Сибирь - Потустороннее. 1 сезон

Старуха

Мурзик, положи документы в бардачок, будь ласка!

— Еще раз ты назовешь меня Мурзиком, и я тебя покусаю!

— Зубки сломать не боишься, а? Мурзик!

— Стоййййй!!!!

Засвистели пневматические тормоза и огромная, многотонная машина остановилась, как вкопанная. Темно-красный MAN стоял на пустынной подъездной дороге, размеренно урча двигателем. Справа и слева, освещаемые холодным лунным светом, стояли строем огромные сосны. По тенту стекали капельки вечерней росы, в которых луна делилась на тысячи маленьких лун. Где-то вдалеке, ухала чем-то вечно недовольная сова.

— Ты чего орешь как полоумная? Это еще ладно за нами никто не ехал, а то бы точно гостя в зад поймали бы!

— Кот! Там кот!

— Какой нахрен кот! Ну, какой кот?! Хорошо — железки везем, везли бы чего хрупкое – всё, хана бы!

— Кот, впереди кот! Мы его чуть не задавили! Чуть не задавили кота!

— Да прекрати ты! Вижу, действительно кот! Вот же, блин, едрёна копоть! Что за рейс такой-то, а?

Сначала искали этот завод, будь ему не ладно, столько времени, потом такие проблемы при погрузке, сейчас вот кот этот долбанный вылез, как черт пойми кто и откуда.

Кот, какой-то совершенно жуткий и облезлый, сидел метрах в тридцати перед кабиной, посреди правой полосы, и внимательно смотрел на остановившуюся перед ним машину. Казалось, он не чувствовал никакого страха от того, что огромное, рычащее чудовище едва не размазало его по асфальту. Ему не было дискомфортно от ярких фонарей, светивших прямо на него. Он просто сидел и смотрел, двумя своими немигающими зелеными глазами.

Когда красное, фырчащее чудище издало резкий и пронзительный крик, эхом разнесшийся по лесу, кот оскалил передние зубы и крикнул в ответ. Крик этот походил на предсмертный вопль умирающего животного. Уголки рта, на обезображенной, какой-то словно бы вдавленной морде, были приподняты – кот едва заметно улыбался.

— Едрёна копоть, да что это за тупое животное такое – мужчина лет сорока, сидевший за рулем в растянутой футболке и шортах, убрал большую, волосатую руку с клаксона - уже весь лес перепугали, наверное, охранники на этом долбаном заводе — и те, должно быть, переполошились, едрёна копоть, а этому хоть бы хны! Сидит, смотрит. Давай его объедем.

Не дожидаясь ответа от своей спутницы, которая смотрела, не отрываясь, на сидящего впереди, в свете фар, кота, мужчина дернул вперед рычаг КПП.

Ногами, обутыми в китайские сланцы, ловко и привычно сыграл короткий танец на педалях, и уверенной рукой медленно повел машину на встречную полосу. Кот сидел не шелохнувшись. Его улыбка стала шире, но этого никто не заметил: никто не знает о том, что коты могут улыбаться.

— Жуткий он какой-то – прервала повисшее в кабине молчание девушка – первый раз такого кота вижу. Сидел и смотрел на нас. Словно и не кот это вовсе, а – она осеклась и посмотрела на водителя, который задумчиво смотрел вперед, на пустую дорогу – словно нечисть какая-то лесная.

— Угу, лови картошку…

— Что?!

— Да так, ничего. Вспомнилась одна глупость.

— Какая? Ты эту фразу часто во сне повторяешь. Что это, откуда?

— Да присказка из детства. Мурз… Света, ты шла бы спать уже. Время позднее, а я еще километров сто до стояночки проеду. Что-то у меня сна ни в одном глазу, да и ночь такая лунная, вся дорога как на ладони – ехать и ехать.

— Не, не хочу. У меня этот кот всякий сон отогнал. Расскажи какую-нибудь историю, а?

— Какую? О чём?

- Любую, ты же их столько знаешь.

— Пришел Иисус к отцу, а его нет!

— Что? А … блин! Юмор у тебя, я тебе скажу!

Они дружно захохотали. Стоявшее, словно густой туман, напряжение стало рассеиваться. Мозолистая нога в китайском шлепке уверенно давила на акселератор, и темно-красный MAN, довольно урча мотором, летел по серой ленте асфальта, разрезая ночь ярким светом галогеновых фар.

— А ты историю про старуху знаешь?

— Нет, расскажи!

-Ездил лет 40 назад, а может и больше, по этим дорогам старый шофер Кузьмич. Из ветеранов автобазы, еще полуторки успел поводить. Был у него синий стотридцатый ЗИЛ: машина подстать Кузьмичу – вроде простая, безотказная, надежная, но с характером – чуть что не так - на дыбы. На дальники Кузьмич уже не ходил, так, по области. В ту осень возил зерно на элеватор. Сейчас-то вон и полей-то уже нет, кругом Иван-чай, а тогда много тут полей было.

Ну вот, значит, едет он: последний рейс уже, сумерки. На поле загрузился, километров полсотни до элеватора, да в гараж. Дорога, в основном, по полям, полей было много, а асфальта почти и не было.

Едет, значит, беломорину смолит, вдруг – бац! Старуха перед ним, прямо посреди дороги стоит, между колеями. Кузьмич и подумать-то не успел, откуда старуха взялась, дорога ведь фарами на полкилометра освещалась, а инстинкт свое дело сделал – педаль тормоза в пол сама собой ушла. А Стотридцатый остановить резко – это, знаешь, не MAN с пневмотормозами, но успел.

Прямо перед капотом старуха, как стояла, так и стоит. Вот как тот кот перед нами. Кузьмич её матом поливает, руками по рулю стучит, в красках рассказывает, что бы с ней стало, не успей он среагировать. А старуха стоит и смотрит.

До Кузьмича доходить стало, он как на полуслове оборвался, так и замер. Старуха-то лысая! И два зеленых глаза не мигающих. Кузьмич войну в автобате прошел, под обстрелами бывал, передовик, коммунист, но тут, говорит, с испугу молитвы читать начал. Все, какие помнил, а не помнил он толком никаких, потому и повторял только: Господи, спаси! Господи, спаси! Как заведенный.

Глазом моргнул и всё – нет впереди старухи. Головой повертел – а та уже у его дверцы стоит и ручку на себя тянет. И говорит, мол, подвези меня, милок. А голос такой, Кузьмич даже никогда и описать-то его не мог: скрипучий какой-то, словно ногтями по стеклу скребут. Он дверь на себя тянет, а старуха открыть пытается. А тянет как будто и не старуха вовсе, а бугай молодой. Кузьмич двумя руками на себя, а сил не хватает. Но потом фронтовая смекалка сработала – ключ баллонный в ногах валялся, он его схватил и в ручку двери вставил, как задвижку. А старуха знай себе — тянет и смотрит своими зелеными и немигающими. Кузьмич первую, перегазовку, вторую и педаль в пол. Стотридцатый мотором взревел — и по колдобинам.

Так и ехали они километра три: Кузьмич ЗИЛа понужает, а старуха в дверь вцепилась и словно летит по воздуху. Говорит что-то, да не слышно ничего. Мотор орёт, железо брякает. А потом: бах и всё – заглох ЗИЛ. Двигатель умолк, огни погасли, тишина. Только старуха всё дверь дергает, смотрит своими немигающими и бормочет скрипучим голосом: подвези, подвези.

Думал Кузьмич: всё, смерть его пришла. Глаза зажмурил … слышит кто-то дверь дергает, да кричит, его Кузьмича по имени зовет. Глаза открыл – ба! Утро на дворе. Солнышко, птички поют. А дверь дергает Генка, другой водитель с их автобазы.

Не поверили Кузьмичу. Сошлись на том, что на последнем рейсе принял он на грудь и уснул в полях. Раздувать скандал не стали, тихонько отправили на пенсию и всё. Сколько раз потом он эту историю рассказывал – посмеивались тихо. Может и правда — привиделось старику, кто знает.

— Да уж…

— Вот такая вот история, а вот и наша стояночка. Предлагаю почаевничать, поспать часов до 6-7 и двигать. Путь еще не близкий. Что думаешь, Мурзик?

— Согласная я, но за Мурзика ты мне когда-нибудь ответишь.

Они дружно рассмеялись. Темно-красный MAN занял свое место на стоянке. Остывая, потрескивал двигатель, в кабине горел свет и слышался усталый смех. Над огромной Западной Сибирью стаяла лунная летняя ночь. Внизу, под телегой красного грузовика, поблескивали два зеленых огонька.

Мальчик

На часах был пятый час утра. Кристина ворочалась, пытаясь уснуть, но сон не шел. Кажется, она всё обдумала и всё решила, но сон не шёл. Она взбивала подушку, ложилась то на правый, то на левый бок, переворачивалась на живот, считала до ста, и от ста к одному. Потом вскакивала, ходила по комнате, как лунатик, снова ложилась, опять считала овец и баранов. Но сон не шёл. Ночь тянулась бесконечно.

Завтра, вернее уже сегодня, Кристине предстояло убить своего ребенка. Нежеланного, нелюбимого, но своего. Убить маленького человека, который спутал всю её жизнь. Восстановить статус-кво. Кристина была к этому готова и не готова одновременно. Пожалуй, к такому вообще нельзя быть готовым, но другого выбора у Кристины не было. Во всяком случаи, так она считала сама. Маленький Никита в это время спал крепким, спокойным сном, даже не представляя, что его участь уже решена.

***

— Мурзя, тебе чай с сахаром?

— Не знаю, кто такая Мурзя, а мне кофе, с сахаром и сухими сливками.

— Может тебе еще французский хрустящий багет, со стекающим, плавленым сыром? Или ананасов в шампанском? Может быть, лососинки? Стол заказов открыт, миледи.

— Багет было бы неплохо, но, думаю, сударь, Вы его в 8 утра на уже пустой стоянке вряд ли где найдете. Поэтому обойдусь кофе и вчерашними булочками из Магнита.

— Вы поразительно скромны, сударыня!

— Сам-то чего будешь, сударь?

— Кофе, но в процессе. Ехать надо, Света, надо ехать. Что там у нас до Новокузнецка? 800 км. Есть шанс к вечеру приехать и утром сразу на разгрузку встать. Но по соляре засада полная, никто сливать не хочет, а нам километров на 200 осталось, того, что в баках. Это считай ничего, хоть на заправку езжай.

— Ладно, давай тогда поехали, а я дорогой в рацию покричу, глядишь, кто и поделится.

— Или, услышав бабу в эфире, вообще никаких дел иметь не захочет, думая, что это подстава. Ладно, будем поочерёдно, глядишь, и правда кто откликнется. А ты по сторонам смотри, может на стоянках кто стоять будет. Хотя вряд ли, всю ночь канистра наша простояла, никто не подъехал. Голяк какой-то. Уже поскорее бы в Кузне сдать эти валы, которые везем, и забыть, как страшный сон.

Тёмно-красный MAN заурчал двигателем и медленно заворочался по стоянке, притормозив на минуту у выезда, проворно вылез на трассу. На часах было 8.30 утра, день только начинался, но уже обещал быть жарким и душным.

***

— Осторожно, двери закрываются! Следующая станция Пионерская.

Электричка, лязгнув металлом, дернулась и начала проворно набирать ход. Вагон был почти пустой — утро буднего дня: немного дачников, немного железнодорожников, в ярких оранжевых жилетах, три девушки (явно студентки), громко что-то обсуждающие.

Кристина сидела, прислонившись головой к окну, в висках дико стучало. Через две остановки им выходить. Неприметная остановочная платформа, на которой иногда сходят грибники и ягодники, но сейчас не время ни для тех, ни для других. Её четырехлетний сын Никита сидел напротив и с интересом смотрел в окно, иногда что-то комментируя на своем детском языке, широко при этом улыбаясь.

Нет, в Кристине не проснулись материнские чувства, или осознание огромной, непоправимой ошибки, которую она сотворит максимум через час. Ей просто было страшно. Хотелось, чтобы всё это поскорее закончилась, и она ушла бы в новую, счастливую жизнь.

