Шут и колесо

Колесо

— А, проснулся. Давай помогай. До вечера надо поставить шатёр. Вон видишь ребят, иди к ним и помогай. В кузове найдёшь для себя наряд, вечером представление. Теперь ты шут. Мари тебе поможет с гримом на первый раз.

Малькольм посмотрел на старика.

— Парень, ты же сам сказал, что согласен на любую работу, какая у нас найдётся. Мне нужен шут.

Фургон старика был не единственным, а сам цирк был странным, общим был только шатёр, всё остальное принадлежало разным людям. Они не путешествовали вместе, количество трупп менялось от ярмарки к ярмарке. Очередность выступлений регулировалась какими-то правилами, но Малькольм пока не понял какими. У старика было два номера, но он не показывал оба в один день. Малькольм принимал участие в обоих, всё остальное время он трудился снаружи шатра, зазывал людей, кривлялся и дурачился перед публикой. Мари научила его нескольким куплетам, несколько он придумал сам.

Пять рублей за вход,

Небольшой расход.

Заходи поторопись,

Цирком нашим подивись!

Работа в цирке была несложной: носи наряд из цветных тряпок, крась лицо яркими красками, звени бубенцами, распевай куплеты, дурачься, да берегись злых людей. Цирк переезжал с места на место, от одного городка к другому, ярмарки были похожи друг на друга, всё шло своим чередом. Размеренная жизнь, еда и кое-какое подобие будущего успокоили Малькольма, и прошлые невзгоды стали забываться.

Жалование было мизерным, но и тратиться было не на что. Цирк кормил его, одевал и давал ночлег. Иногда он помогал в зверинце, но много ли ухода нужно двум кошкам, пуделю и попугаю.

Его подобрали на дороге. Сказать по правде, он сам их встретил. Фургон с надписью «Цирк» стоял на обочине, старик возился с колесом. За помощь Малькольму дали воду и хлеб, выслушали скорбную историю.

— Что я умею? Осилю любую работу, какая у вас найдётся. Бывало батрачил на ферме, работал на мельнице, стриг газоны, красил, строгал, пилил, помогал на кухне.

И вот он уже едет в кузове среди инвентаря и тюков.

Проснулся он от того, что стихло покачивание и тряска кузова и фургон остановился. В ногах сидел кот и мыл лапу, щурясь на него желтыми глазами. Малькольм выглянул из кузова, огляделся по сторонам и спрыгнул на землю. Фургон стоял на площадке среди других машин. Вокруг суетились какие-то люди, много людей. Все были заняты делом.

После первого представления старик отпустил Малькольма побродить по ярмарке. Палаток было множество, продавали сладости. Малькольм купил печёное яблоко и леденец на палочке. На другой стороне площади были аттракционы.

Малькольм уперся ногами в пол. Понеслась! Двигатель взвыл, сиденье под ним дёрнулось, конструкция откатилась назад, и всё завертелось. Набирая обороты, колесо поднималось, поворачивалось под углом к земле. Послышались крики, смех и улюлюканья. Малькольм сжался в комок, вдавленный вращением в кресло, вцепился в поручни ограждения и закрыл глаза.

— Раз, два, три, четыре, пять, — принялся он считать обороты. — Шесть! Шестнадцать. Двадцать пять.

Фух. Щелчок, и опоры пошли вниз. Можно было выдохнуть и отпустить поручни. Пальцы разжались не сразу. Кажется, он кричал вместе со всеми. Подождав, пока все двинутся к выходу, осторожно, на ватных ногах, пряча скрюченные пальцы в карманах, он встал в хвост колонны. От пота майка прилипла к спине.

У касс аттракциона дурачились и переругивались захмелевшие подростки.

— Клоун! Уроды! — донеслось до него.

Малькольм дёрнулся, скосил глаза в их сторону, с облегчением выдохнул, подошел к кассе и протянул в окошко будки монетку.

— Что?

— Один на колесо.

Прокатившись на колесе трижды, Малькольм пересчитал оставшиеся деньги и понял, что ещё на один билет не хватит. Аттракцион был замечательный — дух захватывало, коленки дрожали. И страшно, и весело, если в двух словах. Постояв у ограждения, он ещё слегка позавидовал счастливчикам. Всех их, нервно визжащих девиц и веселящихся ребят, крутило, вертело и раскачивало в вышине колесо.

— Эй, парень.

Малькольм обернулся и увидел цыганку.

— Ты из цирка? Да уже и сама вижу, подрабатываешь у старика. Его лохмотья. Передай ему вот это, — с этими словами она протянула какой-то свёрток.

— А что сказать, от кого? Постойте.

Цыганка оглянулась, пожала плечами и, вдруг расхохотавшись, ответила, — Старик поймёт.

Малькольм повертел свёрток в руках, пытаясь определить на ощупь, что там внутри под бумагой, и пошёл обратно к фургонам цирка.

Старик, как обычно после представления, спал в кузове. Его мало интересовали ярмарочные дела и развлечения, превратившись за долгие годы в атрибут рабочей обстановки, а вот шанса вздремнуть он никогда не упускал. Здраво рассудив, что будить спящего без значительного повода грех и большая неприятность, Малькольм спрятал свёрток под сиденье в кабине и отправился искать Мари — может нужна какая-то помощь.

На импровизированной кухне циркачей под навесом царило оживление: ужинали, травили байки, сплетничали.

— Маль, иди к нам, — крикнула Мари. Как тебе ярмарка?

— Я уже бывал на таких, только поменьше. И мельник брал меня с собой на рынок пару раз.

— Где ты вырос?

— В деревне. Пока жива была тётка, жил у неё. Родителей я своих не помню, рано умерли, — Малькольм врал не краснея, привык. Чем проще и понятнее враньё, тем меньше вопросов. — Тётка рассказывала, что тогда полдеревни умерло от какой-то болезни.

— Моя мать тоже умерла от лихорадки, а отца и не было никогда. Я всю жизнь в цирке, родилась в нашем фургоне.

— Старик, тебе дедом приходится что ли?

— Нет. У него нет родни.

Кто-то из циркачей принёс вино и стал разливать по кружкам всем присутствующим. Гомон усилился. После ужина на столе появились две колоды потрепанных карт, кто-то предложил игру в дуркер.

— Будешь со мной в паре? Правил не знаешь, не беда, сейчас объясню, — Мари принялась объяснять Малькольму правила. — Вот смотри, это старшие карты с картинками, они бьют меньшие с цифрами…

Малькольм старался слушать, но усталость брала своё, его клонило в сон.

— Эй, иди спать, — какой-то парень в трико потряс его за плечо. — Иди, а я с Мари сыграю, а то от тебя нет проку. Мари, возьмешь меня в пару, вместо твоего сони?

Малькольм освободил место за столом и побрёл фургон.

Утром пошёл дождь. Небо затянуло тучами от горизонта до горизонта. Сверкало и громыхало так, что на представление никто не пришел. Потому в шатре сегодня репетировали каждый своё. Мари шушукалась со вчерашним гимнастом и это раздражало Малькольма. Он пришел понаблюдать за жонглерами, да и куда ещё податься в такой ливень, а сидеть в кузове не хотелось. Пришел и старик, привел пуделя и котов и разучивал с ними что-то.

— Мальм, тебе тоже надо выучить этот номер. Мари, у тебя нет дел на сегодня? Идите оба сюда.

К вечеру дождь поутих, зрителей собралось достаточно, и цирк дал своё представление. Перед самым выступлением выяснилось, что старика нигде нет и им с Мари пришлось вдвоём показывать номер. Старик вернулся поздно, он был чем-то раздосадован, кого-то ругал шепотом, но ничего не рассказывал и только велел собираться быстрее. Маленькая труппа почему-то не принимала участие в общих сборах, лишь забросали свои вещи и реквизит в кузов.

— Ложитесь спать. Утром поговорим.

Рано утром Мари растолкала шута и первым делом отправила за водой, а сама уже умытая и причёсанная, взялась готовить завтрак.

— Не знаю я, что случилось. Первый раз такое вижу. Мы всегда помогали собирать шатёр и наводить порядок. Бывало ещё и оставались в деревне на пару дней после ярмарки. В хорошие времена и спали не в кузове, а на кроватях. Но сейчас всё хуже идут наши дела. Платят нам исправно, как всем. Но люди от нас уходят. Последним сбежал шут, в другую труппу, ничего не сказал старику. Просто собрался и ушёл.

Мари помешала кашу в котелке.

— Маль, зови старика, будем завтракать. Хотя, подожди, вот он вроде сам идёт.

Старик сел у костра, принял тарелку с кашей из рук Мари, но отставил её в сторону, на землю рядом с собой.

— Ребятки, послушайте меня. Вчера было решено, что я не выступаю больше с цирком. И у вас есть два варианта, продолжить дальше свой путь с цирком или остаться со мной. Фургон принадлежит мне и деревень вокруг много, а если не соваться на большие ярмарки, то заработать на хлеб можно и самим.

— Почему самим не выступать на тех же ярмарках?

— Взнос большой, заработок не покроет аренду места. Мари, что скажешь? Чувствую, придется делить нам с тобой содержимое кузова. А ты, парень?

— Мне делить нечего, — Малькольм усмехнулся. — Если ты не против, то я останусь. В цирк меня не возьмут, а с тобой есть возможность научиться и этому ремеслу. Да, ты знаешь, идти мне некуда.

Мари молча ела. Старик тоже принялся за еду. Видно и так ему всё было понятно. После завтрака Мари со стариком о чём-то поспорили у кузова на повышенных тонах. Малькольм решил держаться от этого подальше и, собрав посуду, отправился её мыть. Ещё нужно было набрать воды, купить кое-что из еды, и найти себе дело, пока не закончат с разделом имущества. Что там делить?

Мари ушла, забрав с собой большую часть барахла из фургона. Пудель, кошка и попугай тоже достались ей. Кот остался у старика. Когда всё было прибрано, закреплено и уложено по местам, кот, как и Малькольм переселились в кабину. Старик уже завёл фургон, и можно было ехать, но тут Малькольм вспомнил про свёрток, который он спрятал вчера под сиденьем.

— Какая цыганка? Старуха как и я. Хаха. Знаю её.

Старик заметно повеселел, покрутил в руках свёрток, ощупывая, и так же, как и Малькольм, попробовал угадать, что там под бумагой на ощупь, и убрал его обратно.

— Потом поглядим, что там, — заговорщицки подмигнул он. — Пусть полежит пока.

Дорога на Солесан

— Всю зиму мы можем давать представления по деревням, именины там или свадьбы. Будем сыты и при деле, — старик взглянул на Малькольма. — Разучим новые номера. Может и новоселье какое будет, кот у нас хороший, своё дело знает. Только название нам надо другое, цирк придется замазать.

— Шут и Кот, — усмехнулся Малькольм.

— А что?! Хорошо.

Малькольм смотрел на поля за окном, гладил кота и радовался жизни. Всё было просто и понятно. Старик крутил руль и насвистывал, и казалось, тоже был счастлив.

На ночь они остановились в гостинице у дороги. Хозяева, похоже, хорошо знали старика и пустили их на постой. После ужина старик сходил к фургону и вернулся со свертком.

— Ну что, посмотрим, что передала нам Занция? — подмигнув, старик зашуршал бумагой и достал небольшую картонку с рисунком. — Погляди, Мальм.

На обратной стороне открытки с замком были написаны стишки, их Малькольм прочёл вслух:

Наследник нужен королю,

Но сам он стар жениться.

И потому издал указ,

что дочку за того отдаст,

Кто в день назначенный и час

Пройдет все испытания.

Кроме открытки в свёртке обнаружились леденцы в ярких обертках и колокольчик на шнурке.

— Что это всё значит? — спросил Малькольм.

— Обмен подарками, — усмехнулся старик. — Вот, возьми колокольчик себе, для шута в самый раз. На такой большой гулянке и мы себе дело найдем, что думаешь?

Ночевали сегодня в доме, кровать хорошая, матрас с сеном, укрывало шерстяное. Старик спал тихо, но иногда во сне смеялся, беззлобно и легко. К Малькольму сон не шёл, он вертелся сам на кровати и вертел в руках колокольчик. Странная штука колокольчик без язычка. И старуха Занция странная. И игра странная «обмен подарками», праздника то никакого нет. Малькольм поднял колокольчик за шнурок и покачал его влево-вправо перед глазами. Ничего, ни звуков, ни видений, никакого волшебства не случилось.

Когда он был маленьким и долго не мог уснуть, мать пела ему песню про бродягу, про песок под ногами, про море, про долгое лето. Слова было не вспомнить, но мотив можно напеть и без слов.

Он закрыл глаза и тихонько запел. Пока он пел, ему чудился плеск моря и чьи-то шаги.

— Эй, парень, — кто тронул его за плечо. — Сгоришь, не спи на солнце.

От неожиданности Малькольм сел.

— Сгоришь, — повторила девчонка. — Уйди в тень.

— А?

— Солнце уже высоко. Давно тут лежишь? Перегрелся, наверно. Резко только не вставай.

— Ты кто?

— Я Занция.

— Старуха?

— Похоже перегрелся. Ты давай потихоньку в тень перейди, а я воды принесу.

— Подожди, ты кто? И где я?

— Я Занция. Ты в Солесане и на солнце перегрелся. Ползи в тень. Я вернусь.

Девчонка убежала. Малькольм оглянулся вокруг, набрал песок в горсть, растопырил пальцы и посмотрел как тот сыплется сквозь них. Отряхнул руки, похлопав их одну о другую, встал и пошёл к морю.

Песок стал влажным, Малькольм сделал ещё несколько шагов, зашёл по колено в воду и остановился. Был день, солнце было в самом зените, а море было настоящим. Он стоял, крутил головой и смотрел то на воду, то на пустой пляж, то на небо.

— Эй, тебе не стоит сейчас плавать, иди в тень и воды попей. На. Вот ещё тут на верёвке твоя вещица, потеряешь, надень на шею.

— Спасибо. Ещё раз скажи мне, где я?

— В Солесане. Завтра королевская свадьба. Ты на свадьбу приехал?

— Да. Значит кто-то прошёл все испытания.

— Ну, брат мой коня на ярмарке выиграл. А я вот ничего.

— И я ничего. А за кого королевская дочка выходит?

— Ой, пошли в тень. Какая дочка? Король женится на морской принцессе. А дочек нет у него.

— А.

— А ты с морской стороны?

— Я из цирка.

— Далеко это?

— Не очень. Фургон наш где-то тут должен быть. Я шут.

— Имя у тебя забавное. Шут.

— У тебя тоже.

— Пойдём, помогу тебе фургон твой найти, а ты мне про цирк расскажи.

— Ты на представлении не была что ли?

— Была. Видела как приехали по воде морские и привезли свою принцессу, её всем представили. Глашатаи на всю пристань орали дурными голосами, чтобы тем, кто в дальних рядах, тоже было понятно, что там представление происходит. Не очень то она и красивая, темненькая лицом и волосы тёмные. Одежда только интересная с такими же как у тебя штуками.

— Какими штуками?

— Ну вот как эта на верёвочке на шее.

— Колокольчик?

— Ого, вот как называется. Я значит, правильно догадалась, что ты тоже морской. Но только корабля с таким названием Цирк не видела.

— А ты читать умеешь?

— Конечно, в Солесане школа есть.

— А.

— Только я там не учусь, она не для всех, дорого стоит. Меня брат учит и счёту, и письму, и чтению. А вот и он скачет. Смотри, какого коня выиграл, я тебе говорила.

Маль обернулся и успел увидеть только злое лицо парня и в глазах потемнело.

Кто-то тряс его за плечо.

— Вставай, Маль, не добудиться тебя, вставай. Завтракаем и в путь. Если так спать до обеда, то за месяц не доедем.

Малькольм открыл глаза, посмотрел на старика, сел на кровати, пощупал голову, там была шишка.

— Куда едем?

— В Солесан на королевскую свадьбу.

Голова гудела. Малькольм нащупал шишку на макушке. Дорога была с ухабами, трясло.

— Как голова, сильно болит?

— Ничего, терпимо. Старик, а кто такая Занция?

— Старуха.

