупывая шишку. Он прекрасно понимал, что легко отделался. Теперь нужно было без происшествий приткнуться где-нибудь на ночь.

В спину Герману доносился хохот проституток и скрип милицейских «уазиков».

На пороге участка стоял седой капитан и грустно смотрел Герману вслед, решая про себя: дойдёт или свалится в канаву? Герман чувствовал этот взгляд спиной, но не оборачивался и старался шагать прямо. Возвращаться обратно, в отделение, понятное дело, – не улыбалось. И Герман, пошатываясь, побрел прочь.

А над городом властвовала ночь. Она скользила по улицам черною кошкой, прислушивалась к шарканью ног. Она казалась живой. Ночь дышала. Грудью, как женщина. От этого над «хрущевками», над двухэтажными бараками, над «свечами» общежитий легким флером кружила смутная тревога. Сизая дымка висела над парком и прудом, застывшим чернильной кляксой.

По небу ползли тяжелые черные тучи. Они окружили луну и намеревались проглотить ее; но золотой диск ночного светила упрямо таращился из наползающего мрака, он пристально следил за пустеющими кварталами старенького городка.

Звезды, выглядывали сквозь прорехи облачного покрывала, они светили изо всех сил. Но над рекою, над зеркальной гладью пруда в запущенном парке – клубился туман. И нарастающая безотчетная паника невидимой тенью наползала из этого горчащего настоя сумерек. В городе поселился страх.

Старый, такой привычный мир покосившихся двухэтажных бараков агонизировал в эту ночь.

Герман шел и чувствовал, как на плечи ему опускаются костлявые пальцы городского безумия, – это старые дома боялись смерти.

Кроме привычного запаха подгнивших бревен и отсыревшей штукатурки обветшавшие здания излучали нечто еще. Это было скорее похоже на человеческие чувства. Дома ностальгировали, они словно вспоминали свое прошлое величие и, точно старики на лавочке, шамкали губами перекошенных входных дверей. Здания, казалось, говорили между собой, думали сами о себе, но их мысли вдруг стали слышны. Все они боялись сноса, они не хотели умирать.

И вдруг, откуда-то из переулка хлынула осязаемая волна ужаса. Эта гремучая паническая смесь разом растворила в себе нудные жалобы домов, она просто поглотила их и покатилась дальше, ширясь и разрастаясь. И сам воздух стал еще более влажным и тяжелым, загустевшим, точно патока. Его даже можно было пощупать.

Герман отступил к забору, вжался в него спиной и несколько минут глядел, как город заполняет желтоватый, стелящийся по земле туман. Сердце стучало, точно отбойный молоток: его удары отдавались в висках эхом набата. Преодолевая подкатившую к горлу тошноту, парень вдруг подумал, что лучше бы он не видел всего этого. Эх, проклятая водка! Но если она ни при чем, то, что же все это? И тут же содержимое желудка вывернуло прямо на мостовую.

В голове прояснилось, но страх не отпускал. Желтый туман упорно полз все дальше в город.

Городу было три с четвертью века, он раскинулся в огромном котловане, в низине. С Воробьевых гор, что возвышались по ту сторону реки, хорошо просматривалось, как желтое облако, поднявшееся из отравленных вод Исети, медленно укутывала жилые здания, корпуса спящих заводов.

Там, в своих квартирах, копошились ничего не подозревающие люди. Все так же зажигались огоньки окон, хлопали двери и из жилищ вырывались пьяные песни и матюки.

А отсюда, с Воробьевых гор, казалось, что тело умирающего города облюбовали суетливые люди-муравьи, прогрызающие себе новые ходы в живых тканях улиц, площадей и жилищ. И сам город походил на затравленного зверя, которому не хватило сил донести свое тело до спасительного леса, и клинья бора просто врезались узкими полосами между кварталами.

Но Герман был внутри города, он не видел, как туман выползал из реки, он не знал, что это нечто было вполне осязаемым, физически существующим, реальным; он сомневался, можно ли верить своим глазам. Его трясло. Ему очень хотелось оказаться за сотни миль отсюда. Ему казалось, что этот туман породили мертвецы, что этот кошмар вползает в город с единственной целью: найти и уничтожить самого Германа. Эти мысли пришли сами по себе, точно их вдруг кто-то принялся нашептывать прямо в ухо. Но он, по-прежнему, думал, что это водка – стучала в виски.

Герман отшатнулся от забора и двинулся прочь. Он знал, что домой сегодня возвращаться не стоит. Куда сейчас не сунься: везде его уже ждет тот, кто пришел вместе с туманом!

Вскоре заморосил мелкий дождь. Мир превратился в слякотное месиво. Туман шипел под каплями, извивался, точно змея, таял. Лужи на асфальте росли, превращались в чернеющие зеркала, покрытые легкой рябью. Казалось, что это сама вечность вступилась за обшарпанные дома и саманные бараки.

Возможно, туман был союзником ожившего города. Может быть, это был выброс галлюциногенов заводами других городов. Объяснений могло быть множество. Но Герман подумал лишь об одном: кто-то искал и не мог найти его, Германа, чтобы использовать в каком-то мистическом обряде или просто убить.

Герман говорил себе, что весь этот бред – дешевый набор ужасов из очередного «Омена», но сам же себе не верил.

Дождь усилился. Молоденькие путаны, фланирующие невдалеке, ринулись под навес остановки. Водители иномарок, завидев, с какой поспешностью исчезает их ночная добыча, один за другим парковались к тротуару. Девушки, точно мотыльки, бросающиеся на свет, прыгали в машины. Вскоре даже центральный проспект оказался пустынным. Автомобили рванули кто куда: одни – к ресторану, другие – к минеральному источнику, бьющему в лесу, за городом.

Желтые фонари ещё пытались разогнать надвигающийся мрак, и пьяные голоса пытались рвать гнетущую тишину, но Герман знал, что этим уже не спугнуть туман.

Да, дождь прибил желтое облако к земле, он растворял его в себе, но что-то потустороннее уже прорвалось в мир. Что-то или кто-то. И этот неизвестный просочился в форме тумана. Он пока слаб, но, окрепнув, – обязательно еще вернется. Сейчас он просто затаился.

Герман уже не спешил. Он физически, спиной, ощущал чей-то взгляд, но не оборачивался. Кто-то не мог последовать за ним сквозь дождь. И Герман все шел и шел по ночным улицам.

Он свернул в городской парк, разбитый на месте бывшего болота. Корявые, похожие на притаившихся пауков, клены, обступившие тропинку, казалось, покачивали своими ветвями. В сумерках эти деревья тоже казались живыми, больными, отравленными людской злобой. Они точно сошли с безумных полотен Босха. Лишь Чертово колесо да парочка детских аттракционов напоминали: все здесь создано обычными людьми.

Но сами хозяева города прятались за толстыми шторами и пялились в телевизоры, которые через каждые двадцать минут призывали глотнуть «фанты», восстановить кислотно-щелочной баланс, сменить памперсы или подгузник, сжевать «сникерс».

Город погружался в ночь как заплутавший путник в болото – медленно, но верно. И безысходно.

Яркие витрины ночных магазинов и киосков зазывали к себе, суля обилие спиртного и сигарет. Но они, как казалось Герману, были в сговоре с растаявшим желтым туманом. Они хотели погубить людей. Эти киоски казались самыми страшными монстрами улиц: из их желудков проступали непереваренные до конца силуэты продавщиц. И Герман знал наверняка, что у всех у них, у этих женщин – красные, от недосыпа, глаза.

В дождливом небе город был призрачным видением: фантасмагорическим, мистическим, сюрреальным. Но он – был! Он вдыхал в себя тяжелый воздух, он злился на своих жильцов, он уже был отравлен желтым туманом.

По опустевшим улицам разливался безотчетный страх – истинный владыка здешних мест. И навалившуюся гробовую тишину нарушал лишь тихий шелест капель.

Герман свернул в знакомый двор, скрипнул дверью и, тяжело опираясь на перила, поднялся на четвертый этаж. Здесь жила его тетка.

Несколько минут парень мучился угрызениями совести: было уже не менее трех часов ночи. Нет, не хотелось поднимать людей. Но выхода не было. Туман знал, где искать Германа. Здесь же было безопасно. По крайней мере, так казалось сейчас, в пьяном угаре.

Минуты ползли медленно. Можно еще было отправиться к знакомым, в общагу. Но Герман вдруг понял, как он смертельно устал, как болит голова, как не слушаются ноги.

Положив палец на кнопку звонка, Герман утопил её.

Глава 1. Утро

Пот стекал со лба и щипал глаза. Он облизнул соленые от слёз и пота губы. Дрожь не унималась. Боль была такой, что казалось, наступает конец света. Он подумал: «Приближается точка, когда любые мысли о боли становятся кощунством. Никто не знает, что такое боль, занимающая вселенную, что такое боль, величиною в жизнь. Это как одержимость дьяволом».

Стивен Кинг «Мизери»

«Боль создает личность, а страх её разъедает», – вяло подумал Герман, открывая глаза. Взору открылся желтоватый, с разводами, потолок. Оттуда, с высоты, на него взирала массивная, устаревшая люстра, лампочки которой прятались за медными лепестками диковинного цветка, чем-то напоминавшего застывшую хищную птицу. Парень поежился: ему вдруг четко представилось, как вся эта громадина падает на голову и протыкает его небольшим своим шпилем, точно игла – бабочку.

Отгоняя мрачные мысли, парень вскочил с разложенного кресла, подошел к окну.

Там, во дворе, какая-то девочка радостно взлетала к небу на скрипучих качелях. Пожилая женщина степенно прогуливалась с лохматой черной собакой. На балконе соседнего дома мужики с пропитыми лицами лениво стряхивали пепел на кусты цветущей сирени. Солнце криво усмехалось над крышами. В воздухе пахло весною, ароматами трав и деревьев… и пылью дорог.

Но вдруг всё это покачнулось, поплыло куда-то. На глаза Германа пала черная вуаль. Мир поглотил мрак. И в этой непроглядной темноте, словно появившаяся лужа крови, растекались багровые кляксы.

И в тот же миг боль ударила в затылок, пронзила виски, бомбой взорвалась где-то под лобовой костью. Боль заполнила собой все пространство, она стала временем и миром. И, хотя Герман слышал равномерное поскрипывание ржавых подшипников качели, звонкий заливистый лай, обрывки рубленых фраз, которые летели в открытую форточку, но видел он только бездонную пропасть.

Лоб и виски покрылись испариной. Пот щипал глаза, стекал по щекам, по шее, по спине. Футболка прилипла к телу.

Сами мысли вдруг стали расплываться, точно кисель из разбившейся банки. Сознание превращалось в сплошную болотную топь с сияющими всполохами огней. Вселенная погружалась в ад.

Герман, оттолкнувшись от подоконника, сделал в темноте несколько шагов. Тело почти не ощущалось, точно было чужим. Ноги не чувствовали опоры и проваливались куда-то, будто шли не по квартире, а по рыхлому облаку.

Герман сделал еще один шаг, ещё… В полной темноте, наугад. А вокруг клубился страх. Яркие вспышки колдовских огней выхватывали корявые силуэты деревьев и поднимающиеся вверх ядовитые пары. Герман был здесь, в квартире, и одновременно – там, в призрачном булькающем, хлюпающем мире…

И, все же, парень продвигался к ванной. Это была, пусть маленькая, но победа! Просто, он точно знал, что нужно добраться до воды – и наваждение спадет.

Туманная пелена вдруг дала трещину, и Герман увидел обои на покачивающейся стене. На мгновение все это показалось каютой старого пиратского корабля, дрейфующего в море.

Однако, справа – готовилось к прыжку ожившее кресло, разминающее свои деревянные ножки. Слева, за стеклянными дверками книжного шкафа, кожаные переплеты книг обернулись чудовищами с огненными глазами, а золотое тиснение их оказалось клыками. Пухлые фолианты и тонкие брошюры – все они ухмылялись, скаля зубы. А впереди – мерцающий проем двери превратился в мохнатого орангутанга.

И все эти странные существа тянулись к Герману в явной надежде сцапать его и сожрать. Это была другая квартира: безумная, но очень похожая на ту, в которой парень просто хотел дойти до ванной комнаты.

Герман снова сделал шаг вперед. Пространство расползлось под ногами, точно гнилая ткань, обнажая бездну. И сразу пришел запах грязного, слежавшегося белья. А растущая боль сжала голову в тиски.

Парень почувствовал, что не может уже удержаться на краю пропасти. В венах вскипела кровь. Неведомая сила схватила Германа и увлекла вниз. Уши заложило от ветра. Выброшенные вперед руки тщетно искали опоры. Пальцы нервно дрожали. Эта слабая вибрация мгновенно набрала силу, и вскоре парень ощутил, как тело его бьется в судорожных спазмах где-то на грани миров.

Падение длилось целую вечность. Желудок свело.

Из мрака, из бездны, в которую летел Герман, полыхнуло пламя, обдавшее жаром. И в сознании, сами собой, зажглись слова: «Даже если тебя распнут, мир не станет лучше! Отрекись. Еще не поздно»!

Герман знал, что все происходящее с ним, невозможно, но все было так реально, так осязаемо. Парень даже слышал грохот собственного падения.

Правый бок, на который пришлось приземлиться, взорвался тупой болью. И снова нахлынула волна запахов. Это была гремучая смесь сивухи, табачного дыма, селедки, репчатого лука и канализации, в который вплетались запахи кофе и борща, и тонкое, едва различимое, благоухание цветущей сирени.

Мгновенно припомнились события вчерашнего дня: пьянка у Андрея. Ох, здорово же было! Правда, только до тех пор, пока не появились менты. Они ворвались в дом, всех отпинали, автоматами перед лицами махали, вогнали в свой вонючий «уазик», точно кильку в бочку. А Герману, не понявшему, к чему все это вечернее шоу, припечатал поленом по спине какой-то злобный ефрейтор, трясущий сальными волосами. Этот урод кого-то искал глазами, но не находил.

Пьяный юмор у милиции не в чести. Надо было промолчать, да Герман не удержался и буркнул что-то про неандертальца с дубиною. И вот он результат: уже в части злопамятный мент так врезал, что Герман отлетел к стене, ударился затылком и упал на лицо, точно отскочивший мячик. В результате: адская головная боль и разбитые очки… Да еще видения желтого тумана и этот утренний приступ.

Герман встал, нащупал стену. Глаза его уже привыкали к сгустившейся темноте. Обида на поганого ефрейтора все еще бушевала в сознании, но кошмар еще не кончился! Тут только парень сообразил, что, может быть, еще и не просыпался вовсе.

Герман стоял, держась за холодную стену в подъезде обычной хрущевки. Здесь царил полумрак: лампочки были разбиты. Парень оторвал ладони от стены, повернулся. Ему навстречу скрипнула ржавая пружина входных дверей. Раздались торопливые шаги.

Вошли люди, разорвавшие мглу лучом карманного фонаря. Их было трое. Все в вязанных спортивных шапочках, надвинутых по самые брови, в одинаковых весенних куртках грязно-синего цвета, в черных широких штанах и, почему-то, в высоких, полувоенных ботинках на шнуровке. В общем, – обычные «тинэйджеры» от пятнадцати до двадцати двух. В их лицах не было зачатков ни интеллекта, ни возраста. Округлые, упитанные физиономии испускали лишь злобу.

Но Германа поразили их глаза: в них светились одновременно боль, ненависть и гордыня. Казалось, что такие типичнейшие представители большинства не могут обладать такой безумной смесью чувств. Чудилось, что в телах недалеких, но накачанных парней, жил чужой разум. И это неведомое существо преобразило блеск человеческих глаз. Иного объяснения в тот момент просто не было.

– Ну что? – Глухо прошипел самый высокий из вошедших, обращаясь к Герману. – Довыпендривался?

– Ребята, вы чего? – Удивленно ойкнул Герман, вдруг понимая, что все это – реальность.

Высокий незнакомец профессиональным движением выхватил из-за пазухи огромный разделочный нож. Такой, каким обычно колют свиней. Гнусная усмешка исказила прыщавое лицо.

Герман вдруг отчетливо понял, что эти трое давно мечтали поприжать всех «волосатиков». Им, этим людям, необходимо было увидеть страх в глазах своих жертв; они мечтали, чтобы «проклятые хипи» валялись у них в ногах. Но гордость не давала Герману открыть рта. Приходилось лишь следить за холодно мерцавшей сталью. Один удар подобной «секиры» мог стоить жизни.

– Быстрее! – Занервничал один из нападавших.

И высокий парень, угрожающе дернув ножом, свободным кулаком въехал Герману по глазам. Опять по многострадальным очкам! Сволочь!!! Стекла брызнули в разные стороны. Металлическая оправа вогнулась внутрь. Под бровью проступила кровь, начала стекать по лицу.

– Ты ему глаз вышиб! – Запаниковал третий подельщик. – Уходим, пока не застукали!!!

– Ну и хрен с ним! – Раздался изменившийся, более властный голос высокого бандита. – Молчи в тряпочку, а то и тебя приколотим.

Герман чувствовал, как соленая теплая влага сочится по левому крылу носа и капает с подбородка на одежду. Было очень жалко марать куртку кровью: потом ведь не отстирается. Маразм конечно, но Герман в эти секунды думал именно об этом: «Если убьют, то мать хоть «Аляску» сможет продать. Похороны ведь много денег сожрут».

– Ты сумасшедший! – Переругивались между собою парни.

– Заткнись! – Взвыл главарь. – Делай, что говорят.

И Герман почувствовал, как его потащили к двери, уводящей в подвал, благо это было тут же, сантиметрах в тридцати от стены. Сопротивляться было бессмысленно. Глаза не открывались: мешала резкая боль.

Герман чувствовал, как ему развели руки в стороны и насильно их удерживают. А потом правую ладонь обожгла боль. Вселенная взорвалась в голове.

Боль пронзила и левую руку. И Герман понял, что попался не просто к «блатным пацанам», а к сумасшедшим. Нет, его, Германа, вовсе не перепутали с хипи, увы. Они хотели распять человека, и они это сделали. Не до конца: прибили только ладони. Не на кресте, а на двери. Но все это не имело большого значения: они выполняли ритуал. И, окажись Герман не на месте распятого, он бы изумился безграмотности доморощенных сатанистов: Христа, по легенде, приколачивали через запястья.

Герман очнулся на полу. Он был один. Приютившие на ночь родственники давно ушли на работу.

Герман встал на колени. В голове шумело. Обрывки мутного видения распятия с ржавыми гвоздями на обшарпанной синей двери, все еще стояли перед глазами. Тупая, беспросветная боль молотом Тора колотила по затылку. Но хватило мужества встать, дойти до умывальника и крутануть синий кран.

Вода радостно хлынула мощным ржавым напором. Парень опустил под струю невероятно белые, с сильно выделяющимися прожилками вен, руки. Так он застыл на несколько минут. Сознание сразу заволокло какой-то прозрачной липкой паутиной, сквозь которую медленно проступала реальность.

Герман ни о чем не думал. Он просто тупо смотрел на воду, которая становилась все светлее и чище, и чувствовал, что с него смывается мистические гарь и налет. Герману казалось, что вместе с водой в жерло раковины стекает и ужас.

Умывшись три раза подряд, фыркая и брызгаясь, Герман случайно глянул в висевшее прямо перед ним овальное зеркало. Но вместо лица отразились лишь красные, белые, черные квадраты, расположенные в какой-то математически точной последовательности. Зеркало сейчас более всего напоминало своеобразную шахматную доску.

Умывшись еще раз, парень снова рискнул глянуть в зеркало. Фантасмагории исчезли. Из зазеркалья устало смотрели голубые близорукие глаза. Герман критически осмотрел свой несимметричный нос, впалые щеки с белым пушком едва наметившейся бороды, обветренные, потрескавшиеся губы, длинные пряди светлых волос, – и облегчено вздохнул. Все было на месте. Никаких рогов, хвостов, квадратов и прочей чепухи. Слава богу!

Отходя от зеркала и направляясь в кухню, предвкушая горячий кофе, Герман невольно подумал: «Да, боль создает личность. Пусть так. Но, черт подери, до чего же я завидую Понтию Пилату: у него хоть Банга был. А у меня – лишь ночные кошмары и мистический ужас перед жизнью».

Глава 2. Лекции

В мои мысли закрадывается страх, их занесла туда бегущая под кожей кровь. Мои мысли слабеют и дрожат, им хочется тепла и жизни. Им не выдержать без утешения и обмана, они путаются при виде неприкрытого лика отчаяния.

Эрих Мария Ремарк «На западном фронте без перемен»

Расхаживая между гипсовыми бюстами Пушкина и Горького, расставленными на высоких тумбочках по углам: напротив двери и окна, невысокий поджарый человек размахивал костлявым узловатым пальцем, ехидно щурил голубые глаза, морщил желтовато-пергаментный лоб да рассказывал анекдотичные случаи из жизни классиков.

Не смотря на худобу, лектор внешне очень напоминал ожившее дерево: в его чертах лица было что-то древнее, мистическое, но сам он был закоренелым атеистом. Учитель был стар, но выглядел много моложе своих лет. Его глаза светились молодостью, они лучились. Это было удивительно. Говорил он неторопливо, выдерживая незначительные паузы. Но он весь был в разговоре: мимика лица менялась постоянно, жесты, птичий поворот головы, когда лектор как бы оглядывал студентов с высоты орлиного полета, – все это выдавало в нем актера.

Учитель повествовал то об одном, то о другом, как ему казалось, значительном эпизоде из жизни писателей; то, словно опомнившись, возвращался к кафедре и принимался сухо вычитывать из своей тетради исторические и биографические данные. Да, он не только знал предмет, он жил им.

Последние отголоски безудержного смеха смолкли, погасли в лабиринте коридоров. Студентки добросовестно склонились над тетрадями и принялись строчить, порою, вместо слов выводя замысловатые иероглифы – тайнопись конспектов.

Парни же, в основном, тихо шушукались между собой. Кое-кто, по школьной еще привычке, рисовал чертей, звезды, мотоциклы, самолеты, бутылки пива и пачки сигарет, создавая шариковой ручкой вместо лекций свой собственный, обособленный мир. Правда, эти ребята занимались «живописью» так старательно и увлеченно, поднимая время от времени на учителя преданные глаза, что казалось: они-то заняты делом.

Герман пристроился у окна и бросал на улицу мечтательные взоры, слушая одним ухом лектора, другим – споры воробьёв. Собственно, он был полностью поглощен глубокими раздумьями над седьмой строкой лирического послания. В голову никак не приходила рифма к слову «солнце». «Японцы» и «оконцы» – отметались сразу, а вот дальше дело застопорилось.

Герман выводил в тетради замысловатую загогулину и лихорадочно вспоминал слова, но каждое из них не хотело укладываться в размер.

– А теперь Герман повторит мою последнюю фразу! – Мстительно вздохнул лектор и направился мимо парт к патлатому мечтателю.

Юноши начали торопливо листать тетради, дабы создать видимость работы. Герману же пришлось встать. Равнодушно поправив зеленый, мешковатый свитер, свисающий ниже талии, Герман спросил у окружающих краем губ:

– Чего он сказал?

Со всех сторон полетели подсказки. Но сухонький преподаватель воздел вверх указательный палец и проворчал:

– И как тебе не стыдно?… Ну-ка, подай сюда свои конспекты!

– Пожалуйста. – Буркнул Герман и демонстративно протянул пухлую общую тетрадь.

Учитель повертел в руках «конспекты», открыл их. На первой странице было старательно выведено:

«Тетрадь.

На все случаи многострадальной жизни, пасущаяся на 3-м курсе литфака и колющаяся по поводу и без в различных дисциплинах, наполненная до краев вином мудрости да водицей лекций, но не в состоянии дать ответы на вопросы, заданные жизнью и экзаменатором».

Учитель только крякнул от удивления и перевернул пару страниц. Далее красовался рисунок: лунный или колдовской луч света дорожкой проходил сквозь готическое окно, через подсвечник с горящей свечою, сквозь старинные напольные часы и пузатый бокал с темной жидкостью. А из второго окна пялится одинокий и нахальный глаз.

На следующей странице уже шли записи, но до того мелкие, что расшифровать эти закорючки не представлялось возможным. Неразборчивые нити строк вольно перемежались с крылатыми женщинами, буддийскими, даоситскими, еврейскими священными знаками.

В тетради, и в самом деле, оказались собраны в кучу, чуть ли не все предметы, касающиеся литературы: от спецкурсов до методики преподавания. Лекции и дисциплины меняли здесь друг друга в сложной, неясной последовательности: иногда они шествовали строго друг за другом и даже нумеровались. Иногда – велись в другую сторону, слава богу, что хоть не применялась зеркальная техника письма. Иногда тексты оказывались перевернутыми. Кое-где проскальзывал славянский полуустав и готические завитушки.

– Ну, ты силен. – Восхищенно вздохнул преподаватель, рассматривая очередную картинку, занявшую целый лист.

Это было нагромождение символов: окно, дождь, луна со звездами, раскрытый зонт, вихри метели, солнце, роза, «Веселый Роджер», горящая ладонь, весы, на которых барахтались Арлекин и Коломбина, рюмка, восторженный глаз, выглядывающий из треугольника. Но самое удивительное было в том, что из всей этой чертовщины складывалось мозаичное женское лицо.

Полистав еще немного, лектор добрался и до своего предмета; нашел название лекции, десяток мелких строчек внизу, рисунок женщины, шагающей из гексаграммы, державшей в одной руке розу, в другой – яблоко. И здесь же, но на новой странице, – шесть строчек стихотворения.

– И что теперь с тобою делать? – Учитель вернул тетрадь и тяжело вздохнул.

– Как всегда: принимать экзамен. – Мгновенно нашелся Герман.

– Чего? – И лектор рассмеялся заразительным смехом. – Ладно, уговор дороже денег. Но учти: буду третировать.

– Не впервой. – Улыбнулся и парень.

И тут же грянул спасительный звонок. Студенты зашевелились. Преподаватель лишь махнул рукою, собрал свои бумаги и вышел.

Студенты дружною стайкой вывались в коридор, рванули вниз по лестнице, высыпали через черный вход во внутренний дворик. Зажигалка прошла по кругу, и над парнями повисли кольца табачного дыма. Все блаженно щурились на солнце и затягивались «Магной». Уж что было.

Герман сел на скамеечку рядом с Женькой – высоким однокурсником.

– На фига ты ему тетрадь показал? – Улыбнулся Женька. – Человека расстроил.

– Да ладно. – Слабо отмахнулся Герман. – Все едино: учителем мне не бывать.

– Таких не берут в космонавты? – Уточнил Женька и тряхнул челкой. – Ну и дурак. В школу тебя никто не гонит. Мог бы выкрутится. В конце концов: диплом – вещь полезная, особенно в хозяйстве. У него корки толстые, можно и под сковородку использовать.

– Дык, я от него и не отказываюсь.

– Ну да. – Женька затянулся и пустил кольцо дыма. – Оно заметно.

Посидели еще пару минут, помолчали, поглазели на дерущихся воробьев в листве молодого, хилого дубка, затушили бычки и также, всем курсом, шумно поднялись наверх.