С Артуром она познакомилась в соц. сети, год назад, он был из Новосибирска, большого областного города. А она? Она так, девочка из посёлка, пусть и городского типа, в шестнадцать лет, по глупости и не опытности, ставшая мамой физически, но так и не ставшая ей морально.

Чем она ему понравилась? Бог его знает. Приезжал в гости, красиво ухаживал, возил к себе. Позвал замуж. Вот только о том, что Кристина девочка с сюрпризом, он не знал. Сначала она просто об этом умолчала, а потом ложь зашла так далеко, что и пути назад, казалось, не было. Вопрос встал ребром – либо билет в новую жизнь, либо ребёнок. Выбор был однозначным: Никита в этой истории был лишний.

***

— Солярку, куплю солярку! Иду на Междуреченск — Новокузнецк. Солярку, куплю солярочку!

— Да бесполезно это Свет, тут ты да я, да мы с тобой. Глухо на этой дороге, как в танке глухо. Придётся всё же на заправку, тут километров через тридцать есть. Попробуем там еще счастья попытать, может кто с топливной картой, но, чувствую, придется-таки заливать по полной цене. Ладно, бывают такие рейсы, вот в Кузне разгрузимся, и будет всё хорошо. Вика, диспетчер, вроде говорила, груз какой-то на Абакан наклёвывается. Люблю в Хакасию ездить, там клёво. Только бухают все по-черному.

— Поэтому тебе там и клёво? – усмехнулась девушка.

— Да почему же?! Ты меня вообще хоть раз пьяным видела?! Я же не об этом, природа там – загляденье. А на Алтае какая красота?! Нет, Мурзик, я правду говорю: главное в нашем деле не забывать, что в жизни главное не работа, не деньги, не то, по сколько ты купил эту чёртову соляру, главное — не стать слепым! Не стать моральным импотентом, калекой. Перестать замечать красоту вокруг нас, вот это, Мурзя, самое страшное, что может с нами случится. А остальное всё пыль.

— Ты рули давай, философ руля и стоп-сигнала. А то сейчас в кювете будем с природой сливаться. А если серьезно, прав ты, конечно. Во всём прав. В Абакан, значит в Абакан. На Алтай – ну что же, дорога на Алтай. Мне в этой жизни терять нечего, меня в ней ничего особо нигде не держит. Кабина — это мой дом, а ты — моя семья, получается. Наверное, однажды я что-то вспомню, и всё изменится, а пока вот так вот.

В кабине повисла тишина. На щеках мужчины выступил румянец, он принялся усердно, с какой-то нарочитой тщательностью, вглядываться в зеркала, в панель приборов, прямо перед собой, опять в зеркала. Ему было неловко, словно бы он сказал что-то постыдное, грубое и теперь всячески пытался показать, что он очень занят, чтобы продолжать этот разговор дальше. Света отвернулась к окну, в её карих глазах скапливались две большие, солёные капли.

— Едрёна копоть! Этого еще нам только не хватало!

Машина начала плавно снижать скорость и жаться к обочине. Водитель то бросал взгляд на зеркало заднего вида, то на лобовое стекло, параллельно с этим, плавно, и как-то по-особому осторожно, заводя машину на обочину.

— Что там такое?

— Кот в поддоне под телегой, видимо на стоянке залез, сейчас прыгать собрался. Раздавим мы его, раздавим как тузик грелку.

— Давай аккуратненько, тихонько, может, успеем остановиться.

— Блин! Прыгнул! Но скорость не большая, колёсами вроде не задели.

Тёмно-красный MAN еще не успел толком остановиться, а Света, выпрыгнув из кабины почти на ходу, уже неслась назад, смотреть: как там кот. Сердце ее стучало где-то в районе горла, она панически боялась того, что, забежав за телегу, увидит кровавое месиво, делающее свои последние земные вздохи.

Но всё обошлось, кот сидел на обочине, не узнать его было не возможно – это был вчерашний «посланник темных сил», преградивший им дорогу. Кот сидел и смотрел на неё своими немигающими глазами, но как только Света подошла ближе, вдруг резко бросился бежать, проворно взбираясь по зелёному холму.

Девушка бросилась за ним. Она не поняла, зачем это сделала, это был неконтролируемый порыв, словно бы её поволокла за собой сила, в тысячи раз превосходящая её саму. Подоспевший человек в шортах и растянутой футболке лишь непонимающе смотрел им вслед, через пару секунд девушка и кот скрылись за гребнем холма.

— Мальчик! Там ребёнок в петле!

Света появилась так же неожиданно, как и пропала. Она была вся перепачкана травой, а на лице было несколько кровоточащих царапин, очевидно, оставленных бившими наотмашь ветками. Было понятно, что, как минимум обратно, девушка бежала, не разбирая дороги. Демьян еще не успел осмыслить услышанное, а ноги уже несли его вверх, мозг рисовал страшные картины – распухшее тело с вывалившимся языком и запавшими глазами.

На небольшой полянке, на толстой ветке старой сосны, весел, в неумело и наспех сделанной из брючного ремня петле, ребёнок лет, максимум, пяти. Не разбухший труп, ребёнок. Живой. Собственно именно неумелость палача и неподобающий материал для орудия казни и спасли ему жизнь.

Это было на первый, логический взгляд. На взгляд второй, который могли видеть только двое, жизнь мальчонке спас облезлый кот, с вдавленной мордой. Тот самый, который сейчас сидел неподалеку и безмятежно нализывал свои детородные капсулы. Словно бы говоря: моя работа сделана, теперь ваша очередь, ребята.

Телефонной связи в этой глуши, конечно, не было. Мальчишку было решено спускать вниз и на машине везти до ближайшего города, или поста ГАИ, или хоть до какой-то помощи. Постепенно, его лицо, из синюшного, превращалось в обычноебледное. Он прерывисто, с хрипом, но дышал самостоятельно. Даже сознание потихоньку возвращалось. Кот шёл следом, и когда ребенка занесли в кабину, чтобы положить в спалку, без ложной скромности и застенчивости запрыгнул и лёг рядом. Выгонять его не стали. Все и так были в шоке.

***

— Мама сказала, что мы будем играть! И будет весело. Но было больно, больно-пребольно. Я кричал, но мамы не было. А потом я уснул.

Света закусила руку зубами, чтобы не разрыдаться, и отвернулась к окну. Тяжёлый тягач с прицепом-то набирал скорость, то резко её сбрасывал, хрустели невпопад включенные передачи. Рулевой делал всё, что мог, но взять себя в руки ему не удавалось.

В очередном повороте грузовик занесло на обочину, где он едва не зацепил идущую, словно в какой-то прострации, молодую девушку. Она отшатнулась, и резко обернулась назад. От увиденного её лицо перекосила гримаса ужаса. Тяжелая машина, собрав за собой облако пыли, еще чуть-чуть проехала вперед и резко остановилась. Из открытого окна, даже сквозь методичный стук дизельного двигателя, раздавался звонкий, пусть и немного хриплый, детский голос:

— Мама! Мамочка!

***

— Как ты думаешь, что с ними будет?

— Её ждет тюрьма, а его детдом. Хотя, зная наше кривосудие, сложно говорить конкретно. Я не знаю. Но думаю, с ней этот ребенок жить точно не будет.

— Я просто не могу понять, как так можно? Собственного ребёнка в петлю… А как он к ней ручки тянул… Сейчас еще ничего не понимает, а подрастет поймет. И как ему жить с этим…

— Знаешь, Светуль, не думай об этом. В мире столько всего… Столько гадостей, мерзостей. Кто-то сказал, что у Стивена Кинга в любом романе самое страшное зло и нечисть – сами люди. Я с этим абсолютно согласен, пятнадцать лет по городам и трассам, чего только не насмотрелся. Ты мне лучше скажи, что мы с этим квартирантом будем делать?

— А что с ним делать… Пусть катается с нами, пока ему не надоест. Не можем же мы его просто выбросить, не можем же, да?

— Пусть катается. Назовем его Барсик.

— Почему Барсик?

— Ну, Мурзик у меня уже есть, будет ещё и Барсик.

— Я тебя точно покусаю!

Кабина наполнилась смехом и дружескими подколами. Сзади, на спальном месте, сидел облезлый кот с зелёными глазами и немигающе смотрел куда-то вдаль, на серую ленту асфальта, подсвеченную галогеновыми фарами. Да, всё верно, кот улыбался.

Плоскомордый

— О! Плоскомордый! — Обычно хмурый человек в синей спецовке, с надписью ООО «СЗМП» на спине, резко заулыбался, будто встретил старого друга, с коим не виделись много-много лет – а я уж думал: сожгли тебя случайно в кочегарке, вместе с углем.

— Серега, ты посмотри, как он на нас смотрит-то! Ну, прям как Ленин на буржуазию!

Электрик Серега только улыбнулся: ну да, мол, бывает. Тем временем, Плоскомордый стоял в дверях котельной, которую на заводе именовали просто кочегаркой, и щурился от полуденного апрельского солнышка. Его пепельного цвета шерсть была прокрыта толстым слоем сажи, угольной пыли, золы и еще неизвестно чем.

Да, Плоскомордый был котом.

На ООО «СЗМП», что расшифровывалось как «Сибирский завод металлургической продукции», котов очень любили. Сколько их здесь было, точно никто не знал: состав и численность постоянно менялись, но баночки с кормом и водой стояли почти во всех производственных помещениях завода.

Однако, Плоскомордый был особенным. Никто не помнил, когда он здесь появился, словно бы он существовал с момента основания, что (учитывая славную 50-ти летнюю историю завода) было невозможно.

Вообще, у кота было имя: Кузя — так его прозвали работницы склада готовой продукции, где он в основном и обитал. Но это имя как-то не прижилось, виной тому характерно сплющенная форма мордочки, из-за которой его и прозвали Плоскомордым. На такое прозвище кот совершенно не обижался: хоть горшком назовите, да только в печку не ставьте.

Еще, Плоскомордый всегда отличался чудовищно облезлым видом: глаза постоянно слезились, вылезающая клоками шерсть, постоянные коросты, куцый, словно обрезанный, хвост. Последним штрихом был невероятно хриплый голос, в те редкие моменты, когда Плоскомордый мяукал, хотелось плакать – это был словно какой-то стон умирающего животного.

Периодически, Плоскомордый пропадал. Его могло не бывать по месяцу, потом он внезапно появлялся, чтобы через какое-то время исчезнуть опять. Где во время своих отлучек обитается кот, никто не знал. Предполагали, что он уходит на вольные хлеба в соседний лес или убегает в деревню, что была километрах в десяти от завода. Но никого это собственно и не волновало.

В тот день молодой электрик Серега и его начальник, заведующий энергохозяйством, Владимир Евгеньевич, должны были заняться ремонтом насоса дымоудаления. Работа несложная, как говорится: ничего не предвещало. Отключили вводной «пакетник», сняли кожух с электродвигателя…

Последнее, что успел подумать Серега: почему пакетник не сработал? Сильнейший разряд электротока яркой вспышкой обжег его тело, войдя через правую руку и уйдя в землю по левой ноге. Диэлектрический коврик, или резиновые сапоги, спасли бы ситуацию, но ничего этого не было. Единственное, с чем повезло парню, была реакция его начальника – уже через секунду, от удара лопатного черенка, Серега летел прочь от проклятого насоса.

Плоскомордый всё также сидел в дверях и щурился на солнце. Легкой кошачьей улыбки, на покрытой коростами плоской морде, никто, конечно, не заметил.

***

— Ефимовна, не дури! Давай по-хорошему поговорим!

— А что говорить-то? – Седая старуха зыркнула холодным взглядом – всё уже сказано, милый человек! Прадед мой этот дом построил, отец мой здесь родился, мать моя сюда жить пришла, я здесь на свет появилась. Здесь я и умирать буду.

Председатель сельсовета Подойников только вздохнул – он и сам понимал: не по-людски это всё. Но, что он мог поделать? Строительство завода — дело государственное, село шло под отселение и переезд на новое место, за 10 км ниже по течению речушки Быстрой.

Собственно, и села-то уже не было, большинство домов были разобраны, а бревна сплавлены по реке. Только вот старуха Ефимовна всё упорствовала. Оно и понятно: сниматься с места, где прошла вся твоя жизнь, и в 89-ть лет куда-то переезжать… Но завод — дело государственное…

— Айда, хлопцы! – Кивнул в сторону старухи председатель – надо это заканчивать.