— Это и так заметно. Откуда ты её знаешь?

— Давно дело было. На дороге подобрал чумазую девченку.

— И?

— Что и? Вот тогда и познакомились. Мне везёт на дорожные знакомства. Мать Мари так же встретил. В фургоне растрясло её, там и родила в кузове. Лихорадка тогда по всем селениям свирепствовала, люди друг друга боялись больше, чем волков. Вот она и шла пешком. По ней видно было, что тоже больная, только жалко её стало. До деревни своей так и не доехала, а девчушка при мне осталась. Воспитал, научил ремеслу.

— А Занция?

— И Занцию учил, тоже с цирком выступала, только она больше к гаданиям, да предсказаниям склонна. Как начнёт говорить, так всё сбывается. Ушла она почти сразу на вольные хлеба. Люди таких не обижают, боятся.

— А тебе она тоже предсказала что?

— Не, я таким не увлекаюсь, фокусы эти не по мне.

— А в Солесане ты бывал прежде?

— А то. Город такой невезучий. Во время лихорадки почти всё население поумирало и королева, и все её дети, кроме младшей дочки. Король больше так и не женился, дочку свою бережёт, на бабку, говорят, похожа.

— А бабка её кто?

— Морская принцесса была, королевой в Солесане потом стала. И сходства-то почти нет. Так можно пшеничную булочку с ржаным караваем сравнить. И то хлеб, и это.

— В каком смысле?

— В прямом. Бабка её лицом была тёмная и волос тёмный, вот как ты, может потемнее даже. А дочка короля белая как облако, а волос как седой. С рождения такая. Занция говорила тогда, что это непокрас или беланоз называется.

— Альбинос?

— Да, похоже. Может и так.

— Когда отец теперешнего короля женился, большая свадьба была, только тоже не всё гладко шло. И ярмарка, и подарки, и угощение для всех горожан. Пышно всё, с размахом. На ярмарке я тогда хорошо заработал. У меня звери были редкие, коты лесные полосатого окраса и чёрного.

— Так и сейчас вот черный.

— Так это домашний, а лесные огромные размером и зубы с локоть. Ты глаза не выкатывай, я знаю что не поверишь, поэтому расскажу тебе как было. В то время цирка никакого ещё не было. Это потом, после событий в Солесане, собрались разные шуты и укротители зверей, заключили союз выступать вместе и правила соблюдать договорились. А до этого каждый сам по себе был, кто как назывался. Вот как мы теперь «Шут и Кот». Тогда и у меня было название другое — «Лесные коты Поддубного». За плату любой мог силу свою попробовать, побороться со зверем голыми руками. А у кого силы нет, посмотреть как других поборют или как звери в кольцо огненное прыгают и другие фокусы выполняют. Ты там под сиденьем поищи в ящике, афиша есть, на ткани нарисовано.

— Я видел её раньше, когда уборку наводил.

Малькольм сидел и смотрел на старика, и не мог понять в какой момент тот огромный мужик с усами и страшными зверями превратился в сморщенного старика с котом.

— Я думал, что ты всю жизнь работал шутом.

— Большую часть.

— Как так?

— Я же говорил Солесан — город невезучий.

— Так может не поедем на свадьбу?

— Мне уже только, если бояться — в мышь превратиться.А тебе то совсем терять нечего. Шутам там самое место.

— Ты про свадьбу начал.

— Так вот, после того я там больше и не бывал. Заработал я за три дня на ярмарке как за три года. Наверно, каждый тогда пришёл на лесных котов посмотреть не по разу. Думал, осяду где-нибудь. Дом куплю в городе, зверинец открою или обучение борьбе со зверями. Так размечтался, что и пропустил, с чего всё началось. Люди потом разное рассказывали. Одни говорили, что морские сами начали буянить и задирать солесанцев, другие — что король тогдашний какое-то своё обещание не сдержал, третьи — что не принцессу морскую королю в жены отдали, а девку безродную, и король разозлился. И всё что я помню, как выбирался из-под горящего шатра, и как горели мои коты и кричали нечеловеческими голосами.

Старик не заплакал, просто лицо его перекривилось все.

— Едем в Солесан, Мальм. Я давно этого случая жду.

Эдна

— Человек не дерево, ему незачем прирастать к одному месту.

— Но и не перекати-поле, всё-таки нужен дом.

— Дом — это не место, дом — это там, где комфортно, куда возвращаться хочешь. Любишь пирожки? Тут недалеко место одно знаю, хозяйка их так готовит, что ум отъешь. Они огромные, размером с полсковородки, есть их можно только держа двумя руками. Эх, заедем, тебя ждёт чудесный мир изделий из теста с мясом! Они прекрасны со всех сторон: румяные бока, хрустящая корочка, сочная начинка.

Старик повернул фургон на какую-то просеку и всю дорогу живо описывал преимущества именно этих жирных, сочных и самых вкусных пирогов. Малькольм думал, что захлебнётся слюной раньше, чем они доедут.

— В Солесан? Старик, ты уверен. — хозяйка принесла ещё тарелку с чем-то.

— Я сейчас лопну, Эдна, дай дух перевести.

— А ты вот чаем запей горячим и приляг на лавке, минут через пять ещё вот этих попробуешь, мой новый рецепт, даже не продаю ещё.

— В Солесан. Слышала, что король дочку свою замуж выдать хочет? На этом празднике и мы заработаем немного себе на хлеб.

— Давно тебе говорю, оставайся. Мне в помощь будешь, а тебе пироги к столу всегда. Здесь гости часто бывают, иногда издалека, есть кому потеху твою смотреть. И кот твой пригодится, мыши в кладовках не дремлют.

— Может на обратном пути и останусь. Малькольм, что скажешь? А, ничего не говори. На такой еде трико через неделю расшивать придётся.

Малькольм лежал на лавке, смотрел в небо. Он был сыт и доволен. Он остался бы. Посмотреть мир всегда можно успеть, а сытая жизнь не часто встречается.

— Переляг в тень, парень. — Услышал Малькольм. Сонливость резко прошла.

— Старуха дай ему что под голову.

Малькольм нащупал за пазухой колокольчик, снял его с шеи. Вчерашний сон и на сон был не похож, как вправду всё. Не мог он так удариться головой во сне. Да ещё эта история про свадьбу короля на морской принцессе, он точно был уверен, что ничего подобного не слышал раньше.

— Я вот тут в беседке прилягу, Эдна. Спасибо за твою вкусноту.

— Лучшая стряпуха в округе, — не без гордости сказала старуха, подавая ему подушку. — На здоровье. Поспи немного, старика уговори остаться ещё может хоть на пару дней. Я бы с ним уехала, если бы позвал, да печка в фургон не влезет и не предлагал он.

— Ты с ним давно знакома?

— Да, тут в моем доме цирк и начался. Все звероводы и петрушки, кто со свадьбы той вернулись, здесь под стариково начало и правила цирка собрались. Молодой он был, а за день состарился, так горевал о своих котах лесных. Полосатого звали Ярость, а чёрного Пустота. Хорошие были звери.

— А что там случилось, старик говорит, не помнит.

— Помнит он всё.

— А.

Старуха ушла. Малькольм разжал кулак и посмотрел на колокольчик. Что там за секрет, где его язычок? Что же он тогда делал, покачал его перед глазами и заснул. Стоит попробовать ещё раз. Малькольм взял колокольчик за шнурок, покачал перед глазами и попробовал уснуть. Сон не шёл. Он ворочался. Снова доставал колокольчик. Не помогало.

В беседке было хорошо, уютно. Где-то далеко стучал дятел. Слышно было, что старик и Эдна всё ещё о чём-то говорят за столом, слов не разобрать. Потом Эдна запела. Он слышал, что голос у неё хороший, из песни долетали только отдельные слова. Что-то про про тёмную ночь, про ветер и колыбельку. Мальм уснул.

— Чёртова дюжина. Как седая?

— Волосы как пепел и сама белая вся.

— Дурной знак.

— Сглаз это.

— Вранье. Крути колесо. Люди соврут, недорого возьмут. Эй парень, да ты, вставай, перерыв закончился.

Малькольм сел и огляделся и понял что эти слова для него. В комнате было ещё двое.

— Пора, вода сама по трубам не побежит. Вставай к колесу, — тот что повыше взялся уже за ручку ворота. — Давай поживее. Поспать успел что ли, везунчик.

— От жары, наверно, разморило. Возьми вон умойся, — сказал тот, что постарше. — Душно совсем сегодня, хоть бы дождь скорее пошёл.

— Не дождёмся. Точно тебе говорю, младшая дочка короля неспроста такой родилась. К засухе это или к пожару, что тоже не исключено.

Малькольм взялся за третью ручку и они втроём стали крутить колесо.

— А что может, какого осла сюда, чтобы он по кругу ходил. На мельнице когда работал, там два осла крутили жернова.

Напарники Малькольма заржали в голос, — Мы и есть те ослы, а ты третий.

— А куда вода идёт?

— Вверх во дворец. Не местный что ли?

— Ну утром я был в другом месте, это точно.

— А сюда как попал?

— Не знаю. Спать лёг, проснулся здесь.

— Да, парень, на улицах спать нельзя, за это, конечно, штраф. И денег у тебя, похоже, не было. Вот пока не отработаешь штраф, будешь крутить колесо.

— Ну здесь не плохо. Вон окно есть и кормят нормально. Потому как слабый и голодный быстро устаёт. Повезло тебе считай. Пару дней колесо покрутишь и выпроводят тебя из города.

— А что вы там про дочку короля говорили?

— Да не верь ты ему, сочиняет похоже.

— Правду говорю, мне кухарка сказала, она как раз для малышки и готовит кисель. Молоко у королевы пропало, кормят девчонку бульоном и киселём.

— А кормилицы то нет?

— Никому девочку не показывают.

— А кухарка тогда откуда знает?

— Вот, здравая мысль.

— Давайте, ребята, порезвее. Сейчас побыстрее покрутим, поплавок поднимется повыше когда, тогда и передохнём, и поговорим.

Крутили они колесо до заката. Потом принесли ужин. Очень длинный сон, подумал Малькольм, непонятно когда закончится и событий толком никаких нет. Хотел достать колокольчик, полез под рубаху, а шнурка то на шее нет. Пошарил по карманам, тоже нет.

— Парень, потерял что?

— Колокольчик у меня был на шнурке, не видели?

— Дорогой?

— Не знаю, Занция мне его подарила.

— Забрали, наверно, охранники, если дорогой, — сказал тот, что повыше. — Мою сестричку так звали. Давай поищем, может выпал здесь где-то.

— Почему звали?

— Пропала или умерла. Тридцать лет прошло. Я ещё мальчишкой был маленьким, когда она пропала. Как раз на свадьбу старого короля это было. Тогда в городе беспорядки случились, много кто сгорел или пропал. Старший брат тоже пропал. Коня на ярмарке выиграл и пропал. Отец долго искал, по округе ездил. Брата на берегу нашёл, мёртвого и уже без коня. А сестру мы так и не нашли.

— Так я где? В Солесане?

— Ну, парень ты совсем. Вот твоя безделушка, прибери получше.

— Спасибо, — Малькольм надел колокольчик на шею.

— Ложиться давайте, вставать рано.

Солнце опускалось за лес, красило небо красным, а тени синим.

— Лучше бы я их тогда продал, живыми бы остались., — сокрушался старик. — Была бы у лесных котов хорошая жизнь, сытная. В парке бы гуляли.

— Теперь то уж, что, — Эдна подлила старику настойки в рюмочку. — Прошлого не вернешь и не изменишь.

— Изменишь, не изменишь, никто не знает. Ложиться пора, вставать рано.

— Погости денёк, другой. Шута твоего откормим немного, сильно тощий. Видно что измотался, весь день спит не просыпается.

— Утром поедем, ты прости Эдна, не останусь я. И с собой не зову, хотя знаю, ждёшь ты этого, — старик опрокинул рюмочку и усмехнулся. — Некуда мне тебя звать, это моя последняя ярмарка.

— Вот ты мужик умный, Иван. Дураком никогда не был. В старости решил начать? — Эдна встала, пошла в дом. — Вынесу тебе подушку и укрывало, спи на воздухе, голову проветри.

Малькольм проснулся на рассвете, даже солнце ещё не встало как следует. Он лежал и слушал звуки: шорох листьев, трели птиц и далёкое журчание ручья. Открыл глаза и посмотрел вокруг, он был в беседке, на соседней лежанке спал старик, закутавшись с головой в укрывало. Потянулся, нащупал колокольчик на шее, зевая, закрыл глаза снова и позволил себе погрузиться в воспоминания о сне.

Где-то в доме загромыхали кастрюли, вероятно, Эдна уже готовила завтрак. Можно и помочь. Отдохнувшим Маль себя не чувствовал, чтобы взбодриться, ополоснул лицо водой из рукомойника и пошел в дом.

— Завтрак сам собери, мне некогда сейчас, — отмахнулась от него Эдна. — Пора хлеб сажать в печь и пироги стряпать. На троих накрой на улице.

— Что на завтрак собирать? — Малькольм растерянно оглядывал кухню. Хозяйничать в чужом доме он не привык.

— Что найдёшь, то и завтрак.

Мальм нашел кофе, десяток яиц и вчерашние пироги. Уже через час они со стариком были на дороге. Кота старик с собой не взял, оставил у Эдны ловить мышей. И потому ехали они теперь вдвоём.

— Вот так и говорил он, — продолжил старик. — Море большое, дальняя дорога ждет этих зверей, но и ты получишь хорошую прибыль. За котов заплатят тебе здесь, а ехать ли тебе с ними или нет, решай сам. Что я ему должен быть ответить? Как и другим до него, что не продаются лесные коты, и мне плыть за море не за чем. Тогда у нас всего было в достатке и зрителей, и праздников на которых выступать. А он мне всё своё повторяет: продай и продай, подумай ещё раз. Задаток вот возьми, в любом случае от твой. Монетами позвенел в ладони и бросил на стол.

Малькольм решил не перебивать и не спрашивать, просто слушать иногда лучше. Да и старик рассказывал не ему скорее, а себе.

— Покупатель когда ушел из шатра, монеты остались на столе. Цена была хорошей, даже очень, больше чем предлагали другие. Можно было бы купить дом в Солесане и остаться здесь жить, или уехать вместе с котами за море, увидеть новые страны. Этот был уже третьим, кто пришел купить котов. Долго я тогда смотрел на деньги, несколько раз читал договор, всё вроде честно. Продаётся всё, говорил, только не все могут договориться о цене. И было у меня такое чувство, в следующий раз придут с угрозой, пора уезжать. Лучше бы я их тогда продал, живыми бы остались. Была бы у них хорошая жизнь, сытная. В парке бы гуляли.

Дальше они ехали молча. Вечером встали у обочины.

— Надо нам попеременно руль крутить, — сказал старик. — Один едет, другой спит. Быстрее доберемся, за пару дней.

— Так не умею я.

— Что тут уметь, дорога одна, не заблудишься. Вот тут жмёшь ногой тормоз, если помедленнее надо. Если побыстрее, то вот тут жмёшь. Если повернуть надо, руль крутишь. Если встать надо, то вот этот рычаг тянешь вверх и стоишь, вот как сейчас стоим. Нехитрое дело. Меняемся местами и пробуй, я отдохну пока и за тобой присмотрю. Дело оказалось простым. Маль вёл фургон до самых сумерек, потом они снова поменялись. Старик зажег фонари на фургоне и велел Малькольму идти спать в кузов.

— Лучше, чем сидя дремать.

Уже лёжа в кузове, сквозь сон он услышал как старик запел ярмарочную песню.

Скрипочка

Старик выглянул из кабины и посмотрел на парочку у обочины.

— Здравствуйте! — мужчина снял берет и смешно раскланялся.

— Ааа? И вам не хворать. Что встали? Ждёте кого или нас встречаете?

— В попутчики набиваемся до Солесана.

— Давно стоите?

— Идём больше, вас первых увидели. Вчера утром нас на телеге прокатили немного. А так всё пешком.

— Так вы не ту дорогу выбрали, эта глухая. Через лес мало кто едет.