Германа грызла тоска. Ему хотелось поговорить с кем-то о вчерашнем тумане, но страх, что собеседники могут обвинить, если не в глупости, так в безумии, – был сильнее. Гордость мешала сказать правду. А трепаться на отвлеченные темы было лень.

Башка уже не трещала, но вчерашний удар затылком о стену, давал о себе знать, да и состояние было мутное. Казалось, что весь мир плавает в легкой паволоке весеннего тумана.

Оказавшись в хвосте однокурсников, Герман не последовал за всеми в аудиторию, а притормозил у доски с расписанием. Равнодушно пробежав глазами по объявлениям, парень порадовался, что его имя не оказалось в списках должников. Это льстило самолюбию, хотя Герман и знал, что ему просто повезло.

Возле доски стояла высокая девушка в белом дымчатом шарфе, и что-то переписывала в блокнот. Герман уже отвернулся от доски и собирался уходить, но незнакомка, тряхнув черной копной волос, изящным жестом руки приказала остановиться. Герман очумело уставился на девушку.

– Простите, мы с вами не знакомы, но я хочу вам кое-что сказать.

«Черт! – Подумал Герман. – Кажется, снова бред начинается. В реальной жизни нет места всем этим театральным штучкам. По крайней мере, все это выглядит неуместно и нелепо».

А девушка, чуть откидывая голову назад, начала читать стихи. Хорошо, надо сказать, хотя и с придыханием, с легким прононсом.

И тут только до Германа дошло: незнакомка цитировала стихи самого же Германа! Вот тут-то стоило всерьез задуматься о собственном психическом здоровье. Ну, пописывал он иногда стишки, что с того? Да вот только рукописи не гуляли по городу. Их видела пара-тройка человек, но и только. «Пить надо меньше. – Грустно размышлял Герман. – Все, завязываю».

– Извините, что я так спонтанно. – Девушка уже перешла на прозаическую речь. – Уж больно меня это задело. Меня зовут Жанна.

Герман покивал головой.

– Жанна не Д’Арк.

– Я понял. – Усмехнулся Герман.

– Было очень приятно с вами познакомиться.

– Да-да, мне тоже. – Сказал Герман, но слова его заглушил звонок.

Девушка склонила голову и грациозно удалилась.

«Ох, если это розыгрыш, урою я кого-то. – Беззлобно подумал парень и отправился в аудиторию. – Хотя, кому понадобилось так шутить»?

Через мгновение, следом за задумчивым Германом, в аудиторию вкатился пухленький, женоподобный мужичок. Он расплылся в улыбке, точно чеширский кот. Он казался шутом. Всего в этом преподавателе было через чур много. Он был не умным, а умничающим; его речи были даже не сладкими, а приторными. Масленые глазки казались добродушными, но стоило всмотреться в них, как тут же открывалась черная бездна злобы.

– Ах, вы не знаете, как мне сегодня было тяжело! – Это толстяк выдохнул вместо приветствия и темы занятия. – Я встал рано утром, а голова – тяжелая, кости – ломит, горло першит. И такая накатила истома, что вот лёг бы и не вставал больше. А желудок болит, я его еще в студенческие годы надсадил. Гляжу в окошко, а там ваш Андрюша на остановку плетется. Ну, думаю, и мне пора, раз студенты уже подтягиваются. Вот, хорошо же ему, Андрюше-то: папа с мамой над ним день и ночь трясутся, комната у него своя, шикарная, хоть футбол гоняй, да и денег – куры не клюют.

Андрей, про которого шла речь, слегка покраснел и прошептал: «Достал он уже».

А «холодный» профессор продолжал свою речь:

– Вот гляжу я на него и думаю: как же так, где справедливость? Вон, бедный Женя – у него двое детей и жена студентка, или Герман с Игорем: мотаются по съемным квартирам, не доедают, наверное…

Германа толкнули в бок, мол, про тебя. Парень поднял на учителя удивленные глаза: «Даже любопытно, как это мы с Женькой так оригинально вписались в методику преподавания литературы? Что, уже и говорить не о чем»?

А толстяк уже проворно подбежал к первому ближайшему парню, нежно тронул рукой его плечо и, томно закатывая глаза, проворковал:

– Мы с Ильиным всегда утверждаем, что «тайна прикосновения» имеет в преподавании русской литературы особую научную ценность. Я вот коснулся сейчас человека, и он начинает сопереживать мне, думать как я…

«Как опять потянуло голубизной». – Лениво подумал Герман. Начиналась очередная занудная лекция. Голос «холодного» профессора то лепетал, то взвизгивал по-бабьи, но был склочным и привычным, точно гудение комаров в лесу. Интонации были неприятными, но будничными, они не цепляли за живое. И это было плохо. Мысли Германа сами собою возвращались к событиям прошедшей ночи и сегодняшним видениям.

Боги, как хотелось Герману, чтобы его обманули, чтобы вселили в него радость жизни и уверенность, что все происходящее – только страшный сон, который непременно прервётся с первыми петухами. Но всюду повисла физически ощущаемая паутина безысходности.

Ощущение тягостного гнета сочилось сквозь трещины в штукатурке стен; оно вливалось сквозь распахнутые огромные окна. Неясный страх лохмотьями свисал с ламп дневного освещения, наполнявших аудиторию монотонным гулом. И выхода из плена желтого тумана не было!

Город, институт, даже люди – все становилось чужим. Герман чувствовал это, но ничего не мог изменить. И это ощущение безысходности правило миром. Герман вдруг отчетливо понял, что и сегодня он не пойдет в то временное пристанище, которое гордо именует домом.

Глава 3. Литературные посиделки

– Вы красивые, но пустые, – продолжал Маленький принц. – Ради вас не захочется умереть. Конечно, случайный прохожий, поглядев на мою розу, скажет, что она точно такая же, как вы. Но мне она дороже всех вас.

Антуан де Сент-Экзюпери «Маленький принц»

К шести вечера все уже начинали подтягиваться. Первые любопытствующие появились сразу после звонка с третьей пары. Но было решено подождать минут двадцать. Девочки суетились с посудой. Герман приволок с кафедры настоящий электрический самовар, который начал тихо шипеть себе под краник.

Остальные начали сбиваться в группы по два-три человека и негромко переговариваться о надвигающейся сессии и курсовых работах.

Люди вваливались один за другим. Аудитория «звучащего слова» с четырьмя лингвистическими кабинками, с восьмью партами, но двумя высокими окнами и зеркальной стеною всегда была пристанищем для поэтов, по крайней мере, до тех пор, пока ей безраздельно владела живая легенда института – неподражаемая и удивительная фольклористка с настоящей дворянской фамилией – Бекетова.

Столы сдвинули. Вообще-то, Герман всегда мечтал о Круглом Рыцарском Столе, где у каждого было бы свое место. Но, увы, в жизни стол всегда получался либо квадратным, либо просто длинным. «Ну и ладно. – Всякий раз думал Герман. – Пусть хоть так».

Когда собралась дюжина, стало ясно, что все желающие – на месте. На столе уже поджидали печенье и чашки.

Аспирант Павел – высокий представительный мужчина пришел с гитарой. Это у него хобби такое было: не расставаться с любимым инструментом. Однажды он шокировал первокурсников тем, что заявился с гитарой на лекцию и все полтора часа пел. Репертуар был подобран сообразно теме занятия. У студентов был шок: смесь удивления и восторга. Впрочем, как ни крути, а цель была достигнута: мало того, что первокурсники сами все прочитали, так они еще и запомнили этот урок на всю жизнь.

Сейчас же Павел играл из Цоя. Слишком хорошо играл. И глаза из-под толстых линз задиристо блестели.

Да, здесь, на собрании литературного клуба, все были равны: и студенты, и преподаватели. А правил бал Герман. Захотелось ему. Надоела пустота и рутина. И самопальные настенные газеты со стихами – тоже приелись. Хотелось живого общения.

Когда гитару отложили и гомон стих, Герман взял слово. Говорил он коротко и по существу. А порадовать собратьев по перу было чем. Вчера, задолго до пьянки и стычки с доблестной милицией, Герману предложили вести студенческую страницу в местной газете. Целую полосу! Конечно, требовались новости и всякого рода сплетни, но главным было то, что теперь появлялась возможность печататься.

Известие было встречено прохладно, однако, кое-кто поерзал на стульях: зацепило-таки!

А дальше все шло по накатанной дорожке. Две первокурсницы решились принести свои стихи и зачитать их перед публикой. Что ж, дело обычное. В поэзии маленьких городов мужчин всегда не так уж много. Такова жизнь. Конечно, стихи были корявыми, грешили неточными и глагольными рифмами, не без этого.

Ладненькая, красивая девочка Наташа, читавшая первой, время от времени поднимала свои зеленые глаза и с трепетом ждала, что же ей скажут «хмурые дядьки». Стихи были насквозь пропитаны есенинским духом.

Герман слушал, кивал головою и мрачно думал, что вокруг него в последнее время образовывается мутный ореол причастности к поэзии Серебряного века. И было неясно, хорошо это или плохо.

События, люди, жесты, книги – все это навевало на странные мысли, что когда-то, в начале ХХ века все это уже было. И самое смешное, – было с ним, с Германом. Правда, звали парня тогда по-другому…

Или ничего не было? Или это – похмельный синдром? А, может, и вчера не было тумана?

Впрочем, ефрейтор – точно существовал: об этом напоминала шишка на голове и запасные очки на носу. Ведь счастье, что у Германа на момент стычки оказались с собою в сумке темные, но минусовые очки. Так, на всякий случай. От солнца болели глаза, тем более, – весной. А в затемненных линзах – не видать, что пишут на доске.

Сейчас, на заседании литературного клуба, Герман сидел в своих темных очках и философски потягивал остывающий чай.

И тут в дверь постучали. Герман вздрогнул, сжался, почувствовав холод. Но на пороге показалась не химера, не туман, не загадочная незнакомка, а всем известный поэт Александр. Это был мужчина преклонных лет, убеленный сединами. Он не зашел, а внес себя в аудиторию:

– Можно?

В вопросе прозвучал и ответ.

– Конечно. – Мотнул головою Герман. Отказать было просто нельзя.

Александр проплыл над притихшими студентами, поздоровался с аспирантом величественным кивком головы, водрузился на стул и покровительственно оглядел собравшихся.

Поэт словно бы соизволил снизойти с вершин, на которые никто из присутствующих, по его глубокому убеждению, никогда не сможет подняться. Издавший в Челябинске около десятка маленьких сборников стихов, умещавшихся на ладошке, увлеченный XVIII веком и борьбой с масонами, Александр взирал как олимпийский бог, попавший на несовершенные игрища желторотых юнцов.

Атмосфера домашности ехидно хихикнула и вышла подышать свежим воздухом.

Это было полным провалом. В воздухе зависла напряженная тишина. Нужно было что-то сказать, но у Германа смешались мысли. Заседание клуба разваливалось прямо на глазах.

Достаточно было появиться человеку с непререкаемым авторитетом, и два года работы – ушли коту под хвост. Казалось бы, ничего не случилось: известный всем поэт снизошел до молодежи. Но только Герман знал, что сейчас схлестнулись две воли: его, Германа, и Александра.

И Герман отступил в тень, но не потому, что признал себя слабым. Нет, Герман увидел то, что остальные только почувствовали.

За признанным поэтом стояла тень города. Александр всю жизнь воспевал цветочки да родные ухабы. И это было бы все равно, если бы вчера туман не захватил власть над городом, а заодно и не покорил и душу старого поэта. Это было ясно.

Зависимость от желтого тумана сквозила во взгляде Александра, но не объяснять же это людям. И, вообще, может быть, все это – весеннее шизоидное обострение самого Германа.

Девушки смутились после первого же отеческого наставления Александра. Женька, тот самый, бард и ведущий на местном телевидении молодежную программу, глянув на поникшего Германа, тряхнул челкой, взял гитару и начал играть «из себя». Уж он-то никого не боялся. Ни туманов, ни ментов, ни поэтов.

Александр, вероятно, из благих побуждений, обрушился на Женьку потоком правильной, академической критики. Слова о несоответствии эмпирического подхода к математической точности дактиля и о частотности употребления пиррихия повисли в воздухе, точно сигаретный дым.

А признанного поэта уже понесло: он вспомнил о том, какие литературные собрания были во времена его молодости, как общество прямо-таки дышало поэзией. Александр говорил о социальной значимости художника вообще и конкретно себя в деле прогресса.

Уф! Прорвались: все по кругу начали читать свои стихи. Лавину уже никто не мог остановить. И только Герман все время хотел выйти. Он чувствовал, что власть тумана ширится и растет. И появление Александра – не случайность. Город знает, где может слоняться оболтус Герман, и город напоминает о себе!

Наконец Герман смог пересилить панику и нарастающую головную боль. Он сосредоточился. И как раз вовремя. Пришел черед обнародовать свои творения последнему человеку. Это была девушка. Маргарита.

Герман даже тряхнул головою, подумав, что ослышался:

– Простите, как?

– Маргарита Вильгельмовна Штенгауэр.

Шопенгауэр был одним из любимых философов; он стоял в сознании Германа рядом с Платоном, Аристотелем, Соловьевым и Ницше. Остальные – были менее интересны. Всякие Флоренские, Бердяевы, Зеноны – они были любопытны, но не имели такого решающего влияния на Германа. А слово «Маргарита» прочно ассоциировалось с Булгаковым. Да, имя было символичным, завораживающим, но, черт подери, настоящим!

Рита выглядела нахохлившимся воробьем, робкой школьницей. Её вытащили сюда подруги. Она была испугана и заинтересована. Её темно-сиреневый свитер с большим, закрывающим горло и подбородок, воротником, удивительно подчеркивал голубизну глаз. Рассыпавшиеся по плечам кудри, тонкие пальцы рук – во всем облике девушки сквозила поэзия.

Маргарита жила своими стихами. Впрочем, читать она их совершенно не умела. Нужно было напрягать слух, чтобы уловить смысл. Интонаций в голосе не было: сухое перечисление слов. И все же, что-то близкое и родное почувствовалось Герману в этих строфах.

«Нет, власть тумана не безгранична». – Подумал парень и вдруг вспомнил, что месяц назад видел в газете эти же самые стихи, но спрятанные под псевдонимом. А мир-то тесен!

«Да, – понял Герман, – пожалуй, стоило пережить незапланированное вторжение Александра, хотя бы ради того, чтобы Рита прочитала свои стихи. И дело было не в рифмованных строчках, а в музыкальности, в напевности, такой близкой самому Герману. Парень даже подумал, что, может быть, он сам вызвал к жизни душу Риты всеми своими поэмами и картинками.

И, хотя, этого быть не могло, но весь литературный клуб вдруг показался Герману языческим капищем, а слова стихов зазвучали, точно заклятия. И самым сильным шаманом был здесь Александр. Но слабым магом оставался, все же Герман.

Парень чувствовал ту тоненькую грань, которая разделяла его и признанного поэта. Александр уже не творил, а переписывал самого себя, усиливая мощь старых заклятий. А Герман – жил, он создавал неуклюжий, шаткий, нереальный мир. И, все-таки, именно он, Герман, увидел вторжение тумана. А Александр сдался ему без боя, даже не заметив этого.

И вдруг Германа точно осенило. «Истинная ценность поэзии заключается не в отражении, а в изменении реальности! – Думал парень. – Читал я этого Александра, и что? Он воспевает родной край, птичек и природу, но меня-то это не трогает! Душа не откликается, вот в чем вопрос! Люди же мучаются, страдают, идут на костры во имя идей, под пули – ради заблуждений! Но ради птичек я не хочу умирать. И не желаю идти в лагеря ради правильных строк о родимом крае! Я хочу просто жить, а не вставать на цыпочки и корчить из себя бог весть что. Я не пророк с творческими планами. Ведь нельзя же, в самом деле, разложить по полочкам научной критики порывы живой души»! И сразу стало легче.

Заседание подходило к концу. Герман выдал пару дежурных фраз. Заскрипели стулья. Девушки дружной стайкой упорхнули мыть посуду. Парни расставляли столы по местам. Все шумно одевались, обсуждая между собой бытовые проблемы. Оказывается, в городе второй день нет горячей воды и отопления. Что ж, бывает.

Уже у дверей института все бурно прощались. Улицы были пустынны. Лишь фонари высвечивали на асфальте желтые круги. Да ветер поскрипывал старым, ржавым флюгером. И снова пришел страх. Германа вновь потревожили смутные подозрения, что все сегодня – подстроено безумным городом, тем туманом, что захватывал души людей. Хотелось что-то сделать, лишь бы не стоять на месте.

Как-то само собой получилось, что Герман и Рита пошли в одном направлении. Рита – в общагу, Герман, – куда глаза глядят. Видимо, они, эти глаза, глядели как-то очень заковыристо.

– Рита, можно я вас провожу? – Неожиданно даже для самого себя сказал Герман. – А то на улице темень, дикие собаки, пьяные маньяки…

– Я сама. – Вдруг ощетинилась девушка. – Я сама дорогу найду.

– Да что я вас, съем что ли? – Удивился Герман. – Честное благородное, я не буду напрашиваться на чашечку кофе.

– Ну ладно. – Снизошла Рита. – Но только до дверей. И без глупостей!

«Какие, к чертям, глупости! – Лихорадочно подумал Герман. – Дай-то бог, чтобы и ты оказалась такой же, как я, не сдающейся на милость тумана! И как же страшно потерять человека, не успев его даже найти»!

Герман понимал, что его тянуло к этой девушке. И он боялся, что город может почувствовать это. Трудно было предположить, что последует за этим. Именно поэтому Герман сдержал обещание. У входных дверей в девятиэтажную «свечку» общежития парень галантно раскланялся и, развернувшись, шагнул прочь.

Рита грустно улыбнулась, глянула на часы. Ох, и засиделись же они! Было восемь минут десятого.

Глава 4. Кладбище

Человек может уничтожить в себе всё: любовь, ненависть, веру, даже сомнения, но, пока он цепляется за жизнь – ему не уничтожить страха.

Джозеф Конрад «Аванпост прогресса»

На город надвигалась ночь. Герман брел в никуда. Он старался ни о чем не думать.

Из зажигающихся созвездий складывалась чья-то отвратительная физиономия. Это был дракон, зверь, чудовище, химера – кто угодно, но только не Малая Медведица! И небесные светила пульсировали багровыми всполохами. Они были налиты кровью. Небо кипело от ужаса.

Впрочем, может быть, это от реки поднимались испарения вчерашнего тумана, которые и заволакивали зрение, рождая мрачные образы средневековых романов. Думать ни о чем не хотелось.

Маленький городок казался древним монстром. Нет, здесь не было готических соборов или особняков. Какие в Зауралье замки и дворцы? И все же, некая сила, печать проклятия лежала на обветшалых домах.

Герману все время казалось, что стоит лишь побежать, как отовсюду: с балконов и крыш – сорвутся каменные химеры, крылатые убийцы! Парень чувствовал: они всюду, они скрываются во мраке, но караулят каждый его шаг.

Сознание Германа саркастически хмыкало по поводу этих интуитивных наплывающих страхов: на постаментах города были лишь скульптуры пионеров-горнистов и вездесущего Ленина, машущего вдаль рукой. И никого другого! Никаких чудищ никогда не было в городе! И полуразрушенные церквушки – все православные!

Откуда же этот голливудский страх? Где он прячется?

Германа обогнал ядовито-оранжевый автобус, ехидно поблескивающий грязными стеклами. В его утробе, то бишь в салоне, шевелились уставшие люди. Но люди ли? Лица пассажиров казались пергаментными, мертвыми. Люди походили на зомби, а мир – на карнавал без радости. Герман даже вздрогнул от этих сравнений.

За маской любого лица мог скрываться туман, инородное существо. И, может быть, мир давно уже захвачен пришельцами из космоса или выходцами из адских глубин, и настоящих людей давно уже нет. Тогда он, Герман, может оказаться этим самым «последним из могикан», за скальп которого назначена награда. Бред, конечно, но, зря, что ли, американская фантастика с шестидесятых годов муссирует эту тему?

Впрочем, у них, в Штатах, шарлатанство и магия – идут у них рука об руку. Магия и наука. Интуиция и кибернетика. Чего только не придумают! И только мы в своей лапотной России, если уж верим, то не нуждаемся в доказательствах…

Пока Герман думал, автобус притормозил у ветхой пустынной остановки, выплюнул из своей утробы с десяток пассажиров и помчался дальше. И снова дурацкие мысли полезли в голову.

Герману не хотелось встречаться с себе подобными. Город был захвачен туманом, город стал убийцей, и жители его превратились в щупальца площадей, выискивающих тех, кто осмелился сопротивляться, тех, кто отважился думать, тех, кто не побоялся сойти с ума.

Герман видел, что город стал туманом, но отказывался поверить в это. Происходящее казалось сном, фантасмагорией, бредом. И все же, в самом воздухе плавал безотчетный панический страх. Этого никогда раньше не было. В маленьких городах все друг друга знают в лицо. Кого здесь опасаться?

И вдруг парень понял, где можно найти защиту! Как же он раньше-то не догадался! Церковь – вот щит от порождений мрака!

Когда-то в городе было много храмов и часовен, но сейчас действующими остались лишь Преображенский и Успенский соборы, да Вознесенская церковь.

Помявшись, Герман решил идти именно в церковь. Пусть она стояла не на излучине реки, а посреди кладбища, поросшего осинами, дубами и кленами – эдаким гремучим сплавом дикого леса и урбанизированного запущенного парка, но именно там отдыхала душа. Герман проверял это десятки раз, и всегда чувствовал, что сразу за кладбищенскими воротами менялся даже сам воздух, словно здесь проходила незримая грань миров. И там, возле «Вознесенки», всегда было легко.

Втайне Герман надеялся, что туман не смог покорить церквушку, которую за годы советской власти не закрывали ни на день. Ведь в остальных храмах – устраивали то общественные сортиры, то винно-водочные склады.

Герман развернулся и целеустремленно двинулся сквозь плохо освещенные улицы и мрачные подворотни. Вскоре оказалось, что часть улиц была старательно перекопана. Приходилось прыгать сквозь эти траншеи, взломавшие асфальт. Нет, ничего мистического и даже удивительного в этом не было. Разрытые улицы даже оставляли надежду: раз чего-то где-то прорвало, то, может быть, все не так уж и плохо, как кажется.

Витрины магазинов равнодушно следили за Германом зрачками маленьких сигнальных лампочек. Дорога вела через центральную улицу, которая именовалась почему-то не в честь Ленина, а – Свердлова. Но хрен редьки не слаще.

Сразу за городской администрацией – серым четырехэтажным зданием, чем-то смахивающим на цитадель, пристроился двухэтажный особнячок – здание то ли еще КГБ, то ли уже ФСБ, черт бы их там разбирал. Скрипнула железная калитка, и из резиденции чекистов шмыгнул красивый черноволосый мужчина. Нет, он не был похож на Иудушку. Горделивая осанка выдавала в нем начальника среднего звена – мелкого директора. И все же «стукач» был чем-то озабочен.

Герман нырнул в тень деревьев и замер. Странный человек торопливо удалился. Герман вздохнул и пошел себе дальше. Не нравилась ему эта встреча: будто кто в душу плюнул. Словно черная кошка перебежала дорогу. «Еще немного. – Грустно подумал Герман. – И я в оборотней поверю».

Фонарей становилось все меньше. И тишина закоулков давила на плечи. Вскоре улица уперлась в распахнутые кладбищенские ворота. Герман перекрестился, склонил голову и шагнул внутрь. Как всегда, сразу за воротами стало легче дышать. Воздух здесь был чистым: он струился. С души свалился груз недомолвок и смутных подозрений. Герману даже показалось, что меланхолия, сидевшая на его плече призрачным вороном, вдруг встрепенулась и взмыла ввысь.

Дорога была той же, обрамленной соснами, и все же, казалось, что здесь правят иные законы. Это место было живым. Странно, но кладбище не навевало мрачных мыслей. Оно просто окружало «Вознесенку» со всех сторон, так же, как дома – площади. И ничего пугающего в этом не было. Пока.

Впрочем, могилы вовсе не стояли ровными шеренгами, точно дома и деревья парков. Каждый крест, каждая надгробная плита отличались друг от друга, и это создавало иллюзию настоящей жизни. Эти могилы казались более естественными, нежели прямолинейные улицы города. Казалось, здравый смысл и абсурд поменялись местами.

Само собой возникло непреодолимое желание прижаться к одному из деревьев и застыть, вслушиваясь в ночную тишину.

Конечно, Герман знал об энергетике растений, о новейших парапсихических исследованиях, но все это как-то не задевало его. Ему больше нравились мифы о вселенском дереве, корни которого точит злобный дракон.

Но, главное: знать что-то и делать – это совершенно разные вещи. Герман с детства боялся любых аномальных проявлений, он не хотел иметь с ними ничего общего, но жизнь все время толкала его в запретные зоны.

Сейчас же, достигнув магического двадцатидвухлетнего возраста, Герман с ужасом понимал, что туман, та, иная форма жизни, ищет его душу, да и сам он стремится ей навстречу.

Страха перед оставшимся за воротами городом уже не было. Но навалилась такая усталость, что Герман едва доплелся до одинокого горделивого дуба, взметнувшего свою крону в звездное небо. Узловатые корни дерева, омытые дождями, торчали из земли. Герман, не долго думая, плюхнулся прямо на эти корни, откинулся затылком к стволу и закрыл глаза.

Сознание, уставшее бороться с химерами, куда-то взвихрило и понесло. Возникло ощущение легкости и покоя. Тревоги и страхи растаяли, словно снег под лучами весеннего солнца.

Кладбища больше не было. Герман видел, как выплыл из собственного безвольного тела и легко, точно облако, воспарил над кроной дуба.

Отсюда, с высоты птичьего полета город был виден как на ладони. Странно, но многие кварталы, действительно окутал ядовито-желтый туман, ползущий от реки. Впрочем, страха это зрелище уже не вызывало.

Герман чувствовал себя надежно защищенным. Туман полз к кладбищу, но было ясно, что просочиться сквозь невидимую преграду ворот он не может. Чем или кем бы ни оказалось это существо, нахально завладевшее целым городом, Герман уже догадывался, что противостоять ему можно, если объединить усилия разных людей.

Только вот кто же поверит в подобную чушь?

Герман очнулся сидя под деревом. Душа его была легка, но навалилась странная истома, словно он часами рубил на морозе дрова, зашел в жарко натопленную избу, вот его и развезло. Хотелось сделать что-то большое и светлое, спасти город, к примеру. Но как же лень было вставать!

Парень вдруг вспомнил, как этой зимой шлялся по городу, выискивая архитектурные памятники, как умилялся узорной кирпичной кладке ХIХ века и деревянному узорочью наличников.

Боги, было ведь и такое, когда Герман, от избытка чувств, танцевал ночью на застывшем пруду. И снегопад прятал парня от любопытных глаз.

Конечно, здравый смысл и тогда твердил, что все эти сантименты – одна сплошная дурость, и все же…

Все-таки вчера в город вползло нечто такое, что изменило все. Вроде бы дома и люди остались теми же, но их души точно подменили. Город стал пристанищем живых мертвецов. Зомби. И дома, и улицы оказались поражены неведомой болезнью. А Германа пощадили. Или решили откормить, как свинью, чтобы зарезать к рождеству…

И вдруг раздался шорох шагов. Ночью. На кладбище.