Хлопцы послушно двинулись Ефимовне. Поднять кровать, на панцирной сетке которой лежала сухонькая старушонка, хлопцам труда не составило. Через пару минут вся процессия уже стояла во дворе.

Старуха еще раз обвела своих нежданных гостей холодным взглядом, останавливаясь на каждом лице: Славик Шишкин, Женя Шастов, Петя Мельников и другие. Она их всех знала, все родились и выросли на её глазах. Но она внимательно рассматривала их, и без того знакомые, лица, словно запоминая, а потом хрипло, но отчетливо прошептала:

— Да будьте прокляты! Вы, ваши потомки и ваш завод!

Хлопцы только улыбнулись. В эпоху полетов человека в космос, даже в глухой Сибири, было не принято верить в проклятия. А старуха, прошептав свои последние слова, откинулась на подушку, закрыла глаза и больше их уже не открывала.

***

Молодой электрик Серёжа Подойников умер в больнице на третий день. Его фотографию с черной рамкой в углу повесили на специальный стенд «Навечно в нашей памяти», справа от молодой девушки Лены Шишкиной — машинистки, сгоревшей прямо в кабине своего козлового крана.

Заведующего электрохозяйством Владимира Евгеньевича Шастова ждал суд и колония: именно он, формально, был ответственен за технику безопасности в тот день.

А что до Плоскомордого – он исчез. Вышел однажды из склада готовой продукции и сгинул где-то на территории. Никто его и не искал.

Соляры надо?

— Так, держи докУменты, пломбу повесили, можем ехать. Я думаю: мы сейчас за город выедем, там, ближе к Киселевску, стоянка хорошая есть, заночуем, а завтра прямо с утра на Новосиб двинем.

— Я что-то так и не могу понять, реально между Новокузнецком и Абаканом нет прямой дороги, и ехать только через Новосибирск? Это же крюк… я даже не знаю, что-то около тысячи километров, да?

— Дорога прямая есть, но только если ты сможешь заставить эту дуру двигаться по рельсам. Но ты ведь не сможешь, да? Если сможешь, скажи, я немедленно разворачиваюсь и еду на городской вокзал. У них там классно сделано, на всех окрестных зданиях висят железные буквы со строчками из Маяковского: «Здесь будет «город-сад!» Ну и далее по тексту великого пролетарского поэта.

— Ладно, хватит ёрничать, так и скажи – дороги прямой нет, только поездом. Ладно, через Новосибирск, значит через Новосибирск. Надо бы на выезде в магазин заехать, у самих с продуктами плохо, да и Барсику какого-нибудь дрискаса купить.

— Ага, чтобы он после этого самого, как ты, верно, подметила, дрискаса, нам всю кабину вот этим самым и загадил. Нет уж, спасибо. Ест человечью еду, и пусть ест. Нечего бедолагина травить: судя по его виду, у него и так жизнь была весьма нелегкая.

— Как скажешь, но в магазин заехать надо — у нас и человечьей еды не особо. Сами скоро начнем дрискасом питаться.

— Так точно штурман! Беру курс на продуктовый лабаз. Ожидаемое время прибытия: 28 минут.

— Паяц, великовозрастный!

***

— Братан, братан! Тебе соляры надо?!

Дёма не сразу может понять, какой такой братан и какая соляра. Но постепенно сон отпускает, и реальность начинает восстанавливаться. В спалке ворочается, что-то сонно бормоча, Мурзик. Барсик не то шипит, не то мяукает – у него это примерно один и тот же звук.

Они на стоянке, недалеко от Киселя, кто-то ломится в двери и предлагает купить соляры. Логично, он же оставил канистру перед капотом. Неужели начало везти? Вот только новый рейс взяли и сразу же фарт пошел. Он растирает лицо руками, и резким движением заставляет себя встать и открыть окно.

В теплую кабину влетает холодный, сырой воздух. Стоит туман, видимость почти нулевая. Вот такие они, западно-сибирские ночи. На улице, перед дверью кабины, стоит молодой и улыбчивый парень. Рядом с ним старенькая, потрепанная жизнью Нива, очевидно, на ней он и приехал. Чуть поодаль, в другом конце стоянки, стоит КАМАЗ, в кабине темно, шторки задернуты. Когда они сюда заехали, он уже был.

— Тише, тише! Всех сейчас перебудишь! – Демьян спрыгивает из кабины и ежится от обволакивающего холодного тумана – Почем соляра-то и сколько есть?

— С собой, литров 100, две канистры по полтиннику, а тебе сколько нужно?

— Ну, я бы и полтонны взял, но, думаю, у тебя столько нет! – Он с усмешкой кивает головой на ниву.

— Допустим, с собой-то нет, а дома целый бензовоз стоит, литров 500-то точно будет. Но проехать надо, тут не далеко, километров 10 до деревни.

Перспектива ехать среди ночи, в туман, в какую-то деревню Демьяна не очень обрадовала. С другой стороны, «500 литров соляры» звучало магически. Это весь рейс до Абакана точно можно было бы ехать спокойно, не побираясь по 50-100 литров.

— Почем дровишки-то?

— По 20.

— По сколько?!

— Не, дешевле не проси. Ты думаешь, мне она что, эта соляра, даром достается?! С мужиками тоже делиться приходится, да и вообще, сейчас посевная закончилась, опять крохи собирать будем до осени, до уборочной. Я так-то вообще по 23 отдаю, но тебе оптом по 20 скину.

Дёма всё не мог поверить в услышанное. Солярка по 20 рублей? Звучало как сказка, он планировал на 35, но, с огромной удачей на 30, но чтобы по 20? За 40 процентов от розничной цены, да тут не то, что ехать 10-ть километров, пешком 25-ть пройти можно.

Но что-то здесь было не то… Сама ситуация вполне стандартная, никто не поедет сливать бензовоз прям на стоянку. Приехать на легковушке, найти покупателя, отъехать под покровом ночи в спокойное место. Это всё стандартно, он за свою жизнь делал это не одну сотню раз, по всей стране. Но 20 рублей за литр… Кузбасс вроде не нефтяная столица, перегонных заводов тут нет, да и сам этот парень говорит, что соляркин слит с тракторов и комбайнов, в каком-то колхозе-совхозе, а вернее недолит в эти самые трактора и комбайны. Но откуда такая цена?!

— Я до деревни то этой твоей доеду хоть, как там дорога?

— Да дорога нормальная, сейчас сухо, даже с телегой проедете.

— Ладно, показывай дорогу! – Жадность взяла верх над чувством опасности.

Парень широко улыбнулся и буквально рывком заскочил в свою Ниву. Демьян еще пару секунд посмотрел куда-то в туман, сплюнул и, тихо переругиваясь сам с собой, полез в кабину.

***

— Слушай, не хочу я быть бабкой-ворчуньей, но не нравится мне это всё.

— Мурзик, всё понимаю, у самого кошки скребут, но 500 литров по 20 рублей – это же сказка какая-то! Если дело выгорит, до самого Абакана будем ехать и в окно поплевывать. А там еще и дальше хватит.

— Ну, тут два варианта: либо мы будем поплевывать, либо наши бренные тела через пару часов в какой-нибудь силосной яме окажутся. И будем мы там тихонько перегнивать, поедаемые червячками. Ты посмотри, Барсику это всё тоже как-то не нравится.

Облезлый кот ходил взад и вперед по спалке, и всё также не то шипел, не то мяукал, а может быть призывал своего отца – Сатану. Но то, что хвостатый чем-то сильно возмущен и недоволен, было очевидно. Машина тем временем, пробиралась через густой лес, в плотном тумане были видны лишь красные габаритные огни старенькой нивы.

Внезапно лес расступился, и они выехали на большую поляну. Впереди, сквозь туман, угадывался обгорелый остов цистерны на шасси не то 51-го Газона, не то 130-го Зила, разобрать было невозможно. На поляне, даже сквозь закрытые окна кабины, ощущался сильнейший запах гари. Нива резко остановилась, MAN тоже замер, Раскатов и Света ошарашено смотрели вокруг. Они были заранее готовы ко многому, но явно не к такому повороту событий.

Тем временем, из Нивы вышел парень и, обнажая гнилые зубы в радостной улыбке, руками махал в сторону обгорелого остова. Вот мол, заправляйтесь гости дорогие.

— Едрёна копоть! Что это за хрень-то такая?!

— Да походу продаван-то наш псих какой-то местный. Если не того хуже. Давай, думай, как тут развернуться и дергаем отсюда: не удивлюсь, если этот сумасшедший тут таких вот доверчивых и жадных, как мы, сжигает на адском огне.

Ответить Демьян не успел, дверь кабины резко распахнулась, горе-продавец уже стоял на подножке и тянул руки в салон, постоянно повторяя про то, что солярочка у него — высший сорт, и хватит тут на всех. Дальше произошло то, чего ожидать было совершенно невозможно: Барсик выскочил из спалки, прыгнул водителю на колени и злобно уставился своими жуткими, зелеными глазами на лезущего в кабину. Тот внезапно замер, осекшись на полуслове, словно бы видел не обычного облезлого кота, а что-то сверхъестественное. В этот же самый момент в машине заглох двигатель и погасло всё освещение.

Не прошло и минуты, как Барсик снова сидел в спалке и намывал лапой свою вдавленную мордочку. Он был совершенно спокоен, чего не скажешь о двух находившихся в кабине людях. Демьян без особой надежды повернул ключ зажигания, на удивление машина завелась легко, вспыхнули фары и лампочки освещения кабины. Монотонно брякал динамик в приборной панели, сообщая о незакрытой двери. Впереди, в свете фар, всё также виднелась Нива, вернее, тоже обгоревший остов от того, что когда-то было советским внедорожником. На поляне стояла полная тишина, нарушаемая только постукиванием дизеля. Ночной продавец солярки растворился в воздухе, словно бы его и не было никогда.

— Едрёна копоть! – Только и смог выдавить из себя водила.

— Поехали от сюда, а? – Свету трясло, не то от холода и сырости, не то от пережитого, скорее от всего разом.

— Да, Мурзик, конечно-конечно! Сейчас.

Хлопнула дверца, MAN пополз, словно змея, огибая по широкой дуге мрачные остовы сгоревших машин, словно боясь, что сейчас из них выпрыгнет что-то страшное. Но всё было тихо. Развернувшись по кругу, грузовик взял курс туда, откуда приехал. На заволочённой туманом поляне стало тихо.

***

— Ты куда ночью ездил-то? Халтура какая подвернулась? Смотрю, среди ночи завелся и поехал, ну, думаю, не спится человеку, решил путь продолжить, а через пару часов опять ты вернулся. Так толком и не поспав, вон опять в дорогу собираешься. Эх, молодЕжь, не знаете вы, что такое режим труда и отдыха, всё вас куда-то несет.

Дёма оглянулся, рядом с ним стоял седой человек, в затертой спецовке, очевидно водитель стоявшего неподалеку КАМАЗа.

— Да так отец, за соляркой ездил. Подвернулась тут.

— За соляркой? Ну, дело хорошее, тут ребята приторговывают, есть такое дело. Как и везде. Когда на дядю пашешь, так солярочки немного слить — единственная радость, хоть какой-то ответ капиталистам-эксплуататорам. Вы только смотрите на Антоху не напоритесь, а то уедете вот так вот в ночь и растаете в пустоте.

— А что за Антоха-то? — Демьян краем глаза взглянул на кабину и заметил, что Мурзик, копавшаяся в продуктовой сумке, буквально замерла и ловила каждое слово.

— Антоха-то? Да работал тут, лет пять назад, парень в фермерском хозяйстве, на бензовозе-заправщике соляру возил для техники по полям. Ну и, как все, крутился, как мог, экономили с мужиками, создавали излишки, потом продавали. Как все.

В одно утро сгорел Антоха на работе. В буквальном смысле сгорел. Тут недалеко поворот есть, за ним менты любят стоять. Ну и в то утро стояли, парень ехал на вот, примерно, таком же тягаче с телегой, как у тебя. Уже почти проехал мимо шакалов-то, а там тоже сержантик, молодой-зеленый, выскочил из-за машины и давай ему палкой махать. Ну, вот и встретились: молодость на молодость. Парень растерялся, по тормозам. Телегу поперек дороги развернуло. А там по встречке Антоха на своем Газоне, груженый под завязку.