— Вот вы же едете, может, и нас возьмёте.

— Едем. До самого Солесана едем. Повезло вам.

— Повезло.

— А сами кто будете? — старик оглядел их ещё раз. — Музыканты?

— Да, — пискнула девчонка.

— Я Жора, это Марта, — представился мужчина и надел берет. — Она на скрипочке, я на бутылках. Гастролируем.

— Иван, а вон в кузове у меня шут, Малькольмом звать. Спит он там, так что лучше в кабину полезайте. Вещей у вас нет почти, так что поместитесь.

— Спасибо, Иван.

— Лучше старик меня зови, привычнее.

Жора посадил в кабину девчонку, забросил рюкзак и залез сам.

— А вы из цирка.

— Кончился цирк.

— Как так?

— Для меня кончился. Порядки новые не устраивают, да и не важно это.

— А мы вот думали, что в Солесане встретим их и тоже напросимся на участие.

— Это вы можете. Хорошо Марта играет?

— Ну умеет кое-что жалостливое, кто слушал — все плакали.

— Дочка тебе?

— Нет, племянница. В прошлом году не повезло нам, от всей семьи вдвоём мы остались.

Старик помолчал, взглянул на Марту. — Соболезную, девочка.

— Раньше в лесу жили, на хуторе, — продолжил Жора. — С братьями лес валили, да продавали. Повстречали как-то заблудившуюся ягодницу-грибницу, домой привели, думали проводить потом до поселка. Брату младшему она приглянулась, хороша была: румянец во все щёки, коса длинная, нрав весёлый. Всё шутки шутила и смеялась заливисто. Только толком ничего сказать не могла — откуда она и как заблудилась. А утром следующим встали, ягодницы этой нет, как сквозь землю провалилась. А к субботе с лихорадкой слегли все до последнего. Вот так мы вдвоём и остались. Как сами выжили, не знаю. Дом я пожёг вместе с мёртвой семьей. И болезнь непонятную с ними. А пока горело, слышали мы с Мартой этот смех заливистый. А может, и почудилось нам.

— Не почудилось, дядя, — поддакнула Марта.

— В посёлок побоялся я идти, вдруг болезнь непонятная с нами пойдёт. Отрыл в лесу землянку, там мы с Мартой до осени и жили. Ружьё у меня было, его да топор только и взял из дома, да патронов мало.

— А сейчас? — спросил старик.

— А сейчас нет ружья, — усмехнулся Жора. — Выменял на него скрипочку для Марты. Одному лес валить не получится. Охотой можно было бы промышлять, да к осени уже не было у меня чем снаряжать. Сам, наверно, знаешь, порох на вес золота. Так вот с прошлой осени и бродим, к цирку прибиться надеемся. Заработать сможем на хлеб оба, ну и у Марты профессия будет хорошая. А так ей куда? В прачки в чужой дом, в рыбную артель поварихой? А со скрипочкой и мир посмотрит, и мужа хорошего встретит, когда время придёт. Надо мне о ней заботиться, как-то устроить в жизни.

— Знаешь что, Жора. Есть у меня идея. Заедем к Занции. Она и судьбу посмотрит, и в прошлое заглянет. Может, и подскажет вам с Мартой что-то полезное.

— Кто такая Занция?

— Была девчонка чумазая, подобрал её когда на дороге, как вас вот, в попутчики. Сейчас старуха, способности у неё есть видеть разное и тайные загадки о судьбе разгадывать.

Дорогу перегородило бревно. Сразу за изгибом лежало поперёк. Толстое, в два обхвата, одним концом из леса выходило, другим в нём пряталось. Все четверо вышли из фургона и стояли у бревна.

— Фургону не проехать, — Жора оглядел упавшее дерево, сходил в лес в одну сторону, сходил в другую, вернулся и выдал заключение. — Тут не только топор, но и дополнительные инструменты понадобятся, пила или клинья. Да и помощь пригодится. Можем и день провозиться, а можем и за несколько часов управиться.

— А ещё варианты?

— Пешком идти.

— Объезд может какой есть? — спросил Малькольм у старика.

— Нет тут ничего, лесная дорога, некуда сворачивать, разве что обратно только возвращаться.

— А может, как качели, приладить поперёк два деревца через бревно и переехать?

— Где ты такого насмотрелся?

— А вот номер с пуделем, где по качающейся доске ходил туда-сюда. Собака может, а мы нет, что-ли?

— Собака спрыгнуть может, если что не так, а фургон нет. Угробим машину, если завалится.

— Можно и качели сделать, два дерева бросить поперёк. Ха, номер бы какой отличный вышел, — усмехнулся старик. — Что ж, если уж и задерживаться, то хотя бы не из-за бревна, а на репетицию.

— Качели! — Жора снял берет, почесал затылок. — Можно и качели. А Марта нам поиграет. Все при деле.

Марта расчехлила скрипочку, дровосек достал топор, Малькольм повёл фургон подальше за поворот. А старик сел и закурил, глядя на всё это представление.

В бревне Жора вырубил пазы, чтобы поперечины легли понадёжнее. Свалил несколько деревьев подлиннее да покрепче, сострогал округлости по одной стороне, чтобы колёса не соскользнули. Работал быстро и с удовольствием. Махал топором под плач скрипочки. Это был концерт-диалог между инструментами: скрипка закручивала мелодию в спираль, а топор добавлял ритм и структуру. Каждое движение дровосека сопровождалось ударом, который отзывался в воздухе эхом. Струны, вибрируя, создавали мелодию, которая поднималась и опускалась, как волны.

Удар по дереву звучит ритмично: «Топ! Тук! Так!»

«Пи-пи-пиу, ауууааа», — отвечает скрипочка.

«Так-так-тук-топ, хрясь», — топор создаёт контраст мелодичным звукам скрипки.

«Ти-ти-ти-ри!» — скрипочка добавляет короткие, игривые ноты в этот ритм.

Малькольм кашеварил и слушал. В мелодии было что-то знакомое, но неуловимое для определения. Хотелось присоединиться. Играть он не умел, слова были бы лишними, да и нет таких слов. И колокольчик без язычка. Достав колокольчик из-за пазухи, качнул его перед глазами.

— Поберегись! — раздался крик.

«Хрясь!» — и дерево пошло вниз, проламывая себе дорогу к земле, шумно подминая и давя поросль. «Хрумп!» — и обняло землю. Слегка подпрыгнуло, спружинив и взмахнув ветками, как руками в отчаянии.

— Всё, перерыв, после обеда сучья обрубим.

— Эй, сынок, что обед готов? Не спи, подгорит.

Мальм открыл глаза. На поляну вышли лесорубы. Трое. В одном из них он признал Жору. Двое других были ему незнакомы, и непонятно, откуда взялись.

— А где старик и Марта? — спросил Мальм.

— Дома, где им быть, не на вырубке же. И что это ты деда стариком называешь? Хромой он, да, но не старый.

Малькольм потёр глаза, огляделся ещё раз. Никакой дороги и фургона нет, вокруг только лес и мужики эти. А он, как и до этого, у костра с котелками.

Мужики ели быстро и молча. Малькольм разлил чай по кружкам, раздал каждому. И себе налил. Хороший чай, можжевеловый, с ягодками, вкусный.

— Мне кажется, бродит там кто-то, надо посмотреть. Голос какой-то слышал, девчачий.

— Кукушка, наверно.

— Надо посмотреть, вдруг человек, привалим деревом ещё.

— Откуда тут кому быть, кроме нас. Далеко от жилья никто так не заходит.

— Вот сейчас. Слышишь?

— Ветер шумит, нет там никого.

— А я слышу, — сказал тот, что моложе.

Малькольм теперь тоже услышал. Как будто зовёт кто-то или плачет. Лесорубы переглянулись меж собой. Звук стал ближе. Меж деревьев мелькнуло что-то и пропало.

— Эээй!

— Говорю, ходит кто-то. А ты: «Кукушка-кукушка». Пошли посмотрим, девка заблудилась какая, похоже.

Братья встали. Но идти никуда не пришлось. Сама на поляну вышла девица молодая, румянец во всю щёку, коса длинная, платье белое с рукавами до самых пальцев. В руках корзинка. Пустая. А девица до жути красивая и чистая-чистая, как будто не по лесу ходила, а по ярмарке.

Полуденка. Точно она. Малькольм узнал сразу. Он таких видел. Не в лесу, а в деревне или в поле встречаются такие. Слишком красивые, слишком весёлые, любопытные слишком. Вопросы задают разные, а потом или детей воруют, или болезнь напускают. А если их сам спрашиваешь о чём, то в ответ смеются. Так вот кого в дом тогда привёл Жора с братьями!

— Полуденка это, не подходите к ней! — зашипел Малькольм.

Братья обернулись на него.

— Если не заговорить с ней, сама не подойдёт, вот увидите, — в ужасе шептал Малькольм. — Побродит и уйдёт обратно, откуда пришла.

— Эээй, — позвала девица и пошла по полянке, корзинкой пустой помахивая. — Эээй…

Они стояли молча. Ветер шевелил листья, в лесу чирикало-куковало, потрескивал костерок. Солнце стояло в зените, и мужчины стояли не шевелясь. Девица бродила кругами. И действительно не подходила к ним, как будто не видела.

Старший помахал руками, отгоняя от себя комаров и мух. Девица так и бродила, не глядя на них. Тот, что помоложе, смотрел на неё во все глаза, не моргая.

— Девка это. Эй, девка, откуда ты? — крикнул младший.

Девица глянула на них и засмеялась: — Ищу вас, вот и нашла.

— Дурак! Бежим! — Мальм заорал, выдернул из руки у младшего топор и побежал не оглядываясь.

— Прочь, прочь, прочь, — шептал он и прислушивался бегут или нет.

Бегут, сопят, молчат. Во, даже обгоняют! Он ещё слышал пару протяжных «эээй». И остановился только тогда, когда запнулся. Ну, как остановился — упал, кубарем прокатился, ударился головой, и в глазах потемнело.

— Пригорело всё, — старик отвесил подзатыльник. — Не проехать нам тут, либо пешком дальше, либо возвращаться. Я уж и обошел всё вокруг, и назад вернулся, и шины подкачал у фургона. А ты обед сжёг. Выскребай всё, будем заново готовить.

— А что, качели не получились?

— Какие качели?

— Ну те, которые Жора срубил. А где он и Марта?

— Приснилось что? Одни мы тут, и яма с водой вместо дороги, не объехать нам её, и глубокая вроде.

— Приснилось, — заулыбался Малькольм. Подзатыльник был не обидным, за дело.

По скрипочке он заскучал, но радовало его, что значит, остались живы. Не умерла от болезни семья Жоры. И не бродят они с Мартой по дорогам, как он сам.

Обмен подарками

Вдвоем они стояли у этой лужи на дороге. Ехать обратно — это почти до дома Эдны, совсем немного не доехать, налево повернуть. А дальше только большая дорога на Солесан, по платному тракту, гладенькая, без ям, но длиннее, так как в другие города заходит, полукольцом идёт к побережью. Ехать легко было бы, хотя и дольше, да платить на заставах у каждого города за проезд нечем.

Вот стояли они у этой лужи и думали. Малькольм сходил поискал палку в лесу подлиннее и тыкал теперь в мутную жижу, проверяя глубину.

— Ну не такая уж и глубокая.

— Фургон хоть и выглядит не очень, Мальм, но не плавает.

— Что, если нам засыпать яму эту чем-нибудь? Камни, кирпич на дно лягут и воду повыталкивают, а потом земли сверху насыплем, лапника наломаем, бросим сверху и проедем.

— Лопата есть. Камни, камни… Лес вокруг. Камни просто так кучей не лежат, такого нет точно.

— Песок может где есть, глина, тяжёлое что-то, что потонет?

— Селение раньше одно было недалеко. Пустое давно стоит. Доедем до него, только от дороги пешком придется таскать что найдем, нам там не проехать.

— Пустое?

— Пока большой дороги не было, все тут ездили к побережью, — старик неопределенно махнул рукой куда-то за спину. — Там постоялый двор был, гостиница, столовая. После, как ездить перестали, и двор стал никому не нужен. Бросили его хозяева, уехали лучшей жизни искать.

— Может вещи где-то тут в лесу припрятать, чтобы кузов пустой был? Мало ли что найдём, всё добро передавим, да перепачкаем.

— Хорошая мысль.

Со стариком они увязали барахло в два тюка и спрятали под ёлками, ещё лапником забросали, с дороги было не видно. Оставили в кузове мешки, какие были, веревку и лопату.

Постоялый двор был на месте. Зарос сильно: где березой, где шиповником, где травой выше пояса, где лопухами. Малина разрослась почти до самой дороги, жаль ягод нет, не время. Крапива рядом с ней тоже была.

Видно было, что они тут не первые. Безлюдно, пусто, разорено. Окна распахнуты, стёкла выбиты, дверь снята с петель. Если что и было хорошее раньше, то либо сгнило, либо растащили много лет назад. Нашли прутья железные какие-то, расковыряли стену, хорошо, она частью уже посыпалась. Камней, битого кирпича натаскали в фургон. Корыто нашли, грузили и на веревке таскали. Устал считать, сколько ходили. После последнего захода Малькольм думал, что поедут уже. Но ошибся.

— В кабине пирог остался, возьми там два куска, — попросил старик. — Не ешь только. Ещё раз сходим и всё. Корыто тут оставь.

Они вернулись к остову постоялого двора. Старик развернул полотенце с пирогами, положил на подоконник у распахнутого окна, поклонился слепому и беззубому дому.

— И ты скажи спасибо, не стесняйся.

— Спасибо, — и Малькольм поклонился.

Он ожидал, что хлопнет створка или какая пыль осыплется со стен, или что другое произойдёт. Сова там ухнет, ветер дунет как-то особенно. Ничего не изменилось. Они развернулись и пошли обратно к фургону.

— Обмен подарками? — залезая в кабину, спросил Мальм.

— Обмен подарками.

Яму они засыпали ещё засветло, переехали и встали на другой её стороне. Вернули тюки из-под ёлок в кузов. Оба устали очень. Ехать в ночь ни у кого не было сил. Было решено ночевать здесь. Отъехать только решили чуть дальше, где деревьев поменьше, дорога пошире и встать у обочины. Может, никто и не ездит часто, но дорога не зарастает, значит пользуются ей.

— Спишь?

— Не-а.

— Про сны расскажешь?

— Давай, в другой раз?

— Марта кто такая, сестра твоя или приснилась?

— Нет, девочка одна со скрипкой, настоящая. Ты говорил, Занцию где-то по дороге можно встретить.

— Не говорил. Но встретить можно.

— Встретим?

— Мы день потеряли, — буркнул старик. — Ну где день, там и два. Встретим. Спросить что-то хочешь?

— Хочу.

Встали рано и, не позавтракав, поехали. Воды нет, кашу варить не на чем, только попить осталось. День обещал быть жарким. Так и вышло. Солнце как только выползло всеми боками из-за горизонта, так сразу и зажарило. И как раз в лоб им светит. Слева лес, справа лес. А тени никакой на дороге. Пекло. Сначала пахло не сильно, тянуло немного непонятно откуда. А после полудня прямо завоняло. Сначала закрыли окна в кабине, думали из леса тянет, но стало хуже. Как описать запах? Можно сказать пахнет тухлятиной или чем-то прокисшим. То ли плесневыми тряпками, то ли сдохшей мышью.

— Уже всё барахло из кузова повыкидывал на землю, а ничего нет. Непонятно, чем пахнет, но определенно тянет из кузова, даже в кабине меньше слышно.

— Ещё под фургон посмотри, может снизу что под кузовом пристало или под рессоры забилось.

— Смотрел уже, грязь там видно и только, — сквозь тряпку на лице пробурчал Мальм.

Барахло тоже пованивало, но разило именно из кузова, из пустого. Доски, тент, каркас, ничего больше, кроме вони. Как будто кто разбил яйцо и залил меж досками, а оно и протухло.

– Помыть бы всё хорошо с мылом. Или доски поменять.