Герман беззвучно вскочил и шмыгнул между могилами в спасительную тень разросшихся кустов сирени, подальше от света одинокого фонаря. Нет, не боялся Герман мертвецов, выползающих из могилы, отнюдь.

Парню просто не хотелось, чтобы его увидели ночью на кладбище, – сразу возникнут домыслы и слухи. А еще не хотелось столкнуться с сатанистами.

Неделю назад Герману посчастливилось пообщаться с одним из таких поклонников Дьявола. Сидел себе Герман спокойно в общаге, списывал у девчонок домашнее задание. И вдруг вваливается детина: головой потолок скребет, мышцы на руках, что у Германа талия. И – бух на колени:

– Помоги, наставь на путь истинный кореша моего. Больше помочь некому. Много я про тебя слышал. А у Вадима уже крыша едет: кричит, что Сатана – бог над богами.

Герман тогда даже маленько струхнул. Детинушка-то пьян был, и в самом деле верил, что перед ним если не святой, то экстрасенс. Да и что можно подумать о поволжском немце, который пьет изредка, не чаще раза в месяц, не курит, по девкам не шляется, да еще умудрился петь в церковном хоре? В той самой Вознесенской церкви. К тому же поэт. Одно слово: не от мира сего.

И пришлось Герману надеть чужие тапочки и идти за провожатым на кухню. Ох, и наслушался тогда Герман. Этот Вадим был не только пьян, но и обкурен. Глаза его полыхали огнем. Кровавые точки зрачков, такие, какие бывают на цветных фотографиях от вспышки. Пена в уголках губ – тоже малоприятное зрелище.

– Я продал свою душу дьяволу! – Хрипел Вадим. – Что, приперся, христолюбец хренов? А вот попробуй, спаси меня. Слаб Христос, и победа его была временной. Это точно. Я вот совершил все полагающиеся обряды и не по зачуханному Папюсу, а по источникам, на которые ссылался сам Агриппа. Теперь я боюсь подходить к зеркалу. Мне страшно, что там может не оказаться моего отражения. И все же, я доволен. Я не хочу умиляться при виде этих пузатых священников. Да они все, точно беременные бабы, особенно когда лохмы распустят.

Герман кивал головою. Он знал, что у оперных певцов и проповедников должны были быть небольшие животики – они профессиональный довесок к зычному голосу. Но говорить об этом было бессмысленно.

В общем, потратив на беседу около трех часов, Герман вернулся к своему занятию. А Вадим остался доволен. Ему всего-то надо было, чтобы кто-то не осуждал, а попытался понять, как ему плохо в продажном мире людей. Впрочем, сам Вадим не признавался в этом даже самому себе. Но за ним, за этим парнем, стояли грамотные и сильные ребята. По крайней мере, знание оккультных терминов настораживало. Вадим сам по себе не производил впечатления интеллектуала. Он был обычным парнем.

Сейчас, прячась в кустах, припоминая эту странную встречу, Герман вдруг понял, откуда взялись его кошмары. Ну, конечно же, сны с распятием имели прямые корни. Их, эти видения, спровоцировала та вынужденная беседа. Хотя, в жизни не все так просто, как кажется на первый взгляд.

На дороге, ведущей из глубины кладбища, показались двое парней. Их шатало из стороны в сторону. Топали они медленно, но пока еще самостоятельно, не поддерживая друг друга. И, вроде бы они уж прошли, но, как назло, притормозили возле тех самых кустов сирени, за которыми укрылся Герман.

– Нет, ты погоди! – Пьяно взревел один из парней. – Она мне изменила с лучшим другом. Жена называется. Подстилка она! Как только просекла, что у Сереги собственная хата, машина и престижная работа – мигом переметнулась. Тварь! Три года не беременела. А тут – здрасьте! Мигом ему парня родила. Он сейчас и сам не рад: развлекся, называется!

– Плюнь! – Посоветовал собеседник. – Что, баб у нас, что ли мало? Город невест, черт подери! Пальцем помани – любая побежит.

– Нет, ты не въезжаешь! – Кипятился первый. – Она же мне два месяца голову морочила: сегодня не могу, голова болит, завтра не могу – месячные. А сама, пока я на работе, трахалась в хвост и в гриву. Я так подозреваю, что не с одним Серегой. Так ему и надо. А я пригрел на груди змеюку. Знаешь, как обидно?!

– Вот заладил. – Буркнул собеседник. – Пошли, лучше девок снимем. Чего здесь торчать-то?

– Не хочу я девок, я хочу рожу Сергея увидеть, когда он мою Светку еще с кем-нибудь застукает!

– Далась она тебе!

– Вот именно, что далась! Пока сам в подобную ситуацию не вляпаешься, хрен поймешь. Ты просто не догоняешь!

Спор «за жизнь» явно затягивался. Германа начало знобить. Ему хотелось под теплое одеяло, да горячего чаю. И к телевизору. Хотя, можно просто в теплую комнату. А тут стой, выслушивай пьяные излияния. Герман вздохнул про себя, пошевелился, и тут же ветка хрустнула под ногой.

– Здесь кто-то есть. – Насторожился тот, которому жалобились. – Пойдем-ка отсюда.

– Да нет никого. Хочешь, поглядим.

– Не надо. – Голос второго собеседника дрогнул. – Я знаю: это – привидение. Они завсегда в таких местах водятся.

– Вот я этому привидению сейчас и зафитилю в глаз! – Громко пообещал брошенный мужичок. – За себя и за Светку.

«Все. – Понял Герман. – Пора менять тактику, пока не пришибли с пьяных глаз». И Герман выступил из зарослей на дорогу, прямо в луч света.

Пьяные вздрогнули. До них было – рукой подать.

– Бежим! – Запаниковал, тот, что был потрезвее. – Это призрак!

– Ничего подобного! – Обиженного мужа распирала удаль. – Это человек. Эй, ты, отвечай, кто такой?

Герман спокойно направился мимо алкашей, не говоря при этом ни слова.

– Ма-ма… – Тихо заскулил один из людей.

– Цыц! – Рявкнул на собеседника обманутый муж. Подумав, он добавил, обращаясь уже к Герману. – Чего молчишь, паскудина?! С тобой разговаривают!

А Герман, знай себе, шел мимо. Конечно, все люди опасны. Особенно в городе, захваченном туманом. Тем более на кладбище и ночью. И все же Герману удалось просто уйти. И те двое не кинулись в погоню: они тоже боялись.

Герман нырнул в темень проторенной дороги, выводящей к железной дороге, к автомобильным гаражам и к вокзалу.

Сейчас парню казалось, что он набрался сил для будущей борьбы со злом. Герман думал, что хоть что-то начало проясняться в его голове. И это радовало.

Огибая гаражи и цементные плиты забора с одной стороны и тупиковую ветвь узкоколейки – с другой, парень быстро достиг освещенной дороги.

Впереди показались странные жилые дома. Их окна были необычайно низкими и широкими, отчего казалось, что это двухэтажные монстры щурят свои раскосые глаза.

А еще, в полумраке, эти здания походили на дзоты. «На войне, как на войне». – Усмехнулся Герман. Дорога уводила парня дальше, прочь от подъездных путей, насупившегося хлебохранилища, клочка нетронутого бора, в котором постоянно проводили традиционные весенние кроссы. Впереди уже светили желтыми глазами уснувшие светофоры.

Вся ночь была впереди, но идти домой не хотелось.

Глава 5. Ночь

…и будто сквозь пронзительный свист ночного ветра и оглушительный рокот моря отчетливо слышу я, как шелестит его предостерегающий голос: «Остановись! Остановись, не то ты сам подпадешь всем ужасам призрачного мира».

Эрнст Теодор Амадей Гофман «Майорат»

Герман уныло смотрел в грязное, треснувшее стекло, прижимаясь ногами к едва теплой батарее. Видимо, отопление отключили не по всему городу.

Грязный, обшарпанный подъезд с исписанными углем стенами, с бычками по углам ступенек производил гнетущее впечатление. На третьем этаже был изящно нарисован человеческий череп. Со знанием анатомии. От рисунка исходило тусклое, едва видимое свечение, словно его натерли фосфором.

Внизу, под черепом, какой-то умник начертил перевернутую пентаграмму и размашисто написал: «Подохните, суки»!

Герман усмехнулся. Похоже, местных умников замучили собаки или девицы легкого поведения, или просто плохие парни.

Велик и богат русский язык, но пользуются им все в меру своих способностей. При помощи сотни матерных слов можно не только объясниться в магазине, библиотеке, музее, но и выразить сложнейшую палитру всех человеческих чувств.

Хмыкнуть-то Герман, хмыкнул, но спустился пониже, подальше от проклятий и тревожных рисунков: не нравились они ему.

Город спал. Тишина царила и в облюбованной Германом «хрущевке». Правда, изредка слышалось шарканье тапочек и завывания унитазов. Но это не отвлекало. Герман думал. Он размышлял о прожитой жизни, о той цепочке неудач, что преследовала его лет с двенадцати. Парень искал выход не только из западни города, но и из капкана проклятой жизни. Ведь не случайно, что он, Герман – видит и слышит то, что не доступно другим. Эх, лучше бы он сидел сейчас в тепле и тупо таращился в ящик с голубым экраном. Плохо быть незаурядным, накладно.

Ветер рванулся с крыш, уронил кусок шифера и глухо бухнул в окна. Герман воспринял это как сигнал. Идти домой было еще рано, спать на ступеньках – глупо. Даже бомжи ночуют на лавочках. Но на улице было холодно. Значит, нужно было чем-то себя занять. Только не думать! Кто знает, может быть, туман умеет улавливать мысли. Тогда – спасения от него не будет нигде. Наверное.

Герман, недолго думая, достал из большой коричневой сумки газету, расстелил её на подоконнике, сел, уперся ногами в батарею. Потом парень достал ту самую толстую тетрадь, которая днем привела в замешательство старого преподавателя. Найдя свободное место, Герман склонился над чистыми листами. Несколько минут он просто смотрел на бумагу.

Внутри Германа все сжалось в комок. Парень почувствовал, как где-то в области солнечного сплетения родился огненный шар. И в тот же миг кости странно свело, точно они были из размякшего пластилина. Пальцы удлинились, а всепожирающее пламя хлынуло по внутренностям. По крайней мере, так казалось.

Мысли, как оголтелые сороки, метались в голове, но они были нематериальны, то есть, лишены слов. Это была мистерия накладывающихся друг на друга образов, символов и абстракций. Видения вспыхивали и гасли, уступая место новым образам. Все это было похоже на калейдоскоп.

И вдруг мир провалился в темноту. Жидкая мгла – и ничего больше. Но Герман не боялся. Иногда с ним такое случалось и раньше.

Несколько минут запредельной тишины казались годами. И вот из мрака, из темноты, хлынула музыка, преображающая, разбивающая мглу. Это была космическая симфония. В ней чудилось дыхание звезд. Чарующие звуки разом наполнили Германа. Парень чувствовал, что музыка льется уже через край его души, стекает по пальцам, оставляет кровавые следы на бумаге.

Буквы рождались не в мозгу, а на шарике пасты, они падали на чистые листы маленькими огненными каплями и застывали, точно букашки в янтаре. Эти иероглифы образовывали странную, почти арабскую или санскритскую вязь. Русские буквы странно походили и на египетские, и на китайские. Казалось, что Герман владеет некоей магической письменностью. Древней и непостижимой. На самом же деле у парня просто был отвратительный почерк. Самый нечитабельный на курсе.

* **

Всё так же скрипели качели, затрагивая струны души одинокого Странника. В чьей-то голове из незакрытого крана фантазии, срываясь вниз, тяжело и методично долбили капли слов.

Слова отзывались дребезжанием линз очков и звоном витражей в чьей-то памяти, из которой не было исхода.

Вдруг всё смолкло. Тишина вползла в уши ватою и неясной истомою. Она была надломленным бисквитом под тонкими пальцами Мандельштама.

Беззвучие серым камнем упало в основу Храма вдохновения и засветило оттуда желто-зеленым прощающим светом распятия.

Метель снов вырвалась из закрытого кем-то сосуда. Она смешалась с терпким напитком одиночества, и этим коктейлем звякнула в хрустальных бокалах жизни, в коих вино безумия было отпито ровно до половины, рванулась в мир снежною птицей, перепутала дни и события.

И мир обернулся фантасмагорией. Сцена бытия оказалась неестественно близкой. Занавесь, сотканная из сизых клубов ядовитого тумана, поднялась. И напахнуло дыханием вечности. Декорации вселенной обновились. Представление началось.

Он и Она брели под моросящим дождем. Их мокрые волосы змейками обвивали шеи, льнули к телу; а ветер пытался взвихрить одежду. Земля и небо были связаны в единое полотно судьбы серебряными нитями дождя.

Он и Она чему-то радовались: непосредственно, совершенно по-детски. А в Её дыроватых кроссовках давно уже хлюпала вода. И лунный свет смешивал лужи и блестящий влажный асфальт в единое гигантское зеркало, отражающее магическим светом лабиринт Чьей-то памяти…

И снова метель снов закружила, подхватила Их обоих, взмела в плачущую ночь.

Декорации изменились. Он и Она сидели на деревянных перилах грустного подъезда старинного домика и смотрели на ступени, ведущие наружу, к двойным входным дверям. Сбоку, на площадке, вероятно бывшей когда-то частью комнат, одиноко торчала дореволюционная, огромная печная труба. А в единственном окне, в старой паутине бился желтый лист клена, каким-то образом переживший зиму.

Он картаво читал стихи, о чем-то рассеянно лопотал, постоянно забывая мелкие детали и подробности событий. Она задумчиво теребила пухлый синий томик Даниила Хармса, все время раскрывая его на анекдотичных рассказах из жизни Пушкина.

Но вдруг ветер, рванувший из других миров, отдернул в сторону занавес тайны, и жизнь стала реальной.

Скрипнула дверь. В темном проеме появилась сгорбленная глуховатая старуха со старомодной шалью на плечах. Она хотела выключить в подъезде свет. Увидев чужих, она скрипучим голосом принялась их выпроваживать.

Они не стали спорить, а просто сбежали вниз по деревянным ступеням, обитым по кромкам латунью. От этого звон стоял в ушах. Они снова нырнули под дождь.

Асфальт таил в себе невидимые лужи, в которые Они то и дело ступали.

Ночные переулки вели вдоль Преображенского храма, мимо русла уснувшей реки, подле телеграфа, ютящегося на первом этаже длинного двухэтажного здания, бывшего в царской России складами, мимо детского садика, за оградой которого каменный волк мирно беседовал с Красной Шапочкой.

На другой стороне улицы взметнулось здание районной администрации: оно походило на чиновника – холодное и неприветливое. А сбоку этого мрачного дома приютилась редакция местной газеты, той самой, в которой Ему предложили целую полосу для студенческой газеты.

И снова мелькали дома, у каждого из которых было свое лицо. Но в целом, все эти строения образовывали единое целое живое существо.

Новый подъезд оказался более гостеприимным. Они снова сидели на деревянных ступенях, но на этот раз между площадками первого и второго этажей, и тихо перешептывались.

Света в подъезде не было, но внизу шла грандиозная пьянка: то и дело скрипели и хлопали входные двери: туалет-то был на улице, один, на всех жителей дома. И в загулявшей квартире чей-то женский голос визгливо доказывал невидимому собеседнику, что если она останется здесь ночевать, то её обязательно изнасилуют. Эту фразу женщина повторила раз десять, то ли обдумывая её, то ли смакуя.

Пьяные вопли, перекрывающие музыку, рвали тишину, точно пальцы ребенка – хрустящую обертку из-под шоколада; они, эти крики, разбрасывали клочья покоя по ступеням, по улице.

«РЕАЛЬНОСТЬ ВСЕГДА ТАКОВА, ЧТО ВЕЧНО ЗАСТАВЛЯЕТ ТЕБЯ ДЕЛАТЬ ТО, ЧЕГО ВОВСЕ НЕ ХОЧЕТСЯ». – Красными буквами засмеялись туманные сны над этой парочкой, добровольно сошедшей с ума.

Холодало. На первом этаже угомонились. Можно было спуститься вниз, к закутку под лестницей у входных дверей. Именно там была батарея. А еще – неразличимый в темноте, там был черт, нарисованный углем на стене и десяток похабных слов. И они спустились.

Рисунок беса отделился от штукатурки, высунул синий язык. Но мир давно погрузился во мглу, а влюбленные, обнявшись, иступлено целовались подле батареи. И подле ног их стояло ржавое ведро, на котором лежала сухая половая тряпка.

Время изменило бег. Вечность обернулась в миг…

Но вдруг скрипнула дверь. Это черт обернулся толстеньким, пьяным человеком и сделал вид, что только что вошел. Походка его была покачивающейся, глаза горели злобой и завистью. Бес икнул, запнулся за забытую кем-то пустую бутылку, матюкнулся, поднялся на три ступени вверх и грузно осел на ступени площадки первого этажа, как раз над головами влюбленных.

Он и Она перепуганными птичками выпорхнули из подъезда. Очарование сказки было нарушено. На улице шел снег. Это было невероятно: май, и вдруг – снег!

И они брели по этому чистому ковру, и замерзали под усиливающимся ветром, дующим прямо в лицо, заставляющим ежиться.

А Фонари на пустых перекрестках весело подмигивали жёлтыми глазами. И снова были подъезды, поцелуи, слова; и всё мешалось в этой метели…

* **

Герман очнулся. Он сидел, склонившись над тетрадью. А через мгновение в окно с силою плюнул ветер. Казалось, что город ищет кого-то.

Брякнули входные двери. И тяжелые шаркающие шаги начали приближаться. Время уже клонилось к рассвету.

Герман поднял глаза и увидел мужика в джинсовой куртке, с синим носом и ехидной усмешкой на лице.

– Ты чего здесь делаешь? – Кучерявый пришелец искренне удивился и, похоже, задал вопрос самому себе, мол, не галлюцинация ли?

– Отдыхаю. – Вежливо пояснил Герман и уточнил. – Притомился, вот и присел.

– А-а-а… – Разочарованно протянул незнакомец. – Я вот тоже перебрал. На автопилоте добираюсь. Эти менты хреновы, сволочи поганые – на каждом шагу. Бабки им не платят, так они честной народ вылавливают и в «мойку» тащат. Им лишь бы деньгу с нас стрясти. Гады!!!

Герман помотал головою, точно соглашаясь с невольным собеседником, но мысли его были далеко.

Мужик отчаянно почесал лоб, точно и в самом деле, – напрягал мозги, думал. Вздохнув, этот незнакомец выдал:

– Ты тут лучше не сиди. И, вообще, – постригись. Не любят у нас волосатиков.

Герман промолчал.

– Ну, тогда я пошел. – Решил пришелец и, сдвинув глазки в кучку, цепляясь за перила и путаясь в собственных ногах, пополз вверх по лестнице.

Вскоре раздался оглушительный звонок, шарканье тапочек и ядовитое женское шипение. Последнее, что слышал весь подъезд, перед тем как лязгнули двери в квартире, это настоятельный совет пьяницы не шастать ночью по городу, а то всюду разгуливают черти и длинноволосые маньяки.

Герман несколько минут сидел с закрытыми глазами, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Да, появление ночного гостя вновь всколыхнуло внутреннее пламя вдохновения, раздуло угасающие угли. Пальцы вновь предательски дрожали, и где-то в груди пойманной птичкой трепетала живая душа.

Парень склонился над новым, чистым листом, точно начал новую главу из огромного фолианта под мистическим названием «Жизнь». Огненные буквы маленькими фениксами дружно начали усаживаться на шестах строк. Герман писал.

* **

Его снова видели с Той Женщиной, летящим в ночи. И звёздный плащ его любви серебряным цветком распускался у него за плечами. Но вслед этой парочке сыпались проклятия и обвинения в колдовстве.

Так утверждали очевидцы.

Однако, другие, не менее почтенные люди, говорили о том, как Он пьянствовал всю ночь напролёт. А под утро «его видели в рассветной дымке сгорбившегося, во всем отчаявшегося, плетущегося по мокрому снегу» и что-то нараспев бубнившего в последние грязные пряди умирающего снега.

И те, и другие были правы.

Он был тенью Великого Поэта. И Та Женщина, с которой Его видели, летящим навстречу зовущей в вечность луне, называла Его – фатальным фантомом, истекающим флюидами любви. Но он был верой и отчаяньем, поэтом и паяцем, смеющимся над собственными откровениями, волхвом и волком, светом и тьмой. Распятый на кресте собственной совести, истекающий кровью строк собственных стихотворений, он медленно и мучительно умирал. И каждый новый день нес всё ту же беспросветную, нарастающую боль. Но Он шёл к людям, чтобы танцевать над пропастью, чтобы упасть однажды в изнеможении забвения в ущелье своего одиночества.

В нём даже грех и тьма были духовны, аскетичны.

Иногда его видели в чёрном плаще монаха, бредущего по волнам реки. Но это бывало лишь в полнолуние, отчего многие считали Его чернокнижником и магом. И всё же, звёздный шлейф печали и радости тянулся за Ним повсюду. А иногда, отражаясь в Нём, реальность становилась Его внутренним миром; и тогда всё менялось: налетала слепящая вьюга и топила всё в таинствах судьбы.

И каждый, кто видел Его в ночи, перед самой зарею, проснувшись от неутоленной жажды Чуда, рожденной еще в детстве и мучившей всех эти долгие годы, прильнув к грязным окнам четвертых этажей, видели НЕЧТО. И это переворачивало их жизнь, окатывало волной холодного и необъяснимого ужаса. Их всех пугала неизвестность, неопределенность будущего…

Она же была мечтой, ожившею сказкой, наивной девушкой, выскользнувшей из пут традиционного быта.

Но, все-таки, Они были похожи. Им обоим приходилось скрывать собственные истинные лица. Они оба страдали молча, – и это был их секрет, их духовный стержень.

Она пела ядовитые цветы Бодлера, Он – нежную музыку Верлена; Она восхищалась Георгием Ивановым, Он любил Александра Блока. И при всей Их кажущейся несхожести, Они были точно брат и сестра. У них не было возраста. Со стороны многим казалось, что они – школьники. И это пугало, и вызывало зависть. Но было в них и что-то мягкое, человечное, точно они источали невидимый, дарованный им свет. Их нельзя было не любить.

Её приход был подобен лучу солнца, пробившегося сквозь глыбы льда и отогревшего сердце последнего мамонта. Она была маяком в непроглядном мраке будущего. Она была вечностью.

Очарование фатального исхода рассеялось как утренний туман, и вспыхнули новые зори. Обновленное солнце надежды зажглось тысячью лучей над темным и мрачным лесом души. Чудовища, порожденные мраком, бежали прочь.

Он страстно захотел снова стать человеком, чтобы совершать ошибки, чувствовать боль и радость. И он становился живым. Ворота Смерти больше не казались ему дыбою.

* **

Ветер снова брякнул в грязное окно. В третий раз за ночь. Казалось, что кто-то большой и добрый пытается прорваться сквозь занавес тумана, захватившего город, докричаться, предупредить тех, кто еще не подчинился ужасам ночи.

Завывания ветра, заставившие Германа вернуться к реальности, казались неестественными: они походили на плач ребенка, на поскуливание голодного бездомного пса, но сквозь этот свист летел пугающий шепот: «Остановись, безумец! Это – страшный путь! Тебе не выдержать тех кошмаров, которые он таит в своей глубине! Данте прошёл через ад и вернулся с опаленным лицом и обоженной душою, ты же – сгоришь! Ты слаб! Ты не видел реальной жизни. Бесконечные страницы чужих мыслей и терзаний подменили тебе жизнь. Ты заглянул в бездну, так беги прочь, пока она не засосала и тебя, пока не превратила в чудовище»!

За окном заметно посветлело. Но там, на улице, под напором ветра гнулись клёны и раскачивались антенны на крыше соседней пятиэтажки. Надвигалась гроза. Облака пыли вихрились, поднимались вверх и опадали. «Скоро придут утро и дождь». – Подумал Герман и понял, что можно возвращаться домой. Теперь кошмары отступят: их время закончилось. Скоро заря.

Юноша вышел на улицу и едва увернулся от сухой пыли, сразу рванувшей с асфальта в лицо. Это злился пустой город. И, хотя солнце еще не проснулось, мир светлел с каждой минутою. А впереди уже катился первый пустой автобус, ярко подсвеченный изнутри.

Герман молча зашагал к дому все тех же родственников. Ему жутко хотелось спать. А еще – в ванную. Тело было изможденным, но тихая радость владела парнем. Он избежал ночного кошмара, получил передышку. Хотя бы еще на сутки.

Город пробуждался. Зажигались темные провалы окон, слышались голоса людей, в открытые форточки неслись звуки телевизоров и магнитофонов. Начинался новый день.

Глава 6. Сон

Нет у вас большей собственности, чем ваши сны. Нет другого более принадлежащего дела.

Фридрих Ницше «Утренняя заря»

Герман спал, уткнувшись лицом в подушку. Солнечные лучи заливали комнату невыносимо ярким светом, превращая все вокруг в ожившую сказку. В свете клубилась хорошо видимая пыль, которая казалась маленькими крылатыми проказниками.

Юноше снился дом. Настоящий, находящийся за сотни километров от этого города. И, все же, он был не таким, как всегда, совершенно иным. Он более походил на Дворец Культуры горняков, который красовался на площади другого, более мелкого провинциального городка. Того самого, откуда приехал Герман.

Родину и этот город разделяли шесть часов в электричках и поездах. Через границу. Правда, не настоящую, но все же: между бывшими союзными республиками. Раньше и таможен-то никогда не было, не то, что ныне.

Здание во сне щерилось дорическими пилястрами и полновесными колонами, поддерживающими треугольную крышу. На стенах красовалась лепнина в форме роз, заключенных в большие круги. Определенно, это был Дворец Культуры. Только не было на его стенах никаких роз. И вместо цветущего сада на самом деле был жуткий городской парк, поросший кривыми, явно больными кленами.

Да, во сне все это строение было немного другим, более красивым, правильным. Балкончик второго этажа не зиял выбитой чугунной решеткой, стены не обнажали по углам кирпичную кладку, и голуби не кружили подле отверстия в крыше, загаженного их же пометом.

Но самое странное: во сне возникало непреодолимая уверенность, что все это великолепие – и есть настоящий дом Германа. Реальный. Дом – именно этот дворец, а вовсе не та развалюха, в которую только год назад провели отопление, и трудно было решиться сломать печку, спасавшую в холодные зимы.

Герман с любопытством обошел здание и увидел совершенно необычное зрелище. С тыльной стороны, где у настоящего Дворца Культуры была заброшенная деревянная эстрадная площадка и длинный, уже не декоративный балкон, – высилось совершенно иное строение. Это было второе лицо дворца!

Только сейчас Герман понял, что здание не было грязно-оранжевым, отнюдь! Оно было серым, каменным, а не кирпичным! Более того, с обоих торцов вперед выдвигались полукруглые башни с готическими витражными окнами. Это было полным бредом. Уж очень походило на готический замок времен Возрождения. И два круга с розами – эта странная лепнина над зияющим провалом дверей – все это пришло откуда-то из другой жизни. Но все это казалось таким привычным и родным, словно Герман вернулся в родовое имение после вековых скитаний в чужих краях.