Менты, понятное дело, сухими вышли, откупились. А парней-то уже и не вернуть, там и сгорели на месте. Антоха-то тут неподалеку жил, не деревня даже, что-то вроде хутора, пара домов в лесу была. Один жил, семьей не обзавелся, родители умерли еще года за три до этого, один за одним. В общем, на девятый день, как Антоха погиб, полыхнул хуторок. Вроде как гроза, молния ночью ударила. Кроме его дома, там остальные-то дачи были, да и те полузаброшенные. Под утро только пожар заметили, да тушить уже нечего было, сгорел хутор, подчистую сгорел. Вот и получается, ничего от Антохи не осталось – ни тела, ни дома. Всё огонь забрал.

Только на этом история не закончилась. Говорят, видеть Антоху по ночам на трассе стали, ездит на своей старенькой Ниве, которая вместе с домом сгорела, да солярку дальнобоям предлагает. Ну местные-то от него сразу, крестясь, шарахаются, а залетные-то бывает уезжают за ним. И куда он их уводит, кто его знает. Только не находят потом ни людей, ни машин.

Так в народе говорят, правда или нет — судить не берусь.

— Мда…Антоха значит. Ну что же, отец, спасибо за историю. Будем знать.

— Да не за что! Ладно, отвлекать не буду – ни гвоздя, ни жезла тебе, сынок. Удачи на дорогах!

— Спасибо, батя, и тебе ни гвоздя, ни жезла!

Камазист медленно пошел прочь, а Демьян всё смотрел ему вслед, задумчиво постукивая пальцами по двери кабины.

— Антоха, значит…

Очкарик

Лес казался бесконечным. Он бежал, бежал, не разбирая дороги, запинался, падал в жгучие заросли крапивы, не обращая внимания на полыхающую огнем от ожога кожу, вскакивал и бежал дальше. Разумеется, за ним никто не гнался. Он никому не был нужен. За сорвавшимся с крючка мальком никто не будет гнаться на моторной лодке. Но он бежал, бежал просто потому, что уже не мог остановиться. Дикий и свирепый ужас гнал его через темный, незнакомый лес, гнал без цели и направления. Просто, чтоб оказаться как можно дальше от того страшного места, в которое он пришел сам, по доброй воле.

Где-то вдалеке ухала сова и кто-то выл. Надсадно и тоскливо. Выл от грядущей неизбежности. Из-за крон деревьев не было видно ночного неба, но, по пробивающемуся холодному свету, можно было сделать вывод, что луна была полной. А сова всё ухала и ухала, словно старалась прогнать незнакомца с территории, на которой он не должен быть в этот час. Мокрые и холодные от ночного тумана, еловые ветви-лапы били по лицу и телу, оставляя ссадины и царапины. Под ногами что-то хрустело и чавкало, местность была болотистая, злая, неприветливая. Такие места из века в век называли гиблыми, или чертовыми. Кто-то тихо звал по имени, но слов было не разобрать. Но точно по имени. Вот только что это было за имя…

— Всё нипочем: дожди, ветра, в дороге наши супера и на маршруте мастера не подведут! Часок на сон и всё – пора, давай ни пуха ни пера, дороги ждут!

Света не сразу поняла кто она и где. Тёмно-красный MAN зигзагообразно летел по какой-то чудовищно разбитой дороге, где было то ли множество ям в асфальте, то ли редкий асфальт, среди совершенно лунного ландшафта.

Барсик, как обычно, сидел на небольшой полочке над спалкой и внимательно смотрел на девушку своими гипнотическими глазами. За окном зелеными холмами проносилась Хакасия, утро было жаркое и душное, хотя времени, судя по всему, было ещё не так и много. В этом солнечном и душном утре, тот сон про ночной лес и зябкий туман растворялся и исчезал, словно мороженное на сковороде. Плохо, что вместе со сном исчезало и то сказанное имя, возможно, её настоящее имя.

— У меня к тебе два вопроса: первый — что за дрянь ты голосишь на всю кабину, второй — что это за дорога в ад, по которой мы едем?

— О! Мурзик проснулась. Напиваю я, Мурзя, шоферские песни, про далекие странствия и верных друзей.

— Да-да, знаем мы такие песни, там обычно в конце еще на могиле сына прокурор вещается. А что это за шоссе в никуда, только не говори, что это основная дорога на Абакан.

— Не, это объезд, позволяющий нам срезать километров сто пути. Но раньше да, это дорога была получше, давно я в этих местах не бывал. За это время укатали Сивку.

— А теперь Сивка укатает нас, чего не разбудил, когда поехал?

— Да не спалось, решил двинуться потихоньку, как раз про эту дорогу вспомнил, думаю, попробую потихонечку.

— Главное сейчас ничего не пробить и никуда не съехать, помощи в этой попе мира дождаться будет не реально. Поэтому давай-ка аккуратно, с чувством, там, с толком, с расстановкой. Никуда не опаздываем, никуда не спешим.

— Слушай, и как я без тебя раньше жил-то, а? Как в рейсы ездил, без такой кладези житейского опыта и острого ума. Вот прям поражаюсь, честное пионерское!

— Мама в нашей школе пионЭры, они мне подают примерЫ! А я мама не такой, а я мама ведь другой! Мама я хочу быть дальнобоем!

— Ну, дальнобой из тебя куда лучше, чем исполнитель чужих песен, ты даже слова в правильном порядке запомнить не можешь. Он там что-то пел про желание читать Ленина и быть хорошим мальчиком, вот брал бы пример и… так, а это что за божье чудо впереди?!

Впереди, также зигзагообразно, шел молодой парень, в потертой джинсовке и с болтающейся косичкой жиденьких волос. В отличии от грузовика, который зигзагами объезжал ямы, этот товарищ просто не разбирал куда он идет, и шел скорее на автомате, в каком-то странном полусне.

— Это еще что за хакаский хиппи? Сейчас мы его тихонько объедем!

— Мы-то объедем, но кто-то другой может и не объехать, давай остановимся, спросим, что случилось, ему явно помощь нужна. Ты тут последнее жилье, когда видел? – Демьян лишь пожал плечами – Вот, и я про то же. Давай-ка на обочину, надо разобраться.

— Блин, это тебе «Волга» что ли? Или «Лада-Калина»? Ты знаешь, что такое эту дуру остановить и заново на дорогу вывести?

Ворчание было скорее проформой, MAN аккуратно объехал идущего человека и стал прижиматься к обочине. В зеркало заднего вида, водитель наблюдал как парень лет двадцати пяти, с лицом в веснушках и огромными, какими-то нелепыми очками, шел, пошатываясь и опустив голову, что-то бормоча себе под нос.

— Куда ты так целеустремленно чешешь-то? В соседнее село, на дискотеку? «Победу» батя не дал, поэтому с утра пешочком вышел?!

— Дёма! Ты бы хоть какую-то совесть имел! Может плохо человеку, а ты опять со своим юмором. Петросян гаражный, блин.

Парень, между тем, остановился и снизу вверх, внимательно смотрел на кабину грузовика, на сидевших в ней людей. Словно не понимая, как он здесь очутился и что от него хотят. Он вертел головой то вправо, то влево, словно бы стараясь отряхнуться от сна, ночного кошмара. Убедится в том, что всё, что пугало – это только сон. Фантазия мозга, не более.

— Ослов.

— Что Ослов? Кто Ослов?

— Ослов. Саша. Александр. Александр Ослов. Меня зовут Александр Ослов – он сказал это как-то не уверенно, словно присматриваясь к этому словосочетанию, осторожно пробуя его на вкус.

— Ослов? Ну, вот реально дает же бог фамилии! Я Раскатов, этот Ослов.

— Дёма!

— Ладно, ладно! Ты куда идешь-то, Александр Ослов? Ну, или откуда? Ты где живешь?

Повисла пауза. Странный пешеход смотрел прямо на Демьяна, словно бы тот попросил назвать его имена всех оленей Санта-Клауса в алфавитном порядке. Вопрос про место жительства, такой простой вопрос, поверг его в ступор.

— Ты под кайфом что-ли? Какой дряни нанюхался, надышался, накурился, или как ты там это сделал?

— Тюмень.

— Что Тюмень?

— Тюмень. Я живу в Тюмени. Мне надо в Тюмень, меня там уже мама, наверное, обыскалась.

И тут произошло совершенно неожиданное – парень расплакался. Разрыдался в голос, как маленький ребенок, упавший с трехколесного велосипеда и содравший коленки. С него вдруг слетело всё оцепенение, вернулся страх, ужас и боль от пережитого. Он вспомнил всё.

— Значит так, Ослов Александр. Давай-ка садись в кабину, поехали, а по дороге ты нам расскажешь, как ты — классный тюменский парень — оказался бредущим, как последний наркоман, на заштатной хакаской дороге. А там уже вместе решим, что с тобой делать.

И он рассказал. Рассказал подробно, за весь рассказ его не перебили ни разу. Слишком уж странным был тот рассказ, и … слишком знакомым.

***

Саша Ослов был долгожданным и единственным ребенком своей матери, а потому сильно поздним, болезненным, хрупким, слабым и залюбленным. Таких всегда обижают в школе, игнорируют во дворе, обходят стороной девушки. Их удел, почти до самого совершеннолетия: одиночество, унижение и горькое осознание того, что ты не такой как все. Потом, одни словно просыпаются и вливаются в обычную жизнь, другие остаются маменькиными сынками уже до конца. В лучшем случае, их, в возрасте за тридцать, подбирает какая-нибудь отчаявшаяся дама, становясь второй мамой.

История Саши – обычная история. За тем лишь исключением, что в свои 27, он не был ни успешным, ни аутсайдером. Жил с мамой, но при этом имел не самую плохую работу, в таком называемом первом контуре технической поддержки. Он был тем самым: Здравствуйте, компания Масдай Телеком, меня зовут Александр, как к Вам обращаться и чем могу помочь?

Человеком, который поможет вам настроить роутер, или войти в личный кабинет, человеком, которого вы забудете, положив трубку и даже не потратите минуты на оценку качества его ответа. Акакий Акакьевич двадцать первого века – человек тень. Вечером соц. сети и сериалы, разговоры со стареющей мамой за чаем, неуместные шутки про долгожданных внуков.

С вечера, когда он впервые увидев фотографию рыжеволосой девушки с прекрасным именем Олеся, в профиле бело-синей социальной сети, и до вечера, когда лежа без сна на верхней полке плацкарта Москва-Абакан, он пытался унять удары сердца, прошло почти девять месяцев. А казалось, что один день. День полный пьянящего восторга, обжигающей радости и совершенно нового, неизведанного чувства – нужности.

Больше всего он боялся, что тем, не по летнему холодным утром, на маленькой хакаской станции, с не выговариваемым названием, его никто не встретит, или встретив, попросит срочно вернуться в свой вагон и никогда больше не звонить и не писать.

Но всё было иначе, та же улыбчивая девушка, только в жизни намного приятнее, взяла его за руку и повела за собой. Шли они молча, Саша жутко волновался и не мог связать двух слов, считая, что Олесей овладевают те же чувства. Сначала они шли по пустым, словно мертвым, в утренний час, улицам села, потом вышли за околицу, перешли по старому мосту небольшую речушку, потом еще по лесной дороге. Вышли к небольшому бревенчатому домику, стоящему на лесной полянке. Саше вспомнилась история про Бабу Ягу, но куриных ножек у дома не было. Он был добротным и очень старым. Скорее всего, его построили староверы, или какие-то другие люди, которые не хотели или не могли жить в селе.

В доме пахло травами и … болотной тиной. Повсюду были развешены веники из разных трав, на самодельных, деревянных полках стояли баночки с непонятными жидкостями. Не было фабричной мебели, электроники, или бытовой техники. Более того, здесь не было даже намека на электричество.

Саша ошарашенно озирался вокруг, но что-то спросить стеснялся, чтобы не обидеть так любимого им человека, старался из-всех сил показывать, что не замечает никаких странностей, что всё нормально и естественно. И когда Олеся предложила ему травяного чая, он, конечно же, согласился.