– Нам бы и самим неплохо помыться с мылом, – хрипло посмеялся старик. – Может, от нас и несёт. Давай, скидывай обратно всё в кузов. К переправе поедем. И короче путь, и баня там есть. Заплатить придётся. Дорого переправа на пароме с фургоном выйдет. Но посмотрим, должны быть у нас монеты.

– Заработать нигде не сможем?

– С такой вонью погонят нас пинками до самого Солесана. А может, и вилами под бок ткнут. На переправе попробуем. Сами отмоемся, постираем тряпьё. И фургон у реки отдраим, там спуск к воде был удобный. Чистые да румяные дадим представление. Может, и хватит на паром.

Окна что открывай в кабине, что закрывай, воняло всё равно нестерпимо.

– На вот, звёздочку под нос сунь, – старик протянул маленькую красную жестяную коробку. – Много не мажь, жгучая.

– Что это такое? – Малькольм уже мазал под носом. – Дышать и правда легче.

– Мазь такая, от простуды грудь мажешь, если спину прострелит, то поясницу натираешь. Всегда выручала, сама пахнет сильно, но лучше чем тухлятина. Занция как-то дала, с ней такими коробочками расплатились за подгляд в будущее, высмотрела там что-то хорошее.

– Обмен подарками?

– И так можно назвать, услугу за услугу. Я ей чем помогу, она мне что подскажет, ну и с другими людьми так живет.

– А как это она будущее видит и прошлое, ты говорил.

– Ну, это как ночью с улицы в светлое окно чужого дома смотреть: стол видно, стулья, людей. Кто что делает, видно. А тебя никто не видит. Вот она смотрит и рассказывает, что там в доме этом происходит. И сделать ничего не может, даже если плохое разглядела. Только промолчать может.

– А предупредить можно? Мол, тогда-то и тогда-то придёт в дом беда.

– Ты у неё сам спроси, когда увидишь. Из первых уст лучше узнавать. Но помню, что рассказывала она мне случай один, что предупреждала одну мамашу детей не пускать к воде, потонут. Та её послушала, к речке не пускала, в тазу маленьком мыла, даже баб звала помогать, приглядывать за детьми при мытье. А дети утонули. Один в колодец упал, другой молоком захлебнулся. Так что, думаю, можно знать, а сделать ничего нельзя.

Малькольм промычал невнятное и всё думал про свой сон-не-сон, про Марту да про скрипочку. Может судьба ей на скрипочке играть, а не семью потерять. Просто у судьбы по другому не вышло. Кто же ружьё обменивать станет на скрипочку просто так? И он решил: В Солесане заработаю, куплю скрипку и найду Марту. Если судьбу не обманешь, то подсобить ей можно.

Переправа

Как доехали до реки, сразу отмыли фургон. Не совсем сразу. Сначала сами в реку бухнулись, в чем были, в том и ринулись в воду прямо в одежде. Малькольм обувь на бегу стаскивал, прыгая попеременно то на одной, то на другой ноге. А потом только, окунувшись с головой, пофыркав и поплавав, пошел искать у местных ведро во временное пользование. Старик дошел до воды спокойно, и почти у самого берега лёг на воду и лежал покачиваясь, раскинув руки и ноги звездой. Малькольм вернулся с ведром. И, подведя фургон ближе к воде, смывали они грязь, терли особо въевшуюся тряпками. Окатывали кузов речной водой изнутри и снаружи, сверху и снизу. Тент сняли, полоскали в реке вдвоём. Кабину тоже помыли. Старик купил в лавке у переправы несколько бутылок уксуса, развёл его пополам с водой и разлил по дощатому полу кузова.

— Всё, теперь можем в баню, париться, стираться. Как отмоемся сами, ещё раз водой окатим кузов изнутри. Уксус должен любой запах отбить.

— Очень на это надеюсь. Фантастическая вонь.

Старик первым ушел в парную. Малькольм ещё посидел на улице, пахло очень хорошо, землей, водорослями, зеленью. Из столовой тянуло запахами еды. Болтал босыми ногами под скамейкой, выдирал травники из земли. На крыльцо вышел парильщик, взглянул на него.

— Что сидишь, не заходишь? Денег нет?

— Есть. Хорошо тут.

— Внутри лучше, заходи, — по-доброму усмехнулся парильщик и ушел внутрь.

Малькольм вошёл следом, стянул рубашку через голову, снял штаны и бросил в корыто с мыльной водой. Потоптался у двери, привыкая к жару, сел на полок, закрыл глаза и позволил горячему воздуху закутать его. Парная постепенно наполнялась людьми, парильщик поддал жару, и в ход пошли веники.

Чем хороша баня — выходишь не только телом чист, но и мыслями. Рядом с переправами всегда ставили баню, место прибыльное. Людей много разных ходит туда-сюда от берега к берегу: торговцы разные, коробейники, мастера по дереву и камню, строители, посыльные, а кто домой возвращается из путешествия. Пока ждёшь паром или место на погрузку, занять себя нечем, можно и помыться от пыли дорожной. А после помывки покушать в столовой рядышком. Там и пиво подадут, и к нему раков речных или рыбу копченую. Можно и суп похлебать из щуки с пшеном и крапивой. Вот за таким обедом, говорили, можно контракт выгодный найти или знакомства полезные завести.

Переправа — место безопасное. Охрана у любой переправы всегда есть, как и у городских застав, тоже с ружьями. Ну и платить также приходится, бесплатно на паром не пускали. А где деньги крутятся, там и люди водятся, к легкой наживе интерес имеющие. Для того и охрана — порядок соблюдать, чтобы давки и скандалов не было среди ожидающих, и воришек от переправы отваживать. А если болезнь какая пойдёт бродить и людей косить, то перекроют переправу и любого, кто попытается на паром попасть, застрелят без разговоров. Только это разве поможет, если на другой берег можно и на лодке.

— Когда лихорадка бродила по селам, люди вплавь бросались, — старик отпил из кружки. — Или детей сажали в лодки и отправляли по течению. Так боялись, что если кто один заболеет в доме, то всю семью из поселения выгоняли. Ты доедай, Мальм, и пойдём театр мастерить.

— Театр мастерить? Нас двое с тобой, что показывать будем…

— Кукол из тряпок и травы покажу, как сделать. К вечеру здесь побольше людей соберется, кто в ночь не захочет ехать. Переправившиеся на этот берег и те, кому на тот берег нужно, тоже будут ждать утра на этой стороне. Теневой театр показывать будем.

— Не слышал о таком.

— И они не слышали. И не видели такого. Занция представление такое придумала. Фонари с фургона снимем и ткань натянем между деревьями. Вот хоть между этими, — старик махнул рукой в сторону берёз.

После представления накидали им. Не тумаков, а монету разную.

— На переправу хватит и останется даже, — старик досчитал монеты и разделил на три разные кучки. — Вот это тебе, это на переправу, а это мне на табак.

— Неровно разделил.

— Ровно. Не спорь, бери и прячь в карман. Про яму придумал, молодец. С театром куражился, мужик один чуть со смеху не лопнул. А вот, смотри, он к нам идёт как раз.

— Здравствуйте ещё раз.

— И тебе не хворать.

— Да я вот как раз по этому вопросу.

— Так мы не доктора, — усмехнулся старик. — Живот от смеха треснул? Ремень затяни потуже и не вывалится.

Мужик заржал в полный голос.

— Может, со мной поедете, недалеко здесь и ненадолго. Смех, говорят, лечит.

— На больного ты не похож.

— Это не мне, дочка у меня, здоровьем слабая. Не больная, а слабая. Второй год не ходит. Возил к ней из Красного поля доктора, смотрел он и не помог ничем. У неё из всех развлечений в окошко смотреть и бабкины сказки слушать. А может, посмотрит на вас и посмеётся.

— Мы в Солесан едем по делу.

— По дороге это и заплачу я. Мне бы дочку порадовать.

— Что случилось с ней?

— Доктор сказал, что от страха ноги отнялись. Помочь ничем нельзя. А что увидела и чего испугалась, дочка не говорит. Сложно мне с ней, тихая она с рождения была. Старший орал ночи напролёт, когда младенцем был. А Полюшка и не плакала никогда, молча в колыбельке лежала, пока мать не подойдет. А как увидит её, агукает, ручки тянет. И дальше молчуньей росла. С матерью только и шептались. Мать бы, может, её и разговорила, так умерла она, третий ребёнок у нас так и не родился. Уже пять лет вдовец я.

— А много ли заплатишь?

— Тебе хватит, — мужик звякнул монетами. — Если засмеётся дочка, вдвое больше.

— По рукам.

Решили ночевать на траве, под открытым небом. Дождя не будет, земля за день прогрелась. У переправы ещё галдели на разные голоса, послышались звуки гармошки.

Девка задорно запела частушки. Эх юбка моя, четыре оборки, Я до дома не дойду, лягу на пригорке. Эх кофта моя, на груди воланы. Крест на шее не сберег от глубокой раны.

Мужик какой-то не растерялся, вклинился. Над лесочком стон и треск, Привалило Ваньку. Нечо лапать чужих жён И тащить их в баньку.

Гармошка пиликала, и уже другая девка звенела голосом на всю реку. Под рябиной целовалась, Милый бусы подарил. Я ему железный ножик, Чтоб он к Машке не ходил.

Подведут меня под руки До стены кирпичной. Бусы красные на шее, Жизнь была отличной.

Пошумели недолго или сон сморил. Уже в полудрёме нащупал под рубашкой колокольчик, зажал в кулак, так и уснул.

— А вот бусы кому, бусы, бусы красные. Бери невесте своей, — женщина ткнула Малькольму прямо в лицо этими бусами.

— Да не надо мне, — отмахнулся. — Не надо.

Он огляделся вокруг, люди толкутся у переправы. Как встал, не помнил. Заметил мужика вчерашнего весёлого, получше он выглядел, чем вчера вечером. Похудел что ли от смеха за ночь или действительно пузо треснуло и часть жира вывалилась, а остальное ремнем утянул. Женщина при нём какая-то, на телеге грузятся на паром. Старика не было видно, фургона тоже. Где он? Уже пора им. Может, переправился раньше. Отсюда не разглядеть, что на том берегу. Видно, что тоже люди есть и не все пешие.

— Старик на фургоне не переправлялся сегодня? — спросил он у паромщика.

— Монетку кидай в ящик и проходи. Первым рейсом перевёз фургон.

— Спасибо.

Малькольм пристроился у борта, смотрел на воду, на дальний берег. Водятся ли тут русалки или шумно им?

— Какие русалки? — услышал голос за спиной.

— Простите, видимо вслух подумал, — Малькольм обернулся и увидел женщину, старуху скорее. Лицо вроде молодое, а одета как старуха в платье тёмное цветастое.

— С собой разговаривать не очень хорошо. С собой только дурачки какие разговаривают.

— Так я шут, считай дурак и есть.

— А тут что забыл?

— В Солесан едем, на ярмарку.

— С кем едете? Один ты тут такой.

— Раньше фургон переправился, утром, я отстал.

— А, — женщина поправила платок. — Была один раз в Солесане. Хороший город большой, праздники шумные. Много бус продать можно. Может, купишь? Вот смотри цветные есть, разные.

— Так ты мне предлагала уже. Я отказался.

— Спрос не ударит в нос.

— А сколько просишь?

— Монетку или историю.

— А если тебе две монетки дам. Одну за бусы. А за вторую расскажешь про Солесан?

— Ну слушай, — торговка убрала монеты в карман. — Русалок там нет.

— Не смешно.

— Согласна. Была я там лет пятнадцать назад. Как раз у короля дочка младшая родилась. Вроде и праздник, а по углам все шепчут нехорошее. Что девочка какая-то не такая, на отца и мать не похожа, вся белая, что подменыш это. С собой целый короб бус из камня и дерева привезла на продажу, речного жемчуга тоже были. Вот белые брали особенно хорошо. Кто нитку возьмет, кто две, а кто просто несколько бусин попросит на верёвочке.

— Про Солесан, не про бусы можно?

— Так я к чему, пошёптывали, что речной жемчуг от сглаза бережёт. Потому и брали по несколько бусинок. Дорого же выходит целая нитка бус. Так я все жемчужные разобрала и на верёвочки по несколько штук повесила. Тут торговля пошла быстрее.

— А ещё что можешь рассказать?

— Больше ничего и не вспомню особо. Наторговала тогда отлично. Ножик хороший железный купила в подарок. Ну бывай, пойду поспрашиваю, может, кто ещё бусы купит.

— Спасибо, — Малькольм отвернулся, снова смотрел на воду, вертел красные бусы в руке.

Бусы красные

Паром стоял у берега. За переправой пахло по-осеннему: увядающей травой и дымом костра. День сегодня выдался прохладнее, со вчерашней жарой было не сравнить. Малькольм сошёл в числе первых и теперь, прищурившись против солнца, разглядывал тех, кто ожидал посадку у самого берега, и тех, кто были поодаль, ближе к лесу.

Прибывшие на берег смешивались с ожидавшими переправы. Люди были разного возраста и разных судеб. Старики со сморщенными лицами, несколько молодых женщин с детьми на руках, но больше других было мужчин. Все перемешались на берегу. Толпа напоминала кулёк конфет, рассыпавшихся по земле. Тёртые курточки работяг рядом с пёстрыми шуршащими обёртками женских юбок. Мужчина в тёмном дорожном костюме и в шляпе с пером, словно шоколадная конфета в золотой обертке. Мастеровые, одетые просто, но удобно, как кислые карамельки в бумажках. Несколько бойких женщин с корзинами ягод слиплись в ком, как фруктовые мармеладки. Кто был с корзинами и пеший, а кто верхом или на повозке. И фургон действительно был на этой стороне, паромщик не соврал. Поодаль стоял, у самого края леса под рябинами.

«Бусы красные на шее, как рябиновый костёр», — вспомнилась Малькольму старая песня. Он взглянул на бусы в руке, затолкал их в нагрудный карман и протолкался сам сквозь толпу к лесу. Но уже, подходя ближе, заметил, что фургон был другой и старик другой. И написано на фургоне было: «Зауэр и сын».

— А вы сын или Зауэр? — в растерянности Малькольм задал дурацкий вопрос старику.

— А ты дурак или прикидываешься?

— А? — не расслышав, Малькольм подошёл вплотную к открытой двери кабины.

— Не странноватый ли вопрос для знакомства?

— Вы тут другой фургон не видели?

— А тебе зачем знать?

— Любите поговорить?

— Внимание отвлекаешь, — не таясь, старик поднял с колен ружьё. — Или пакость какую задумал?

— Вы выиграли, — игра в вопросы интересна, если оба понимают её смысл. Малькольм сделал два шага назад. — Отстал. Ищу фургон свой. На ваш похож, только надпись другая.

— На встречу мне не попадался. Если и был, то только раньше свернул на развилке.

— Эй, Василь, — старик окликнул мужика на телеге. — Возьми парня с собой до Рыбацкого.

Малькольм оглянулся, взглянул на кивнувшего мужика и сам кивнул в ответ. Мужик был как раз тот, с кем вчера договорились о представлении для его дочери. Рядом с ним на телеге сидела женщина. А вроде говорил, что жена умерла. А может это вторая.

— Спасибо вам, Зауэр.

— Не Зауэр я и не сын. Мастер я оружейный на жаловании и продавец снаряжения по велению души. Казимир меня звать. Пора мне на паром грузиться, парень. Удачи.

Старик закрыл дверь и завёл фургон. Малькольм махнул рукой на прощанье и направился к телеге Василя.

— День добрый, — поприветствовал он Василя и женщину. — Малькольм меня зовут.

— Добрый, — ответил Василь. — Василь и супруга моя Катарина. Залезай в кузов. На тюке помягче примостись. У тебя в Рыбацком что? Родня какая?

Малькольма удивил вопрос, не узнал его Василь, похоже. Или он сам обознался?

— Со стариком вдвоём путешествуем в Солесан. Представления даём, теневой театр показываем. Старик в Рыбацкое уехал.

— Теневой театр — это как?

Малькольм ещё раз внимательно посмотрел на мужика. Похоже, обознался, принял незнакомца за знакомца.

— Интересно очень и смешно невероятно.

— Мы с Катариной любим веселье. Да, душенька?