Из окон лилась музыка.

Недолго думая, парень вступил в прохладную тень дворца, взбежал по мраморным ступеням на второй этаж и тут же увидел мать у открытого рояля. Вот бы никогда не подумал! Она была в платье XVIII века. Пышные юбки скрывали и ноги, и стул. Белокурые волосы локонами ниспадали ей на грудь, а тонкие пальцы все еще танцевали по черно-белым клавишам.

– Мама? – Неуверенно спросил Герман.

Музыка смолкла. Женщина обернулась и улыбнулась:

– Вернулся? А почему же ты один? Где твоя Рита?

Это было, точно обухом по голове.

– Она ждет меня. – Хрипло ответил Герман, сам не понимая, что он несёт. – Там, в проклятом городе, в другом мире.

– Понимаю. – Губы матери тронула усмешка.

И мысли Германа отчаянно заметались: «Где я, что все это значит»? Но странная уверенность, что эта женщина – родная мать, а не призрак, что это дворец – истинный дом, была сильнее сомнений.

– Видишь. – И мать сделала широкий жест рукою. – У нас новоселье. Я тебе напишу об этом. Вот как только время высвободится. Правда, здесь немного мрачновато, солнца почти нет, но – удобно.

Герман хорошо помнил кварталы родного городка, нахохлившегося посреди степи точно гриф на скале. Район новостройки, где только возвели четвертую (и последнюю) школу, обрывался пустырем, уходившим за горизонт. А здесь, в самом центре городка, который можно было пересечь минут за десять, – никогда не было старинных зданий.

Город родился прямо на открытых карьерах. В 1937 году. В том самом, когда террор товарища Сталина обрушился на головы и правых, и виновных. С тех пор здесь жили потомки воров, каторжан, инакомыслящих, кто вовремя успел собрать манатки, да драпануть в Азию. И снова смутные подозрения зашевелились в душе Германа.

– Кстати, как тебе розы? – Спросила мать. – В твоем вкусе?

– Да так себе. – Пожал плечами Герман.

– Зато как пахнут. – Мечтательно сказала мать.

И вот тут-то Герман окончательно понял, что тот, кто выдавал себя мать, никогда не был по ту сторону стен: розы там были каменными. Это – западня!

Мысли рванулись шальными конями. Боги! Это не родина! Это проклятый город, тот, который попал под власть тумана! Просто он стал умнее: он изменил тактику. И все это – лишь вход в какой-то страшный лабиринт, в извилины гигантского мозга, в тоннели чьей-то больной памяти.

И Герман нужен был городу живым. Туману требовалась личность, которая бы привлекала в каменные силки гостей и туристов. Конечно, Герман понимал, что он – не тот, кто действительно нужен для подобных целей, но логика чужого разума – непостижима.

Герман метнулся к окну. Нет, не было там никаких цветущих садов! Дом со всех сторон окружали деревья. И эти стволы были живыми, они шевелили ветками и корнями, они наступали. Прорваться сквозь их ряды было невозможно.

Парень не оборачивался. Он уже знал, что мать превратилась во что-то другое. Во что именно – видеть не хотелось. Путь к спасению был один: вверх по лестнице!

А сзади уже слышался топот и хриплые стоны.

Вперёд!

Герман в мгновение ока взлетел вверх и оказался на обычной лестничной площадке. Железная лестница, торчащая из стены, вела к двери, вернее, – к лазу в потолке. Герман вскарабкался по лестнице и ударил в дверь плечом. Тут только парень заметил огромный амбарный замок. Герман вмиг покрылся испариной.

А внизу, по ступеням, медленно ползло нечто живое. Это был фиолетовый туман. У него не было ни глаз, ни рта, ни рук. Он был как амёба, как чернильная клякса. И от тумана тянуло плесенью и приторным запахом разложения. Так воняет падаль.

Герман оглянулся и едва не сорвался с лестницы. Тошнота комом подкатила к горлу. Казалось, еще мгновение – и желудок вывернет наизнанку. Там, внизу, не было ничего. Только скользкие стены заброшенного колодца и клубок потревоженных змей, танцующих в гнилостном воздухе, поднимающихся вверх, стремящихся укусить нарушителя их покоя.

Руки дрожали, но Герман умудрился дернуть замок. Ничего другого в голову не приходило. О, чудо – душка легко отошла!

Срывая пальцы в кровь, Герман выдернул из петель замок, швырнул его в клубящийся и поднимающийся вверх туман. Снизу раздался сдавленный, немного удивленный хрип.

Герман ворвался на самый обычный чердак и тут же ударился головой о балку. Вокруг везде были эти шпалы, стоящие и прямо, и под углом. Бежать здесь было невозможно. А пахло пылью, полынью и голубиным пометом. Прямо, как в жизни.

Или это и была жизнь?

Герман побежал. Вперед, туда, где белым бликом светило чердачное окно – выход на крышу. Пемза под ногами замедляла бег: парень проваливался в нее, точно в песок. Это сковывало движения. Чердак казался бесконечным, словно тоннель, уводящий в иные миры.

А у двери, через которую выскочил Герман, уже вились первые клубы тумана. Тот, кто покорил город, неуклюже выползал наверх.

Вот и окно. Герман прыгнул вверх, вышиб ногами деревянную решетку, с треском покатившуюся вниз, подтянулся и вывалился на крышу.

Над миром застыло жаркое, золотое солнце. Оно было бесстрастным. Воздух парил. В небе не было ни единой тучки.

Герман взбежал наверх. Из-под его ног с треском разлетались осколки старого, позеленевшего от времени шифера. А на верху, на деревянной балке конька, парень растерянно остановился: бежать больше было некуда – впереди – только небо.

Город, без сомнения, походил на родной, на здоровый, не замутненный туманом. На тот, откуда Герман сорвался три года назад и уехал учиться. Уехал навсегда.

Справа виднелась старая больница, утопавшая в зелени деревьев, слева – кварталы двухэтажных времянок и бараков. Впереди – частные домики, отгородившиеся друг от друга высокими заборами. А чуть подальше, сразу за трассой, – сады-огороды, сливающиеся с горизонтом. Все так же, как три года назад. Только в городе не было жизни. Не видно ни пешеходов, ни редких машин. Ветер не доносит запахов и лая собак. Нет даже кошек! Так не бывает, не должно быть!

А по крыше уже полз туман. Он шипел, извивался, точно солнечные лучи причиняли ему боль. Как же этот фиолетовый дым походил на лужу, которая упорно текла вверх! И было ясно, что ей нужен Герман. Здесь попросту больше никого и не было.

И вдруг с неба раздался душераздирающий крик. Герман дернулся, упал, ухватился руками за конек и, подтянувшись, уже просто сел на вершину крыши. Там, прямо на солнце трое типов в вязаных шапочках прибивали его, Германа, к обшарпанной синей двери. И стало ясно, что выхода из этого кошмара нет! Сверху – корчилась душа Германа, снизу – чавкал туман.

Но вдруг небо дало трещину, точно вспоротые декорации – разошлось пополам. И сквозь эту прореху появилось женское лицо. Лицо Маргариты Штенгауэр. Оно было печальным и чуточку загадочным. Казалось, что девушка знала какую-то тайну, недоступную сознанию самого Германа.

И парень, ни о чем больше не думая, вскочил на ноги, оттолкнулся от крыши и полетел в небо. Легко, точно пушинка, словно облако, подгоняемое ветром.

Это было так же, как в детских снах, преследовавших маленького Германа до шестого класса. Нужно было просто упасть на кровать спиной, зажмурить глаза и провалиться в небо. Так когда-то мальчик засыпал.

А теперь это ощущение легкого парения вернулось. И, удивительно, – страхи ушли, растаяли, померкли. Туман полз по крыше и шипел, бандиты в шапочках на солнце вовсю работали молотками, приколачивая фантом человека к дрожащему видению дверей, а Герман просто уплывал от них от всех сквозь дыру в небе, туда, откуда печально улыбалось лицо Маргариты.

Глава 7. Свет

Даже сломленный духом, он, как никто, умеет чувствовать красоту природы. Звёздное небо, океан и все ландшафты этих удивительных мест ещё имеют над ним силу и способны возвышать его над земным. Такой человек ведет как бы двойную жизнь.

Шери Шелли «Франкенштейн»

Герман очнулся на кровати и равнодушно уставился на потолок. Силы совсем покинули его. Казалось, что-то надломилось внутри, сломалось. От этого парень чувствовал себя уставшим и разбитым. Герман проснулся в центре солнечного круга. Это не наводило его ни на какие оккультные мысли, ведь маги всегда защищаются именно кругами и пентаграммами. Просто так получилось, совпало – не более того.

Обметанные, точно после болезни, губы треснули пополам и кровоточили, лицо осунулось, пальцы казались прозрачными, но это не занимало Германа. Он просто лежал и улыбался. Ему так хотелось остаться в этом солнечном луче навсегда, но нужно было вставать.

А на улице безумствовала весна. Запахи цветущей сирени пытались заглушить, перебить вонь выхлопных газов; щебет птиц соперничал со скрипом шин, стон колоколов – с городским гомоном. И все это, мешаясь в единый колдовской и дурманящий напиток жизни, врывалось сквозь распахнутые форточки. И окна были без решеток. Правда, – на четвертом этаже.

Герман поднялся, подошел к окну. Небо было безоблачным. В нём безраздельно царил золотистый солнечный диск. Как во снах. И он жёг глаза до боли.

Всюду кипела, бурлила, торжествовала жизнь во всех её проявлениях! Воробьи привычно дрались на ветке, к которой подкрадывался жирный рыжий кот с плутоватым выражением на морде. Над крышей кружили ласточки, удивившие карапуза, тыкающего в их сторону пухлым пальцем. Возле пустующих качелей чьи-то бежевые «Жигули» никак не хотели заводиться: рявкали, пускали струйки фиолетового дыма, но тут же смолкали. А ребятня с диким воем носилась друг за другом, вероятно изображая пароход или самолет.

«Обычный, вполне милый город. – Растерянно подумал Герман, разглядывая двор из окна. – Похоже, мне пора к психиатру. Крыша-то давно в пути. Невропатолог тут уже не поможет».

День был восхитительным, солнечным, волшебным. Отчего-то хотелось петь и танцевать. Волны неизъяснимого блаженства накатывали на Германа одна за другой.

Да, Герман знал, что, когда из его жизни вдруг исчезает вечная тупая боль и гнетущий безотчетный страх, – это глоток перед смертью, затишье – перед бурей. Значит, впереди – кошмары посильнее дурацких снов. Но думать об этом уже не хотелось. Герман не желал отравить предчувствиями такой прекрасный день.

Парень глянул на часы и присвистнул. Первую «пару» он уже бессовестно проспал. Но на вторую-то еще можно было успеть. В квартире, естественно, никого не было: все на работе.

Боже, как хорошо было нырнуть под холодный душ! Правда, по началу – тело вздрагивает от неожиданности, покрывается пупырышками, но зато – какая ясность ума! И – ощущение чистоты.

Махровое полотенце перевесилось через дверь. Герман нырнул в одежду. И, застегивая на ходу джинсовую рубаху, но не спешил влезать в длинный зеленый свитер. Парень выскочил на кухню.

На столе его ждала записка: «Еда в холодильнике. Надумаешь снова в гости, – предупреди». А между строк читалось: «Ну, ты даешь, едрён-батон»!

Но все это – мелочи, пустяки. Главное – всюду солнце!

Чайник вскипел и принялся плеваться паром. Герман сыпнул кофе, сахару, перемешал и начал пить еще парящий напиток. Боже, как здорово, оказывается, жить! Как замечательно просыпаться одному в пустой, но залитой солнцем квартире!

Как приятно обжигать губы и нёбо, всем телом ощущая, что жив, реален! Что ты – человек, а вовсе не выдумка какого-то умершего поэта! И, даже если, все последние ночные кошмары, и те, которые приходили раньше – и есть единственная истинная реальность, то лучше застрять в этом отрезке времени навсегда! И никогда не вспоминать былого!

А стрелки часов неугомонно двигались по кругу, приближаясь к двум. Нужно было спешить.

Герман кинул свитер на стул, решил не одевать. Просто так, из вредности. Хотя ветер еще был прохладным.

Прихватив с собою сумку, парень хлопнул дверью, замок защелкнулся. В подъезде – гробовая тишина. Но это ничего не значит. Через минуту Герман выскочил на улицу.

В принципе, время еще терпит, еще почти целый час. А идти-то минут десять. Дело даже не в этом. Не хотелось сидеть в бетонной тюрьме дома. Ведь весна победила! И даже затхлый запах, летящий от помойных контейнеров, не в силах был заглушить нечаянную радость. И все дома казались иными, совсем не сердитыми, а доброжелательными.

Навстречу шли девчонки и улыбались. Конечно, они только что сдали экзамен, но дело-то не в этом. Просто, есть еще счастливые люди, и это – здорово! Как только Герман мог подумать, что все здесь всюду – мертвецы? Где он, тот призрачный туман? Куда он спрятался, в какие щели забился? Да был ли он, вообще? А, может быть, тумана и не было?

Дорога петляла, ныряла между кинотеатром, в котором давно уже не крутят кино, и вдоль стадиона. И над городом висела такая первозданная тишина, что казалось: это – деревня. Даже машины исчезли. Не было и велосипедистов. Редкие прохожие, да и те – школьники или студенты. Мир в нигде.

Герман медленно побродил по улицам, послонялся по городскому парку, поглядел на черное зеркало пруда, и вышел к институту.

В дневном свете старая усадьба, отданная на откуп студентам, казалась даже красивой, своеобразной. Она была памятником архитектуры, центром научной мысли, сердцем города, и в прямом, и в переносном значении. Так уж получилось.

Городок был слишком мал, он не должен был содержать высшее учебное заведение. По всем правилам вуз в маленьком городе – абсурд. Зачем области два педагогических института? Здесь и так учителей было, – хоть пруд пруди. Однако, вуз был. Он располагался не только в этом, головном здании. Его корпуса занимали старые купеческие склады в других частях города по обе стороны реки.

А здесь, куда шел Герман, раскинулось двухэтажное здание с шикарными подвалами, в которых обустроили книгохранилище. Зеленое здание особняка окружали сосны у входа, молоденькие дубы и березки во внутреннем дворике.

Само здание походило на еврейскую руну «π», а более поздние пристройки лишь сильнее изогнули строение в разные стороны. Сейчас, когда Герман подходил к институту, в который раз его взгляд невольно притягивали высокие окна, возвышающиеся над крышей центрального входа и над декоративными башенками.

Но время уже поджимало. Страстно хотелось курить.

Герман нырнул внутрь института, по каменным ступеням – вверх. Здесь, в колыбели педагогической мысли, царило всеобщее оживление. Студенты и преподаватели одинаково быстро шмыгали вверх и вниз. Проходя мимо кафедр, Герман слышал бородатые анекдоты. В аудиториях стоял гомон, как в разбуженных ульях. Времени спускаться вниз, в «курилку», уже не было.

Зайдя в аудиторию, окна которой выходили во внутренний дворик, и в которой должны были начаться занятия, Герман сел прямо на подоконник, закурил и помахал рукой сокурсникам, что дымили внизу.

Благо, окна были много выше человеческого роста; а именно эта, сто шестнадцатая, аудитория была отделана по принципу Колизея: ступени возвышались массивами парт, образуя лестницу. Так что с «камчатки» вовсе не надо было прыгать на подоконник, достаточно было просто сделать шаг перед, чтобы тут же удобно устроиться.

Дымок сизым облаком улетал в голубое весеннее небо. Господи, как хороша была жизнь!

Вскоре чахоточно задребезжал звонок. Герман законопослушно потушил бычок, положил его в спичечный коробок и прошел вдоль последнего ряда, пристраиваясь у вторых входных дверей. Тут же ввались и однокурсники. Женька, тряхнув волосами и, садясь рядом с Германом, весело хмыкнул:

– Ну и как она, жизнь?

– Нормально. – Улыбнулся Герман. – Лучше не бывает.

– Да? – Женька слегка удивился. – Да ты не расстраивайся из-за вчерашнего. Хрен с ним, с Александром. Он очень умный человек, но иногда не видит дальше собственного носа.

– Ты, что же, утешаешь меня? – И Герман хохотнул.

– Ты бы на себя вчера в зеркало поглядел. – И бард покачал головою. – Плюнь. Мы, все равно тебя любим. Таким, какой ты есть. Вместе со всеми твоими «прибамбасами».

– Спасибо. – И на сердце у Германа слегка потеплело.

– Да не за что. – Отшутился Женька. – Будут деньги, приходите еще.

– Заметано. – Откликнулся Герман.

Дверь скрипнула и на пороге показалась красивая женщина с умными, слегка ехидными глазами. От нее веяло французскими духами, это были «Шанель №5».

Женщина была не только красива, но еще и умна. Это было хуже. От неё веяло уверенностью и знаниями. Герман поежился: он, конечно же, ничего не знал; и ему было чуточку стыдно. Не так, чтобы очень, но все же.

Впрочем, оправдание у Германа было: русский язык как дисциплина никогда ему не нравился. Он – сродни математике. Да и все лингвистические науки – такие же точные, абсолютно лишенные свободы мысли и фантазии.

Все правила непременно нужно знать, к ним нельзя прийти эмпирическим путем. Язык и литература – всегда идут рука об руку, но это – разные миры, причем совершенно несовместимые. Они предполагают разный уровень мышления.

Странно, что все делают вид, будто этой проблемы не существует вовсе: умеешь думать, значит изначально, – грамотен. Чушь. Ведь писал же Боратынский без единого знака препинания, и это – показательно.

Увы, но творческие люди, в большинстве своём, запоминают все эти грамматически – математические формы с трудом, ясно понимая, что знание парадигмы – это сила; что позднее своей «ученостью» можно блеснуть на уроках, в житейской ситуации, да где угодно.

Женщина поглядела на грязную зеленую доску и усмехнулась:

– А что, сегодня совсем никто не хочет побыть дежурным?

Полкурса, естественно, как всегда, были не готовы к занятиям. Герман в своем разгильдяйстве вовсе не был так уж одинок. Уж в чем, в чем, а в этом-то он сильно смахивал на всех остальных.

Коля – небольшой шустрый паренек, чем-то, возможно черными кудрями, смахивающий на молодого Пушкина, тут же вызвался сбегать намочить тряпку. И все понимали эту уловку: пока дежурный занимается своими делами, его точно не попросят отвечать. Впрочем, пара длится почти полтора часа: за это время, при желании, можно опросить всех. Но учителя жалели студентов. Наверное, любили.

Коля умчался. Остальные вперились в свои конспекты, лихорадочно прыгая глазами по строчкам лекций. Причем, все, как один, уткнулись именно в тетради. Учебники никогда не пользовались у студентов особой популярностью. Некоторые, в числе которых был и Герман, даже не знали, как, собственно, эти учебники выглядят. И над аудиторией повисла тишина. Гробовая, но отнюдь не мистическая.

И лишь один Герман дерзко смотрел в окно. Он так устал постоянно испытывать страх, что вел себя сейчас не совсем корректно. Кругом было море света. И даже «двойка» уже не могла испортить настроения. Надо было уткнуться носом в тетрадь и скорчить умную физиономию, но не хотелось.

– Похоже, как всегда. – Улыбнулась преподавательница. – Ну, давайте, девочки, выручайте своих однокашников. Ведь кто-то же готов.

В институте, как, впрочем, в любом техникуме, действовало негласное правило: ответы на практических занятиях брали на себя те, кому нужны были экзамены «автоматом». Но сейчас, накануне сессии, все уже перебрали минимальный лимит оценок, необходимый для «автомата», именно поэтому никто и не тянул руку.

– Герман, что ты такой веселый? Может быть, ты готов отвечать?

– Не-а! – Чистосердечно признался парень, покачивая головою в разные стороны. – Пожалуй, я не все еще повторил.

В школе за подобную дерзость влепили бы «единицу». В институте преподавательница лишь звонко, заразительно рассмеялась:

– Что, перед смертью дышим полной грудью?

И тут одна из студенток высказала робкое предположение, что может быть именно ей стоит попытать счастья. Девушке не нужна была оценка, просто жаль стало парней. Ведь если бы их сейчас начали «шерстить», одним Германом не обошлось бы.

– Ну, попробуй. – Милостиво разрешила коварная и очень умная женщина.

От стены к окнам прокатился вздох облегчения. Девушка по старой школьной привычке встала и бойко затараторила, время от времени, подглядывая в раскрытую тетрадь. Все делали вид, будто ничего не замечают. Отвечает человек – и ладно. Более того, все заметно оживились. Шепот пополз со всех сторон. Кто-то занялся списыванием домашнего задания, кто-то лихорадочно впервые увидел конспект следующего вопроса, кто-то читал книгу, кто-то обсуждал фасон платья.

Преподавательница села за стол, прикрыла глаза рукою, точно ей самой было стыдно.

Девушка выдала все, что знала и села.

– Вы же будущие учителя, цвет нации. – Вздохнула женщина. – Вы хоть по литературе что-нибудь читаете?

– А то, как же! – Не удержался Коля, который все это время стоял у доски и тщательно, с любовью её намывал. – Мне вот до безумия «Мастер и Маргарита» понравились.

– Вероятно, проделки кота Бегемота. – Грустно улыбнулась преподавательница, но в уголках её глаз полыхнуло ехидство.

– Ну да! – Понесло Николая. – Он классно там распространялся на счет второй свежести осетрины, здорово катался на трамвайной «колбасе», валял дурака, и был молчаливой галлюцинацией. А еще Бегемот кричал о том, что не посмеет налить королеве водки, только – чистый спирт.

– Что ж, – усмехнулась преподавательница, – раз тебе так Михаил Афанасьевич нравится, пиши: «За мной, читатель! Кто тебе сказал, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык! За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь».

Коля, пыхтя от усердия, добросовестно выводил корявые буквы на зеленой доске.

– Ну, а теперь разбери по членам предложения. Давай, давай! Я в чудеса не верю. Если вас сегодня совсем оставить в покое, вы и на «госах» будете стоять «потупивши очи долу». Забыли, как в январе сдавали мне зачет?

Герман поежился. Ага, такое забудешь, как же. С утра и до одиннадцати вечера. Ох, за это время узналось о русском языке больше, чем за все три года вместе взятые! Да еще и не с первого раза сдал-то. Лишь с третьей попытки. Оно, конечно, сам виноват, но факт остается фактом.

– Зря вы так. – С обидой пробурчал у доски Коля. – Есть они, чудеса! И я бы доказал вам.

– Как-нибудь в следующий раз. – Отпарировала женщина. – Так чем выражается подлежащее? Мне, отсюда, что-то плохо видно.

Герман слушал все это, но сознание его пребывало где-то совсем в ином месте. Ему было хорошо. Солнце господствовало над миром. И в душе.

Глава 8. In vino veritas?

– А ведь даже от зла может исходить добро. Конечно, в каком-то смысле, который мы не можем ни понять, ни увидеть. – Мэррин помолчал. – Возможно, что зло – это суровое испытание добра.

Уильям Питер Блетти «Изгоняющий дьявола»

На перемене перед третьей «парой» появился Костя – легенда курса. Он был небольшого роста, кудрявый, талантливый, но своенравный. А еще он был упертым и принципиальным до глупости. И сейчас он откровенно валял дурака.

Уж кто-кто, а Константин именно знал и русский язык, и литературу, да вожжа ему под хвост попала: не в совершенстве он постиг все труды, необходимые для блестящего написания курсовой по русскому – и все тут! Мы, понимаешь ли, бедные, но гордые. Во всем хотим дойти до самой сути. Только кому это надо?…

Впрочем, не в том соль. История с курсовой тянулась с февраля. Костя мог сдать сою работу в любое время и получил бы он свою «пятерку» – в этом сомневаться не приходилось, да вот не хотел и всё! Хоть тресни.

Сам-то Герман, когда увидел список курсовых, только ойкнул. Почесал репу, да и взял, то, что знал. Звучало исследование красиво, научно: «Экспрессивно окрашенная лексика в речи студентов ГПИ».

А на деле Герман побегал недельку по общаге, пристал с ножом к горлу к местным словоблудам, да и такого там выкопал, что половину «перлов» попросту опустил. Читал он умные книжки, как же! Не в России он, что ли, учился? Свой котелок варил.

Сел да за недельку накатал, в перерывах между лекциями. Да что там греха таить, – и на занятиях писал тоже. Костя же безвылазно сидел в библиотеке и штудировал «Вэ в кубе», то бишь академика В. В. Виноградова, так его ласково обозвали студенты. Он, этот «Вэ в кубе» универсальный был мужик: во всякой лингвистической науке наследить успел. А результат – башню Косте снесло. Запил парень, ни с того, ни с сего. Просто взял, и ушел в запой, в настоящий, в безвылазный. Надолго. Пока в армию не забрили.

Сейчас он еще студентом числился. Поэтому его появление никого сильно не удивило.

Выловив Германа на лестнице, Костя заговорчески подмигнул, и вытащил из пиджака бутыль початой «Мадеры». Как только он там её прятал?

– Гер, пьём?

Герман колебался. Ему разом припомнились и ночные кошмары, и ощущение необычности этого дня. С одной стороны, хотелось растянуть счастье, а с другой – встречать последующие неприятности лучше, все-таки, пьяным. А то, что за радостью всегда следует печаль, – в этом Герман убедился уже давно, на собственной шкуре. И Экклезиаст здесь ни при чем.

– Пойдем. – Уговаривал Костя. – Сегодня никто не хочет со мною пить.

– Так ведь сейчас – зачет. – Резонно возразил Герман. – По методике педагогики.

– Плевать! Не это в жизни главное. Ведь, все едино – сдашь. Ты же сам-то здесь. Хлебнешь для бодрости. А догоняться будем потом.

«Видимо, время раскидывать камни». – Решил Герман и махнул рукою:

– Ладно, черт с тобой, пошли.

– Вот это по-нашему. – Обрадовался Костя.

Парни спустились на первый этаж, но к их глубокому разочарованию столовая оказалась закрыта. На висячий амбарный замок. Обидно. Да тут еще, как назло, грянул звонок.

– И что теперь? – Герман усмехнулся. – Ворота в рай закрыты.

– Зато в аду нас ждут всегда. – Буркнул Костя. – Пошли, не пропадать же добру.

И парни отправились в сортир. В мужской, разумеется. Там никого не было. Кабинки без дверей, допотопный умывальник, огромное окно, ладно, что хоть непрозрачное, и – нашатырный, везде проникающий, запах. Видимо, недавно мыли полы: кафель еще был влажным.

– Вот видишь. – Вздохнул Костя. – До чего мы докатились. – Пьянствуем, черт знает где. Тьфу, аж самому противно.

Герман усмехнулся, но комментировать не стал. Стаканов, разумеется, не было.

Бутыль перекочевала в руки Германа. Парень отхлебнул. Затем – выпил и Костя.

– Как у тебя дела-то? – Из элементарной вежливости поинтересовался Герман.