-Чай с секретом — усмехнулась она, и он, улыбнувшись в ответ, хлебнул из кружки. Жидкость была горячая, терпко-горькая, пахнущая всё той же тиной, но что-то в этом вкусе было, он сделал ещё один глоток.

Когда проснулся, была ночь, и никакого дома не было. Он лежал в зеленой болотной жиже, ноги уже затянуло прилично, мутная, вонючая вода подходила к самой шее. Светила полная луна, где-то вдалеке ухала сова и был слышен вой, так собаки воют, предвещая скорого покойника. Саша инстинктивно и лихорадочно пытался подняться, но у него не получалось. Тело уже прилично погрузилось в зловонную жижу, снаружи была только голова. Что-то вязкое и склизкое обволакивало его, пытаясь утянуть куда-то в низ, в болотную топь. Отчаянно мотая головой, он заметил сбоку от себя силуэт. Это нельзя было назвать человеком, жуткое, лысое существо, с длинными костлявыми пальцами, на которых пиками торчали желтые, кривые ногти. Оно скалилось беззубым старушечьим ртом, бормоча что-то не членораздельное.

Выброс адреналина, иногда, делает удивительные вещи. Кто бы мог подумать, что в этом хрупком теле обычного ботаника найдется столько силы, чтобы вырваться из трясины и бросится прочь. Существо, оставшееся позади, не сделало ни единой попытки его догнать. Лишь сильнее улыбалось, ведь оно знало: у рыбы, побывавшей на крючке, будущего уже нет, далеко ей не уплыть.

Александр окончательно пришел в себя только стоя у кабины грузовика. Его одежда была полностью сухой и чистой, на теле не было ни каких видимых повреждений. Он не помнил, как сюда попал, помнил лишь, что бежал через лес, и где-то далеко ухала сова.

***

— Что это за камень, уже не первый такой проезжаем, всё забываю спросить?

— Это менгиры, ты слышала когда-нибудь о них?

— Нет.

— Их тут много, огромные каменные глыбы, до трех метров в высоту. Говорят, их оставила какая-то древняя цивилизация, очень-очень давно. Загадка, типа Стоунхенджа или идолов острова Пасхи. Кто, как, а главное, зачем всё это сотворил? В советское время много таких штук демонтировали и увезли в музей, но и осталось много.

— Ты думаешь, мы правильно поступили, отпустив его?

— А что мы должны были делать? Приковать его цепями и везти в дурдом или наркодиспансер? Он человек, Света, а не кот. Он попросил, мы подвезли, он попросил, мы высадили. Не бери на себя больше, чем можешь потянуть. Каждый должен сам решать свою судьбу.

— Ты ему веришь?

— Я не знаю. Быть может он просто наркоман, а быть может… В мире много загадок, вот взять даже эти менгиры. Кто-то говорит, что это места силы, в которых можно исцелиться, а для кого-то это просто многотонные булыжники и ничего больше. Не важно что есть правда, важно как ты к этому относишься.

— А я ему верю. Та часть его рассказа, где он бежал через лес. Я это видела, я была в том лесу, мне это снится, понимаешь? Мне снится этот лес и этот вой. И сова эта проклятая. Я также шла одна по трассе и не знала кто я и откуда. И сейчас не знаю.

— И вышла к Мурзиновке.

— Да, и вышла к Мурзиновке. И ты назвал меня Светой, потому-что впервые увидел в свете фар. Но как меня зовут? Маша, Даша, Саша, Зина? Кто я, откуда?

— Ты Света Мурзинова. Мурзик. И пусть пока будет так.

Она не ответила, отвернувшись к окну, смотрела на огненно-красный закат. До Абакана оставалось каких-то пять десятков километров.

Бункер

— Да, Ань! Спасибо! Давай тогда послезавтра, я жду звоночка вечером, с подтверждением, а с утра на погрузку встаем. Ага, ага! И тебе хорошего дня, золотце, пока-пока!

-Ну, значит Мурзик, тема такая – Демьян постукивал пальцами по рулю и задумчиво поглядывал на погасший экран смартфона – тема, значит, такая: сегодня и завтра точно ничего, послезавтра есть загрузка на Красноярск, там частичная разгрузка, дозагрузка и на Новосиб. Геморойно, но ничего лучше нет – лето. Эх лето-лето, лето – это маленькая жизнь.

— Хороший афоризм, сам придумал?

— Да ты чего, это же Митяев!

— Кто?!

— Ну, Олег Митяев, бард! Изгиб гитары желтой, ты обнимаешь нежно…

— Не знаю такого!

— Да Светик, брось шутить! Я еще могу поверить, что Митяева не знаешь, но вот изгиб гитары желтой ты не можешь не знать, его же все знают. Абсолютно все!

— Реально тебе говорю, первый раз слышу! Ладно, изгиб изгибом, но планы то какие на ближайшие два дня? Есть и спать?

— Могу сводить на экскурсию, мы же тебе рабочую спецовку покупали? Она как раз очень на этой экскурсии пригодится!

— Это что за экскурсия такая, на которой мне рабочая спецовка должна пригодиться? Ты куда меня, интеллигентную женщину, вести собрался? На выставку моторного масла?

— В бункер!

-Куда?!

В бункер! Смотри, мы сейчас с тобой на окраине Абакана, тут, не так далеко в лесу, есть заброшенный бункер. Ну, вернее, его называют бункером. Это не то, чтобы прямо двадцать этажей вниз, а вроде старого железнодорожного туннеля, с различными помещениями в горе. Называют бункером в народе, меня туда, лет 10 назад, ребята местные водили. Там интересно!

— О как! А дорогу точно найдешь, там просто за десять то лет, думаю, всё изменилось сильно.

— Думаю, найду. Там ничего такого сложного и нет, здесь по трассе километр-полтора пройти, потом по лесной дороге еще километра три и там уже рядом. Ну, на крайний случай, интернет же есть, карты.

— Уговорил! Иди, прогуляйся, я тут переоденусь и двинем. Надо только поесть с собой взять, да Барсику воды-еды оставить и окошко приоткрытое.

— Ссыкотно как-то окошко-то приоткрытым оставлять, у нас с тобой весь дом в кабине: деньги, документы. Люди разные. Свои то ребята со стоянки не тронут, но сама понимаешь — трасса, мало ли кто залетный тут остановится.

— Мы немного, к тому – же, любой злыдень, как только нашего Барсика увидит, то сразу передумает свое зло творить, а если еще и услышит!

— Ладно, давай собирайся, а там уже по обстановке. С собой его брать точно не вариант.

Барсик, словно соглашаясь со всем услышанным, демонстративно растянулся на передней панели, и, греясь в солнечных лучах, задремал. Света, задернув шторку между кабиной и спальным местом, начала собираться.

***

-Не, Раскатов, ты меня точно убить хочешь, злой ты человек. Этот подъем когда-нибудь закончится?

— Да почти уже, вон уже вижу ж/б конструкции входа. Давай еще чуть-чуть, прибавь шагу.

Подъем был очень крутым, почти отвесным, по едва различимой в буйной хакаской растительности тропке, они ползли (другое слово тут трудно подобрать) уже около часа. Света, которая считала себя человеком стойким и выносливым, уже прокляла всё, что можно за свое согласие на участие в этой авантюре.

— Всё! Вот оно – Демьян показал на крышку, по типу канализационной, лежавшей, на уже порядком раскрошившемся от времени, железобетонном основании.

— Ты мне одно объясни, почему вход в туннель находится на вершине горы, в которой он проложен? Что это за гениальное инженерно-архитектурное решение такое?

— Понимаешь, сам портал тоннеля закрыт очень давно. Никто точно не может сказать, не только когда это было сделано, но и что это вообще за место. В целом, легенда такая: где-то почти сразу после войны, году в 47-48 заключенные, свежесозданного в этих местах, Хакаслага начинают строить странный объект. Вроде как туннель под узкоколейку, которой, правда, здесь никогда не было. Длина основного портала небольшая, что-то в районе 400 метров. Примерно, с середины портала вверх идет вертикальный ствол, который заканчивается вот этим самым люком на вершине. А влево и вправо от этого ствола отходят коридоры, которые заканчиваются тупиками. Коридоры друг над другом, на разных уровнях, получается три этажа над основным порталом, перпендикулярно ему. В коридорах нет ничего, от слова совсем. Железобетонная труба, длиной ровно 200 метров от вертикального ствола, упирающаяся в скалу.

И если само по себе строительство туннеля, в отсутствии железной дороги, можно хоть как-то объяснить, то вот все эти конструкции намекают на то, что он был просто прикрытием, или частью чего-то большего. Работы были выполнены, вроде как, к 52 году, то есть за год до смерти Сталина и начала расформирования ГУЛАГа. Но какой-то эксплуатации объекта замечено не было. Что это было, зачем это строили – осталось загадкой. Но, а потом усатый почил на своем диванчике, на ближней даче, и всем стало уже не до масштабных проектов. Хрущев, кукуруза, разоблачения культа личности.

— Мда, интересная история. Только вот Сталин умер не на даче, а в своем кабинете в Кремле.

— Мурзик, ты меня прям с толку сегодня сбиваешь! Сталин умер на ближней даче, 5 марта 1953 года.

— Дема! Ты из меня дуру то не делай, я может какого-то там Митяева и не знаю, но уж когда и где умер Сталин знаю совершенно точно – 25 января 1952 года.

— Черт, здесь сигнала нет! Сейчас бы я тебе Википедию открыл. Ну, ничего, вернемся на стоянку, займусь твоим образованием.

— Историк блин нашелся, а то я когда Сталин умер не знаю. Ладно, открывай крышку, посмотрим, что там внутри за чудо такое, загадочное.

Крышка поддалась без особых усилий, сделана она была из какого-то странного сплава, по виду напоминала обычную чугунную, но при этом была легче и совсем не подверглась ни ржавчине, ни коррозии. Из железобетонного колодца тянуло сыростью и затхлостью. Особенно удивительно было, что, для своего возраста, всё выглядело почти новым. Состояние бетона было несравнимо лучше, чем снаружи, но особенно поражала ведущая вниз лестница из железных скоб, которые смотрелись почти как новые, хотя давно уже должны были сгнить.

— ЭгегегеЙ! – Крикнула вниз Света, ожидая услышать глухое эхо, но что-то пошло явно не так.

-Кто здесь?! Помогите! Я тут внизу! Я заблудился – голос из глубины был уставший, потерянный.

Света и Демьян переглянулись, они были явно не готовы к такому повороту событий. Первым из ступора вышел Демьян:

-Вы как там, можете самостоятельно подняться?!

— Я не могу, я заблудился, я не могу найти выход!

— Что за едрёна копоть? – Демьян вопросительно посмотрел на девушку, будто бы она могла пролить какой-то свет на всю эту, довольно загадочную, ситуацию – там же негде теряться! Мы туда лазили, там короткие прямые коридоры, в них невозможно заблудится!

— Помогите! Вы меня слышите?! Я здесь внизу!

— Так ладно, ты Мурзя стой здесь, а я спущусь вниз!

— Ты спятил?! А если скобы не выдержат? А если это ловушка?

— Ты думаешь, кто-то знал, что мы сюда придем? Мы сами еще утром об этом не знали. А что до скоб, они крепкие. Не знаю, что это за сплав, но ему ни хрена не делается за все эти годы. Выбора у нас всё равно особо нет, там кому-то нужна помощь, и мы его не бросим.

— Вы где? Я иду к вам! На каком Вы уровне? Видите центральный ствол?

— Я не знаю, тут темно, я не могу выйти к лестнице, я иду, но не могу дойти. Очень темно, фонарик сел, этот коридор – он какой-то бесконечный. Выведите меня отсюда.

— Походу парень спятил, там коридоры по 200 метров, в них нельзя заблудится. Просто нельзя. Надо спускаться и смотреть.