— Это точно, — отозвалась Катарина. — Весёлого человека и болезнь не берёт, и неудача стороной обходит.

— В Рыбацком будете представление давать? Мы б с детьми пришли и соседей позвали.

— Наверно, будем, — задумчиво ответил Малькольм. Он только сейчас задался вопросом, почему старик уехал без него. Пощупал под рубашкой колокольчик, проверил бусы в кармане, больно ущипнул себя за руку. Нет, не сплю.

На развилке у указателя они повернули налево. Малькольм взглянул на стрелочки: Рыбацкое 5, Красное поле 72, Тюрингенский Лес 467, Солесан 1950.

— Остановиться бы, — сказала Катарина.

— Что опять? — удивился Василь, натянул вожжи и уже для лошади добавил. — Тпруу.

— Помоги мне, юбка зацепилась. Ага, вот.

— Не отходи далеко, мы в другую сторону посмотрим пока.

— Хорошо, — послышалось уже из-за кустов.

— Третьего ждём, — счастливой широкой улыбкой украсило пояснение лицо Василя.

— Имя уже придумали?

— Подождём, пока родится, не понятно же кто. Старшего когда ждали, все говорили, девочка будет. Со вторым уже не загадывали и не слушали никого. Но Катарина сразу сказала — Поленька. И права оказалась. А сейчас просто ждём.

В кустах с другой стороны дороги раздалось шуршание и обозначилось явно видимое шевеление веток, а затем стали слышны уже и ворчание, и хрюкающие звуки.

— Полезай на телегу, Катарина. Свинья рядом бродит, — Василь потянул из кузова ружьё. — Стрелять умеешь, парень? Нет? Ну тогда Катарине помоги на телегу забраться.

Зарядился Василь ловко. Малькольм с телеги спрыгнуть не успел, а ружьё уже было наведено и рыскало прицелом по кустам. Катарина, на ходу поправляя юбку и, как уточка, слегка переваливаясь с ноги на другую, торопилась к телеге. Подсадил Катарину в телегу, запрыгнул сам, и тут резко хлопнуло. В ушах зазвенело мерзко, тоненько, отсекая прочие звуки. Василь перезарядился и тронул лошадь. Малькольм лёг на тюк и закрыл глаза.

— Вставай, пора, — услышал голос.

— Всё приехали?

— Так и не выезжали ещё, — хмыкнул старик. — Первый паром скоро отойдет, пора. По дороге доспишь.

Малькольм сел, огляделся, посмотрел на Ивана, на фургон, на людей у переправы. Встал, потянулся, потер руками лицо и наклонился собрать с земли одеяло. Из кармана рубашки прямо на одеяло выпали красные бусы.

На паром погрузились все вместе: Малькольком и старик с фургоном, Василь с его кобылой. За фургон взяли дорого, больше чем рассчитывал старик, но всё равно хватило.

Как отчалили от берега, Малькольм ушёл ближе к борту. Стоял, облокотившись, смотрел на набегающую волну. В Солесане русалок нет, говорила продавщица бус. А кто в море водится, интересно? Про это он не спросил и историй никаких не мог вспомнить, чтобы слышал. Недалеко в воде плеснула рыба. Про русалок истории знает, про щуку историю слышал, про болотного и водяного тоже часто сказки рассказывают.

«У старика что ли спросить», — подумал Малькольм и пошел обратно к фургону.

Старик и Василь уже разговорились, нашли общих знакомых и оживленно беседовали. С вопросами о сказках было лезть не время.

— В Тюрингенский лес хочу съездить по осени. Казимира повидать, ружьё новое посмотреть. А ещё слышал, что новое устройство придумали о двух колесах.

— О двух колесах? Ну, и зачем оно?

— Вместо лошади.

— А как оно не падает?

— Если стоит, падает. Колеса одно за другим располагаются. Если едет, то нет. Мне и не нужно, но хотел узнать, может могут кое-что другое сделать. — Василь достал из седельной сумки бумагу, развернул её и показал старику. — Вот гляди, что придумал. Не всё сам придумал. Ездил, советовался с теми, кто поумнее. Может, возьмутся и такое изготовить.

— Вот здесь не пойму что, — старик показал пальцем в какое-то место на бумаге.

Малькольму не было видно что там, ему и не показывали.

— Здесь двигатель маленький нужен, — принялся объяснять Василь. — Вот здесь сидеть в этой люльке. Вот два колеса побольше, они от мотора работают. Эти маленькие для устойчивости, чтобы не опрокидывалось на бок. Вот тут к ним руль крепится, поворачивать чтобы.

— Мелкая какая работа. Возможно ли так?

— То, что пять лет назад казалось невозможным, сегодня уже работает. Почему бы и нет. Надо пробовать. С докторами без толку, нужно другой путь искать. Иначе сидеть Полюшке всю жизнь у окошечка. Рано или поздно я умру. Сын женится скоро. Кто о ней будет заботиться? А так сама себе хозяйкой будет.

— Без ног, конечно, жизни никакой толком и нет. Прав ты, Василь.

— Поправится, хорошо, — Василь свернул бумагу и убрал обратно в сумку. — А если нет, будут ей вместо ног колёса. В лес, конечно, не проедешь. А по двору можно. По городу тоже. За покупками, на прогулку, к подружкам на посиделки сама сможет. Без чужой жалости обойдётся. Она тихая такая, просить помочь вряд ли кого станет.

Малькольм задумался, что бы он стал делать, если бы ноги отказали. И не понравились ему эти мысли.

Щука

Представление собирались устроить в доме Василя. Тот обошел ближних соседей, позвал детей и взрослых. Соседи позвали своих соседей и родню. К вечеру набился полный двор людей маленьких и больших. Поэтому показывали представление про щуку и рыбака во дворе под открытым небом, а не в комнатах. Натянули ширму, поставили фонари позади неё. Кукол для представления Малькольм заготовил раньше. Детей всех и дочку Василя посадили поближе. Взрослые кто где устроились, кому скамеек и стульев хватило, на них. Кто на ступеньках крыльца примостился, кто стоял, а кто и прямо на земле уселся.

За ширмой мелькали силуэты: вот глубокая река и рыбка плывёт, вот щука открывает пасть, а там зубы как у старого деда, который забыл вставить челюсть. Кто смеялся, кто молча смотрел, а кто и комментарии какие подавал. Вот тень щуки укусила за руку тень рыбака, но вместо драмы вышло смешно: рыбак дернулся, упал и болтает рукой с прицепившийся рыбиной. Дети визжали от восторга. Щука и желания предлагала исполнить, если отпустит её обратно рыбак. Зрители не стесняясь подсказывали, что пожелать и сколько. А рыбак выбирал разные глупости и попадал в абсурдные ситуации. А в итоге ушла щука в воду махнув хвостом.

После представления накрывали столы там же во дворе. Кто что принёс из дома, всё расставили и разложили: и пироги, и сыр, и пиво. Малькольма одолела детвора вопросами, и он, надёргав травы у забора и взяв платок у одной из девчушек, показывал как смастерить куклу для представления. Полину тоже отец пересадил ближе к детям, но она только смотрела внимательно и ничего не спрашивала.

— Вот теперь можно куклу примотать к палке, а чтобы руки ноги шевелить, можно нитки привязать.

Чуть подальше стояли несколько взрослых и тоже наблюдали за процессом изготовления куклы.

— Можно из дерева вырезать фигурку, — сказал один.

— Держать тяжело будет, — добавил другой. — Руки устанут.

— А если поменьше, размером с детскую ладошку, но держать поближе к фонарю, то тень будет большой. Парень, что думаешь?

— Хорошо было бы попробовать, интересно, — отозвался Малькольм и уже обращаясь к детям. — Ну, что, кто сам хочет смастерить, а кому ещё раз показать?

Кто-то из детей кинулись рвать траву, кто пошёл просить тряпочку у взрослых. Полина сняла косынку с головы и протянула ему. Косынка была красивая, вышитая по краю красными нитками.

Малькольм пересел ближе к девочке, принял из рук косынку и спросил: — Тебе кого сделать?

— Русалку.

— Ну вот смотри, — и принялся показывать. — Бери два пучка травы подлиннее. Вот из этого с колосками будут волосы, а из этого тело сделаем. Вот тут так загнём, вот тут по другому, здесь обмотаем. В хвост косичкой заплетем и косынкой обернём.

Малькомьм смастерил куклу, оглядел её, кое-что поправил и спросил Полюшку: — Хороша?

Та кивнула.

— А подожди, кое-что добавим, — достал из кармана красные бусы и, обернув несколько раз на шее куклы, протянул русалку девочке.

— Как у мамы, — выдохнула Полюшка и обеими руками прижала к себе куклу.

К ним подошел Василь, взглянул на куклу, на бусы, на улыбку Полюшки, улыбнулся сам.

— Пойдём, Мальм, посидим взрослыми. Детям накроют отдельно.

Принесли горячее. В центре стола прямо перед Василём поставили чугунок с дымящейся картошкой, с хрустящей поджаренной корочкой, сдобренной сверху зеленым луком и шкварками. Рядом появилось томленая в печи баранина с ароматом чеснока и душистых трав. Ближе к Малькольму чьи-то женские руки поставили сковороду с крупными кусками запечённой щуки с золотистой корочкой. Между пирогами, мисками с хрустящими солеными огурцами и маринованными грибами пузатились блестящими холодными боками кувшины с квасом и пивом, а кое-где и наливка домашняя на черносливе и мяте в высоких темных бутылках. Казалось, что Василь сказал вынести на стол всё что было в погребе, или половину точно. Тарелок не было, все брали из общих мисок прямо руками и сразу несли в рот.

Слышался смех, обрывки разговоров о представлении и стариковские рассказы «а вот в наше время».

«Вообще, я думала, будет скучновато, ну тени, ну рыба. Но нет, реально захватило.»

«А помнишь, Степан, как в прошлом году уху пересолил? — гогочет трехзубый дед напротив. — Хорошо, что сегодня не тебя звали щуку готовить.»

«Будешь так гоготать, последние зубы вылетят. Передай вон тот кусок с краю, позажаристей.»

«А мне вот жалко рыбака, ни с чем остался,» — сказал молодой парень.

«А мне понравилось, — ответила женщина. — Только бы Петьке маленькому щучья тень эта во сне не приснилась.»

«Рюмочек не хватило, лей в кружку. Про сома историю бы посмотреть ещё.»

«Про морское какое-чудище лучше. Что сом? Он как дед, усами шевелит, ил ест. Какая про него история?»

Детям за своим столом было скучно и они носились вокруг взрослых, галдели, хватали куски с общего стола. Какой-то мужик на дальнем конце стола затянул песню. В таком гомоне разговоров особо общих не получается, каждый сам говорит что-то или ест и соседа слушает. Малькольм ел с удовольствием и даже с некоторой жадностью, напихивал в рот куски, что повкуснее и пожирнее, жевал, кивал головой на слова соседа, но не слышал его и не слушал. Но слова всё равно прорывались в уши.

— Дед мой всю реку знал как свои десять пальцев, — пьяненько тарахтел сосед. — Где какая рыба, где отмель, где водоворот крутится. Хватит жевать, давай чокнемся.

Сосед налил две рюмки, сунул одну в руку Мальму, звонко ударил по ней своей. Не дожидаясь Малькольма опрокинул рюмку в рот. Скривил лицо и зажмурился.

— Что-то не то налил, выплесни на землю. Давай из другой бутылки. Ага, вот эту возьмём. Так вот о чём я?

— Про деда, — с набитым ртом пробубнил Малькольм, дожёвывая кусок щуки.

— Да! — продолжил сосед. — Так вот в один вечер, пацаном я ещё был, пришёл он домой без улова. Совсем. А сам весь взъерошенный, глаза шальные. И пока бабка моя на стол собирала деду, я помогал, а потом погнали меня спать. А я не пошёл, затаился и слушал.

Малькольм выплеснул содержимое рюмки и поставил пустую на стол.

— Сети, дед говорил, были пустыми, — сосед откупорил новую бутылку и разлил что-то тёмное и тягучее. — Только одна щука запуталась в них. Но не живая, а мёртвая. Глаза мутные у рыбы, кожа облезла клочьями, из разорванного брюха торчали волосы, светлые, длинные, девичьи.

Сосед выпил из рюмки медленно. Малькольм смотрел на него внимательно, вроде не настолько пьян, чтобы за столом такую историю тошнотворную заводить.

— Ты что греешь? Пей. Швырнул он ту щуку на берег в траву, а она на него голову повернула и моргнула своим мутным глазом.

— Фууу, — вырвалось у Малькольма и он поставил рюмку на стол, хотел было встать из-за стола, ноги уже перенёс через лавку.

— Куда? — мужик схватил его за рукав рубашки. — Выпей и закуси. Я дорасскажу.

— Сыт уже твой историей.

— Дед мой побежал со страха, всё на берегу бросил. Побродил кругами за кустами, вернулся всё же через время снасти и барахло своё собрать. А на том месте сидит девица в мокром рваном платье, по волосам стекает вода речная. И говорит ему: «Спасибо, что нашёл, а то я со дна так долго выбираюсь, всё никак выбраться не могу.»

— А дальше что?

— А дальше ничего. Не ходил мой дед больше к реке после того дня. А люди рассказывали потом, что на том месте нашли кожу щучью высохшую, обмотанную женскими волосами.

Малькольм сел обратно, как сидел. Посмотрел на стол, на кушанья и закуски. Аппетита никакого больше не было. Подкатывала тошнота.

– Налей ещё по одной что ли.

– Вот дело!

И они хлопнули.

Едем дальше

Проснулся он от визга поросят. В сарае. Один. Отряхнувшись, вышел во двор. Серо и сыро на улице, солнце не выползло даже, так только наметилось полосой на небе.

— Вот и поспали на кроватях, — усмехнулся Малькольм.

У фургона уже копошился старик. Какая-то женщина подала ему две корзинки, похоже с едой от вчерашнего застолья.

— О, вот ты где, — старик махнул головой. — Пора собираться. Где ночевал?

— В сарае, со свиньями. Мне бы умыться или даже помыться.

— Из ведра окатить могу водой у колодца.

— Лучше бы потеплее что-то.

— Марта, можно ли воды нагреть на помывку? — обратился старик к женщине.

Марта оглядела Малькольма с головы до ног, пожала плечами.

— Можно. Чайник быстро нагрею, если хватит вам.

— Хватит, спасибо.

После умывания стало лучше. Есть не хотелось, воротило даже от мысли об этом. Вчера вечером столько было съедено и выпито, казалось, что сытым будешь ходить неделю.

Малькольм сходил к колодцу, принес воды в дорогу.

— С хозяевами попрощаться нужно.

— Я вчера уже вечером попрощался, — старик поторапливал. — Предупредил, что рано уедем. Так что пора, едем дальше.

Фургон скрипел на ухабах лесной дороги. Малькольм достал два мячика и тоскливо их подбрасывал одной рукой, один всё время падал и приходилось искать его под ногами.

— Опять? — спросил старик. — Уже четвертый раз, а мячиков всего два.

— Скользкие, да и трясёт…

— В цирке сильнее трясёт, — перебил старик. — Много глаз смотрит на тебя, и все ждут, что уронишь что-нибудь. А ты на одной руке висишь на перекладине, а другой жонглируешь. И не мячиками, мячиками не интересно людям смотреть уже. Или на колесе катишься. Вот там трясёт и публику, и тебя. Спокойствие внутри нужно найти.

— Понятно, что всё на трюках построено. С мячиками, думал, разучу для начала, потом уж и посложнее можно.

— Цирк не про трюки, а про доверие, — возразил старик.

— Это как? — усмехнулся Мальм.

— Это так! Например, жонглирование мячами — не фокус, и совсем не про ловкость. Ты доверяешь мячу упасть в твою открытую ладонь.

— Забавно. А мяч? Он что доверяет?

— Мяч? Доверяет подбросить его.

— Ну а вот с животными как?