– Хреново. – Честно признался собеседник. – Все уговаривают остаться в институте, а я не хочу. И не надо мне рассказывать прописных истин. Я всю жизнь учусь. Причем у тех, кто сам ни черта не знает. Профессора, едришкин хвост. Горе они луковое! «У нас с Ильиным читают все»! Хрена там. Никто ничего не читает. Более того, этот ваш В. В. Голубихин сам не читал ни «Войну и мир», ни «Поднятую целину». Примеры-то он приводит, а на деталях горит: не было там и половины, что он легко, широким жестом приписывает классикам.

– А стоит ли вообще говорить о Голубихине? – Герман зевнул. – Ну его в пим. Что вы с ним все носитесь, как со списанной торбой. Диплом нам всем нужен, только и всего. Под таким ракурсом и нужно смотреть на мир.

– Да не могу я слушать, как он перевирает тексты! Коробит это меня, понимаешь! Каждый раз выхожу с лекций, точно оплеванный. И ведь ничего не скажешь. Думаешь, я один это заметил, да весь курс гудит!

– Вот именно. – И Герман нервно прошелся взад-вперед. – Курс погудит и притихнет, а тебя вышвырнут. Тоже мне революционер хренов.

– Да понимаю я, а ничего с собой поделать не могу.

– Эх, Костя! Ты что же, веришь, что будешь преподам вечным укором, бельмом в глазу? Но ведь это не они тебя «завалили», а ты сам ушел. Это же: земля и небо! В этой ситуации виноват только ты сам. И еще не поздно все исправить.

– Э-э-э! – Протянул Костя. – Пошли-ка лучше на ваш долбанный зачет.

Когда приятели ввалились в аудиторию, – взрывы безудержного веселья сотрясли стены. Радостная учительница педагогики, похожая на Машу Распутину, особенно когда принималась хохотать, кивнула головой. Парни молча сели.

Зачет был экспериментальным, что устраивало всех. Мало кто вообще читал свои конспекты, но писать их – дело святое.

Зачеты, как известно, сдают не всем курсом, и даже не всей группою. Пятнадцать человек на сундук мертвеца! Вернее – на двойника Маши Распутиной. И это вам не шуточки.

Впервые в истории института решено было отойти от традиционной формы обучения. Может быть, и зря. Но все остались довольны. В общем, ребятки играли в «фанты». Причем хорошо играли, со знанием дела. Делились на команды и – вперед!

Но это еще полбеды. Кое-кто ведь и проиграл. Семь человек – это что-то. И каждому из них было придумано особое наказание. Володьке – высокому и тучному парню в очках, неделями пропадавшему в библиотеке и страдавшему от неразделенной любви к замужней уже сокурснице пришлось кукарекать, причем из-под стола. Наташке пришлось зазывать прохожих в институт прямо из окна второго этажа. Она, Наташка, была близнецом по гороскопу, а потому, недолго думая, вскарабкалась на подоконник и начала стрелять глазами по принципу: «В угол, на нос, на предмет». Еще она кокетливо приподнимала юбку и бросала призывные взгляды.

Студенты навалились к остальным двум окнам. Прохожие испуганно шарахались. Одна бабулька даже перекрестилась и плюнула. А аудитория грохнула от хохота.

Германа с Костей ничего не заставили делать: они оказались в команде победителей. Случайно конечно, не за выдающиеся знания. Просто, повезло.

Потом еще пели и плясали, но это было так себе – не фонтан. Самое смешное началось, когда трем проигравшим выпало вызвать кого-нибудь из аудитории и при всех объяснится в любви. В ожидании комичного зрелища все вывалили в коридор. И пока Маша, терзаемая сомнениями, бегала по коридору, мучительно вспоминая знакомых с чувством юмора, Герман с Костей отлучились, и в темном закоулке вновь приложились к «Мадере».

– Что мы с тобой, как заправские алкаши: из горла да без тоста? – Подначил Герман.

И Костю понесло:

– Да ладно тебе, будет и на нашей улице праздник! Давай выпьем за сёрфинг. Но не за вид спорта, а за стиль жизни. Мы ведь все несемся по волнам судьбы на досках надежды, навстречу соленому ветру перемен. И главное – устоять, не потерять хрупкое равновесие! Главное – дойти до конца. Ты и сам, Герман, я чувствую это печенкой, пошатнулся на своей доске надежды. Так пей же за нашу стойкость!

Выпили. Вино кончилось. Бутылку оставили в углу на полу: не таскаться же с ней. Вернулись к своим. Два объяснения в любви все-таки пропустили.

А сейчас Ольга – бойкая черноволосая девушка, помявшись, постучала в дверь и вызвала Андрея Миронова. Нет, не артиста конечно, и даже не его дух. Нормального студента, поступившего когда-то ради прикола, да так и оставшегося в институте. И всему курсу было известно, что у этих двоих – взаимная симпатия. По крайней мере, так казалось.

В окружении студентов, в пустом коридоре Ольга, глядя в глаза усталому и немного сонному избраннику, сказала:

Андрей, я тебя люблю.

– Я знаю. – Мотнул головой Миронов. – Вызывала-то зачем?

– Чтобы сказать, что люблю тебя.

– До перемены нельзя было подождать? – Буркнул Миронов.

– Зачет у нас такой. – Поджала губы Ольга.

– Ну, вы, блин, даете. – Пожал плечами Андрей. – И это все?

– Не обижайтесь на неё. – Пришла Ольге на выручку преподавательница. – Это я все придумала.

– Да ладно. – Махнул рукой Миронов.

И довольные студенты повалили обратно, в аудиторию. Ольга с Андреем задержались и о чем-то шушукались.

До звонка оставалось пятнадцать минут.

– Все. – Решила учительница. – Несите зачетки.

Последними подошли Герман и Костя. У Кости в пиджаке оказались и зачетка, и студенческий. Случайно, конечно.

– Вы бы, ребята, хоть закусывали, что ли. – Помахала рукою перед носом учительница, но долгожданные автографы поставила.

Все! Для Германа это был последний зачет! Еще два дня занятий, на которые, естественно, никто уже не придет, кроме «должников» и – сессия. Экзамены, черт их подери!

Нет, так в жизни не бывает, чтобы мужики, а тем более студенты, могли бы обойтись одной бутылкою. Нужно же потрепаться об абстрактных вещах, о войне добра и зла, о последних литературных новинках. Причем, с пафосом, с надрывом. Чтобы на следующее утро в голове крутился не только Цой, но и обрывки речей. Надо же перемыть кости Эдичке Лимонову или похихикать над Германом Гессе. Литфак, что вы хотите?

Впрочем, сами студенты предпочитают более емкое и образное название: литрфак – оно более соответствует способностям и наклонностям.

В общем, из стен института вышло уже не двое, а четверо однокурсников. И отправились они прямиком в магазин с романтическим названием «Березка». Впрочем, ничего необычного здесь не было. Кабак в городе назывался «Русь», гостиница – «Урал». Старые, еще советские традиции. Так что понятия «родина» и «водка» тесно сплелись в сознании самого народа. Ничего уж тут не поделать.

Герман и Костя, Олег и тот самый Коля, что доказывал у доски возможность появления в жизни чуда, сидели на шатких лавочках у памятника погибшим героям в Великой Отечественной войне, под корявыми кленами, пили красное дешевое вино и болтали о милых пустяках, которые остаются в памяти лишь общим настроением, солнечными бликами. Слова теряют свою значимость. Потом будет важно не то, о чем говорили, а как именно.

Сумерки незаметно крались к городу. Влажный туман поднимался над рекой, что несла свои воды в двух кварталах за спиной. Но опьяневший Герман уже не обращал на это никакого внимания. Может быть, и зря.

Герман на время забыл все свои страхи. Его вдруг увлек банальнейший спор о противоборстве добра и зла, Бога и Дьявола. Теософские хитросплетения казались такими заманчивыми: они обещали приблизить к абсолютной истине, хотя бы на шаг.

– Добро и Зло – понятия сугубо философские. – Заявил Костя. – Это лишь восприятие мира индивидуумом. Что для русского хорошо – немцу смерть.

И тут все невольно покосились на Германа: не обиделся ли? Он же не виноват, что его родителей вместе с другими поволжскими немцами выселяли в свое время в Казахстан целыми поселками.

Костя хлопнул челюстью и замялся. Но сам Герман не заметил этой шпильки. Он думал о категориях, а не о личностях. Ему казалось, что этот спор дает ключ к разгадке тайны города. Золотой ключ. Остается только найти дверь. Возможно, под холстом в каморке папы Карло.

– Вы не понимаете, что материализм, в сущности, та же религия. Кодекс Строителя Коммунизма – слизан с Нагорной проповеди. Основные постулаты – заимствованы из христианства. Мир без прямой либо извращенной формы религиозного осознания вселенной невозможен. – Ершился Герман.

– Нет, – вдруг вмешался в спор Олег, закончивший мед училище в Свердловске, да уехавший на родину, чтобы получить высшее образование, – коммунисты, конечно, сволочи, но кое в чем их доктрина верна. Кто может опровергнуть тезис: «Материя первична, сознание – вторично». Маленький ребенок ни о чем не думает, но он уже живет.

– Его поддерживают родители, создающие мыслеформу этого ребенка. – Горячился Герман.

– Чушь. – Олег тряхнул челкой. – Я видел таких родителей, которые и думать-то не умеют. И, вообще, наблюдается прямая тенденция: чем ниже интеллект, тем выше половая активность. И это доказано. Кстати, и американскими набожными учеными, в том числе.

– Да будет вам. – Глубокомысленно изрек Николай. – Добро и Зло, даже если они не существовали в начале, были выдуманы и имеют над нами власть. Кто может остановить телегу, несущуюся с горы? Либо герой, либо безумец. Но, скорее всего, она просто сметет всех со своего пути. Зло обрушивается на нас, подобно снежному кому, оно мнет наши души, подчиняет волю. Однако, можно просто отойти в сторону – и зло пронесется мимо. Задавит кого-то, несомненно, но и ушами хлопать нечего.

Разговор плавно менял русло. Коля вовремя выскочил со своими умствованиями. Пока его слушали, нить спора потерялась: сказывалось опьянение.

– Это как наш Рябков, – кивнул сам себе головою Костя, – любит измываться над теорией Социального Договора. Вот собрались первобытные люди, как мы сейчас, и договорились, каким им языком пользоваться. Все, допились, сейчас мы выясним, где проходит граница между Добром и Злом, а завтра встретимся в вытрезвителе.

– Это правильно. – Согласился Олег. – Пошли-ка отсюда, а то темнеет. Скоро и менты припрутся. Поди, им потом, докажи, что они не правы.

И как-то всем одновременно пришла одна и та же здравая мысль. Забежали в магазин, хапнули еще три бутылки. Уже водки. Выпитая «Мадера» требовала продолжения банкета. И дружно отправились в студенческое общежитие. К своим: к однокурсницам.

В городе было девять девятиэтажек. Магическое число. Три из них стояли вместе, на одном пятачке и именовались в народе не иначе, как «Три поросенка».

Еще два здания – тоже были обычными, жилыми. Остальные – общаги.

Одна из них – прибежище будущих педагогов – была стандартной постройкой восьмидесятых: свеча, да и только. Стандартная планировка: два блока, четыре секции. Муравейник, он и в Африке – муравейник. А так это была обособленная маленькая студенческая деревня со своими новостями и народными приметами.

Пошли в наглую, через проходную. Все такие теплые, хорошенькие. Бабушка вахтерша, сидящая за своим столиком, тут же уткнулась носом в газету: ну их, пьяных дебоширов. Все едино – не остановить. А то еще обидятся, в лицо запомнят. Ей же потом здесь и дальше работать.

Парни посмотрели на вечно сломанный лифт и тихо, стараясь не шуметь, принялись подниматься вверх по лестнице, которая обвивалась вокруг этого пресловутого лифта голодным питоном. Шли они очень тихо. Только Костя задел крышку мусорного контейнера и нечаянно оторвал её. Совсем, с корнем. Не удержался маленько.

– Не шуми. – Строго сказал ему Олег. – Мы на задании. Главная цель: найти приют и уйти потом домой незамеченными.

– Ага. – Согласился Коля. – А можно и здесь отдохнуть, на коврике.

Все дружно рассмеялись, вспомнив январскую выходку небезызвестного Игоря. Это он, Игорь, ужрался на Новый Год до бесчувствия, хотел домой уйти, да холодно было, ноги заплетались.

Девчонки его пьяного боятся: он ходит, грозит пальцем и читает Гёте на немецком. Когда-то из вредности выучил в школе. И еще хохочет, изображая Мефистофеля. Довольно убедительно.

В общем, Игорь улегся у входных дверей на коврике, а еще одним – сверху укрылся. Таким его утром и обнаружили.

Парни утопали вверх. А Герман вдруг остановился у темного провала дверей в пятую секцию. Он, Герман, знал, что именно здесь и живет Маргарита.

Маргарита Вильгельмовна Штенгауэр.

Помявшись, парень шагнул во мрак. Под ногами хрустнула разбитая лампочка. Остановившись перед дверью с номером «152», Герман занес руку, чтобы постучать, но тут же передумал. Где-то хлопали двери, шаркали тапочки. С общей кухни несся запах жареного лука. В любой момент любая из восьми дверей могла открыться.

Нет, Герману вовсе не хотелось, чтобы кто-то увидел его робко толкущимся у дверей Риты. Да и заявляться в гости пьяным было неудобно. Эта, последняя мысль была такой естественной, что Герман даже удивился, как она не пришла ему в голову еще на лестнице.

Парень тихо развернулся и пошел нагонять друзей. Они все уже сидели в 173 комнате. Договаривались об этом еще возле памятника, когда Коля довольно бойко делился информацией, кто и где живет.

Долго плутать не пришлось. За нужной дверью Джон Ласт выводил «Одинокого пастуха». Плакала свирель. А разве могло быть иначе?

– О-о-о!!! – Завопили однокурсники. – Бродяга вернулся!

– Герману – штрафную!

Всеобщее веселье сняло напряжение последних минут. Герман принял полный стакан и опрокинул его в себя.

– Оп-поньки! – Изумился Коля. – А мне говорили: святой, водку не пьёт.

Но на Колю тут же зашикали и парни, и девушки. Лариса даже постучала по виску: мол, помолчи, умник.

– Да ты закусывай. – Сказал Олег. – Дружески хлопая по плечу. – Как медик советую.

– А я, может быть, хочу напиться! – Не узнавая собственного голоса, отшутился Герман.

– Он у нас как Ипполит. – Засмеялся Коля. – Вы, девки, его в душ не пускайте. Как пить дать, в одежде вымоется.

Стены комнаты дрогнули от хохота.

Герман сел. Он почувствовал, как голова его стала наливаться тяжестью.

Константин опустил лохматую голову на грудь и принялся смешно икать, вздрагивая при этом всем телом.

Пьянка набирала обороты.

Глава 9. Попытка объяснения в любви

Вильгельм, что нам мир без любви?! То же, что волшебный фонарь без света. Едва ты вставишь в него лампочку, как яркие картины запестреют на белой стене! И пусть это будет только мимолетный мираж, все равно, мы, точно дети, радуемся, глядя на него, и восторгаемся чудесными виденьями.

Иоганн Вольфганг Гёте «Страдания молодого Вертера»

Герман топтался перед дверью и все не решался постучать. Интуиция твердила: Маргарита дома! Но как же страшно увидеть девушку своей мечты, например, завитую в бигуди. И что можно сказать в этом случае? А главное: как?

Прочитав горы книг, осилив не одну библиотеку, Герман так и не научился жить. При любой встрече с девушками, бедняга не знал, куда девать руки и глаза от смущения. Хотя, вроде бы, чего такого?

В школе, как все, сидел же за одной партой с девчонкой – и ничего. Да тут не школа. Серьезнее все, прямо как экзамен на взрослость. Не провалить бы! Ох, не натворить бы глупостей! Это в фолиантах все здорово и замечательно: герои дерутся на шпагах, никогда не пошлят, и лазают к возлюбленным по веревочным лестницам.

Верность традициям – это для Германа стало путеводным маяком в океане жизненных проблем. Не зная, что делать, парень начинал идти путем банальностей. То бишь – прямиком в цветочный киоск. Алая роза – одна, но зато красивая, горела теперь в руках маленьким живым огнем. И щеки тоже пылали.

Герман утешал себя тем, что он просто вежливый мальчик, но сердце колотилось в груди и выстукивало: «Врешь! Не уйдешь»!

Парень нервно сглотнул. Глупо было стоять перед дверью с цветком в руке. Нелепо.

Где-то на лестнице раздались шаркающие шаги. Кто-то поднимался вверх и мог застукать Германа. Именно это – страх быть застигнутым в нерешительности и с цветком в руке – и заставило парня постучать.

– Кто там? – Спросили за дверью.

Ну, конечно же, это был голос Риты. Повезло… Или наоборот. Герман что-то невразумительно пробурчал. В комнате кто-то весело хихикнул, и через мгновение из-за двери высунулась лохматая голова. Это была Маргарита.

– Я… тут случайно мимо шел… – Тут же принялся оправдываться Герман, опустив взгляд, и стал разглядывать собственный ботинок, точно увидел его впервые.

Рита прищурилась: коридор днем и ночью утопал в легком полумраке.

– Это мне? – Как-то совсем по-детски обрадовалась Рита, указывая на цветок.

– Ну да. – Почти осмелел Герман. – Я это…

Слов больше не нашлось. Просто удивительно, но иногда умные люди ведут себя, точно дети.

– Ну, заходи, раз пришел. – Защебетала Маргарита. Было видно, что она обрадовалась: это вдохновляло.

Герман прикрыл за собою дверь, разулся, немного потоптался на коврике, осторожно присел на край кровати. Просто стулья оказались завалены одеждой и учебниками.

Маргарита моментально достала из-под другой, второй кровати пустую двухлитровую банку, сбегала на кухню, набрала в неё воды. И роза, лежавшая на столе, незамедлительно отправилась в эту банку.

Герман следил за этими манипуляциями, краснея и сжимая руки. Никогда он не думал, что это так тяжело сказать человеку, что он тебе нравится. Просто сказать. И страшен не отказ, не переживания, нет. Ужасно само положение, когда нужно что-то измышлять, продумывать каждое слово, точно ходы в шахматной партии, ведь женская логика, – и об этом Германа много раз предупреждали книги, – не поддается мужскому пониманию.

– Сейчас будем пить чай. – Заявила Рита и снова пропала в коридор, прихватив чайник.

Герман вздохнул: «Вроде бы обычная жизнь, и чего это я разнервничался? Может, и нет никакого тумана, а меня просто нужно подлечить в Швейцарии, хм… Вон Рита всем довольна, и не замечает никаких странностей».

РИТА – слово поворачивалось на языке точно морская галька, словно диковинная раковина. Рита.

Девушка уже вернулась и тут же принялась наводить легкий марафет: собирать тетради на столе в одну стопку, убирать кофточки и блузки со стульев в шкаф, доставать с окна сахарницу и какие-то плюшки.

Герман с любопытством рассматривал обычную общаговскую комнату. Здесь было всего две кровати: одна напротив другой, вдоль стен, подушками к единственному окну с широким подоконником. На стенах висели покрывала, на окне – шторы до пола, видимо, привезенные из дома. Справа от входной двери – встроенный шкаф, взметнувшийся до самого потолка. А еще в комнате была пара допотопных синих тумбочек, зеркало да несколько старых плакатов с Джеки Чаном.

– Что: убого? – Рита перехватила взгляд Германа.

– Нормально. – Буркнул Герман. – У нас в Терксютском было даже хуже.

– Где? – Брови Риты взметнулись вверх.

– Хм. – Герман покачал головою. – Деревня такая есть у черта на куличках. Нас туда на втором курсе гоняли картошку убирать.

– Да? – Девушка была немного озадачена.

– Это было давно и неправда. – Тут же пояснил Герман. – Отменили эту дурость с колхозами. Тебе не грозит.

– Ну-ну. – Усмехнулась Рита.

«Почему так получается? – Задался горестным вопросом Герман. – Как всякую чушь нести – это я всегда: пожалуйста, а как что-нибудь нужное, серьезное, так нервничаю, аж ладони потеют. Фигня какая-то».

Девушка села на соседнюю кровать и сложила в руки в замок:

– Ну, рассказывай, как ты докатился до жизни такой?

Тон Риты был немного насмешлив, глаза лучились, но Герман не уловил насмешки: слишком он был погружен в свои мысли.

«И откуда она только знает о нашей пьянке? – Заметались в голове парня мысли. – Что, в общаге слухи вперед меня носятся? Вот, блин, влип! Доказывай теперь, что не алкаш! Да кто же мне поверит»?

– Ну, я же не каждый день. – Принялся оправдываться Герман. – Так получилось. В конце концов…

– Погоди. – Рита немного нахмурилась, пытаясь понять, о чем это пытается сказать Герман. – Ты про что это?

– Ты же сама спросила, как я докатился до такой жизни. – Герман стал красным, как рак, и незамедлительно уставился на свои носки.

Из кухни донесся чей-то прокуренный голос:

– Чайник вскипел!!!

– Погоди! – Спохватилась Рита, озорно блеснув глазами. – Я сейчас вернусь, и мы обсудим твое нехорошее поведение. Только не уходи никуда. У нас тут, знаешь ли, без присмотра ничего оставлять нельзя.

«Ага, – сердито подумал Герман, злясь на собственную глупость, – чайники тоже нельзя оставлять просто так! Вон Игорь два года назад, когда парни еще жили в этой общаге, перед работой (дежурил он в детском саду) чайник поставил, а ему туда кто-то от щедрот своих зеленки налил. Попил чайку, блин»!

Впрочем, в общаге бывало и веселее. На первом курсе Герман пришел с занятий, и устало плюхнулся на кровать, а ребята по комнате ели борщ да нахваливали. А потом выяснилось, что они просто сперли его с газовой плиты в общей кухне. Правда, сделано все было с гусарским шиком: кастрюлю потом помыли, вложили в неё записку: «Спасибо, девочки, все было вкусно». Да, все это было очень давно.

Вскоре появилась и Рита с чайником в руках. Через минуту Герман уже держал стакан и меланхолично побрякивал в нем ложечкой.

– Ну-с, на чем мы закончили разговор? – Осведомилась Рита.

– Ну, это… – Наконец-то оторвался от нахлынувших воспоминаний Герман. – Вы читали когда-нибудь Пера Лагерквиста?

– Нет. – Тряхнула волосами Маргарита. – А что, это так важно?

– Нет, конечно… – Растерялся Герман, не зная о чем еще можно говорить в подобных ситуациях. – А знаете, это удивительный писатель! Вот в повести «В мире гость» – нет ни лихо закрученного сюжета, ни действия как такового, одни лишь ассоциации, воспоминания, похожие на солнечные блики. Это как витраж в соборе. И, самое удивительное то, что детство паренька из этой повести мне намного ближе, нежели, скажем «Детство» Льва Толстого или «Детство Никиты» Алексея, тоже Толстого… Или, к примеру, повесть «Карлик». Вы, наверное, удивитесь, но многие чувства главного героя не только близки мне, но и пережиты…

Маргарита печально смотрела на забывшегося парня, который вдруг внезапно погрузился в волны каких-то книжных воспоминаний. Создавалось такое впечатление, что Герман жил какой-то фантастичной, нереальной жизнью, а реальность немного пугала и удивляла его. Сейчас парень словно и не находился в гостях, а спорил с невидимым оппонентом, что-то доказывая самому себе.

– Меня всегда притягивала сюрреалистическая литература. С самого детства мой настоящий мир состоял именно из книг, а не из утренников и праздников. В школе, в ожидании уроков, я забивался с книгой где-нибудь в уголок и читал. Я помню длинные коридоры и множество спешащих куда-то больших учеников. А я был маленьким, щуплым и все мне казались великанами. А первая моя любимая книга называлась длинно и смешно «Папа, мама, восемь детей и грузовик». Именно на страницах этой повести всерьез утверждалось, что машины имеют собственное лицо, характер и даже голос. А дальше фантасмагорическое видение мира развивалось по нарастающей. В шестом классе – пришло опьянение от сказок Гофмана. В девятом я был сражен пьесами Эдмонда Ростана. Сирано де Бержерак на долгие годы стал моим кумиром. Это было покруче, чем заявление Шарля де Костера о душе Голландии, которую полюбил Уленшпигель. Знаешь, доходило до смешного: книги всегда именно находили меня в любом месте. Вот Костера я нашел в снегу в запущенном жутком парке. Книга была целой: только с обложки слетела краска, но ни одна страничка не была порванной! Даже удивительно! А с Булгаковым произошла какая-то фантасмагория. Это был ноябрь восемьдесят восьмого. Тогда о «Мастере и Маргарите» говорили все и везде: на кухнях, на остановках. Одни восхищались, другие – лишь пожимали плечами. А я корпел в то время, то ли над «Бесами», то ли над «Идиотом» – не важно. Утром заглядываю в киоск и забираю последний номер «Юности» – был такой журнал. А продавщица, впервые в моей жизни, вдруг улыбается и говорит: «Это – к удаче». А после занятий я вдруг собрался и отправился в центральную библиотеку, хотя всегда предпочитал пользоваться ближайшими филиалами. Сначала мне сказали, что нет такого романа, и я уж хотел развернуться да уйти. Как вдруг одна из библиотекарш внимательно на меня посмотрела и вспомнила, что накануне вечером привезли новые книги, которые еще не расписаны и не внесены в каталог. А через десять минут мне вынесли долгожданный томик в мягкой обложке…

– Знаешь, ты мне сейчас жутко напоминаешь Шурика. – Вмешалась Маргарита, которая устала слушать поток каких-то обрывочных воспоминаний.

– К-какого Шурика? – От неожиданности Герман даже запнулся.

– Да из кино. «Операция «Ы»» называется. В точности: один к одному! Ты пришел ко мне про книжки рассказывать?

– Нет, конечно. – Герман не знал, куда девать глаза от смущения и стыда: надо же было вот так, собственным языком все испортить!

– Да…– И Рита рассмеялась. – С тобой, точно, не соскучишься. Что ж, может быть, это и к лучшему.

Герман сконфуженно разглядывал рисунок на половой дорожке: желтый ромбик в красном, черная полоса, синяя полоса. Эх, кто же так в любви объясняется? Вот незадача!

– Ты хоть к экзаменам готовишься? У вас, говорят, уже сессия началась.

– А-а-а… – Равнодушно махнул рукой Герман. – Пустяки, дело житейское. Из нашего задрипанного института вылететь – так это очень нужно постараться. Бог не выдаст, свинья не съест, шпаргалка поможет. Все едино ни черта не вынесу я из этих стен. Ты не забывай, что в голове моей опилки, и длинные слова меня только расстраивают.

– Опять врешь, Винни?

– Отчего же? – Пожал плечами парень. – Истинная правда: я и сам не знаю, как это меня учителя терпят. Я занимаюсь чем угодно, только не учебой. Трудный я, понимаешь?

– Да уж понимаю. – Засмеялась Маргарита. – Ты в детстве, что-нибудь, кроме книг видел?

– А то. – Усмехнулся Герман. – У нас было три банды. Ну, я в разных городах жил.