Чем ниже он опускался, тем сильнее нарастало чувство какой-то неописуемой тревоги, иррационального, неконтролируемого страха. Демьян цеплялся за холодные металлические скобы, опускаясь всё ниже и ниже. Каждый раз, вступая ногой на следующую скобу, он инстинктивно ждал, что она развалится под ним. Но скобы были как только после отливки – без единого следа ржавчины. Было осмотрено уже два этажа, хороший японский фонарик прекрасно освещал холодные своды этих горизонтальных туннелей-коридоров, но в них не было ничего, кроме падающих капель и затхлого, сырого воздуха. Голос снизу все кричал про то, что он заблудился и про бесконечность коридора, но Демьян никак не мог понять, откуда именно исходит этот голос. Он был везде, но при этом нигде конкретно. Словно бы шел из самих стен, через систему каких-то хитрых динамиков.

Все этажи были пройдены. Все они были пусты. Лестница заканчивалась, внизу был уже основной портал туннеля. Демьян осветил фонарем пространство рядом с собой – спустится в низ, в портал, было возможно, по его сводчатому потолку и на одной из стен были вмурованы железные кольца. При определенной ловкости, можно было, как на школьном турнике, повиснуть на руках и пробравшись к стене, спуститься на пол.

Правда, путь обратно был бы более сложен, пришлось бы хорошо подтянуться. Когда он в последний раз подтягивался на турнике, Раскатов вспомнить не мог. Поэтому и замер в задумчивости, что называется «и хочется и колется».

Он посмотрел наверх, там было лишь крошечное пятно света. Позвал Мурзика, но в ответ была тишина. С удивлением, Демьян понял, что его окружает лишь тишина, нарушаемая звуком капающей воды. Крики попавшего в беду пропали.

— Эй, ты где?!

Но ответом был лишь звук падающих капель, эхом разносившийся под сводчатыми потолками туннеля. Просто уйти Демьян не мог, не смог бы он смириться с тем, что возможно чуть-чуть не дошел до человека, для которого его помощь была вопросом жизни и смерти. Взяв фонарь в зубы, цепляясь за скобы, опасаясь, что рука соскользнет с холодного и мокрого металла, он пополз вниз.

Бетонный пол портала был по щиколотку залит водой, не спасали даже хорошие прорезиненные кроссовки. Чертыхаясь и хлюпая мокрыми носками, Демьян прошел портал из конца в конец. Было пусто. Прямые бетонные стены, без всяких намеков на ответвления, потайные комнаты или хотя бы просто закутки безопасности. Оба входа в портал были основательно забетонированы. По сути это был уже не туннель, а узкий каменный мешок, странной формы.

Демьян еще покричал и в полном недоумении полез наверх. По–прежнему не понимая, что это было? Обоюдная слуховая галлюцинация? Чья-то злая и очень технологичная шутка? Хотелось только одного – поскорее выбраться отсюда и увидеть наконец-то солнечный свет. Хотелось дышать, греться в теплых солнечных лучах, смеяться, хотелось жить. Подальше от этого глухого, мокрого и темного объекта странной формы и непонятного назначения.

— Лови картошку!

Демьян вскрикнул и едва не сорвался. Сжавшись, он застыл на месте, стараясь не дышать. Тишина, только звук падающих капель и глухие удары собственного пульса. Послышалось, ему просто послышалась! Эта глупая фраза и звонкий детский смех. Просто послышалось. Отдышавшись, он полез дальше.

Первое, что он увидел, поднявшись на поверхность, были испуганные, заплаканные глаза Светланы. Она была вся мокрая и грязная, словно бы простояла сутки под дождем. Она смотрела на него со смесью невероятной радости и глубокого непонимания, словно на человека, который встал из гроба на собственных похоронах.

— Ты где, мать твою, был?! Пять часов, Демьян! Пять долбанных часов! Я весь этот колодец излазила на два раза! Где ты был?!

— Мурзик, ты чего голосишь? Какие пять часов? Меня не было от силы минут тридцать. Я всё облазил, никого не нашел и вернулся назад. Тридцать – сорок минут. Вот смотри – он показал ей свои наручные часы – сейчас 14.55, а залез я где-то в начале третьего.

Света достала из кармана смартфон и молча протянула его Демьяну. Ничего не понимая, он смотрел то на дисплей, то на Мурзика. Часы показывали 19.25.

— Ты ушел, я ждала, кричала, ты не отзывался. Часа через полтора я полезла вниз, думала, что ты упал, разбился, что тебя поймал маньяк – господи, да что я только не думала. Я облазила там всё – никого не было. Я поднялась назад, еще час проходила вокруг колодца, кричала, звала. Потом полезла опять. Никого. Я чуть с ума не сошла!

Он лишь молчал, пытаясь осмыслить происходящее. Она взяла его за руку и медленно повела вниз по склону холма. Крышка от люка так и осталась валяться на земле.

Спустя минут пятнадцать, к открытому люку подошел пожилой человек и долго смотрел вниз.

***

— Слушай, а я ведь был прав! Сталин умер 5 марта 1953 года. Вот читай.

— А я хорошо помню учебник истории и 25 января 1952 года, рабочий кабинет в Кремле. Инсульт.

— Странно.

— Еще как. Но сегодня, меня меньше всего волнует, когда и как умер Джугашвили, плесни как мне еще, что-то всё согреться не могу.

Дядя Веня

Утро было серое и не по-летнему прохладное. В такое утро хорошо никуда не торопиться, как следует выспаться, неспешно позавтракать, и пойти прогуляться по тихим улочкам какого-нибудь маленького городка. Света лежала в спалке и во что-то усиленно залипала в интернете. Демьян полусидел, полулежал в водительском кресле, допивая кофе из большой керамической кружки с надписью HAPPYREDDEER и детским рисунком оленя.

Он любил эту кружку, она была из другой жизни, жизни которую он одновременно хотел забыть и помнить до конца своей дней. Забыть, поскольку воспоминания были слишком теплыми, и от того безумно больными, а помнить потому-что эти воспоминания всё, что у него осталось. Была еще Мурзик, появившаяся в его жизни словно подарок судьбы, но Демьян хорошо понимал, что вечно так продолжаться не может и рано или поздно он останется в этой кабине один, с кружкой с оленем и старыми воспоминаниями.

Стук в дверь раздался неожиданно, никто не заметил, как к машине подошел пожилой человек, с белой окладистой бородой. Демьян сразу понял, что он не из местных, не из водил или экспедиторов, шатавшихся по стоянке. Этот человек напомнил ему доктора Айболита из иллюстраций книжки Чуковского, даже очки были похожи. Казалось, дай ему раненого зайца, он достанет из кармана пару запасных ножек и немедленно возьмется их пришивать, насвистывая какой-нибудь старый мотивчик. Демьян приоткрыл дверь кабины, Света высунулась из спалки, посмотреть на неожиданного гостя, даже дремавший на пассажирском сидении Барсик, привстал и буровил пришедшего дедушку своими зелеными глазами. Айболиты они такие — могут пришить чего, а могут и отрезать.

— Добрый день, Демьян Раскатов, я полагаю?

— Да! А Вы кто?

— Меня зовут Вениамин Иванович, но можете звать меня просто: Дядя Веня – он коротко усмехнулся, внимательно разглядывая всю троицу в кабине – вы меня не знаете, вернее мы с вами знакомы, но скорее заочно. Для вас это знакомство состоялось буквально вчера, а для меня полвека назад, когда вас еще и на свете не было. Причудливая штука время. Мы с Вами еще много сегодня о нем, о времени, будем разговаривать, а пока позвольте отдать вашей спутнице вещь, которая явно принадлежит ей.

Он протянул пакетик, в котором находилась небольшая женская серёжка, увидев её, Света инстинктивно потянулась к ушам — и точно, на мочке правого уха украшения не было, очевидно, она потеряла его вчера, лазая в этом чертовом бункере. В вихре всех событий вчерашнего дня она даже и не заметила пропажи.

— Где Вы это взяли?

— Там, где Вы это оставили.

— Вы были в Бункере? – Демьян смотрел то на Свету, то на странного, похожего на сказочного доктора, незнакомца – Я не понимаю!

— Молодой человек, я пытаюсь разобраться в этой истории уже 50 лет, но тоже мало, что понимаю. Ваше состояние весьма понятно, то, что вы ничего не понимаете – это самое нормальное и логичное, что может быть в этой ситуации. Я бы хотел с Вами поговорить, я ждал этого разговора почти всю свою жизнь, до конца не веря в то, что он состоится. Если позволите, я бы хотел подняться на борт вашего корабля и рассказать вам пару занимательных историй.

Демьян кивнул, незнакомец неспешной, но весьма бодрой походкой, обошел машину спереди и, не по годам ловко, забрался на пассажирское место MANа. Барсик, оказавшись зажатым с обеих сторон, заволновался еще сильнее.

— Демьян, я знаю ваше имя, но, к сожалению, не знаю имя вашей очаровательной спутницы, хотя именно она сыграла в моей судьбе ключевую роль. Как Вас зовут, юная леди?

— Света, правда, до юной мне…

— Поверьте, в моем возрасте, все, кто моложе пятидесяти, юные – он опять улыбнулся своей бесхитростной «айболитовской» улыбкой . — Света, какое прекрасное имя: свет земли! А Демьян, в слегка вольном переводе с греческого: усмиритель. Всё же имена нам даются не просто так.

— С именами всё понятно – Демьян прервал его достаточно жестко, можно даже сказать грубо – лучше скажите, Вы были вчера в бункере? Это ваш голос мы слышали? Но мне казалось, что это был молодой человек…

— Да, вы слышали мой голос. И это действительно был голос молодого человека, тут Вы совершенно правы. Как я уже говорил, я расскажу несколько историй. Это будут… как бы так помягче… немного фантастические истории. Не пытайтесь их сразу понять, принять и осмыслить. Этого не получится, просто выслушайте.

Начну я, пожалуй, с одной маленькой местной легенды. Много веков назад, никто не знает точно сколько, это ведь легенда, скакал пожилой хакас на коне. Как вдруг, затряслась под ним земля, заржал и встал на дыбы верный конь, а из соседней горы вдруг появилось длинное, как змея, огромное, железное чудовище, всё в огнях, и с грохотом проплыло по долине, исчезнув в другой горе, войдя в неё также легко, как вышло минуту назад из другой. И опять спокойный летний день, птички поют, травка зеленеет – как и не было ни чего. Ну, хакас всё это на происки местного злого духа списал и дальше поскакал. Раньше люди были проще, более открытые к неведомому. Это была присказка, дальше будет сказка.

Отец мой в Краслаг попал ещё до войны. Тогда для этого много и не надо было, работал счетоводом в колхозе, ну и где-то там просчитался в своих бухгалтерских книжках. Пришили им с председателем заговор, с целью вредительства и разрушения советского строя. И всё, из земледельного Воронежа, в красноярскую тайгу, создавать энергомощности для советского народного хозяйства. Десяточку, от звонка до звонка, как говорится. А за эти годы война, в общем, возвращаться ему было некуда. Далеко от мест отсидки не поехал, перебрался в соседнюю Хакасию, пошел вольнонаемным табельщиком в леспромхоз, мать мою встретил, я и две моих сестры на свет появились. В общем, устаканилось всё как-то, притерлось, обжилось.

Про этот бункер он мне впервые рассказал, когда мне лет 17 было. Да и как тоже рассказал, упомянул вскользь, что вот есть такое вот раздолбайство – туннель построили, а железную дорогу проложить так и не сподобились. Он об этом тоже слышал от кого-то, за стаканом горькой. Я тогда это мимо ушей пропустил, а потом, года через три, когда уже в Красноярске в медицинском учился, приехал домой на летние каникулы, и ребята меня в поход позвали, бункер в горе посмотреть.

И вот тот день, субботу 15 августа 1970 года, я уже никогда не забуду. Моросил лёгкий дождик. Мы долго взбирались на гору, что тогда, что сейчас – мало, что изменилось, это место вообще не особо любит меняться.

Открыли крышку, самый смелый — Эдик Семихатов — полез вниз, за ним Вася Антоненко, ну и я замыкающим. Ребята до самого низа полезли, а я, я в коридор решил зайти, в левый, на втором уровне. Забрался, фонариком просветил его весь, он оказался не длинный. Но вот почему-то решил я до конца пройти. Крикнул ребятам, что сейчас догоню их, они о чем-то там внизу переговаривались.