— Что с животными? Они, думаешь, глупее тебя? Говори с ними, объясняй и показывай. Подмечай склонности и поощряй их. Животное без тебя не поест и не попьёт, если ты его не накормишь. Понятно, что жуют они сами. Хотя и жуют не всегда сразу. Ярость из бутылки выкармливал. Нашёл её слепым котенком, меньше кошки была по размеру. Где мамка была, непонятно, а искать я не стал. Хотя не сразу понял, кого нашёл, думал, больное животное, пожалел.

Старик помолчал немного и добавил: — Зрители что видят? Видят прыжок сквозь огонь, а годы тренировок не видят. Слышат рыки зверей, но не знают, что это не ярость, а...

— Доверие! — засмеялся Малькольм.

— Чудак-человек. Я не разу зверей не ударил. Направление показывал, как фонарь в темноте. Ругал бывало, но больше объяснить старался. Чем больше с котами разговаривал, тем лучше они меня понимали. Я это ещё с Пустотой заметил, когда только он у меня был.

— А он слушался?

— Не сразу. Сначала боялся больше, — старик потер шрам на запястье. — Потом привык к голосу. Первую команду выучил «есть».

— А вторую какую?

— Вторую не помню. Но вот скажи мне, ты через огонь прыгал, Мальм?

— Не было такого.

— А как животное научить, если сам не знаешь, какого это? Когда стал думать, как научить Пустоту через огонь прыгать, то решил сначала сам понять на своей шкуре. У кошек реакция быстрее, чем у человека, но страхи тоже есть. Какой живой человек или зверь сам захочет в огонь лезть? Первые разы факел себе под ноги кидал и прыгал через него. Пожёг штаны. Потом придумал втыкать две палки в землю, поджигать их и ходить между ними. Пустоту недалеко садил смотреть, чтобы он видел, что я хожу и мне не страшно. После с ним ходил через эти ворота. Вначале далеко друг от друга шесты горящие ставил, потом поближе передвигал. Потом между шестами канаву копал, клал туда соломы немного и поджигал. Так мы и ходили между горящими шестами и прыгали через канаву день за днём. И не сразу всё у нас получилось.

— А с борьбой как было? Как ты с ними боролся, что тебя не разодрали на лоскуты? Когти и у кошки здоровые, а тут такие звери.

— С игры всё началось, — старик заулыбался и замолчал.

Малькольм тоже замолчал и стал смотреть на деревья за окном. Мячики легли в карман. Через несколько часов фургон остановился у обочины, решили размять ноги.

— Перекусим немного, пока свежее ещё. Пирог какой будешь?

— Какой дашь.

В воздухе густо пахло хвоей, сырой землёй и прелыми листьями. Если бы не следы от колёс на грунтовке, место казалось бы совсем диким. По обочинам — высокая трава и кусты, переходящие в плотную стену деревьев. Корявые березы перемежались с соснами. Солнечный свет пробивался сквозь кроны, создавая на дороге пятна тени и света. Лес живой, густой, шумный. Пересвист птиц слышится. Утренний туман всё не хотел уходить, цеплялся и полз между деревьями. У обочины Малькольм увидел чёткие отпечатки лисьих лап. Он походил немного, рассматривая землю под ногами и жуя пирог. У самого края лужи от ночного дождика заметил глубокие ямки. Может, кабан или свинья где-то рядом бродит, роется в поисках корешков. Вдалеке, где конец дороги плавно исчезал за поворотом, заметил размытый силуэт фургона. Донеслось глухое рычание мотора. Старик уже доел и тоже смотрел, как грузовик приближается. И теперь им стало видно, что кабина его в потёках грязи, и как подпрыгивает и дёргается на ямках и ухабах непотушенный ночной фонарь. Из открытого окна свесилась рука водителя, бросила что-то под колеса и исчезла обратно в кабине. Фургон и так ехал не быстро и ещё сбавил скорость, проползая мимо них.

— За рулём девчонка что ли? — вслух удивился Мальм, махнул рукой в приветствии и крикнул. — Фонарь потуши!

В ответ тоже махнули из кабины, но фургон ушёл дальше не останавливаясь.

Они немного посмотрели вслед удалявшемуся фургону и полезли в свой. За поворотом оказалась развилка. Старика это удивило сильно. Он порылся в ящике под сиденьем, нашел какую-то карту, развернул её и водил пальцем по линиям. Малькольм заглядывал через плечо, но в картах мало понимал. Кружочки какие-то, числа, линии, названия. И всё это затёртое и от руки нарисованное.

— Может, старая карта?

— Не должно быть тут развилки. Одна дорога должна быть ещё на полдня пути.

— Ты тут давно ездил?

— Прилично.

— Что-то построили, может. Нам куда?

— Не очень понятно, по какой ехать.

Старик ещё раз посмотрел карту, поводил пальцем по линиям, потёр рукой подбородок. И теперь они оба смотрели на развилку, обе дороги, казалось, уходили в одну сторону, одна чуть-чуть левее, другая чуть-чуть правее. Как будто зеркало кто-то воткнул в землю, казалось даже, что деревья одинаковые слева и справа.

— Может монетку подбросим?

— А может подумаем? Не хотелось бы ещё один крюк сделать.

— Если думать, то тебе только. Я тут не был никогда. Как по мне, обе одинаковые. Может примета какая есть?

— Какие приметы могут быть, если не было здесь двух дорог раньше. На перекрестках и поворотах всегда что-то запоминаешь особенное. А тут середина пути.

— Указателей нет, — огляделся ещё раз Малькольм.

— Да вижу, что нет. Подбрасывай монетку.

Малькольм достал из нагрудного кармана потёртый пятачок, зажал между большим и средним пальцами и резким щелчком указательного взбросил монетку вверх. Монетка блеснула в воздухе, была поймана левой и накрыта сверху правой ладонью.

— Ну?

— Если решка, едем по правой.

Выпало налево. Ехали недолго, лесная дорога, и до того не широкая, быстро превратилась в едва заметную колею шириной как раз одной повозке или фургону проехать. Развернуться было негде, лес деревьями прижался почти вплотную, ветками хлестал по кабине и тенту. Тут или задом выезжать, или проехать вперёд ещё и искать место чуть шире, чтобы разворачиваться как-нибудь.

– Стоп машина, – скомандовал старик. – Вылазь. Пешком пройдем, посмотрим, что впереди.

– Ты посиди тут, я сбегаю быстро, погляжу.

И уже не слушая возражения старика, Малькольм выскочил из кабины и побежал вперёд. Колея почти совсем пропала, под ногами поднималась трава, деревья подступили ещё на шаг ближе с двух сторон. И тут он выскочил на открытое место. Несколько домов на опушке приткнулись к деревьям почти вплотную. Из одной трубы поднимался дымок, за забором на верёвках сохло бельё. Слышно было, как дворовое зверьё подавало голоса: квохтанье, гогот, лай. Людей не видно, ну и ладно, можно выехать сюда, развернуться и обратно к развилке вернуться. И Малькольм снова нырнул в лес.

– Деревня там какая-то. И места много, не то что развернуться, шатёр поставить можно.

– Быть не может там никакой деревни.

– Сам увидишь, поехали.

Из леса выехали, протиснулись между деревьями. Повезло, что не разодрали тент. Оставили фургон у забора и пошли посмотреть, спросить куда заехали. К одному дому подошли, к другому, покричали. Нет ответа. Окна открыты, занавески колыхаются красивые с вышивкой. Никто не откликается. Как будто в деревне и не было людей, только дома стоят пустые. Старый бурый конь ходит у сарая, куры роют лапами в земле, клюют что-то. Подошли ближе. Пёс на крыльце не залаял на них, встал, посмотрел без интереса и лёг обратно. Малькольм позаглядывал: на подворьях разное зверьё водилось и жило себе спокойно. Поилки все заполнены водой, еда в корытах и зерно в кормушках. У колодца стоят два ведра полные водой. На земле валяется детская тряпичная кукла в платье. А людей не видно. Старик ходил с ним вместе, тоже на всё смотрел с удивлением. Подобрал куклу, повертел в руках. Зачем-то заглянул в колодец.

– Пойдём что-ли, нет никого.

– Кто-то же здесь есть. Может, спрятались?

– Если спрятались, тем более пойдём.

В доме заплакал ребенок. Совсем маленький. Младенцы так ревут. Ровно, монотонно заплакал, как будто никто не пытается утешить. Пёс на крыльце вскочил, засуетился, заскулил, дверь когтями стал царапать.

– Там же кто-то есть! Иван, надо помочь.

– Дверь изнутри заперта похоже. Глянь в окно, Мальм.

– Люлька там качается сама по себе. Эй, есть кто? Не бойтесь, мы с миром. Помочь чем?

В доме глухо упало что-то тяжелое. В окно не было видно. Младенец не унимался. На полу избы Малькольм увидел мокрые следы босых ног.

– Хозяева? Есть кто? - покричал под окном Малькольм. Сбегал на крыльцо, подергал ещё раз дверь.

– Ты серьёзно? Через окно полезешь, – старик схватил Мальма за плечо.

– Там ребенок! Может матери плохо, упала. Слышал стук?

Пёс бросился с крыльца к людям, не рыча, скуля, хватал зубами за штанины то одного, то другого, тянул их от окна назад. Малькольм зацепился руками за подоконник, подтянулся, почти перевалился внутрь избы, пёс остался висеть на штанине, не отпускал. Ткань не выдержала и с треском порвалась. Пёс упал на землю, парень — внутрь комнаты. Люлька всё ещё качалась, но была пустая. На матраце темнело мокрое пятно. Плач не смолкал. Глухой тяжёлый стук повторился. В избе никого, пустая люлька, мокрые следы на полу, перевёрнутый табурет, о который он споткнулся. В кухне тоже никого не было.

– Что там? – послышался голос старика.

– Никого. Только плачет кто, непонятно.

– Открой дверь.

– Ага, сейчас.

Старик прошёл в избу, так и держа куклу в руках. Пёс скулил на улице, в дом не заходил, хотя дверь осталась открытой. Вдвоём они обошли ещё раз комнату и кухню. Бедно очень, мебели никакой нет толком. Табурет и люлька в комнате, а на кухне печь, стол и пустой сундук. Заглядывали всюду, никого не нашли. Даже в печь заглянули, там никого. А горшок в печи тёплый. Малькольм поставил табурет на ножки, сел на него и огляделся.

– Положил бы ты куклу.

Старик огляделся, выбирая место, и положил куклу в люльку, больше некуда. Плач смолк. И пёс на крыльце смолк.

– Вот это да!

– Пойдём может?

Они вышли на цыпочках, стараясь не шуметь, и плотно закрыли за собой дверь в дом. Обратной дорогой прошли мимо колодца, в вёдра с водой уже нападали листья, намокли и блестели как щучья шкура. У самого забора Мальм напоследок оглянулся и увидел, что пёс лёг на прежнее место на крыльце.

– Что это было?

– Я не знаю, – буркнул старик, дорисовывая что-то на карте. – Заводи, едем дальше.

Занция

— Так вот, деревня там пустая. Выглядит жилой, скот есть, людей нет, как будто все спрятались или ушли куда-то минуту назад. Я так и назвал её — Нежитино. Вот здесь она.

Старик сделал ещё какие-то пометки на своей карте. Они сидели в доме Занции за столом. Ну как в доме. Фургон снятый с колес и поставленный на кирпичи. Фургон побольше чем их, получше, но всё равно фургон.

— А ты тут теперь насовсем осесть решила? — старик обратился к Занции и собрался убрать карту.

— Не сворачивай, — попросила Занция и подвинула бумагу к себе. — Покажи ещё раз, где с вами это приключение произошло. Здесь пока поживу. Не знаю насколько.

Она смотрела на карту долго и внимательно.

— Вы ничего с собой не принесли с того места?

— Нет, ничего там не брали.

— А по дороге до деревни тоже никого не видели?

— Глухомань, — вздохнул старик. — Никого от самой развилки.

— А до развилки мимо нас фургон проехал, — добавил Малькольм.

— Фургон?

— Да, очень грязный, с девчонкой за рулем. Ещё фонарь у неё не потушен был, а уже день наступил.

— И она что-то давала вам, эта девчонка?

— Нет, ничего не давала, на дорогу что-то из окна бросила и мимо проехала.

Занция подняла голову от карты, посмотрела на них внимательно, по очереди на каждого.

— Карту ты свою зря исправил, Иван, — прищурившись усмехнулась, скрестила руки на груди и каркнула. — В навь вы сходили!

Малькольм и Иван посмотрели друг на друга так, как будто первый раз увидели.

— А на дорогу зеркало брошено было, — Занция встала из-за стола. — Потому она у вас и раздвоилась. Я вас оставлю тут одних. Мне пора собираться.

— Ты куда на ночь глядя?

— За зеркалом, — ответила, повязывая платок на голову. — Заберу его, мне пригодится.

— Пешком что ли, одна? Фургон мы на колеса не поставим.

— За меня не беспокойся. Ночуйте здесь. Дверь закройте, когда уходить будете.

— Да подожди ты, Мальм у тебя спросить хотел что-то, мы потому и ехали той дорогой. К тебе с вопросами.

— Некогда мне, — отмахнулась Занция. — В другой раз привезёшь его.

— Не будет другого раза, — сказал Иван ей в спину и встал. — В последний раз видимся с тобой.

Занция обернулась, посмотрела старику в глаза.

— Будет, — улыбнулась во все зубы и вышла.

Старик вернулся к столу, сел, сложив руки перед собой и ссутулился: — Вот и поговорили.

— Почему в последний раз, — спросил Малькольм.

— Нипочему.

— Ну как знаешь, а сам про доверие мне рассказывал.

— Старый я просто. Думаю, это моё последнее представление будет в Солесане.

— Ну, зря ты так.

— Знаешь сколько мне лет?

Малькольм пожал плечами.

— И я не знаю. Сбился со счета, а молодым себя и не помню уже.

— Значит много.

— Всегда с ней с этой Занцией так.

— Как так?

— Примет решение и оглоблей её с пути не свернёшь. Так что ты свои вопросы побереги пока.

Старик взял чайник со стола, бултыхнул в нём воду, подставил под носик кружку.

— Ложись на кровать, хоть сегодня поспишь удобно. Я на улице под звёздами посижу ещё, чай выпью, покурю и вернусь после. Рано не будем вставать, подождём, может вернётся к утру.

Ноги сами понесли к кровати — большой и мягкой, застеленной свежим бельём. После коротких ночевок на чем придется, такая кровать — награда. Малькольм прикрутил лампу, снял рубаху, с трудом стянул свои рваные штаны и упал в это белое облако. Тело мгновенно провалилось в перину, будто он тонул в недавних банных облаках пара. Пахло так восхитительно, что он ещё глубже уткнулся лицом в подушку и последние мысли ускользнули из головы. Дыхание стало ровным. Ветер шевелил занавески, а старик под окном затянул какую-то грустную песню. Но он уже ничего не слышал, проваливался глубже и глубже в гусиный пух. И это было прекрасно. Мышцы зажатые многочасовым сидением за рулем, наконец разжались, спина перестала ныть. Глаза закрылись, и почти сразу перед ними возникла стрелка. Она медленно вращалась в пустоте, словно компас, потерявший север. То дергалась и дрожала, указывая вверх, то плавно уходила в сторону, искала и рыскала своим острым носом. Он потянул руку, хотел дотронуться, но рука не слушалась, вязла в пустоте.

— Куда? — спросил он беззвучно.

Стрелка крутанулась вокруг оси и замерла, обернувшись дорожным указателем.

— Красное поле, — прочитал Малкольм и проснулся. Тишина звенела сверчками. Он перевернулся на бок, нащупал колокольчик на веревочке и снова закрыл глаза.

А старик так и сидел на скамейке около фургона, обхватив двумя ладонями железную, чуть тёплую кружку. Чай давно остыл, но он не торопился допивать. Трубка уже была выкурена, почищена и убрана в мешочек. Табак заканчивался, может ещё пару раз набить хватит. Он щурился, отыскивая знакомые созвездья: вот Стрелок низко над горизонтом, а вон там с яркой звездой Орёл. Когда-то он знал их все, а теперь многие названия забылись. Это не страшно, главное, они всё ещё здесь, так же светят, как и много лет назад. Стрекотали сверчки в траве и изредка шелестели листья. Хорошо, что тихо. Старик поставил кружку рядом с собой. Достал трубку, набил и потянул из кармана спички, чтобы раскурить снова, но передумал. Пусть будет так — сидеть, пить чай и смотреть на звезды. Этого вполне достаточно.