– А ты там был мудрецом, дающим советы. – Хихикнула Маргарита.

– Ну, в общем, да. – Растерялся парень. – Меня любили и почти все драки как-то мимо прошли. Нет, не совсем я неженка: пару раз мне морду набили, раза три – я рассвирепел и победил, но, по сравнению со сверстниками, я, и вправду, был хороший мальчик, аж самому противно.

– А я была пацанкой, лазила по деревьям с огромным деревянным пистолетом.

– Фи. – Оживился Герман. – У нас были наганы, стреляющие пулями, которые приходилось потом искать по кустам, в смысле пули. А еще – настоящие пиратские ножи, только из липы.

– Что, ты и по деревьям лазил? – Маргарита ехидно прищурилась. – И халабуды строил.

– Ну и что такого? – Пожал плечами парень. – И халабуды, и партизанские штабы. У нас даже знамя было. Настоящее, красное, а быка на нем и слова всяческие мы сами намалевали золотой краской. Здорово было. Мы все во дворе СПТУ играли. Гоняли нас редко. Заберемся на гаражи, поднимем флаг и кисель едим. Классно было, но давно.

– Кисель фруктовый, в бумажных пачках? – Уточнила Рита.

– Ну. – Обрадовался Герман. – Вареный он – такая мерзость, а сухой очень даже всем нравился.

Мы его тоже ели. – Вздохнула Рита. – Тайком, чтобы родители не видели.

– А по весне мы питались почками кленов, но нужно было успевать до того, как они проклюнуться листьями.

– Может быть, ты и волчьи ягоды пробовал?

– Нет. – Честно признался Герман. – Зачем? Известно же, что они ядовитые. Правда, у нас в детском саду, как нарочно, были целые заросли. Знаешь, в детстве, до самой школы у меня друг был. Он утверждал, что умеет вызывать кузнечиков, что он – великий волшебник. И ведь это у него получалось у него, как ни странно.

Разговор медленно набирал обороты. Герман вошел в родную стихию и снова начал заливаться соловьем. Маргарите становился все более симпатичен этот растрепанный очкастый поэт. Было в нем что-то такое, что не отпускало, что заставляло оборачиваться.

Время потекло ровно и быстро, незаметно. Да, в жизни так бывает. Редко, но случается. В основном с теми, кто долго ждал.

Глава 10. Ворон

Внезапно из-под клубящихся пылью облаков стремительно вылетел черный ворон. Он кружил над развалинами, издавая пронзительные и наводящие ужас крики, затем взмыл в небо к поднимающемуся солнцу, и растаял в утреннем тумане.

Жозеф Ховард «Дэмьен»

«Удивительно, что она согласилась», – раздумывал Герман, поднимаясь по общаговским ступеням. – Все произошло так легко и непринужденно, словно Маргарита ожидала чего-нибудь такого.

Не привыкший к женскому вниманию, парень весь день чувствовал себя дискомфортно и ждал мелких неприятностей: дождя с грозою, внезапной болезни Маргариты, отмены киносеанса. Но все шло, как по маслу.

Герман спешил по вечернему городу и отчаянно сжимал в руке два синих билета, боясь опустить их даже в карман. Удачу нельзя упускать! Уж Герман-то себя хорошо знает: стоит лишь слегка ослабить внимание и – билетики тю-тю! Или выпадут, или в дыру какую-нибудь за подкладку провалятся, или еще что приключится. Это всегда так: закон подлости называется.

Только фильм неизвестный. Впрочем, выбирать не приходилось. А Герману даже понравилось короткое, словно удар хлыста, резкое, точно пощечина общественному вкусу – «Ворон». В этом слове таилось что-то запредельное, мистическое. Как раз то, что всегда и нравилось парню.

Герман шел и думал, что, если в городе хозяйничает туман, если все события диктует некий мозг, выползший из отравленной реки, то почему бы именно сейчас, специально для Германа не показать с экрана главную причину его страхов? Это была дурацкая мысль, но она возвращалась, втискивалась постоянно между образом Маргариты и мандражем перед экзаменами.

Герман уже начинал верить в свою счастливую звезду: мол, расшифрует фильм и победит собственных химер. Впрочем, это было не столь важно.

Главным, конечно, оставалось согласие Риты. Это было чудом. Вообще, стоит отметить, что удача – дама капризная и таких зануд, как Герман, обычно не жалует. А тут – повезло!

Даже мысли о безумном городе, который поглотил туман, – и те потихонечку начинали сдавать свои позиции. «Ну, видел я в алкогольном бреду чушь всякую, ну и что? – Думал парень, бодро шагая по улице. – Подумаешь! Это у нас культура такая: если пьян и ничего не видишь (ни чертей полосатых, ни инопланетных жителей), стало быть, – никакого интеллекту и полету фантазии в тебе нет. Вот и весь сказ! А кто же хочет простым-то дураком оказаться»?

Рита открыла дверь и впустила Германа. Она была все в том же сиреневом костюме с серебристой розой на плече. Но что-то в ней кардинально изменилось. Казалось, что девушка слегка светится изнутри. Герман, пораженный этим открытием несколько минут стоял и, точно зачарованный, никак не мог оторвать взгляда от локонов Маргариты.

«Вот чудак!», – подумала девушка, когда на вопрос: во сколько начинается сеанс, Герман пробормотал: «Да-да, конечно».

А на улице пахло весной. Воздух был тяжелым, влажным. По небу торжественно и величаво ползли свинцовые тучи. Герман все еще сжимал билеты в кулаке, точно боялся, что любой прохожий может вырвать это нежданно свалившееся на него счастье.

Маргарита делала вид, что не замечает волнения своего ухажера и не видит билетов, стиснутых в кулаке. Женская интуиция подсказывала девушке, что Герман – это именно тот, кого она ждала долгие годы, сидя за школьной партой, но «навязываться» Рита не желала: мешала и гордость, и здравый смысл.

По сути, Маргарита тоже была большим ребенком, только не таким сумасшедшим, как Герман. Впрочем, женщины всегда отличаются от мужчин практическим отношением к жизни.

А Герман думал, что он не только не знал реальности, но и все эти годы бегал от неё, прятался за книжными корешками. Глупо. Впрочем, у каждого своя судьба.

Сейчас Герман просто вдыхал в себя полынный, тревожащий запах перемен, всем своим существом чувствуя, что в мире что-то изменилось, что-то сдвинулось с мертвой точки, но он не понимал, что меняется сам.

Толстая баба с красным лицом проверила билеты, оторвала контроль и даже не улыбнулась.

Герман с Ритою быстро прошли мимо контролера и только потом облегчено вздохнули: надо же – мир по-прежнему полон злых и сердитых людей!

Усадив Риту, Герман мгновенно испарился, чтобы через минуту показаться с мороженым в руках. Маргарита, наблюдая за этими неумелыми и почти детскими ухаживаниями, мгновенно вспомнила гениальную фразу из «Бриллиантовой руки»: «Идиот! Даме – цветы, дитям – мороженое»! И стало совершенно очевидно, что, не смотря на весь свой ум, именно Герман вполне мог перепутать такие вещи. И где он только жил все эти годы?

Дали три традиционных звонка. Свет медленно погас, и голубые лучи упали на широкое полотно экрана, почему-то разорванное в правом нижнем углу. Пошла реклама.

Начался фильм.

Рита всё тайно ждала, когда же Герман наберется смелости или наглости и коснется ее ладони. Она еще не решила: уберет ли эту руку с негодованием, или мягко отстранит.

Но Герман вообще не делал никаких попыток сближения. Рита искоса взглянула на лицо ухажера и разочарованно долизала мороженое. Увы, парень весь напрягся, сконцентрировался и с головой ушел в вымышленную жизнь. Он был полностью погружен в фильм, весь, без остатка!

Было забавно наблюдать, как такого человека, как Герман захватила вымышленная бутафорская история. Казалось, что образ воскресшего мертвеца Брендана Ли был Герману не столько симпатичен, сколько понятен и близок.

Вроде бы: чего особенного? Весь немудреный голливудский набор: дожди, цепи, мерзавцы… Но, как это ни забавно, Герман впервые за последние три года попал в кинотеатр. Герман тогда еще не знал, что видит реальную смерть полюбившегося ему Ли, погибшего во время съемок…

Когда же по экрану мелкими букашками поползли титры, Герман еще несколько мгновений тупо смотрел перед собой, словно чего-то ожидая. Люди начали подниматься и двигаться в темноте к выходу.

– Гер, с тобой все в порядке? – Рита осторожно коснулась рукава своего ухажера.

Юноша вздрогнул, точно пробудившись от сна, проворчал что-то нечленораздельное и виновато улыбнулся.

Кажется, Герман, и в самом деле, начал понимать, откуда пришли боль и страх. Кто-то могущественный все время пытается убить именно Германа.

Не будь безумного города, – властелин судеб нашел бы другой способ дотянуться, пробраться в душу. Только непонятно было, на кой черт кому-то, вообще, понадобилась жизнь нищего студента?…

Чтобы не думать о своем странном открытии, провожая Риту домой, Герман разливался соловьем. Он плел об инопланетянах, оборотнях, вампирах, об иных мирах, о борьбе добра со злом – обо всем, что может волновать мистически настроенного двадцатидвухлетнего оболтуса.

Герман захлебывался словами. Он перебивал сам себя, скакал от темы к теме, точно пытался не думать о том, что накрывало его с головой, словно этим потоком фраз доказывал самому себе абсурдность собственного открытия.

Уже возле дверей общежития, Германа потянуло на подвиги:

– Можно заглянуть к тебе на чашечку чая?

– Ну, загляни. – Усмехнулась Маргарита.

– Сейчас. – Сказал Герман. – Я тебя догоню.

– Только за вином ходить не надо. – Мягко предупредила Рита.

– Дык, я и не собирался. – Пожал плечами Герман. – Не хочу снова оставлять на вахте документы. Не нравится мне это. Кто пришел? К кому? Зачем? До каких пор?

Рита ничего не сказала.

Герман обошел общагу, подпрыгнул, подтянулся на трубе, Поднялся на балкончик второго этажа и легко протиснул тело между разогнутыми прутьями. Не в первой.

После каждой пьянки студенты обычно уходили этим же путем. Просто балконы между этажами соединялись лестницей, и подниматься здесь было даже быстрее, нежели через проходную. Правда, балконные двери иногда были закрытыми. Но на этот раз повезло. Герман оказался на пятом этаже даже раньше подружки.

Какие-то первокурсницы торчали у плиты. Они даже не испугались появления незнакомого человека. Герман прошелся по коридору туда-сюда.

Вскоре поднялась и Рита.

Еще минут через пять влюбленные пили обжигающий чай, а Герман, совершенно забыв о времени и приличиях, совершенно не боялся прослыть смешным и никчемным. Веселые искорки в глазах Маргариты вдохновляли на новые безумства.

Герман прохаживался вихляющей походкой профессора, умильно махал руками и жеманным голосом вещал о том, как у него с утра все болит.

Затем парень горделиво выпрямил спину, так, точно кол проглотил, сцепил руки в замок, затем в мудру «Стрела Аруджи», это когда указательные пальцы соединены подушечками, сделал безразличные, пустые глаза и, глядя куда-то за окно, сквозь предметы, начал говорить чушь с огромными, значительными паузами о том, как его поэзию ценят в маленькой, но гордой кавказкой стране. Было очень похоже.

Рита и не знала, что у Германа были настоящие артистические способности.

Ночь подкралась незаметно. Она заглядывала в не зашторенные окна и завывала в кронах тополей. Любопытные звезды высыпали на небосклон, точно зрители, рассаживаясь по местам, согласно проданным билетам.

Рита больше не дулась на странное поведение Германа в кинотеатре. Видимо, этот парень не умел вести себя иначе. Девушка вдруг скорее почувствовала, чем поняла, что Герман чего-то боится. Он напоминал заколдованного принца.

Сейчас, приподнимая забрало неброской внешности, угловатости и неумения вести себя в обществе, Герман приоткрыл свою безумствующую и ехидную душу.

Оказывается, внутри Герман походил на огненную лаву, сметающую на своем пути все правила, догмы и авторитеты. От парня исходил аромат ожидания чуда, он был совершенно не тем робким и застенчивым, каким казался еще вчера.

Рита пыталась заглянуть глубже, но сталкивалась со стеной. Видимо, Герман никого не впускал в «святая святых». Возможно, на то были причины.

Уже далеко за полночь Герман вдруг сообразил, что припозднился, и снова превратился в рассеянного чудака. В его глазах лишь на минуту блеснул неподдельный ужас, и тут же исчез. Парень не набивался остаться. Более того, было видно, что он страшится подобного предложения.

«Что у него за тараканы в голове»? – Рассеянно думала Маргарита, наблюдая за тем, как Герман торопливо шнуровал ботинки.

– Знаешь, мне нужно идти. Дело есть. Я совсем про него забыл.

– В два часа ночи? – Маргарита усмехнулась. – Можешь остаться. Наташка не придет. Она укатила до понедельника домой. Ты же приставать не будешь?

– Не в этом дело. – Герман покраснел. – Я, правда, забыл передать одну вещь. Это очень важно. Нужно успеть до утра.

«Зачем он врет»?– Думала Рита.

А к сердцу Германа подкрались страхи. Случайно бросив взгляд за окно, и увидев лицо луны, парень вдруг вспомнил и про туман, и про бессонные ночи, и про то, как страшно потерять человека, не успев его даже обрести.

Ночь в комнате Риты, как бы это заманчиво не выглядело, – это хорошо, но последствия могли оказаться ужасными.

Если туман был, то он может найти Германа здесь, и убить Риту. Если тумана нет, – все едино не хочется никого пугать, проснувшись в пять утра с головной болью.

– Как же ты сейчас выйдешь? – В глазах Риты стояло сомнение: стоит ли отпускать ухажера в таком странном, немного взвинченном состоянии.

– Не кочегары мы, не плотники. – Сказал Герман. – И ходим мы как боги – через балконы.

«Как оболтусы», – мысленно поправила Маргарита, но вслух ничего не сказала.

Помолчали.

– Ты когда снова объявишься? – Маргарита переборола стыд, и спросила прямо в лоб. Похоже, что с Германом иначе было и нельзя.

– Не знаю. – Почему-то отвел глаза Герман. – Скоро экзамены.

– Давай, я хоть до балкона тебя провожу.

Герман хмыкнул и пожал плечами.

Потом, уже на балконе пятого этажа, Герман обернулся к Рите и осторожно накрыл своею рукой девичью ладошку. Маргарита не вырывалась. С минуту они стояли так, точно завороженные и оба чувствовали, будто души их поднимаются над этой общагой, над городом.

Идиллию нарушило шарканье тапочек и утробный вой унитаза.

Герман дернулся, точно получил пощечину. Неумело чмокнул девушку в щёку и ринулся вниз по лестнице. Рита, ошеломленная такой стремительностью всего происходящего, просто смотрела вослед своему ухажеру, и на душе у нее было радостно.

Спрыгнув на землю, Герман боковым зрением заметил черную тень, мелькнувшую над уродливыми кленами. Это взмыл вверх потревоженный ворон. Черный вестник печали принялся парить над городом, увеличивая круги своего полета. Все это происходило в нереальной, пугающей тишине. Мир звуков, казалось, исчез.

Не продав вида, что что-то заметил, парень помахал Рите рукой и отправился домой.

А ворон неотрывно следил, и Герман спиной чувствовал кровавый зрачок черной бестии.

«Это – знамение! – Бешено крутились в голове мысли. – Воля города и тумана сплавились в единое целое. И раз появились птицы, стоит ждать и людей. Ворон наведет мстителей или убийц. Впрочем, что это я?… Насмотрелся дешевых фильмов. Тьфу! Все просто и ясно: похоже, что я – болен. А в мире ничего подобного нет и быть не может! Или есть»?

Герман не оглядывался. Он шел домой, но смутное подозрение, что самое страшное – еще впереди – медленно перерастало в уверенность.

Глава 11. Лабиринт

И вот в зловещих отсветах грозы под черными взлохмаченными тучами, нависшими над землёй, как злые духи, оказывается какая-то широкая лиловая равнина. Из недр этой равнины, затопленной грязью и водой, выходят призраки…

Андрю Барбюс «Огонь»

Это был лабиринт. Он снился Герману вторую ночь подряд. Изгибы бетонных тоннелей казались уже до боли знакомыми. Эти коридоры напоминали огромные извилины человеческого мозга, и от этого Герману всякий раз было немного не по себе. Не то, чтобы жутко, но неприятно.

Дорога вела во мраке. Герман шел и практически не натыкался на холодные склизкие стены. Парень просто чувствовал их.

Сколько раз за эту ночь он проходил этот путь заново, точно в компьютерной игре, начиная все с начала, не записывая достигнутых результатов. Упорно, точно бродил здесь уже третье столетие подряд!

Сейчас появится свет.

Появился.

Из-за поворота покажется чудовище с песьей головой: то ли бог, то ли демон. Нужно успеть проскочить вперед.

Никого нет. Странно.

Герман даже растерялся.

А за спиной раздались взрывы.

Вперед! Только вперед! Сам фатум вел Германа по темным изгибам лабиринта, подпихивал, подталкивал. А в нишах шипели каменные статуи и вместо волос на гипсовых головах шевелились гадюки. Мерзость!

А того, с песьей головой – нет. Опаздывает.

Некогда думать. Нужно бежать.

Свет гнилушный, но склизкие стены очень даже хорошо видно. Просматривается паутина, свисающая с потолка пыльными отрепьями. И трупный запах разложения заполняет легкие. А под ногами что-то противно хлюпает. Смотреть не хочется: вдруг кровь.

Впереди показались заржавевшие железные двери. Раньше их здесь не было. Странно. А сзади – топот и чьё-то явственное тяжелое сопение. Может быть, мерещится, но оглянуться – еще страшнее. Мало ли кто может бегать по лабиринту! Уж лучше неопределенность и неизвестность.

Вот и дверь! Лишь бы на этот раз она открылась! Назад дороги нет.

Ржавая дверь с зелеными и рыжими разводами. Противно. Но делать нечего: приходиться ударить её плечом!

Не поддается! Еще раз! Еще!

Топот приближается.

Герман схватился за ручку и потянул на себя. Петли заскрипели. Черт! Всегда так, когда начинаешь паниковать.

Протиснувшись в щель между дверью и косяком, Герман рванулся дальше, не разбирая дороги. Рыжие капли летели из-под ног: ржавчина? Кровь? Не все ли равно?

Кто гонится следом? Монстр, чудовище, порождение больной фантазии или компьютерный юнит? Только не оборачиваться! Кто монстр в этом лабиринте: чудища или сам Герман? Кто может дать ответ?

Мысли во снах бегут быстрее ног. И в реальности – тоже. Иногда Герман даже ловил себя на мысли, что не может отделить жизнь от видений. Как сейчас.

Хлоп! И тоннель кончился. Коридор оборвался в никуда. Ни двери, ни порога. Впереди – огромное поле, а позади – гром канонады. Как в фильмах про войну. Хорошо еще – фашистов не видать.

«Лишь бы на мину не нарваться». – Мысль дикая, но своевременная.

А поле было бескрайним, раскинувшимся до самого горизонта. Только ковыль и ветер. И ничего более. Немного жутко, но это лучше тоннелей. Полынь и ковыль били по ногам, мешали. А вот небо оказалось каким-то нарисованным, выдуманным. И черные грозовые тучи походили на беснующихся демонов, в глазах которых поблескивали нарождающиеся молнии.

Сверкнуло. Огненная ветка грозы повисла в небе. Напахнуло горелым тряпьем и проводкой. Потом, как в жизни, припозднился гром. Но раскаты были бутафорскими, немного приглушенными, словно во всем этом скрывался подвох. Герман чувствовал это. Ни разу вот так просто не удавалось ему вырваться из петляющего лабиринта, а тут – здравствуйте!

Герман чувствовал, что лабиринт еще не выпустил его на волю.

Лабиринт. Это ведь живое существо – злобное и умное. Как человек. Даже хуже. Он умеет обманывать. Нужно быть начеку: того и гляди, – исчезнет поле, и мир обернется тупиком.

Под ногами оказалась липкая топь. Поле залито водой. Под ноги смотреть некогда. Так, наверное, выглядят плантации риса. Герман все еще бежал, но нутром чуял, что под ногами земля стремительно оборачивается болотом. Все: приплыли.

Над полем, прямо из грязи, от воды под ногами начал подниматься желтый туман. Тяжелый, клубящийся. И…

Герман едва не закричал. Из земли поднимались мертвецы. Их было трудно с кем-то перепутать: полусгнившие лица превратились в личины. Боги!!! Что это? Это же однокурсники. Вон Коля, вон Костя-толстяк, вон Олег.

Еще несколько дней назад они все вместе пили водку, а сейчас… Сейчас пустые глазницы искали живого Германа. И скрюченные пальцы тянулись со всех сторон. Сколько же их здесь?

Мертвецы всюду!!! Они не вылезают из могил, а просто поднимаются, из грязи, из липкой глины. Ловушка!!!

Не хотел Герман, ох, не хотел оборачиваться, но пришлось. Путь вперед – все едино был уже перекрыт. Собственно, мертвецы поднялись по всему полю – до горизонта. Бежать и сопротивляться было бессмысленно. Но Герман хотел посмотреть смерти в глаза.

В двух шагах сопело чудовище. Ничего страшного: то ли виверн, то ли дракон. Чешуйчатая кожа поблескивала сиренево-желтыми бликами. Остроконечные рысьи уши чем-то напоминали плавники окуня, только очень большие. Лоб оказался неестественно высоким для зверя, и его делила пополам глубокая вертикальная морщина. Приплюснутый нос похож на обезьяний. Из пасти, усеянной иглообразными клыками, свисал раздвоенный язык.

Герман прыгнул на зверя, пытаясь ударить ногами в глаз: хоть жизнь продать подороже! На мгновение почудились проступившие цифры на лбу зверя: три шестерки, кругляшками друг к другу, точно цветок-трилистник.

Чудо! Герман почувствовал, что потерял вес и повис в воздухе. Только не думать об этом! Парень знал точно, что так быть не может, что он непременно должен упасть и его тут же разорвут мертвецы, но… Но Герман не падал.

Невесомость – удивительное чувство. Живот подвело, ладони рук начали вибрировать.

Зверь удивленно задрал голову и пыхнул гарью. Щеку мгновенно обожгло. Герман закашлялся от вони. Все: сейчас упадет.

Но не тут-то было. Герман крутанулся в воздухе, делая сальто-мортале, и просто поплыл прочь.

Бред.

Но дальше больше: мертвецы вдруг кинулись на своего же дракона. Герман видел это боковым зрением, но уже не удивлялся. Его внимание приковывало само небо. Это был не воздух! Это была самая настоящая река, в которой, оказывается, было полно голодных щук и каких-то медуз. Герману даже чудился плеск волн.

А внизу вместо лилового поля с мертвецами возник зыбкий силуэт знакомого города. Вон – институт с тополями у центрального входа, трехэтажные, какие-то очень уж квадратные кварталы дореволюционных домов, вон – Дворец Культуры с помпезными статуями рабочего и крестьянки у входа, вон – частный сектор с куцыми наделами земли, пустырь за музыкальной школой. Как все реально и узнаваемо. Только вот всюду разгуливают мертвецы в сюртуках и цилиндрах. Жуть!

Герман рванулся вверх, к невидимому солнцу! Парень знал, что за лохмотьями грязных туч непременно должен быть огненный диск божества, дающего жизнь. А отовсюду какие-то рыбы хватали за ноги и руки, мешая плыть вверх.

«Город мертвецов! Все мертвы»! – Бухало кувалдой в голове.

Герман закричал и проснулся.

Глава 12. Первый удар

Но тот, кто послан на землю, чтобы спасти людей, бредет в одиночестве, он как чужой среди них. У него нет очага, нет земных радостей, нет печалей. Он – изгой, ибо в нем горит огонь, который испепелит их. Кто он, непохожий на остальных?

Распятый! Распятый!

Пер Лагерквист «Юхан Спаситель»

День выдался пасмурный. Грозовые тучи клубились в небе черною ваксою. Казалось, что природа сердится: то ли на человечество, то ли на себя. Еще немного, и гроза разразилась бы над городом очищающим ливнем.

Даже ветер подул, взмел с мостовых пыль и драные одноразовые пакеты, взвихрил их небольшим смерчем и швырнул вниз.

Герман совсем не желал попадать под дождь. Что ж в этом приятного? Приходилось немного ускорить шаг. Впрочем, от книжного магазина до дома было рукой подать. Свернуть в проулок, обогнуть-то всего два дома, вынырнуть из-за гаражей, – и виден подъезд и окна.

Маленькие города тем и удобны. Впрочем, на малости расстояний все положительные черты маленьких городов и заканчиваются.

Выбрать нужную книгу в библиотеке, а уж тем более – приобрести в магазине – дело, практически, безнадежное.

Потратив полстипендии, Герман купил в букинистическом отделе зеленый фолиант Эрнста Гофмана и четыре черных томика Александра Грина. Нужно было еще многое, но… Но Герман и так сделал себе роскошный подарок: он ведь купил книги вовсе не потому, что не читал их, отнюдь. Герман собирался их перечитывать. А это – совершенно разные вещи.

Настроение у парня было слегка приподнятое и даже чуточку беззаботное. Ни туман, ни город – ничто не врывалось в мысли. Еще вчера казалось, что ловушка – захлопнулась, но наступил новый день, – и ничего не произошло. Скоро уж экзамены, а там можно будет вздохнуть спокойно. Казалось, что все это безумие с туманом отступило.

Но вдруг сзади раздались шаги. Герман даже не удивился. День на улице. Многие спешат по делам. Кто-то нагонял. Подумаешь: до дома осталось всего ничего. Нужно обогнуть пятиэтажку, пройти мимо гаражей и нырнуть в подъезд.

Май в этом году выдался паршивым. Утром вдруг выпал снег и прохожие кутались. А под ногами стояла слякоть. Глобальное изменение климата. По небу шастают всякие кометы, атомные станции взрываются, цифровые технологии приходят и побеждают.

Жизнь, если вдуматься – клубок недоразумений и ужаса. А если просто плыть по течению – то все замечательно. Эти потопы и огненные смерчи – где-то далеко. А здесь, в маленьком зауральском городке тишь и благодать. Только снег падает в мае, но это ничего. Не землетрясенье же и не наводнение.

Кто-то положил Герману руку на плечо. Мысли обрезало точно широким пиратским ножом.

– Пойдем, поговорить надо.

Герман оглянулся.

Их было трое. И все они были изумительно похожи друг на друга. «Санитары. – Неприязненно подумал Герман. – Чистят человеческое стадо от паршивых, на их взгляд, овец… Кажется, попался. И как глупо, среди дня».

Их было трое. Как в кошмарных снах. Все в вязанных спортивных шапочках, надвинутых по самые брови, в одинаковых весенних куртках грязно-синего цвета, в черных широких штанах и, почему-то, в высоких, полувоенных ботинках на шнуровке.

В общем – обычные «тинэйджеры» от пятнадцати до двадцати двух. В их лицах не было зачатков интеллекта, возраста. Округлые, упитанные физиономии испускали лишь злобу.