Дошел до конца, в скалу уперся, ну думаю, ничего тут интересного нет — сыро, мерзко как-то, пойду ребят догонять. И только развернуться хочу, как фонарь гаснет, и остаюсь я в полной темноте. Сначала даже значения не предал, потряс его и так и сяк, вы таких фонарей и не видели никогда, наверное, разве что в музеях. Это сейчас всё легкое, круглое, светодиодное. А тот был железный, плоский, тяжелый. С большой такой гальванической батареей. В общем, крутил я его и так и сяк, но работать он отказался.

Ну, думаю, потихоньку пройду к центральному стволу, главное в него не свалиться. Иду на ощупь, за стеночку придерживаюсь, глаза малость к темноте пообвыкли, даже немного пол впереди различаю бетонный. Но понимаю, что прошел то я уже явно больше чем 400 метров, а коридор всё не заканчивается. Друзей позвал, а в ответ тишина, только капли гулко падают.

По-настоящему страшно стало минут через 15, когда окончательно понял, что попал в какой-то очень серьезный переплет. Кричать пытался, назад шёл, вперед шёл, нет конца этому коридору ни в одну сторону. Ни тупика, ни выхода в центральный ствол.

Абсурд, полный абсурд, но факт неоспоримый. Часа два я так ходил, пока снова человеческий голос не услышал. Женщина откуда-то сверху кричала: эге — гей, вроде. Я отозвался, помощи попросил. С ней мужчина был, он сказал, что спускается. Я на его голос иду, а коридор всё не кончается. Вот, кажется, рядом голос, а нет никого. В один момент я даже подумал, что рассудок мой не выдержал, и все эти голоса только у меня в голове.

А потом голос пропал, включился фонарик, как ни в чем не бывало. Оказалось, я как в тупике стоял, так и стою. Вот он центральный ствол впереди, в луче света. А у меня уже сил идти нет, ноги дрожат. Пополз я, по холодному и мокрому бетону. И тут что-то в ладонь мне впилось, серёжка ваша оказалась. Ну, я её в карман и дальше, а уже у самого конца, клочок бумажки лежал, белой, с надписями какими-то непонятными, часть вроде обычные русские слова, а часть шифр какой-то.

Он, клочок этот, тонкий очень был, намок уже, я его тоже аккуратно в карман положил. Зачем? Сам не знаю, наверное, за тем, чтобы самому себе потом доказать, что я здесь был, не привиделось, не приснилось.

Вот… друзья мои оказались теми еще друзьями, обнаружив, что я пропал, просто сбежали. Даже крышку не закрыли, хотя это единственное, за что я им и был благодарен. Вылез я уже где-то под утро, светать начинало, мокрый, грязный, но довольный, что выбрался. Сильно удивился тому, как быстро прошло время. Мне казалось, всё это длилось часа четыре. Можете себе представить, как я поразился, когда выяснилось, что это не утро следующего дня. Я отсутствовал трое суток.

Разумеется, меня начали искать. Те двое, которые со мной были, ничего не рассказали ни про бункер, ни про наш поход туда. Сказали, что вообще меня в тот день не видели. Я потом с ними разговаривал разок, рассказывали, что я просто исчез, они облазили весь бункер, но ничего не нашли. Решили, что я провалился в какой-то потайной лаз и уже мертв. Спасая свою шкуру, сделали вид, что ничего не было. Они потом всю жизнь так и прожили под стать своему характеру – один по лагерям, а второй был чуть умнее, и стал ментом. Гнусные, трусливые людишки. Оба сгинули в разборках 90-х. Впрочем, не о них сейчас речь.

Я тоже никому не стал рассказывать про бункер. Потерялся в тайге, бродил и вышел. Всех эта версия устроила. Но ответ на вопрос, что это было, не отпускал. Долгими вечерами я разглядывал два свои трофея и старался использовать их как ключ к разгадке.

Серёжка особо ничего не дала. Обычное ювелирное украшение, из простых – потерять мог кто угодно. А вот бумажка – это было интереснее. Я довольно быстро догадался, что это чек из магазина. Но крайне необычный. В комбинации цифр 18.05.2020 15:35:21 я разгадал дату: 18 мая две тысячи двадцатого года. Это казалось невероятным! Две тысячи двадцатый год! Через 50 лет. Что-то фантастически далекое. Часть символов я разгадать так и не смог. Только недавно мы стали узнавать, что такое QR-код, VISA и прочее.

Шли годы, я окончил мед. институт, женился, у меня родились две прекрасные дочери. Жизнь шла своим чередом: уважаемый врач, семьянин. Никто не знал о моем маленьком секрете – железной коробке из-под чая, в которой я хранил свои трофеи – сережку и клочок бумаги, а позже, когда сам чек стал приходить в негодность, его фотоснимок. Шли годы, десятилетия. А меня всё мучили вопросы, я всё пытался понять, что со мной произошло. Где я был те три злополучных дня. И тот, далекий и загадочный две тысячи двадцатый – он наступал.

Мы сейчас с вами живем в мире, где истинную цену стоит не нефть или газ, а информация. Информация – это главный и самый ходовой товар. Все продаются и все покупаются, только плати. Нет, конечно же, не фантиками банка России, или зелеными бумажками ФРС. Вы не читали крёстного отца? Там есть потрясающая фраза – что я могу дать взамен, Дон? Дружбу. Только дружбу.

Как только вы сделали ту самую покупку для своей спутницы, комплект спецодежды, из которого, я так понимаю, и выпал тогда этот чек, я знал о Вас, Демьян, всё. Одно прикосновение банковской карты к терминалу и огромная машина продажных шестеренок с радостью рассказала о вас всё. Банковские клерки, менты, сотрудники налоговой и прочее и прочее.

Я не знал, когда точно вы окажитесь в бункере. Я знал только, что это будет после 18 мая и явно не на следующий день, так как покупку вы делали далековато от этих мест. Отслеживать ваш маршрут по тратам с той же банковской карты проблем не составило. И вот, мы встретились.

Повисла тишина. Айболит замолчал и попытался погладить Барсика, для которого это стало последней каплей, и он, ворча, перебрался в спалку к Свете. Демьян постукивал пальцами по рулю и смотрел куда-то вдаль. Первым молчания прервала Мурзик:

— Что это за место такое?

— А вот это уже другая, не менее интересная история, которую я вам сейчас и расскажу.

Вопрос: Кто?

- Вы знаете, в чём самая главная ошибка тех, кто начинает интересоваться историей бункера?

- И в чём?

- Они задают вопрос: Зачем? А правильнее задавать вопрос: Кто?

- Не понял.

- Сейчас поясню. Я сам почти четверть века совершал эту логическую ошибку. Я задавал вопрос: зачем? Зачем был построен этот объект? Но в 1995 году мне попались некоторые очень интересные документы, из архивов очень интересных служб, и тогда я понял насколько заблуждался. Правильнее задавать вопрос: кто? Кто построил этот объект?

- Подождите, бункер, в смысле туннель, был построен сразу после войны заключенными Хакаслага.

- Вот и я долго думал так же, но история тут намного интереснее. В целом всё примерно так, как и рассказывают. Сразу после войны в этих местах планируется постройка узкоколейки. При просчете трассы намечаются туннели – их два, один в этой горе, и второй неподалеку. На тот момент это обычная заштатная стройка.

При проектировании и разведке местности активно используются лагерные шарашки. Подчеркиваю, никаких упоминаний о важности данного проекта не встречается. Рутинная лагерная работа, никем особо высоким не курируется. Это важно понимать.

И так, туннели намечены. Начинается разведка местности. В разведочной группе обычные заключенные, частично инженеры из шарашки, частично лагерная рабсила. Есть уголовные, есть политические.

В месте, где планируется построить основной портал туннеля, начинают бурить пробный шурф, в глубину скалы, уж не знаю зачем, то ли пробы какие взять хотели, то ли взрывчатку заложить – история умалчивает. Дальше происходит неожиданное – пройдя всего метр с небольшим бур уходит в пустоту. Продвигают еще на метр, потом еще – бур не встречает препятствий. На тот момент никого это особо не удивляет – пустоты в горных породах явление нормальное.

Вытаскивают бур и тут первая странность, помимо скальной крошки, которая и должна быть при таком бурении, выпадают и кусочки чего-то явно похожего на бетон. Это удивило, но не сказать, что прямо очень. Тогда ещё все были уверены, что наткнулись на обычную пещеру.

Принимается самое простое и самое логичное решение из всех возможных: в скале пробивается лаз, чтобы внутрь отправить группу людей на разведку. И вот тут понимают первую особенность: пласт, который необходимо пройти, состоит из двух частей – сначала горная порода, а вот за ней бетон. Проще говоря: в горе находят стену, а за стеной пустоту.

Сразу же отмечается, что бетон имеет интересные свойства: во-первых, неизвестные строители его не армировали, во-вторых очень высокая прочность, сопоставимая со скалой. Присутствующие при работах инженеры делают вывод, что это никакой не бетон, а новое открытие в геологии. Минерал природного происхождения, о котором до сих пор ничего не было известно.

Работы по созданию лаза идут очень тяжело, только через три дня группа проходчиков отправляется внутрь пещеры. И хватает нескольких часов на то, чтобы по стройке разлетелась загадочная весть – внутри скалы никакая не пещера, а туннель, ровно такой, какой планировалась построить. Входы в основной портал закрыты чем-то похожим на монолитную стену, а наверх идет ствол, с ответвлениями вправо и влево.

Местные кураторы быстро понимают, что нашли что-то такое, что является делом явно не их ума. Работы приостанавливают и докладывают вверх по инстанциям: так мол и так, при работах по прокладке туннеля был найден туннель. Звучит как пьяный бред, каждое высокое начальство, услышав такой доклад от подчиненных, считает это глупой шуткой и продвижение информации сильно тормозится. Но, в конце концов, доклад о странной находке в Сибири ложится на стол Берии. И исследовать загадку едут уже совсем не лагерные специалисты.

И к каким они приходят выводам? К самым простым и от того крайне парадоксальным. Сооружение явно рукотворное, сделанное человеком, однако, со своими странностями: бетон как бетон, но невероятно устойчив к воздействиям влаги и времени, а также, несмотря на отсутствие внутри арматуры, совершенно не подвержен деформациям. Даже сейчас таких технологий нет, что говорить про сороковые. Немногие железные конструкции: скобы ступеней, крышки, балки, выполнены из сплава, состав которого разгадать не удалось. Во всяком случае, тогда, после-то никто этим не занимался.

А в целом, сооружение самое простое – никаких уникальных инженерных решений, никаких скрытых помещений, скорее и правда больше напоминает самый примитивный бункер, чем туннель. Главная загадка была в том, как стена, закрывающая входы в портал оказалась внутри горы. Единственным объяснением было то, что эти входы никогда не использовались - объект строили сверху. Это объясняло наличие вертикального ствола ведущего на вершину. Тут, правда, возникал вопрос: зачем замуровывать то, что и так было замуровано? Но даже без этой мелочи, объяснение было так себе, поскольку и вход в ствол был под метром скального грунта, абсолютно целостного с основной горой.

В Москве результатам были недовольны. Летели головы и погоны, отзывались люди, направлялись новые. Но всё опять приходило к простому и необъяснимому: на месте строительства туннеля в горе найден туннель, неизвестно кем и когда построенный. Будь местом действия, например, бывшая в оккупации Белоруссия, корни странного сооружения искали бы в немецких архивах. Будь это Дальний Восток, приняли бы за проделки японцев, они любили такие объекты. Но тут Хакасия, глубокий тыл!

Сказать, что все исследования данного объекта были напрасными нельзя. К некоторым любопытным результатам «доценты с кандидатами» всё же пришли. Правда, совсем не в тех областях, в которых ожидали. Люди, работавшие внутри бункера, отмечали странное ощущение времени. Вот зашел ты в боковой коридор, буквально на минуточку, вышел назад, а тебя уже час как ищут. И при этом как в вакуум какой-то попадаешь, не слышно ничего, только капли воды с потолка падают.

Первый и единственный, из хоть как-то задокументированных, случаев произошел примерно через год после обнаружения туннеля. Была весна, на зиму работы прекращались. И вот приехала очередная группа исследователей, а интерес у высокого начальства стал тогда уже ослабевать, прибывшие товарищи были при погонах, но без особых звезд, составом в 10 человек. Строительство железной дороги тогда уже было заморожено и никаких работ в окрестностях не велось. Окраина Абакана и сейчас не сильно близко, а тогда была ещё на порядок дальше. Тишина, пустота.