Городская застава

По крыше барабанило. Малькольм сел в кровати, потянул носом воздух, пахло вкусно жареным хлебом с яйцами и кофе. Завтрак на столе собран, но ни старика, ни Занции в доме не было. Он спустил ноги на пол, попал в мокрое, дождь налил лужу через открытое окно. Ведро и тряпка нашлись быстро. Теперь хорошо бы руки помыть и умыться не помешает. Вернулся старик, повесил мокрую куртку на спинку стула.

— Вернулась? — спросил Малькольм, вытирая лицо.

— Нет.

— Можем ещё подождать, всё равно дождь. Не знаешь, где бы иголку с ниткой взять? — Малькольм вертел штаны, осматривал ущерб, нанесенный собакой. — В рваных штанах как-то не очень приятно.

— Посмотри вон в ящике, — буркнул старик, снова развернул на столе свою карту и стал жевать хлеб, уставившись в неё. — Ты уверен, что хочешь их чинить? Может лучше сжечь?

— Да я бы рад. А ходить в чём?

Штаны были старыми, изношенными до серости, кое-где и залатанными. Мальм порылся в ящике, нашел крепкую нитку и тыкал теперь иглой в ткань, стягивая рваные края ниткой. Дыра не уменьшалась, сколько стежков не делай, края ткани расходились снова.

— Эту тряпку уже не зашить. Красное поле здесь недалеко, там кроме солеварен и целебного источника, есть швейные мастерские. Походи пока в цирковом трико.

— Красное поле? — Малькольм дернул нить так резко, что она лопнула.

— Бывал там?

— Нет. Во сне видел сегодня.

— Значит, сон в руку.

— А Занция?

— Она сказала не ждать, — вздохнул старик. — Как сказала, так и сделаем, запрём дверь, когда уходить будем.

Дорога снова их вела не туда, куда они планировали. Красное поле хоть и по пути в Солесан, но всё равно петля. Ещё и на заставе у города заплатить за проезд придётся. Дорогу развезло до грязи. Два раза они выталкивали фургон. Промокли и перепачкались.

Первый раз вылезли, накидав под колеса веток, а второй раз, похоже, что сели намертво. Фургон буксовал, колеса вязли по ступицы и каждый раз, когда казалось, что вот сейчас-то вырвутся, грязь хлюпала, обволакивая и не желая отпускать.

— Чертова дорога, будто держит. — Мальм вытер лоб, оставив на лице тёмную полосу, и крикнул старику. — Давай ещё раз!

Старик выглянул из кабины, посмотрел под колеса, покачал головой: — Не выйдет. Сели.

Они ещё подкапывали грязь у колес, снова носили камни и ветки.

— Может веревкой привяжем фургон к дереву?

— Чтобы не убежал? — хохотнул старик. — Так он крепко сидит.

— За колесо, веревка наматываться начнёт и фургон вытянет сам себя.

— А ты молодец, веревка только у нас дрянная, лопнет скорее.

— Перекрутим в два слоя, длины хватит. И попробуем. У меня уже просто и сил нет.

— Доставай веревку, прикручивай как придумал и садись за руль.

— А ты?

— Не совсем развалина ещё. Толкать буду, может осталась какая сила.

Когда уже всё было готово и старик собрался упереться в кузов, а Мальм нажать на педаль, навстречу им показался верховой. Молодой парнишка на лошадке подъехал к ним и остановился.

— Помочь чем? — спросил, улыбаясь.

— Спасибо за предложение, — старик оглядел паренька, совсем ребенок, и лошадка щуплая старенькая. — Но не знаю, чем помочь сможешь.

Малькольм вылез из кабины, тоже оглядел паренька с ног до головы.

— Давай за руль, сможешь? Вот тут плавно ногой нажмёшь, когда крикну, и плавно отпустишь.

— А отпускать когда?

— Когда с места сдвинется.

— Смогу.

— Ну что, готовы? — спросил старик, уперевшись в фургон руками.

— Давай! — крикнул Мальм и навалился всем телом на борт.

Фургон накренился, будто собираясь лечь на бок, содрогнулся и вырвался из грязи с громким чмоком. Малькольм и старик рухнули в жижу, веревка лопнула, фургон поцеловал дерево.

— Отлично, — засмеялся Мальм, лёжа на спине и глядя в серое небо. — Предлагаю, Иван, весь гардероб обновить.

— Мне кажется, я руку сломал, — ответил старик, поднимаясь на ноги.

Мальчишка побродил вокруг фургона вместе с ними, помог размотать и отвязать веревку, потрогал рукой помятое железо бампера, поглядел виновато.

— Спасибо, — старик обтер руку от грязи как мог и протянул её парню.

— Жалко, что помялось, — ответил тот рукопожатием.

— Помялось, поправится. А ты откуда?

— Из Красного поля, мать послала к Занции с запиской.

— Нет её, уехала она.

— А как быть теперь?

— Лучше обратно ехать, неизвестно когда вернётся, может завтра, а может нет.

— А можно мне с вами в кабине?

— А лошадку куда?

— Она сама за нами пойдёт, дорогу знает.

— Ну как знаешь, садись. Я Иван, но лучше стариком называть. Это Мальм.

— Слава, — представился парнишка. — А ещё порулить можно?

— Может в другой раз?

— Ну, ладно.

По дороге Мальм рассказал немного про цирк Славе, а Слава ему немножко про город. Старик молчал и баюкал руку. Город начинался там, где кончалась дорога. Вернее не кончалась, а упиралась в шлагбаум, за которым уже виднелись первые дома с белыми стенами и красными крышами. У городской заставы была очередь, почему-то никого не пускали. Очередь из телег и редких фургонов собралась приличная. Люди мокли под дождём, некоторые переговаривались, и никто не понимал, почему застава не пропускает. Обычно проверка и уплата взноса за въезд занимали пару минут. Но уже прошло примерно полчаса, как они подъехали, а шлагбаум так ни разу и не поднимался.

Старик вышел из фургона, подошёл к людям у впереди стоявшей повозки, было похоже, что встретил знакомых. Из кабины не было слышно о чём разговор, доносилось лишь приглушенное бубубу.

— Сбегаю, посмотрю что там, — сказал Слава.

— Хорошо бы узнать, когда начнут пропускать, — попросил его Малькольм.

— Спрошу, хорошо.

Мальм посмотрел в окно на старика, достал из кармана мячики и только начал упражняться, как парнишка вернулся с новостями.

— Говорят, начальник заставы исчез. Шлагбаум заперт на замок. Все ждут когда пришлют кого-нибудь из города с другим ключом.

— Но кто-то есть на заставе?

— Там дядя мой, он тех, кто пешком идёт, пропускает.

Старик вернулся к фургону: — Ну что там, когда начнут пропускать?

— Шлагбаум заперт, пеших пропускают, — ответил Мальм. — Может пешком пройдём, после за фургоном вернёмся или совсем заезжать не будем?

— Вы можете к нам в гости зайти, — добавил Слава. — Наш дом совсем рядом с въездом, третий поворот вниз по улице, вон даже отсюда крышу видно.

— Спасибо, Слава, второй раз нас выручаешь, — кивнул старик, принимая приглашение.

Мальм увел фургон из очереди и переставил ближе к обочине. Слава увёл лошадку под навес у заставы. И они пошли пешком в город. С пеших гостей города плату за проезд не брали, а с местных тем более. Охранник заставы выдал им книжицу в три листочка с правилами и маленькой картой города и пропустил через калитку.

Город встретил их спокойной суетой. Улица, ведущая от заставы, была широкой и ухоженной, вымощенной булыжником. По сторонам стояли двухэтажные узкие дома, больше похожие на башенки, резные ставни распахнуты, и несмотря на дождливый день, кое-где и окна открыты. Несколько горожан спешили по своим делам. Карта, выданная охранником, оказалась старой — кое-чего не хватало, а кое-что было лишним.

— Странно, — пробормотал Мальм, сверяясь с брошюрой. — По этой карте здесь должен быть колодец, а вместо него забор. Ещё прошли совсем немного, два переулка остались за спиной, а неточностей уже так много.

— Город меняется, — пожал плечами Слава. — Быстрее чем карты.

Третий дом, принадлежавший семье Славы, был чуть больше остальных — добротный с высокой крышей, крытой тёмным, почти бордовым, гонтом. У входной двери аккуратные клумбы с цветами, а за домом виднелся небольшой сад.

— Заходите, гости дорогие! — Слава распахнул дверь, пропуская их вперёд.

В прихожую вышла его мать — худая женщина с нервными резкими движениями, лицо её кривилось на одну сторону, казалось что левая и правая половины от двух разных лиц.

— А, новые гости! — улыбнулась она правой половиной лица, а левая так и осталась неподвижной. — Проходите, сейчас чаю поставлю.

— Мама, подожди, я помогу, — сказал Слава. — Это Иван и Мальм, они артисты.

— Герда, — представилась женщина. — Проходите в комнату, вот сюда, к столу. Мне немного с дочкой пошептаться нужно, и чай принесём потом.

— А умыться с дороги можно где-то?

— Слава, покажи гостям, а потом иди на кухню. Занция передала что-нибудь?

— До Занции ваш сын не доехал, нам помог на дороге.

— Мой сын? — переспросила Герда.

— Слава ваш сын?

— Дочь это моя, — махнула Герда правой рукой и снова криво заулыбалась.

— Надо же, — Мальм посмотрел на Славу внимательней. — А Занции и дома нет, она вчера ночью уехала.

— Ну вы всё равно умывайтесь и к столу, пожалуйста.

— В последний раз приезжал, было людно, — заметил старик, удобно устраиваясь за столом. — Многие посещали источник, покупали соли для лечебных ванн.

— Сейчас не так, мало людей приезжает, — Герда поставила чашку перед ним. — В основном торговые, а отдыхающих и нет почти. Мы две комнаты сдавали раньше, а последние полгода обе стоят пустые. Можете занять их, плата не будет высокой.

Слава принесла чайник, какие-то пироги на тарелке. На столе появилось яблочное варенье и добавилось кружек.

— А вы на чём путешествуете, — спросила Герда, выглянув в окно. — Пешком что ли?

— На фургоне они, мне порулить дали.

— Во двор нужно поставить, тут на улице нельзя просто так транспорт бросать.

— Украдут что ли? — спросил старик. — Фургон мы у заставы оставили, шлагбаум закрыт на замок. Нельзя заехать в город.

— Ага, — поддакнула Слава. — Там такая очередь.

— Не украдут, — Герда села к столу. — Штраф выпишут. Надолго закрыли въезд, не говорят?

— Начальник заставы с ключами вместе пропал куда-то.

— Я его рано утром видела, Славу провожала когда, — Герда задумчиво помешала чай ложечкой. — Он как обычно открыл шлагбаум, пропустил первых торговцев и Слава выехала верхом. А лошадь твоя тоже там, у заставы?

— Угу, — качнула головой Слава. — Под навесом у заставы. А дядя сказал, что около полудня он зашёл в будку — а там никого, только замок висит. И пеших теперь только пропускает.

— Может, уехал по своим делам? — предположил Мальм.

— Не похоже, — покачала головой Слава. — Лошадь его тоже под навесом. Да и куда ему спешить? Он человек обязательный, без предупреждения не ушёл бы. Он дядю моего за опоздание на смену, знаете, как отчитал один раз?

— Было такое, точно, — подтвердила Герда. — Думала, брат останется без работы. Ну на обед придёт скоро, спросим у него, что там случилось.

Звонкая монета

— Рука сильно болит? — спросил Мальм, помогая старику снять куртку.

— Ноет, как зуб, — скривился тот. — Надо бы костоправа найти.

— В городе есть доктор, — сказала Слава, складывая в корзину грязные вещи. — Доктор Грошин, у Белой башни живёт. Я вас провожу после обеда, если хотите.

Старик кивнул и сел на кровать, морщась и ощупывая свою руку.

— Вещи ещё не высохнут, наверно, — засомневался Малькольм. — В нижнем белье по улице ходить не хотелось бы.

— Он может и домой прийти, только дорого возьмёт.

Слава сложила в корзину вещи старика и смотрела на Малькольма.

— Мне бы новые штаны купить, Слава, не бери мои вещи пока в стирку. Стирка им не поможет. Где лавка у вас есть? Недорого и чтобы хорошее.

— А вам новое именно надо?

— Не обязательно.

— Я у матери сейчас спрошу, — замялась Слава. — У нас вещи там есть, они хорошие, но не новые.

— Слава, я не знаю, — Малькольм задумался. — Вы и так нам помогли, комнаты дешево сдали обе, хотя мы и одну могли бы снять за те же деньги, и с фургоном тоже. Не из гордости, мне и старые вещи подойдут, у меня новых не было, всё донашивал. Штаны собакой просто порваны, я зашить толком не смог, рядом ткань рвётся. А тут ещё и вещи дать хочешь.

Слава посмотрела на него, поставила корзину с бельём на пол, уперла обе руки в бока.

— Не из гордости, — передразнила. — Если бесплатно не хотите брать, то купить можете. Всё равно купить хотели. Нам с мамой они не пригодятся. А если купите, то маме поможете, Грошин дорого берет за лечение, мама два раза у него была, а лучше ей не сильно стало.

— Неси, девочка, — сказал старик. — Спроси у матери и приноси, посмотрим, может, что-то нам подойдёт. Купим честно. И к доктору можно сразу будет сходить сегодня, рука пухнет.

Когда девочка вышла, старик посмотрел на Малькольма и буркнул: — Болван.

— Ну что?

— Не видишь что ли? Больная и маленькая живут в доме. Девка тощая, даже не похожа на девку, одежда старая на ней, пацанская, с чужого плеча. Герда про мужа ни слова не говорит. А дом хороший. Случилось, похоже что-то недоброе.

— Да, наверно. И к Занции девчонку посылала…

— Не спрашивай только, нечего людям душу воротить. Либо сами расскажут, либо догадаемся.

Вернулась Слава, принесла аккуратную стопку одежды. Хорошей одежды, даже богатой и малоношенной. Вместе со Славой пришла и Герда.

— Вот, выбирайте, — сказала она, раскладывая вещи одной рукой на кровати. — Рубахи хорошо должны подойти, штаны длинноваты могут быть тебе, Иван, но можно подшить. А Мальму как раз должно быть всё. Куртку подай, Слава.

Малькольм потрогал штаны — прочные, плотные, с карманами. Ткань такую за десять лет не сносить. Рубашка мягонькая, лёгкая, как будто шерстяная, но не колется.

— Сколько просите? — спросил старик, любуясь одеждой. — Хорошо как пошито.

— Десять медных, — ответила Герда. — Или одну серебряную, если всё возьмёте и ещё по одной рубахе в запас.

— Дешево отдаёте, — крякнул старик.

— Места мало, — женщина пожала плечами. — А нам не пригодится. Брату моему мало будет. Вы его видели.

Малькольм кивнул и отсчитал монеты: две серебряные и пять медных.

— Всё возьмём и ещё вот за стирку нашей сразу, — протянул деньги Герде.

— Больше вдвое платите, чем я просила.

— Одежда лучше, чем ожидали, — ответил Мальм. — Очень красивая.

Пока он переодевался за ширмой, старик негромко спросил:

— А доктор Грошин далеко?

— Через три улицы, у Белой башни, — ответила Герда. — Только не говорите, что я вас отправила.

— Почему?

Женщина замялась, но Слава вдруг выпалила: — Потому что он маму обманул!

Герда резко схватила дочь за плечо, но та уже не могла остановиться.

— Он сказал, что маме поможет, взял все деньги, а лучше всё равно не стало! А потом пришёл и сказал, что поздно обратились, потому и не стало лучше!

— Не так всё было, — спокойно сказала Герда. — Не наговаривай. Лучше стало. Просто, должны мы ему. Узнает, что постояльцы у нас теперь есть, попросит оплатить долг сразу.

В комнате повисло тяжёлое молчание.