Поражали их глаза: в них светились одновременно боль, ненависть и гордыня. Казалось, что такие типичнейшие представители большинства не могут обладать такой безумной смесью чувств. Чудилось, что в телах недалеких, но накачанных парней, жил чужой разум. И это неведомое существо преобразило блеск человеческих глаз. Иного объяснения в тот момент просто не было.

Еще можно было рвануть к дому, сигая через лужи. Но раз его, Германа, нашли, то завтра будут ждать у подъезда. Стоит хотя бы выяснить, что им нужно. Может быть, перепутали с кем-то?

Свернули в подъезд ближайшего дома, того самого, который нужно было обогнуть. Кто они, эти странные люди в армейских полуботинках, что им нужно? Или это посланцы тумана и города? Люди, появляющиеся следом за вороном?

Герман даже вздрогнул: это были лишь дикие, неразумные фантазии. Однако, незнакомцы топали следом. Они были из крови и плоти.

Герман вошел первым и встал, держась за холодную стену в подъезде обычной хрущевки. Здесь царил полумрак: лампочки, наверняка, были разбиты.

Парень облизал сухие губы, собираясь с мыслями, и развернулся: навстречу скрипнула ржавая пружина входных дверей. Раздались торопливые шаги. Незнакомцы вошли следом, они разорвали мглу лучом карманного фонаря.

– Ну что? – Глухо прошипел самый высокий из вошедших, обращаясь к Герману. – Довыпендривался?

На мгновение Герману показалось, что все это он придумал сам и, неясным даже для самого, усилием воли заставил кружиться весь этот страшный и фантасмагорический мир.

Стоит лишь переступить свою боязнь, свою банальнейшую трусость, как эти люди исчезнут, как город расползется клочьями, как туман умрет, свиваясь в агонии желтыми кольцами.

Но Герман слишком долго ждал трагической развязки: его чувства притупились. За последний месяц выработался иммунитет к страху. Герман поймал себя на мысли, что ему все равно.

Надо же: столько времени приходилось убегать от тумана, а вот теперь, столкнувшись с первым фактом насилия, Герман оставался спокоен и рассудителен.

Германа буравили ненавистью два безумных болотных глаза, и верхний резец незнакомца был гнилым, а черные брови срослись на переносице. Красавец! Истинный ариец! А ноздри-то так раздуваются, прямо племенной бык какой-то, увидевший красную тряпочку.

А, может быть, весь этот кошмар придумал и не Герман вовсе, а некто более сильный и властный. Туман, например. Или Венечка Ерофеев. И все это – просто «Москва – Петушки». Глупо.

Даже сейчас Герман не мог отвлечься от литературных абстракций и осознать, что вляпался он крупно, по самое «не хочу». Видимо, ощущения полного спокойствия, исходящее от Германа, взбесило троицу. Главарь придвинулся вплотную.

– Ребята, вы чего? – Удивленно ойкнул Герман.

Боже, как хотелось верить, что это вовсе не туман, захвативший и город, и человеческие души, а очередной сон. Как хотелось проснуться сейчас в холодном поту и сквозь открытую форточку услышать щебет воробьев!

Высокий незнакомец профессиональным движением выхватил из-за пазухи огромный разделочный нож. Такой, каким обычно колют свиней. Гнусная усмешка исказила прыщавое лицо. И Герман вдруг отчетливо понял, что эти трое давно мечтали поприжать всех этих «волосатиков».

Им, этим людям, необходимо было увидеть страх в глазах своих жертв; они мечтали, чтобы «проклятые хиппи» валялись у них в ногах.

Но гордость не давала Герману открыть рта. Приходилось лишь следить за холодно мерцавшей сталью. Один удар подобной «секиры» мог стоить жизни.

Глядя на этот тесак и красные руки своего палача, Герман подумал, что ему вот куртку испортят. Хорошую такую куртку: кровь ведь плохо отстирывается, да и не продать её штопанную, а на похороны ведь деньги будут нужны. Эта мысль мелькнула стрелою.

– Быстрее! – Занервничал один из нападавших.

И высокий парень, дернув ножом, неожиданно свободным кулаком въехал Герману по глазам. Опять по многострадальным очкам! Сволочь!!! На этот раз стекла брызнули в разные стороны. Металлическая оправа вогнулась внутрь. Из-под брови кровь начала стекать по лицу.

– Ты ему глаз вышиб! – Запаниковал третий подельщик. – Уходим, пока не застукали!!!

– Ну и хрен с ним! – Раздался изменившийся, более властный голос высокого бандита. – Молчи в тряпочку, а то и тебя приколотим. Давай быстрее гвозди и молоток!

Герман чувствовал, как соленая теплая влага сочится по левому крылу носа и капает с подбородка на одежду.

– Ты сумасшедший! – Переругивались между собою парни.

– Заткнись! – Взвыл главарь. – Делай, что говорят.

И Герман почувствовал, как его подтащили к двери, уводящей в подвал, благо это было тут же, сантиметрах в тридцати от стены. Сопротивляться было бессмысленно. Глаза не открывались: мешала резкая боль. Герман лишь чувствовал, как по его лицу мечется луч фонарика.

От стен подъезда раздалось шипение потревоженных змей. Герман явственно различил, как из-под земли кто-то прошелестел непонятными словами. Голос был старческий, больной и усталый. «Эллои! Эллои, ламма савахвани»!

Чужие слова, непонятные, тревожные, похожие на заклятия из мистерий. Шепот отчаявшегося города, пытающегося вырвать Германа из объятий желтого тумана, из затянувшегося шизоидального сна.

– Уходим! Сюда идут! – Крикнул кто-то из нападавших.

Герман почувствовал, что его отпустили. Раздался шелест подошв, – парни убегали.

Скрипнула ржавая пружина, кто-то вошел, ворча, что совсем эти подростки обнаглели. Потом повисла тишина, и кто-то громко вскрикнул. Видимо, увидел Германа.

Торопливые шаги взметнулись по лестнице. Раздались дверные звонки. Люди выходили и перешептывались. Кто-то помчался к телефону вызывать «скорую».

Германа вывели на улицу и посадили на скамейку. До дома было рукой подать, но глаза не открывались от резкой боли. Собралась толпа. Нашли и принесли разбитые очки, сумку с книгами.

Пахло весной и талым снегом. «Интересно, почему они не успели довершить начатое»? – Думал Герман и вдыхал свежий воздух полной грудью. Жить в темноте – сомнительное удовольствие, но это все же лучше, чем смерть. На лицо капали первые дождинки. «Скорая помощь» уже петляла по дорогам города.

Глава 13. Больница

Медицина – одно из величайших заблуждений человечества.

Жан-Батист Мольер «Дон-Жуан, или каменный гость»

Герман открыл левый глаз, и уставился на облупившуюся местами штукатурку высокого и грязного потолка. Глубокие трещины и неровности, следы человеческих пальцев, навеки оставленные строителями, образовывали какую-то жуткую картину.

Герману мерещились черные вздыбленные леса и жилки безводных рек, и белые озера блистали среди прокопченных ущелий. И сквозь этот пейзаж проступали то ли лики, то ли хари и мохнатые рогатые физиономии.

Герман провел языком по пересохшим губам и явственно ощутил медный прикус смерти.

На мгновение ему даже показалось, что у изголовья стоит желтый скелет, улыбающийся крепкими зубами. Призрак кутался в черный балахон и на лоб его свисал капюшон, но разве можно скрыть бездонные, зияющие глазные провалы и отсутствие плоти? Мертвяк сжимал в руках косу, покрытую ржавыми пятнами.

Ах, как хотелось закричать, вскочить и бежать из этого города, из этой больницы, от всех этих людей, домов, туманов и зданий! Но вместо крика вырвался лишь сдавленный хрип.

Скелет шагнул вперед. Герман различил, как мертвец расползается клочками утреннего тумана и рождает вместо себя вполне реальные дряблые пористые щеки, тревожную щель рта, тщательно выбритый подбородок и настороженные черные глаза, подмигнувшие из-под толстых линз. Секунда – и лицо добродушно улыбнулось:

– Все будет хорошо.

Герман благодарно кивнул головой и приподнялся на локтях. Вчерашняя операция по удалению осколков разбитых линз прошла довольно успешно. Боли не было. Но все в палате не понимали главного, – Герман избежал мести тумана и остался жить!

Врачи, вообще, ни черта не понимают в болячках, особенно, если болезни приходят из головы или выползают из туманов.

Правый глаз под повязкой щипало, но зато другим – можно было смотреть в свое удовольствие. Нет, все-таки, жизнь – удивительная вещь, сказочная и красивая. И откуда только берутся такие уроды, как те трое?

«Из тумана». – Услужливо подсказывала память.

Ага: вышел ежик из тумана, вынул ножик из кармана. И это было бы смешно, если не больничная койка и не луч света, ползущий по подушке.

– Скоро завтрак. – Сказал местный очкарик и утратил к Герману всякий интерес.

А потом незнакомец вышел. Герман остался один в палате. Окинув взглядом все шесть коек; здоровенное окно, из которого виднелся лес; умывальник с осколком зеркала; четыре тумбочки, Герман вздохнул: все общаги, больницы и тюрьмы в чем-то очень похожи.

Нет, Герман в тюрьме не бывал, но читал. Шаламова там, Солженицына иже со товарищи… А в вынужденном заточении, что следует делать? Правильно: писать революционные песни!

Впрочем, у Германа был свой подход к стихам и всяким разным дневниковым записям. Герман всерьез полагал, что жизнь это – ритуал, в котором любое действие есть лишь символ иного пласта бытия. Вот такой Фэн-шуй.

Впрочем, справедливости ради, надо заметить, что не знал Герман этого течения. Все книги ведь прочитать не возможно. А вот «Бхагавадгиту» и «Библию» он проштудировал от корки до корки, сам не понимая зачем.

В палате никого не было. Герман нагнулся к тумбочке. Ага: сумка здесь. Только верхнюю одежду отобрали. Здорово! Взяв свою знаменитую и многострадальную общую (в прямом смысле этого слова) тетрадь, Герман склонился над чистым листом бумаги.

И слова пришли сами. Немецкие слова. Нет, не «Gitler kaput»! Другие.

Да, Герман был из поволжских немцев, но языка он, надо признаться, не знал. Может быть, это был вовсе и не язык. А так, галиматья какая-нибудь. Не все ли равно. Просто стало легче жить и дышать.

Почесав лоб, Герман перечитал:

«Ich laufe in Walde feenhaft, –

Sonders das ist eine totgeborene Stadt!

Eine Kiefer schneidet hier die Kieferer –

Und meine Hand brennet in den Feuer».

Еще бы понять: что тут написано. Герман вздохнул. Наверняка – бредятина. Начеркал – и ладно. Может это – арабский трехэтажный мат.

Дверь в палату раскрылась, и дородная женщина в белом халате заглянула внутрь:

– «Глазки», в столовую!

Герман улыбнулся: понравилось ему такое обращение. Как-то в этой больнице все было непривычно. Все слишком уж по-доброму относились друг к другу. Как в сказке. Наверное, именно поэтому дети любят болеть: тогда их начинают все любить и жалеть. Смешно, но, – правда.

Положив тетрадь в тумбочку, Герман подошел к умывальнику, критически осмотрел в зеркале отражение патлатого горе-поэта с кислым выражением физиономии, умыл здоровый глаз и сказал сам себе: «Я – поэт. Зовусь Незнайка, от меня вам балалайка».

В столовой стоял гул. Герман почему-то сразу припомнил тетради, которые имели широкое хождение тогда, когда сам парень учился в пятом классе. На обложке было напечатано: «Марш победителей в радостном гуле, песней приветствую вас! Якоб Колобс» или Колоб или Колобок, но точно: Якоб. Припомнится же всякая дрянь!

Притулившись в хвост очереди, Герман рассеянно разглядывал больных, возвращающихся с полными тарелками к столам. На лицах практически всех застыло такое скорбное выражение, точно им выдали не кашу, а живых, извивающихся червей.

Получив свою порцию, Герман поковырялся в тарелке, попробовал. Действительно: гадость отменная. Впрочем, если сразу заедать черным хлебом и запивать киселем, – так, вроде бы, и ничего, проскакивает.

После завтрака в палату вернулись все обитатели. Где их носила нелегкая до этого, трудно было сказать. Может, резались в шашки или приставали к медсестрам. Мужики, они и в Африке мужики.

Один из больных тот самый, который появился во время пробуждения Германа, – добродушный мужик с небольшим округлым животиком и, конечно же, в роговых очках, уже кипятил воду в литровой банке, хитроумно переложив спичками два лезвия, чтобы не замкнуло, подсоединив к проводке с вполне приличной вилкой. За неимением лучшего, – классный агрегат: маленький и надежный.

Второй «постоялец» был худым, тощим, как та корова, которую «старик на рынке продавал». Мужчина был вертлявым, состоявшим из жил и вен. Черные волосы его были смешно всклокочены. Очки с толстыми линзами, диоптрий на шесть – восемь, не меньше, хитроумно держались на резинке вкруг головы: обе дужки были сломаны.

Третий «глазастик» был дородным, холеным, с необычайно белой кожею. Волнистые седые волосы и тонкие кисти рук выдавали в нем интеллигента. Судя по тому, как он осторожно и мягко двигался, было ясно, что он едва различает силуэты предметов. Однако это был единственный человек в палате без очков! Герман не в счет: его собственные очки разбили.

– Голоден? – Сочувственно кивнул Герману тот, третий, без очков.

– Нет. – Покачал головою Герман.

Теперь заулыбались все мужчины: мол, вот врет – глазом не моргнет!

– Бери кружку. – Сказал худенький, уже вскипятивший воду и заливающий её в граненый стакан с индийской заваркой.

Все полезли в тумбочки, достали батоны, какие-то банки с припасами, вареные яйца и вывалили это все на мигом сдвинутые тумбочки.

– Не стесняйся. – Сказал уже и третий мужик. – Чего уж там, все свои.

Чай был горячим, обжигающим. И это было здорово. Даже не потому, что из щелей окна дуло и от этого Герман мерз. Нет, просто вместе с теплом вдруг родилась почти домашняя обстановка. Давно уже Герман не сидел вот так с нормальными людьми и не слушал живых разговоров. Все дела: то книги читает, то водку пьет, то от туманов бегает. А жизнь течет себе, уходит, сочится, точно песок сквозь пальцы.

– Этот проклятый рыжий Чубайс! – Махал руками чернявенький. – Наверное, еврей. Но точно: мошенник и вор! И Ельцин – Россию продал. Не коммунист он, как же! Демократ хренов!

– Ты чего со своим приватизационным чеком сделал? – Спросил тот, который разбудил Германа.

– А что с ним сделаешь? – Возмутился черненький. – Презервационный он и есть! На бутылку водки сменял, чтобы, хоть не пропал совсем.

– Ну и зря. – Буркнул человек без очков. – Ругаться-то мы все умеем. Правильно: ты отдал, я отдам, все и уйдет к тем же самым Чубайсам с «МММ». Это не нас обворовывают, а мы сами позволили государству залезть в свои кошельки.

Герман сидел на своей кровати, пил чай и не спешил встревать в спор. Ему было просто хорошо. Столько дней кошмар преследовал во снах и наяву, а вот теперь, казалось, что туман или растерялся, или сбит с толку, или просто думает, что Герман сломан. Неважно. Главное – это пришедшее ощущение покоя и безопасности. В этих больничных стенах ни что не потревожит Германа.

А за окном маячила бетонная стена, из-за которой летел шум проезжающих машин. Это было шоссе, уводящее прочь из города, покоренного странным туманом.

А по ту сторону шоссе и по эту – вокруг больницы – плотным кольцом возвышался сосновый бор. Разлапистые деревья тихо покачивались на ветру, словно гигантские исполины, и сам вид этих зеленых великанов успокаивал, навевал легкую дрему и истому. Леса были за Германа.

А, может быть, просто, власть тумана еще просто не дотянулась до этого уголка. Вот городские клены – те были в сговоре с истинным хозяином этих мест. Они просто не могут без площадей и людей. А сосны живут своей жизнью.

Время летело незаметно. Вскоре начались процедуры. Кому принесли ворох таблеток, кого позвали на уколы. А Герману размотали глаз и накапали бесцветной жидкости. Ох, и больно! Но приходилось терпеть.

Так длилось четыре дня. Герман часто засыпал, даже не замечая, как проваливается в сон.

Иногда он слушал отчаянные споры мужчин по палате, иногда бродил по этажу или даже по больничному двору. Все плыло в какой-то дымке нереальности.

Мир без очков был совершенно другим.

Во-первых, он был огромен. Герман чувствовал себя каким-то маленьким и незащищенным, как в детстве.

Во-вторых, краски этого мира изменились. Из серых и блеклых тонов начало складываться некое подобие радости.

К четвертому дню Герман чувствовал, что его уже начинает томить вынужденная изоляция. Мысли раздирали Германа, точно бесы крючьями в аду. С одной стороны – вовсе не хотелось назад, в город, к проклятому туману. С другой – тянула прежняя жизнь, праздное шатание. И, конечно же, – Рита!

О Маргарите Герман не забывал ни на секунду. Он-то ждал её случайного появления, то вовсе не хотел, чтобы девушка видела его в таком плачевном состоянии.

А по вечерам, когда все ложились спать, Герман, с милостивого разрешения медсестер, устраивался в кресле, которое стояло в коридоре, раскрывал купленного Грина и читал.

По ночам дежурный свет в больнице был мягким, желтым, почти домашним. Здоровый глаз не уставал и не слезился. Герман в очередной раз погружался в «Дорогу в никуда» и забывал, кто он такой, что здесь делает, и о том, как течет время.

На четвертую ночь Герман захлопнул книгу, и устало прищурился. Тихо гудели лампы. Дежурная медсестра вязала за столиком носки и поглядывала на часы: близилось время уколов в соседнем крыле, где лежали больные с пневмонией.

Герман улыбнулся самому себе, встал, размял ноги, и на цыпочках прошел в свою палату. Разделся, нырнул под одеяло. Но сон не шел. Тогда юноша перевернулся на живот и уставился за окно. Штор ведь в палате не было: смотри, – не хочу.

Луна, свет которой хлестал через стекла, правила этим миром. Жидкое золото заливало и лес, и больницу, точно весенняя река, лед на которой тронулся. Смутная тревога поднималась со дна души. Герман поерзал: его мучили, жгли недосказанные слова, недописанные стихи. Ему не давала уснуть мелодия, похожая на плач….

И уже засыпая, уносясь на крыльях музыки, прочь от грешной земли, Герман вдруг понял, что никто не в силах избавить его от борьбы с туманом, что медицина здесь бессильна. Ни один психиатр не поймет суть проблемы, ведь гибель и спасение Германа были только в нем же самом.

Глава 14. Побег

– Ловок же ты, как я посмотрю. – Сказал Дон Кихот.

– И несчастен. – Промолвил Хинес. – Людей даровитых несчастья преследуют неотступно.

Сервантес «Дон Кихот»

– Так почему ты явился не со своей группой? – Профессор нервно поерзал на стуле и впился в Германа ехидным взглядом, точно хотел на чем-то подловить.

– Я в больнице был. – Герман был спокоен как удав. – И справочка у меня имеется. Вот, полюбуйтесь.

Профессор недоверчиво покрутил в руках больничный лист:

– Учитесь, шалопаи! – Сказал профессор приникшим к партам студентам. – У Германа, вот, трудностей никогда не бывает. На все есть достойный ответ!

«Многочисленные инородные тела в радужной оболочке глаза». – Прочитал упитанный преподаватель и недоверчиво хмыкнул:

– Вам, молодой человек, беречься нужно.

– Уж стараемся. – Не остался в долгу Герман, хотя и понимал, что дерзить не стоило.

Профессор Голубков жеманно хихикнул и сложил на животике руки. – Собственно меня не знания ваши интересуют. Если будете работать, – все сами найдете и доучите. Не в том суть. Нельзя, понимаете, нельзя нарушать правила сдачи экзаменов. Опоздали: пишите объяснительную. Специально для вас назначим день.

– Но я ведь знаю материал. – Вздохнул Герман и отвел глаза.

Конечно, ничего он не знал. Глаза болели от яркого света, и за темными линзами очков мир расплывался, казался еще более сюрреальным, нежели обычно.

Впрочем, этот день оказался, на удивление, удачным. Два экзамена оптом – это круто! И никто ни о чем не спрашивал. Когда приспичило парню, тогда и сдает. Вон, какой бледный, аж шатается. Ну, несет околесицу с умным видом, но ведь делает что-то, не молчит.

– Ах ты лис! – Взорвался вдруг Голубков. – Думаешь, что сегодня отстреляешься, сядешь на поезд – и домой? Дудки! Я, значит, должен еще принимать экзамены у твоих же однокурсников, а ты в это время будешь валяться на курорте, и плевать в море, да?

В масленых глазах профессора вдруг проснулась самая настоящая зависть. Герман вдруг отстранено подумал: «Скотина ты, а не профессор! Кто виноват, что тебе давно плевать и на должность, и на студентов. Кто виноват в том, что ты «холодный» профессор, что бумаги, подтверждающие степень, якобы затерялись, а на самом деле Москва их просто не пропустила? Об этом судачат в курилках, но я-то здесь при чем»?

– После операции я еще месяца два буду по больницам шляться, а не на песочке валяться. – Вздохнул Герман и для пущей убедительности снял очки.

Синяк с кровоподтеками произвел на Голубихина отрезвляющее действие. Профессор сразу умилился, успокоился. Злость исчезла. Преподаватель мгновенно преобразился в пушистого кота, завидевшего горшок со сметаною. В глазах профессора так и читалось: «Попался, сноб! Да ты просто драчун и хулиган! А потому нет у тебя никакого таланта! И зря третий год гудит кафедра. Поэты люди утонченные: они в подворотнях не дерутся»!

– И кто же тебя так разукрасил? – В голосе Голубихина послышалась издевка.

– Я честь дамы защищал. – Герман буркнул первое, что пришло в голову.

Профессор с сомнением покачал головой, но его самолюбие было удовлетворено: он заставил-таки Германа врать и юлить, надавал зазнавшемуся студентишке «по соплям». Это поняли все сидящие здесь. Теперь нужно было спасать авторитет мудрого и благородного преподавателя.

– Ладно, считай, что в этот раз ты выкрутился. – Усмехнулся профессор. – Но это только потому, что настроение у меня хорошее. Другой бы на моем месте, тебя на осень оставил, и стипендии бы лишил. Вот так-то!

Герман покраснел, но сдержался.

– Вы что-то хотели мне сказать? – Голубков усмехнулся.

– Я могу отвечать?

– Валяйте.

* * *

Свобода!!!

Еще и май не кончился, а уже можно рвануть прочь из этого проклятого города, продавшего душу вонючему туману! Боги, какое счастье! Ни город, ни его владыка еще пока не знают, что у Германа развязаны руки! Нет больше цепей долга! Нет!!!

Воздух был напоен весною. До одурения пахло цветущими травами. Да, недавний снег побил цветы на ветках, но весна победила. И всюду радостно галдели воробьи. Лишь на молодых дубках задумчиво сидели грачи.

Ноги сами несли Германа в общежитие. За один день, вернее: с восьми до двух часов сдать три экзамена – на это нужно было мужество и твердолобость нахала. Но все уже позади. Сессия – за плечами, зачетка – в сумке.

Остановившись у киоска, Герман купил булочку, стакан сока, перекусил на скорую руку и посмотрел в лазоревое небо. Парило. Припомнился вдруг один ранних поэтических сборников Андрея Белого. «Золото в лазури» назывался. Солнце в небе. М-да.

Где-то высоко кружили птицы. Ни облачка.

Общежитие встретило юношу равнодушно. Смесь разнообразнейших запахов ударила в нос: жареный лук, нечистоты, ароматы апельсинов и винный дух – все это смешивалось в громокипящий клубок. Из коридора дохнуло плесенью и сыростью. Общага на мгновение показалась огромным склепом, большою братскою могилою, как во снах. Какое-то отупение накатило волной безысходности. Герману вдруг припомнился первый курс.

Давно это было. Также палило майское солнце. Герман сидел на подоконнике раскрытого окна и медитировал. Ему казалось, что тело плывет в струящихся волнах тепла и покоя все выше и выше. Впрочем, комната находилась на восьмом этаже: ощущение полета могло возникнуть и просто от высоты. Каким сладким был тот сон.

А потом оказалось, что Герман едва не вывалился наружу. Если бы случайно не вошедший Вовка – неизвестно чем бы все это кончилось. И все же прерванный тогда полет иногда врывался во сны. Может быть, и зря тогда появился Вовка. Может быть, для всех было бы лучше, если бы он, Герман, тогда вывалился бы и разбился? Никто бы тогда не увидел желтого тумана и не стал бы сопротивляться, спасая себя и Риту.

Риту.

Герман стряхнул наваждение и шагнул к знакомой двери.

Маргарита была дома. Приход Германа поразил её. Она впервые видела его в темных, непроницаемых очках, но каким-то счастливым, ликующим. Он не был похож сам на себя. Он казался таким живым, и совсем не начитанным умником, живущих только среди книжных строк.

Герман не стал скрывать истории с нападением неизвестных. Правда, слегка приукрасил. Не мог же он, в самом деле, сказать, что волшебный туман направил по его душу трех убийц. Конечно, нет. Выдумка была ясной и простой: дядька Германа принадлежал к структурам мелкого бизнеса, что было истинной правдой, а его, Германа, как родственника, поколотили и обещали пришибить за неуплату пошлины «браткам». Романтично и красиво. Впервые в жизни Герман врал так убедительно.

– И что теперь? – Плечи Риты опали. – Можно от них откупиться?

– Вот этим я и занимаюсь. – Германа несло. – Экзамены я сдал сегодня все оптом. Вечером хочу сесть на поезд и – в бега. Домой. К сентябрю дядька клятвенно обещал, что решит свои финансовые проблемы.

– А, может быть, ты все врешь? – Рита вздохнула.

Тогда Герман снял очки и прищурился от света. Солнечные лучи все еще доставляли боль.

– И как тебя угораздило?!

Герман смотрел на локоны Маргариты, в её глаза, полные отчаяния и страстно хотел кинуться к её ногам и во всем признаться. Может быть, еще не поздно броситься к психиатру с мольбой о помощи. Может быть, еще можно избежать сумасшедшего дома?

А вдруг это все не болезнь, что тогда? Германа душили невидимые миру слезы. Сомнения раздирали душу. Но парень врал. Так было лучше для всех.

А вечером, в шесть часов, влюбленные стояли у электрички. И Герман сжимал пальцы Риты. О, как не хотелось уезжать! Но тараканы, которые прочно основались в голове, не давали покоя. Герман боялся второго нападения. Уж снова-то его не упустят. А как умирать не хочется!

Состав дернулся. Герман прыгнул на подножку и улыбнулся Рите. На мгновение парню показалось, что вокзал ожил, искривил в презрительной усмешке свое лицо.

Герман бежал от тумана.

Герман уходил от решения вызревшей проблемы.

Просто, парень не понимал, что еще он может сделать. Он так запутался в реальности и снах, что не видел выхода из этой ситуации, но и смерть – это не двери из тупика сознания.