Разбили товарищи москвичи лагерь и на следующий день группа из 8 человек, оставив снаружи двух дежурных, ушла в туннель. И… пропала. Дежурные до вечера прождали, потом на поиски пошли – ноль результата. Всё облазили, никого нет. Ни людей, ни инструмента, ни снаряжения. Ничего и никого. Восемь человек – это не один и не два. Провалится в пустоту, или незаметно выйти и уйти в тайгу, закончив свою жизнь завтраком Михаила Потапыча, может один, но не восемь сразу. Прятаться внутри совершенно негде.

Далее ещё интереснее. Картина маслом: ночь, двое дежурных сидят у костра и думают, как будут объяснять пропажу восьми товарищей. История для прокурора получалась не убедительной, и шанс остаться в этой тайге очень надолго маячил отчетливый. В общем, сидят горемыки и думают, что завтра рассказывать будут, и тут из лаза выходит человек. Но нет, ни один из восьми, чужой, незнакомый. Картина Репина «Не ждали». Судя по всему, незнакомец не меньше их был удивлен: ругался на странном языке, махал руками, после чего развернулся, залез в лаз и был таков. Догонять его дежурные не стали. И я их понимаю.

Через пару месяцев объект было решено законсервировать, а все работы в этом месте окончательно свернуть. Лаз, как смогли, забетонировали и замаскировали кустарником, люк сверху тоже. Думаю, уходили на время, но через несколько лет умрет Сталин, потом будет расстрелян Берия, начнется массовое сворачивание лагерей ГУЛАГа и про странный объект в Хакасии просто забудут.

На этом официальная часть истории кончается. Бетон, которым зальют крышку люка сверху горы, оказался, мягко говоря, не таким прочным, как использованный неизвестными строителями, и через какое-то время этот вход был обнаружен. Вспомнят истории про строительство тут узкоколейки, ну так плавно в сознании народном всё и сложится. Построили туннель и бросили, предварительно законсервировав. Исследователям в погонах, которые тут копались, после 1953 будет уже не до тайн и загадок, многие будут сметены метлой чисток. Ну и всё так тихо-мирно и закончится.

- И? Что же это за место такое?

- Вы ждете от меня каких-то ответов? Их нет у меня. Я просто обещал Вам рассказать истории, я их рассказал. Что это за место… я ломал голову над этим вопросом целые десятилетия, но четкого ответа у меня нет.

Если же, однако, поразмышлять, а что мы собственно знаем про время? Мы считаем, что время это такая константа, с четким вектором и скоростью. Но вспомните Льюиса Кэрролла:

- Иногда надо бежать со всех ног, чтобы просто оставаться на месте.

Не кажется ли Вам, что математик Кэррол ещё тогда пытался объяснить нам, что время и пространство совсем не так просты, как до сих пор принято считать.

Позже об этом будет говорить Эйнштейн, он получит мировую известность, но в умах ничего не поменяется: время константа, с одним вектором и одной скоростью. А если представить, что это не так? Мы же знаем, про «парадокс братьев», мы осознаем то, что для человека в глубоком космосе время будет идти совершенно по-иному. Что младший брат может умереть на сотни лет раньше, чем «старший». В разных условиях, время течёт по-разному.

Столько людей искало в туннеле загадку, которой, скорее всего, там нет. Почему он оказался именно в этом месте? Кто-то просто построил его там, лишь потому, что он там был нужен. Дело не в объекте, а в самом месте, там время и пространство ведут себя абсолютно иначе.

- Я ничего не понял – сокрушенно признался Демьян - а ты Свет?

Света лишь покачала головой и посмотрела на «Айболита».

- Про текущее по-разному время, допустим, понятно. Но помнится, главный вопрос был: кто? А после вашего рассказа, я бы добавила к нему ещё один: когда?

- Наша вселенная возникла из хаоса, из точки. В конечном итоге, она опять уйдет в точку. Нет начала и конца, есть вечный круг, финиш – это старт, а старт – это финиш. Всё это уже было: этот разговор, эта машина, вы и я.

Ученые бьются над загадкой египетских пирамид, или идолов острова Пасхи. Мы не можем представить, как древние люди смогли выстроить такие объекты. А ответ прост – их строили не до нас, а после нас. И на каком-то витке этого бесконечного круга, они просто остались, не обнулились. Ввиду какой-то вселенской аномалии будущее стало прошлым, именно поэтому время и пространство существует в этих местах по своим законам, но конечно это только одна из догадок.

Доктор закончил. В кабине повисла тишина, все молчали и каждый думал о своём. Где-то в углу жужжал одинокий комар, Барсик мирно лежал в спалке и словно бы тоже прислушивался к разговору, как и все, осмысливая его.

***

Прощались уже в сумерках, как-то скомкано и немногословно. День пролетел словно миг, вот только было утро, а уже вечер. Обменялись номерами телефонов, пожали друг другу руки. Затем дядя Веня сел в свою машину и уехал. Демьян и Света еще долго стояли у кабины, переваривая случившееся. Молча.

Лови картошку

Утро было солнечным и душным. Демьян потянулся и открыл глаза, через простые, белые занавески в небольшую комнатку старого деревенского дома проникал яркий солнечный свет. Утро было не только душным, но и явно добрым. Вернее, утром это время было по городском меркам, по деревенским понятиям 9 часов - это уже день в полном в разгаре. Мягко поскрипывала старая панцирная сетка, где-то между занавеской и оконной рамой яростно жужжала муха. Очередной день каникул начинался так же, как и все остальные.

В деревне у бабушки Дёма жил уже две недели. Дёме было пятнадцать, но бабушку он обрёл совсем недавно и это были его первые каникулы в сельской глуши средней полосы России. Родители мальчика, как и он сам, жили в далеком городе Магадане. Папа был из местных, а мама отсюда, из небольшой деревне Голенищево, Смоленской области.

Давно, ещё до Дёминого рождения, в семье произошла размолвка. Молодая деревенская девчонка уехала за любимым в далекий и дикий край. Мать не поняла и не приняла, в запале сказанные проклятья порвали родственные связи на долгие годы. О бабушке в далёкой Смоленской области мальчик узнал только несколько лет назад, а в этом году было его первое лето «на материке».

Если говорить откровенно, то делать в Голенищево было особенно нечего. Молодежи здесь почти не было, друзей-сверстников за две недели Демьяну завести так и не удалось. Поля, лес, река – гулять, да купаться, вот и все развлечения.

***

Дёма уже зашёл достаточно далеко, сначала прошёл через поле, потом пересёк небольшой подлесок и вышел к ручью, протекающему в низине довольно глубокого рва, решив дальше пойти вдоль него. Он не боялся заблудиться, был в нём какой-то природный интерес и навык ориентирования. Скорее всего, от отца, заядлого охотника. Парня манила дорога, казалось там, за горизонтом, однажды откроется новый, ещё ни кем не изведанный мир. Он представлял себя путешественником, первооткрывателем. Словно бы он первый астронавт, идущий по незнакомой планете, где ещё никогда не ступала нога человека.

- Лови картошку!

Дёма подпрыгнул и развернулся на месте, внутри всё словно обдало ледяной водой, он настолько ушел в мир своих фантазий, что совершенно не заметил присутствие кого-то ещё. Сейчас он увидел, что на другом берегу ручья стояла рыжеволосая, вся в конопушках, девочка лет 10-12. Её волосы буквально искрились на солнце, сама она улыбалась настолько легко и беззаботно, что нельзя было не улыбнуться в ответ.

- Лови картошку!

Девочка подпрыгнула на месте, слегка подавшись вперед, и сильно размахнувшись рукой, резко разжала кулачек, бросив в Ваню какой-то, видимый только ей, шарик, которой был не чем иным, как воздухом, и существовал лишь в детском воображении.

- Лови картошку! – девочка звонко смеялась и слегка пританцовывала на месте, словно бы ей хотелось сию минуту сорваться и бежать на край света, но она не могла – Лови картошку!

Дёме стало как-то не по себе, с одной стороны яркий солнечный день, умиротворяющее журчание прохладной воды на дне рва, а с другой…. С другой стороны, было в этом во всём что-то совершенно нереальное.

- Тебя как зовут то? – Спросил Демьян, ожидая услышать опять про картошку, которую надо ловить, ему уже стало казаться - это единственное, что может произносить этот не пойми откуда взявшийся тут ребёнок.

- Зоя. А тебя?

- Демьян. Ты как здесь оказалась, далеко же до деревни?

- А мы тут с братом играем, лови картошку! – она опять бросила через ручей свой невидимый мячик и захохотала пуще прежнего – Не поймал, не поймал!

Ваня стоял словно в каком-то легком оцепенении. Ему, почему-то, очень хотелось уйти отсюда. Несмотря на духоту июльского дня, стало зябко, а бегущая в низу вода, ещё недавно притягивающая свежестью и прохладой, внезапно стала навивать ассоциации про болото. Большое зелёное болото, воняющее тиной и прелостью.

- Лови картошку! Лови картошку! Лови картошку!

Это уже походило накакой-то приступ. Девочка махала руками, корчила гримасы, топала ногами, но не сдвинулась ни на шаг с того места, на котором стояла. Словно собака, которая рвётся с цепи до пены, захлебываясь собственным лаем, но территория её обитания четко определена длиной стальных звеньев.

- Лови картошку! Лови картошкуллловиартошку!

Это было уже не детское лицо, гримаса боли и отчаянья, глаза не ребенка, мученика, умолявшего лишь об одном – прекратить его страдания любой ценой. Она, или правильнее уже сказать оно, тряслось и извивалось, словно и правда, скованное невидимыми цепями, силясь покинуть проклятый квадрат, заранее понимая тщетность этих попыток.

- Зоя! Зоя! Пойдем, пойдем! – голос был тихий, мужской, вернее мальчишеский. Демьян не видел говорящего, только слышал этот голос. Голос усталости и тоски – Пойдем, Зоя! Пойдем, я поймал картошку, пойдем.

Внезапно всё стихло. Будто и не было ничего. Журчала вода, прозрачная, прохладная, манившая искупаться. Без всякого намёка на запах тины и болота. Беззаботно щебетали птицы, где-то вдалеке был слышен стук дятла. Обычный летний день сельской глуши средней полосы России. Иван стоял не шелохнувшись… привиделось? Пошутил кто-то зло? Солнечный удар?

***

На деревенском погосте, в тени огромных берез, было тихо и прохладно. Демьян нёс большую банку с остатками краски и пакет с кисточками, замоченными в растворителе. Они с бабушкой наводили порядок на могиле её отца – его прадеда.

Он прошёл мимо холмика, за которым явно давно никто не ухаживал, бурная растительность полностью скрывала ржавый, сваренный из труб крест, с такой же ржавой, почти сгнившей, табличкой, на которой выцветшей синей краской было написано:

Аргуновы

Зоя и Виктор

Если бы эта история была создана талантливым писателем, или сценаристом, Демьян обязательно бы запнулся о холмик и прочитал табличку. А бабушка бы рассказала ему, что когда-то, когда она сама ещё была маленькой девочкой, жили в деревне Голенищево брат с сестрой: Зоя и Виктор.

Виктор, будучи старше на три года, был очень ответственным братом, всегда оберегавшим сестру, взбалмошную рыжеволосую Зою, от всего плохого – разбитых коленок, порванных штанов, содранных локтей.

Тот апрельский день был необычайно солнечным и тёплым. Весенний паводок гнал бурный поток по безымянному ручью, на берегу которого брат с сестрой играли старым резиновым мячиком в любимую Зойкину игру – лови картошку.

Всё произошло нелепо и внезапно, когда Виктор осознал случившееся, поток уже стремительно уносил кричащую сестрёнку и он прыгнул в ледяную воду не раздумывая. Их так и не нашли. Крест на сельском кладбище был лишь местом скорби родителей.

Но эта история из жизни. Поэтому Дёма просто прошёл мимо, для него рыжеволосая Зоя так и останется миражом, дурным воспоминанием. Но иногда, уже в холодном Магадане, он будет просыпаться ночью, с дико колотящимся сердцем, лишь от одной приснившейся фразы:

- Лови картошку!