Герман уезжал от себя и своих страхов. Он надеялся, что время – лечит.

Глава 15. «Симфония Надежды»

Вот что такое, в конечном счете, одиночество: закутаться в шелковый кокон своей души, обратиться в куколку и ждать превращения, а уж оно не применет наступить. Пережитое служит тебе пищей…

А. Стриндберг «Одинокий»

По телевизору Чип и Дэйл отчаянно ухлестывали за Гаечкой.

Герман, забравшись в кресло с ногами, смотрел мультики, но перед глазами стояла детская, обворожительная улыбка Маргариты. Парню казалось, что их вовсе не разделяют сотни километров. Даже, наверное, тысячи… Хотелось обратно, в маленький город. Но там остался и всесильный туман.

Герман нашел выход. По крайней мере, ему казалось, что нашел. Почему-то взбрело в голову описать весь пережитый ужас – и таким путем освободиться от него. С точки зрения здравого смысла – могло и не сработать. Но надо же во что-то верить. Жизнь без надежды хуже смерти.

На столе лежала раскрытая толстая общая тетрадь. Почти новая. Пару листов Герман вырвал и выкинул, считая, что ничто не должно мешать созданию рассказа, повести, поэмы – уж что получится. Даже если все выльется в дневниковые жалобы – все едино – ничего лишнего здесь быть не должно!

Приезд домой не сильно обрадовал Германа. Ему казалось, что в его жизни мало что изменилось. Практически – ничего. Письмо, полученное Германом от матери еще в больнице, было сумбурным. Из него следовало, что дом был продан, и мать купила квартиру в том самом городе, основанном в 1937 году. В письме был адрес и схема, как пройти с автовокзала.

Когда Герман нашел свое новое жилище, он несколько мгновений стоял, точно громом пораженный. Во дворе цвели желтые розы. Мгновенно вспомнились дурацкие сны.

Да еще почему-то всплыла фраза: «Желтый цвет – к разлуке и измене». Глупость, конечно, но все же.

Глубинный символизм выдуманных переживаний и реальной жизни не отпускал Германа, убеждал его в том, что туман существует, в том, что город дождется своей жертвы. Разве можно победить того, кого никто не видит? Разве можно жить среди людей, но отдельно от них?

Поднимаясь на второй этаж по деревянной лестнице, Герман ловил себя на мысли, что все это он уже видел. Даже амбарный замок, на который запирался чердак, – и тот словно ухмылялся над Германом: «От тумана не сбежать, дружок»! Это ведь не утренняя роса, это – сила! И расстояния становились незаметными.

Впрочем, сама земля здесь, вдали от тумана, не была такой враждебной. Хотя бы это успокаивало. Все же шансов на победу здесь было больше.

Сама квартира, куда мать Германа въехала вместе с десятилетней дочерью два месяца тому назад, была не совсем обычной. Её комнаты и прихожая сообщались друг с другом по кольцевой системе. И это было очень забавно.

А, кроме того, ванная была установлена прямо на кухне впритирку с газовой плитой.

После недавнего переезда вещи уже обрели свои законные места, и по дому даже разгуливал черный котенок: симпатичный такой – с белым воротничком. Случайно прибился, во время переезда. До этого никогда в семье Германа не жили черные коты.

Диснеевские мультики кончились. Герман выключил старенький черно-белый телевизор и пошел на кухню. Можно было сесть на край ванной, но отчего-то не хотелось. Герман притулился на табуретке, втиснутой между окном и столом, подождал, пока закипит чайник, налил кофе и отрешенно посмотрел на улицу.

Пейзаж был уныл, не смотря на буйную, но какую-то очень уж пыльную зелень. Дом стоял на перекрестке. Но город был малюсеньким, и люди вовсе не шастали туда-сюда. И деревенская тишина владела этим миром безраздельно.

Вспоминать о пережитых кошмарах вовсе не хотелось, но Герман знал, что победить страх можно только, глянув ему в лицо. А в голове никак не укладывалось: кому понадобилось прибивать к дверям какого-то нищего студента.

Ответ сулил освобождение. То же обещала начатая рукопись. Нужно было что-то делать. Только не сидеть на месте и не киснуть, как красная девка!

Ополоснув стакан, Герман вернулся в комнату. Здесь вечно царили сумерки. Не солнечная сторона, да еще прямо перед окном вырос огромный то ли клен, то ли вяз – узловатый такой, корявый, насупленный. Неприятное дерево. Герману даже показалось, что именно этот вяз или клен просто вытягивает всю жизненную энергию из жильцов.

– А вот хренушки тебе. – Сказал Герман и просто так показал дереву дулю.

Ствол встрепенулся, зашумел листьями. Где-то закаркали вороны.

Герман попятился, но потом плюнул, включил свет и уселся за письменный стол. Серая, мышиного цвета общая тетрадь была еще не тронута закорючками слов.

Было страшно приступать. Где-то в уголке сознания паниковал безотчетный ужас: а вдруг ничего не получится? Вдруг?

У Германа была прекрасная память. Он мог довольно точно воспроизвести до трех страниц печатного текста. И сейчас, склонившись над тетрадью, он боялся написать первые слова: «Я увидел туман». Вместо этого Герман вывел цитату:

Это твоё «я» кричит: «Я хочу жить! Пусть мир страдает, пусть даже разлагается заживо, лишь бы я остался живым!». Маленький этот предатель – наша жалкая душонка – живет внутри нас, прячась во тьме, словно паук в углу сундука. Все мы слышим его голос. Но лишь немногие понимают его. Мудрецы, певцы – все, кто созидает душой. И ещё герои. Те, кто стремится всегда быть самим собой. А всегда оставаться собой – вещь редкостная, великий дар…

Урсула Ле Гуин «Волшебник Земноморья»

Подумав немного, парень приписал: «Часть третья. На последнем берегу, гл. 9, с. 524». Потом Герман просмотрел на строчки, и засмеялся. Зло и колко. Над самим собой.

Вот так, собственными руками умники всегда и убивали надежду. Что он делает? К чему эти цитаты? Разве они могут передать всю муку освобождения от власти города и тумана?

Кто она, эта Урсула? Гений? Да нет же! Обычная писательница, каких в мире – пруд пруди.

Что он, Герман делает? Пишет правду, или прячется сам от себя за цветистые, пусть и умные, цитаты?

Как может ожить книга, напичканная мертвыми кусками из других произведений?

Или, может быть, и не нужно, чтобы книга оживала, а просто – впитала в себя страх, точно губка?…

За окном все еще тревожно разорялись вороны. Но это уже не занимало Германа. Перечеркнув все написанное, парень зло вывел: «Вначале была водка. И водка была у Бога. И водка была убога».

Это было кощунство. Но стало чуточку легче дышать. Это уже не было цитатой. Это было ехидство самого Германа.

И плотину прорвало. Герман захлебывался словами, строчил, точно одержимый.

Цитаты и собственный текст перемежались в какой-то странной последовательности. Не было ни каких глав – просто сплошной текст, в который странным образом вплетались куски из других книг.

Так, наверное, штопают старую одежду. Когда не хватает ткани собственных знаний, – берут заплаты из «великих».

Но Герману было все равно, какое впечатление произведет на современников его безумствующая новелла. Главное было – открыться, как на исповеди у священника. Только святому отцу не мог Герман сказать про туман. Не мог, и все. А если что-то скрыть – облегчение не наступит…

Сумерки опустились на город. Герман включил настольную лампу, придвинул её поближе и откинулся на спинку обшарпанного стула. Приятная усталость ломила кости. Хотелось есть. С кресла мигом вскочил котенок и требовательно замяукал. Удивительно, что он так долго молчал.

Парень поплелся к холодильнику.

Утром мать с десятилетней сестрой уехали в областной город к бабушке. Дела у них там были. Германа с собой звали. Но парню никуда не хотелось.

Последние месяцы безумия в маленьком зауральском городке привели Германа в состояние ступора. Все, он, Герман, приехал домой! Здесь его защищают стены!

Хватит! Нужно принять бой с самим собой, а не бежать, не ехать еще девяносто километров на автобусе. Может быть, все это – больная фантазия, бутафория, но когда-нибудь нужно было остановиться и поставить в этой истории точку.

В холодильнике ждали пакет молока, полная кастрюля борща, сметана, булка хлеба и даже голландский сыр. Мать позаботилась. Знала, что Герман будет сидеть дома и никуда не пойдет. Не общительный он, Герман, замкнутый. С самого детства.

Котенок довольно замурлыкал, лакая молоко. Герман сидел на краю ванной и смотрел, как под железной миской и чайником пляшут язычки газового пламени. Жизнь принимала нормальные привычные, реалистические очертания, и это было здорово.

Кошмары медленно, но уходили, отпускали. Впрочем, впереди была еще целая ночь наедине с самим собой.

В окно кухни с веток мрачно поглядывали вороны, точно напоминая: «А фильм-то тебе не зря показали! Ты думаешь это – комиксы, бравада, ан не тут-то было»!

Но Герман уже не боялся. Ни капельки. Чувство тревоги было. Но не более того. А еще сказывалась усталость. Оказывается, это сильно изматывает, когда часами сидишь над рукописью. Да, это не стихи, это сложнее и серьезнее.

Ночью Герман проснулся. Было невыразимо тяжко на душе. Хотелось порвать рукопись и никогда больше о ней не вспоминать.

А еще хотелось затаиться и никогда больше не возвращаться в проклятый город. Пусть там туман жрет кого хочет, а он, Герман, устроится токарем на завод, и через несколько лет все забудет.

Но там, в городе осталась Маргарита. Если не сразится с чудищем внутри себя, то можно потерять все: любовь, будущее, образование…

Но кто сказал, что для освобождения от страха пишут книги? Покажите этого умника?

Ночь шелестела листьями деревьев. Ответа не было. Лишь котенок завозился во сне.

Герман вылез из постели, оделся. Ему было жарко, точно во время болезни. Губы были обметаны и даже растрескались до крови. Голова тупо болела.

Герман хлебнул горячего кофе и уселся за письменный стол.

«Безумие»! – Кричало сознание.

«Отвяжись»! – Неизвестно кому буркнул Герман и взялся за ручку.

Все написанное ранее было полной чушью, бредом ранних романтиков.

Всякие Шамиссо, Гофманы и иже с ними выглядывали из каждой строчки и хохотали, точно шуты, поймавшие на глупости своего хозяина.

Как хотелось все порвать, послать к черту! Какой такой туман?! Да был ли, вообще, туман? Может быть, тумана-то и не было?…

Начался дождь. Капли шелестели по листьям, стеклам, долбили по крыше, нашептывали какие-то древние заклятия. И снова слышались эти странные слова: «Эллои! Эллои»! Но теперь это была мольба о помощи ребенка, потерявшегося в ночном лесу чьего-то разума, разбившего колени, замершего, отчаявшегося, плачущего под сенью старого дуба.

Герман тревожно вслушивался в этот шепот, ожидая шороха крыльев, появления призраков, скрежета костей мертвецов.

Конечно, ничего этого не было.

Часов в пять утра Герман отшвырнул рукопись, сел в кресло и заплакал. Как ребенок, навзрыд. Впервые за последние несколько лет.

Стало легче.

Дождь больше не шептал проклятия, не призывал темные силы на голову Германа.

Нет, теперь это была светлая и незнакомая мелодия. Эта музыка казалась Герману отображением его собственных переживаний. Парню даже казалось, что где-то там, за облаками, одинокий пастух выводит грустную мелодию любви. И душа стремится туда, в заоблачную высь.

Через три дня вернулась мать. Герман был не выспавшимся, небритым, точно все это время пил и куролесил. Но запавшие под глазами мешки и резко очертившиеся вертикальные морщины на лбу, взметнувшиеся от глаз к самой кромке волос, говорили о том, что он борется с чем-то, и никак не может осилить невидимого врага.

Мать ушла на кухню, а через полчаса все уже ели горячие свежие пирожки.

– Чем ты хоть без нас занимался? – спросила сестра.

– Ничем. – Пожал плечами Герман. – Глупости писал, «телик» гонял.

– И это ты называешь отдыхом? – Вздохнула мать.

– Как умеем, так живем. – Буркнул Герман.

И вдруг случилось нечто совершенно непредвиденное.

Герман почувствовал, что задыхается. Горло точно сжало невидимой рукой. Кинувшись к ванной, Герман склонился. Парня начало рвать, но не едой, а кровью.

Дышать стало нечем. Глаза чуть не вылезли из орбит. Все. Конец.

Впервые Герман почувствовал дыхание смерти так близко. Парень успел сообразить, что если рвота не прекратится, то через секунду он просто захлебнется собственной кровью. Темно-алый фонтан бил изо рта и из носа. Шансов на спасение не было.

И тогда Герман, смирившись с неизбежным, мысленно начал читать молитву. Ту единственную, которую знал. Как все юноши-максималисты он не хотел попасть в ад.

И тут все прекратилось.

В изнеможении Герман все-таки доплелся до дивана и рухнул на него.

Мать всполошилась, запричитала. Сестра побежала звонить от соседей.

Скорая приехать не могла. То ли у них не было машин, то ли врачи в отпусках: Германа это как-то совсем не волновало. Нашли знакомых.

Водитель был навеселе, но везти согласился.

Уже в больнице врачи послушали бледного Германа, покивали головой:

– Что-нибудь ел?

– Пирожки. – Проворчал Герман.

– Недельной давности?

– Нормальные.

– Ну, не знаем, чем тебе и помочь…

Но горло смазали какой-то дрянью.

Еще через неделю Герман видел, как в стекло бились голуби. Он не знал, хорошо это или плохо. Вот если бы это оказались вороны – однозначно: скверно. А так Герман уже не знал, о чем и думать.

Он продолжал сосредоточенно марать бумагу. День за днем листы покрывались мелкими огненными иероглифами, которые понимал один лишь Герман.

Парень хотел убить свой страх наверняка, одним точным ударом секиры слов. Герман даже нашел какие-то книги по волшебству и изрисовал всю тетрадь пентаграммами и закорючками, смысл которых не улавливал даже сам.

Да, ему было страшно. Сначала нападение, потом – кровь горлом. И ни одного приличного объяснения происходящему. И в книгах на этот раз ответов не было. Никаких! Герман должен был сам решить с кем он, и за кого.

На страницах тетради появились рисунки Астарты и Христа. В голове Германа царил полный хаос и разброд. Парень судорожно искал выход из этого кошмара.

Он даже вычитал, что это называется вихревой ситуацией, и нужно представлять себя кем-то другим, например: мармулетом, колбасящим хвостом.

Герман не верил в подобную чушь. В последние дни он уже никем себя вообразить не мог. Он просто вырывал листы из тетради и писал заново. Поток его сознания был очень замысловат.

Какие-то странные герои пришли в его новеллу. Рассказ растянулся до повести в двух частях. И каждая часть разрослась до тридцати коротеньких глав.

Было уже 22 июля, когда Герман сказал себе: «Все, хватит, не могу больше»! И поставил жирную точку.

Мать была на работе. Десятилетняя сестра носилась где-то по двору с деревянным пистолетом. Герман подошел к холодильнику, достал початую бутылку водки, отхлебнул, поморщился и закусил куском хлеба. Просто так. Такой символичный жест: мол, победил. Рукопись окончена. Освобождение не замедлит явиться. Или нет? А, может быть, чего-то в тетради еще не хватает?

«Правды не хватает и жизни, – бурчало сознание. – Чего ты там наворотил? Символизм убивает дыхание жизни. От этой мешанины пьяного бреда и цитат вовсе не веет древними пророческими манускриптами Михаила Нострадамуса, символической прозой всех четырех «Симфоний» Андрея Белого. Ты что же, всерьез полаешь, что всю эту чушь мог породить лишь мрачный мозг последнего экзистенциалиста, впитавшего в себя полынный привкус декаданской поэзии и апокалипсических предчувствий»?

Герман не спорил сам с собою. Он не хотел ничего, кроме избавления от страха перед туманом. Он хотел свободы!

Герман вернулся в зал. Сенкевич что-то увлеченно рассказывал по телевизору.

«Пророчества всегда исполняются», – грустно подумал Герман. Я видел сны, что меня распинают, будем считать, что распятие состоялось, и покончим с этим.

И в тот же миг за окном ехидно каркнула ворона, точно напоминая о том, как совсем недавно Герман молился, захлебываясь собственной кровью.

Ах, так! – Герман просто рассвирепел, он полоснул ножом по ладони. Не по венам, нет! Герман совсем не собирался кончать жизнь самоубийством.

Где-то в далеком городе его ждала Рита. Может быть, уже и не ждала, но так хочется верить, что ты кому-нибудь и где-нибудь действительно позарез нужен!

«До свиданья, друг мой, до свиданья!», – припомнилось Герману.

Легенда утверждает, что это последнее стихотворение Есенин написал кровью. Зачем? Что он знал, этот хулиган?

КРОВЬЮ! – осенило Германа.

Кровь собралась в ладошке как маленькое темное озеро.

Кровь. И страх.

Боги всегда питались тем и другим. Ну, так возьмите, боги, подавитесь!

Герман схватил спичку и, макая её в кровь, приписал в конце рукописи:

«Эта ночь была их. Они иступлено целовались в разных подъездах, но снег под утро не пошел. Пророчества не исполнились. Жизнь повернула в другую сторону…».

В это мгновение шлепнула дверь: пришла мать.

Герман торопливо закрыл тетрадь и кинулся к серванту за бинтом, мол, порезался.

Герман, вообще, был неуклюжим: царапины и раны давно стали привычным делом. Мать поверила.

В эту ночь Герман больше не кричал во сне.

Эпилог

То, что ты умеешь, сынок… я называю это «сиять», Библия – «иметь видения», а ученые – «предвидеть». Я много читал об этом, сынок. Специально. И означает всё это одно – видеть будущее… Но запомнить тебе, малыш, надо вот что: ТАКИЕ штуки не всегда сбываются.

Стивен Кинг «Сияющий»

Герман вернулся в маленький зауральский городок пятого сентября. И прямо с вокзала, поправив заплечную сумку с одеждой, отправился прямиком в общагу. Бог с ними, с родственниками. Есть дела и поважнее.

Длинные волосы Герман откинул назад, а голову перевязал шнурком. Просто так, из вредности. Под хиппи решил закосить.

Удивительно, но стянутый бичевкой лоб и затылок меньше болели. И даже кровь почти уже и не шла носом.

Герман не был уверен, что ему удалось окончательно победить туман, захвативший город или собственную шизофрению – это как повернуть, но он не мог больше трусливо бегать от проблем. Нужно было решиться и что-то делать.

В киоске сумрачная девица продала розу, которую Герман благоразумно прикрыл газетным кульком. Мало ли что он может с собою носить?

Общага не изменилась. Она никогда не менялась: всегда была какой-то бездушно-холодной.

Герман взбежал по ступеням. Боги, за лето могло многое измениться: Риту могли перевести в другую комнату, она могла выйти замуж. Такое с девушками случается сплошь и рядом.

Не раздумывая, не терзаясь более сомнениями, Герман просто взлетел на пятый этаж и постучал.

Открыла незнакомка в голубых штанах и ойкнула. Герман сказал: «Извините». А из-за стола уже поднималась Маргарита.

Переведя взгляд с гостя на Риту, незнакомка вдруг куда-то заспешила, и сказала, что ей срочно нужно в третью комнату.

Через минуту Герман и Рита остались одни.

Герман заворожено смотрел в лицо девушке и думал, как же он смог прожить без нее целых три месяца? И Рита была все в том же сиреневом костюме с серебряной розой на плече.

А вечером они брели под моросящим дождем. Их мокрые волосы змейками обвивали шеи, льнули к телу; ветер пытался взвихрить их одежду, но не мог. Земля и небо серебряными нитями дождя были связаны в единое полотно судьбы.

Они чему-то радовались: непосредственно, совершенно по-детски.

В Её дыроватых кроссовках давно уже хлюпала вода, но сказать об этом она не могла: боялась нарушить очарование этого вечера.

Ночь вступила в свои права незаметно, словно шпион, подкравшийся и выскочивший из-за угла. И лунный свет смешивал лужи и блестящий влажный асфальт в единое гигантское зеркало…

Герман и Маргарита порхнули в ближайший подъезд старого двухэтажного дома, простучали подошвами по деревянным ступеням и уселись на деревянных же перилах. Они смотрели на ступени, ведущие наружу, к двойным входным дверям. Сбоку, на площадке, вероятно бывшей когда-то частью комнат, одиноко торчала дореволюционная, огромная печная труба. А в единственном окне, в старой паутине бился желтый лист клена, каким-то образом переживший зиму и лето. Засиженная мухами лампочка давала довольно света.

Он картаво читал стихи, о чем-то рассеянно лопотал, постоянно забывая мелкие детали и подробности событий. Она задумчиво теребила пухлый синий томик Даниила Хармса, все время раскрывая его на анекдотичных рассказах из жизни Пушкина.

Все это о чем-то смутно напоминало Герману. Но парень не хотел даже рыться в памяти. Все. В этой истории он поставил точку. Собственной кровью. Был туман или не был – не важно. Любой человек имеет право на счастье.

Скрипнула дверь. В темном проеме появилась сгорбленная глуховатая старуха со старомодной шалью на плечах. Она хотела выключить в подъезде свет. Увидев чужих, она скрипучим голосом принялась их выпроваживать.

Они не стали спорить, а просто сбежали вниз по деревянным ступеням, обитым по кромкам латунью. От этого звон стоял в ушах. Они снова нырнули под дождь.

Асфальт таил в себе невидимые лужи, в которые Они по и дело ступали.

Ночные переулки вели вдоль Преображенского храма, мимо русла уснувшей реки, подле телеграфа, ютящегося на первом этаже длинного двухэтажного здания, мимо детского садика, за оградой которого каменный волк мирно беседовал с Красной Шапочкой.

На другой стороне улицы взметнулось здание районной администрации: оно походило на чиновника – холодное и неприветливое. А сбоку этого мрачного дома притулилась редакция местной газеты, той самой, в которой Герману предложили целую полосу для студенческой газеты.

И снова мелькали дома, у каждого из которых было свое лицо.

Новый подъезд оказался более гостеприимным. Они снова сидели на деревянных ступенях, но на этот раз между площадками первого и второго этажей, и тихо перешептывались.

Света в подъезде не было, но внизу шла грандиозная пьянка: то и дело скрипели и хлопали входные двери: туалет-то был на улице, один, на всех жителей дома. И в уснувшем доме чей-то женский голос визгливо доказывал невидимому собеседнику, что если она останется здесь ночевать, то её обязательно изнасилуют. Эту фразу женщина повторила раз десять, то ли обдумывая её, то ли смакуя.

Пьяные вопли, перекрывающие музыку, рвали тишину, разбрасывали клочья покоя по ступеням, по улице.

Холодало. На первом этаже угомонились. Можно было спуститься вниз, к закутку под лестницей у входных дверей. Именно там была батарея и почти неразличимый в темноте черт, нарисованный углем на стене. И они спустились.

Рисунок беса на штукатурке был с высунутым синим языком. Мир давно погрузился во мглу, а влюбленные, обнявшись, иступлено целовались подле батареи. И подле ног их стояло ржавое ведро, на котором лежала сухая половая тряпка.

Время изменило бег. Вечность обернулась в миг…

Но вдруг скрипнула дверь. На мгновение Герману вдруг показалось, что это черт обернулся толстеньким, пьяным человеком, сделавшим вид, что он только что вошел.

Походка незнакомца была покачивающейся, глаза горели злобой и завистью. Конечно, это был не бес, а человек. Вошедший икнул, запнулся за забытую кем-то пустую бутылку, матюкнулся, поднялся на три ступени вверх и грузно осел на ступени площадки первого этажа, как раз над головами влюбленных.

Герман и Рита перепуганными птичками выпорхнули из подъезда. Очарование сказки было нарушено. На улице все еще шел дождь.

И они брели под усиливающимся ветром, дующим прямо в лицо, заставляющим ежиться.

А Фонари на пустых перекрестках весело подмигивали жёлтыми глазами. И снова были подъезды, поцелуи, слова; и всё мешалось в этой осенней круговерти.

Герман так и не вспомнил, откуда он знал все мельчайшие детали происходящего с ним прямо сейчас. Он не хотел ничего вспоминать.

Это была ночь романтиков, одна – на двоих. И они иступлено целовались в разных подъездах, но снег под утро так и не пошел.

Темные пророчества не исполнились.

Жизнь повернула в другую сторону.

На плече Германа болталась его походная сумка, в которой валялись банка кофе, кружка, зубная щетка, видавший виды плеер. Там же, вперемежку с билетами и чеками, лежали стихи. Все это было комом.

И лишь тетрадь с рукописью «Симфонии Надежды» была аккуратно завернута в газету. Она лежала там как талисман, чтобы ее никто никогда больше не читал.

Да и самому Герману было наплевать на всю эту фантасмагорию. Весна и лето вымотали парня, но именно все эти странные события показали Герману, что нельзя жить только внутри себя.

Герман знал, что меняя себя, свое восприятие мира, мы всегда меняем и свое окружение. Нет, вселенная не подстраивается под нас, но одни люди исчезают из поля нашего зрения, другие появляются. Это закон.

Герман подозревал, что это не предчувствие будущего мучило его, не пророческие сны, а, наоборот, с ним случилось все то, что он сам себе навыдумывал.

Туман отступил. Он ушел из города, так и не покорив Германа. Или это отступила от парня душевная болезнь – не важно.

Главное, что его больше не избивали ни в милицейских участках, ни в подъездах. Герман был самим собой, а не прятался больше от тумана.

Шлепая по ночным лужам рядом с Маргаритой, Герман надеялся, что его защитила или исцелила сила любви.

Он был неисправимым романтиком. Он еще не знал, что произошедшее однажды может никогда не повториться, но что произошло дважды – непременно случится еще раз.

Герман качнул маятник своей судьбы, в пьяном угаре сам породил желтый туман, и борьба со своими страхами способствовала перерождению «книжного червя» в простого человека. Из гусеницы вылупилась бабочка.

Одного тогда Герман не знал: все, что порождает наш мозг, ожив, цепляется за наш мир. Все непременно возвращается.

Туман, лишившись подпитки, потеряв боящегося его человека, развеялся, растаял, как олимпийские боги. Но этот туман являлся и раньше. И он непременно вернется за новой жертвой. Ему необходимы наивные и молодые.

Герман запечатал за собой лаз в мир детских кошмаров. Туману не сломить печатей, скрепленных кровью. Герман не мог этого знать, он просто догадался. Ему повезло. Позднее он сумел полностью принять мир, таким, каков он есть на самом деле.

Будущее тем и хорошо, что оно изменяемо.

Самым главным было то, что в новую жизнь Герман шагал вдвоем с Маргаритой.

И их сны охраняла тетрадь, завернутая в газету.

На страницах этой безумной повести были нарисованы боги и демоны, пантакли и черные коты. Рукопись была вся исчеркана вдоль и поперек. Даже при желании читать ее было необычайно сложно. Но именно «Симфония надежды» была дверью и ключом.

И десятилетиями потом в полнолуние на последней странице тревожно сияли последние бурые строчки и размазанное кровавое пятно. Это свирепствовал на страницах рукописи желтый туман, рвущийся на свободу.