— Понятно, — наконец сказал старик. — Значит, пойдём просто как проезжие.

Белая башня оказалась старым каменным строением, больше похожем на колокольню, только без колокола. К башне был пристроен дом с вывеской «Доктор Грошин. Хирург и аптекарь».

— Кто такой хирург?

— Наверно, другое слово для хитрюги, — пожал плечами старик. — Хитрюг и снадобья.

Доктор Грошин оказался невысоким, крепко сложенным мужчиной лет пятидесяти с усами, лысиной и серыми смеющимися глазами. Его кабинет поразил чистотой и порядком. Белые полки с аккуратно расставленными склянками, белые стены, всё внутри было белым, даже стол, а полы были вымыты так, что пахло свежей хвоей. Ничего лишнего, всё по своим местам. Старик такой белизны и чистоты не видел раньше, он стоял на пороге кабинета и боялся ступить внутрь. Даже мысль была снять обувь.

— А, новые пациенты! — улыбнулся Грошин, вставая из-за стола. — Что случилось?

— Рука, — буркнул старик, протягивая распухшее запястье внутрь комнаты.

— Проходите, садитесь, — доктор указал на кушетку, покрытую чистой белой тканью. — Руку покажите.

— У меня обувь грязная, испачкаю у вас всё.

— Ну что ж, я сам подойду, — сказал Грошин. — Если не хотите проходить в кабинет, осмотрю вас на пороге. Но, уверяю, на кушетке будет удобнее.

Малькольм заглядывал в кабинет поверх головы старика и смотрел на всё с удивлением. Старик помялся в дверях, не придумал что ответить и перешагнул порог. На кушетке было удобней. Доктор надавил тут и там на руку, попросил поднять, опустить. Расспросил об обстоятельствах и выслушал ответы старика.

— Трещина, — заключил Грошин. — Наложу повязку из гипса, вот эти порошки будете пить пять дней, по одному утром и вечером. Пальцами нужно будет шевелить каждый день. А через две недели сами снимете повязку, и вот эти упражнения делать для руки.

— Сколько мы вам должны? — спросил старик.

— Всего пять серебряных.

— Пять? — ахнул Малькольм.

— Если не хватает, — ответил доктор спокойно. — Можете потом доплатить, когда рука заживёт.

Грошин принялся за работу, накладывал повязку, бинтовал и объяснял что-то старику. А как закончил, принялся записывать что-то в большую книгу и на отдельный листок. А Малькольм всё разглядывал с порога полки и стены кабинета. На одной из стен ближе к двери висели картины: со скелетами, с людьми в странных повязках на голове или руках. Ещё были какие-то грамоты с печатью, диплом гильдии врачей, охотничий нож в кожаных ножнах с гравировкой по серебряной рукояти «К.Г.» и портрет пожилой женщины в чёрной рамке.

— Ваша жена? — не удержавшись спросил Мальм.

— Сестра, тоже врач была, — ответил доктор, не поднимая глаз от своих записей. В его голосе не было озлобленности, только грусть. — Умерла пять лет назад от горячки, когда эпидемию в Тюрингенском Лесу лечила.

— Про начальника заставы не слышали? — вдруг спросил старик. — Говорят, пропал.

Грошин на мгновение замер, затем продолжил записывать.

— Утром видел, — доктор говорил спокойно, но Малькольм заметил, как дрогнули его пальцы. — Мимо башни шёл, кажется, к целебному источнику направлялся. Больше не встречал.

— А источник этот действительно помогает от болезней?

— Нет, просто вкусная водичка, — Грошин встал из-за стола и отдал лист с записью и порошки старику. — Но люди верят и едут. Городу это хорошо.

Когда они расплатились и уже уходили, доктор вдруг окликнул их:

— Если найдёте его, скажите, чтобы зашёл ко мне. У него рецепт остался невыкупленный.

— Кого найдём?

— Начальника заставы. Вы же его ищите.

— Сплетни, скорее, собираем, — ответил старик и они с Малькольмом ушли.

На обратном пути старик хмуро бурчал.

— Шарлатан. Порошки какие-то, пять серебряных, записочка, упражнения, шевелить пальцами. Как это поможет? Две недели ходить с этой бандурой, а как представление давать в Солесане? У нас всего пара дней в запасе, а мы то туда, то сюда заедем, то вот бандура теперь эта…

— Зато кое-что узнали про начальника заставы, — ответил Малькольм. — И когда ты спросил его, Грошин дернулся, мне кажется он занервничал, может знает что-то. Как думаешь?

— Я думаю, что не нужно было платить всё сразу. Может и не заживёт рука. Или нет там никакой трещины. Я что, полено, чтобы трещины во мне были? Снаружи ничего не видно. Что там треснуло?

Они вернулись в дом Герды, пообедали вместе с её братом, узнали что можно заезжать уже в город. И расспросили аккуратно про начальника заставы, впрочем, нового ничего не узнали, кроме имени.

На следующий день, после визита к доктору, Иван и Малькольм отправились в центр, к целебному источнику. Ярмарочный день, можно заработать. Площадь вокруг источника была оживлённой: торговцы раскладывали товар, возчики разгружали телеги. В лавке тканей Мальм приценился к прочным холщовым штанам, всё равно выходило дороже, чем они заплатили Герде. А старик тем временем завёл разговор с хозяином.

— Начальника заставы не видели вчера?

— Видел утром, — лавочник нахмурился. — Как обычно, проверял возы, как раз мои.

— А мы вчера не могли заехать в город, долго стояли у шлагбаума. Странная история.

— Странная, его и сегодня никто не видел, будто сквозь землю провалился.

— А кто последним с ним говорил?

— Да вроде никто… Хотя, — лавочник почесал бороду, — возчик Борис что-то горячо с ним спорил. Но это обычное дело, вечно недоволен пошлинами.

— Где этого Бориса найти? — Мальм переглянулся со стариком.

— А вы чем торгуете, — прищурился не очень добро лавочник.

— А мы не торгуем, — ответил старик. — Театр теневой показываем.

— Ааа. Что это такое?

— Вечером приходи, как закроешься. Вон там, — старик ткнул рукой в сторону парка. — У входа и будем показывать.

— Эмм.

— Детей возьми, если есть. Им очень смешно от представления.

— Ладно, — смягчился лавочник. — Бориса на постоялом дворе поищи, у колодца который. Вон видишь, рыжая кобыла его стоит. Да и сам он рыжий, не ошибёшься.

— Спасибо, бойкой торговли.

— Как пойдёт.

Постоялый двор оказался грязноватым и шумным местом. У коновязи действительно стояла худая рыжая лошадь. Внутри за странными столами на одной ножке обедали. Зал был полон, но рыжий мужик был в зале один, к нему за стол и присели.

— А что вы про него спрашиваете? — он хмыкнул. — Родственник? Да мы просто поспорили насчёт платы за въезд. Я ему: «Да ты грабишь людей!», а он: «По закону!» Ну и разошлись.

— А после вы его видели? — прищурился старик.

— Вообще бы его никогда не видел. Нужен он мне, крохобор.

Но когда старик вставал, то случайно задел стол, тот закачался, и суп разлился. Борис резко дёрнулся и из-за пазухи прямо в его тарелку выпал нож с серебристой рукояткой.

— Красивый, — заметил Мальм. — Дорогой, поди.

— Идите вы, куда собрались. Вон из-за вас штаны все в супе. — Борис быстро подхватил нож и, не обтирая, убрал его под рубашку.

Но старик уже разглядел гравировку на рукояти — переплетённые буквы «К.З.»

— Это не твой нож, — тихо сказал старик.

Возчик побледнел.

— Где ты его взял? — Мальм спросил тихо, но не дружелюбно. — Сядь.

— Не твоё дело.

— Скажи по-хорошему.

— Что мне сделаешь? — осклабился Борис. — Перешибу тебя кулаком и всё.

— Мы ничего тебе не сделаем, — ответил старик. — И ты нам ничего не сделаешь. Но и из города ты не уедешь, сам знаешь, что будет.

— В парке нашёл в кустах! Обронил кто-то…

— Значит, либо сам его выронил, либо помогли ему?

— Кому?

— Буквы чьи не догадываешься?

— Догадываюсь чьи, видел раньше, — Борис хлебал суп, нисколько не смущаясь разговора.

— Вчера утром, да, на заставе видел?

— Может и там. Кто-то потерял, кто-то нашёл, нечего с людей драть три шкуры. Пусть побегает, поищет.

— Его самого ищут. А крови на ноже не было?

— Нет! — возчик поднял голову, посмотрел на старика и отложил ложку. — Клянусь! Нашёл я его. Чистый был, только без ножен.

— Говорят, ты с ним последний ругался, — заметил старик. — Так что думай сам. Пойдём, Мальм.

— Говорят, кур доят, — огрызнулся Борис. — Мужики, нож я не верну. Но и начальника заставы я не трогал. Так что пропажа вашего родственника не моё дело. Думайте, как хотите.

Каменное сердце

Когда солнце скатилось за крыши городских домов, а в парке у источника зажгли фонари — тусклые жёлтые островки в наступающих сумерках, Мальм и старик натянули между двумя старыми деревьями свой тканевый экран. Белая холстина пузырилась и трепетала на ветру, Мальм подтянул веревки посильнее, чтобы убрать рябь и складки. И снова пригодились фонари с фургона, и готовы были куклы, и новая история. Кое-что для реквизита попросили у Герды. Было прохладно и сыро, зрителей собралось немного, меньше чем у Василя во дворе: в основном местные ребятишки с любопытством разглядывающие необычное зрелище, несколько торговцев, завершивших дела, и двое мужчин в форме, прислонившихся к дереву поодаль. Кокарды на их круглых шапках стражников тускло поблёскивали в свете фонарей.

— Сказка о каменном сердце, — объявил Мальм из-за экрана, звонко ударив палкой в железную крышку от кастрюли.

Тени ожили. На экране выросла огромная фигура с квадратной головой и руками, похожими на буковые сучья. Великан шагал по миру, не чувствуя ни жалости, ни радости, и лишь ломал всё на своём пути, и с каждым его шагом старик за экраном стучал камнем о камень, создавая гулкие, угрожающие звуки. Дети затихли, широко раскрыв глаза. Один малыш вцепился в рубаху старшего брата. Подтянулись ещё зрители. Вот великан пробрался в город и стал давить дома. Маленькие дома, вырезанные из старой кожи, падали один за другим, когда Мальм дёргал за верёвочки. Старик бил камнем о камень в так падению и кричал на разные голоса. Великан остался один на экране, звуки смолкли, кто-то из детей заплакал. Появились новые тени: деревьев в лесу и хижины. Великан разломал и их. И вот к нему из леса вышла женщина, но вместо проклятий она протянула ему чашку с водой: «Ты, должно быть устал?». Великан не ответил ей.

Один из стражников громко хмыкнул: «Ну и дура!», а маленькая веснушчатая девочка с тряпичной куклой в руках обернулась и сердито прошипела ему: «Тише!»

Великан впервые задумался. На экране между тем происходило чудо. Каменное сердце дало трещину, и сквозь щель в груди великана пробился свет.

— Бум-бум, — старик изобразил глухой стук, постучав кулаком по деревяшке.

Но чтобы сердце ожило полностью, великан должен был отдать его тому, кто попросит. И когда хитрая лиса, сшитая Славой из меховой варежки, выманила сердце, оно превратилось в обычный булыжник.

— Так ему! — закричал какой-то мальчишка, когда лиса в досаде швырнула камень, разбив его на осколки, а великан упал замертво. Но женщина собрала осколки и склеила их глиной. Теперь оно билось громко, хоть и покрылось шрамами.

— Бум! Бум! — старик и Мальм отбивали ритм вместе. А великан вернулся в город и помогал построить заново то, что разломал и разрушил. Финал встретили аплодисментами. Даже стражники хлопали, хоть и старались делать это не слишком заметно.

В шапку накидали немного монет, лавочник тоже бросил одну мелкую: — Мой тесть такой же каменный был, пока удар не случился.

Пока Мальм собирал экран, к старику подошла маленькая девочка — та самая рыженькая, что шикала на стражника.

— Это правда, что каменные сердца бывают? — спросила она серьёзно.

— Бывают, — кивнул старик. — Но трещины тоже. У меня вот даже в руке одна есть.

— А… — сказал девочка и посмотрела на перевязанную руку с интересом, — а доктор Грошин может их вылечить?

— Может. Вот хочешь, постучи по руке, — ответил старик. — Она сейчас каменная, а потом снова станет мягкой, как другая.

Девочка осторожно пощупала повязку на одной руке, затем потрогала другую здоровую рука старика, сравнивая их. Мальм подошел ближе, прислушавшись к разговору.

— Почему ты спрашиваешь про доктора Грошина?

— Потому что, — она оглянулась по сторонам и понизила голос до шёпота. – Вчера он так громко кричал на начальника заставы: «Эх, камень у тебя, а не сердце».

— Это ты когда видела?

— Я не видела, — ответила девочка, крепче прижимая к себе тряпичную куклу. — Только слышала из окошка голоса.

— Может там не начальник заставы был? — спросил старик с сомнением.

— Он, я его видела, он вышел из дома доктора весь красный и пошёл в парк.

— А что было красным? Одежда?

— Лицо было красным и злым.

Старик и Малькольм снова переглянулись.

— Наверно, доктор не смог его сразу вылечить, — ответил старик девочке. — Потому начальник заставы и злился.

— А ещё сказка будет сегодня?

— Завтра будет, — пообещал старик. — Про щуку. Приходи с друзьями и родителей зови.

— Загадки любишь, — спросил Мальм девочку.

— Неа, — ответила та и убежала.

— А я люблю, — сказал Малькольм ей вслед.

Малькольм уложил ткань и кукол в сумку, пересчитал монеты, отдал их старику. Тот только вздохнул.

— Да ладно, вздыхать. Завтра больше людей придёт. Может сходим в парк, посмотрим?

— Что ты там в темноте хочешь увидеть?

— Кто знает, фонари возьмём.

Парк был безлюден, то ли горожане не гуляют в нём совсем, то ли уже слишком поздно. Лунного света хватало, можно было и без фонарей. Они шли по аллее, пока старик не остановился возле дуплистого дерева.

— Смотри, — старик поднял с травы ножны.

— Похожи, — посветил фонарем Малькольм. — Если ножи одинаковые, то ножны тоже должны быть похожи. Значит здесь проходил.

Они дошли по аллее до самой беседки у пруда, но больше ничего интересного не увидели. Вдруг от воды из-за кустов донёсся всплеск. Что-то там было. Мальм подошёл ближе, пригляделся.

— Плавает что-то круглое.

— Если хочешь, лезь сам в воду. Я тут подожду.

Мальм поискал палку на берегу, снял обувь, закатал штанины повыше и зашёл в воду по колено. Дно каменистое, местами склизкое, плавно уходило вниз. Наверно, можно пешком добрести до середины пруда.

— Что там? — прошептал старик и поднял фонарь повыше, вглядываясь в темную воду.

— Шапка с кокардой, — ответил Мальм и поддел её палкой. — Буквы ЗГ.

— Застава городская, вот что это. Ещё там есть что-нибудь?

— Нет, вроде, — Мальм осмотрелся по сторонам и вышел на берег. — Смотри, сухая почти.

Старик потрогал шапку: — Значит, в воду её кинули недавно… чтобы мы нашли.

— Кто-то наблюдал за нами, — сказал Марк. — И решил «помочь»?

— Или запутать, — проворчал старик. — Доктор или Борис, как думаешь?

Где-то в кустах дальше у берега хрустнули ветки. Кто-то торопился уйти прочь.

Долг

Они вернулись уже за полночь. В доме Герды, конечно, уже спали, света в окнах не было. Мальм заглянул в зал, заметил, что на столе им оставили ужин: чайник, две чашки и что-то прикрытое салфеткой на тарелке. Свет зажигать не стал.

— Поужинаем? — спросил старика.

— Нет, я пойду спать, да и тебе советую.

— Тогда в комнату возьму с собой чай.

Они поднялись вверх по лестнице, каждый пошёл в свою комнату. У Малькольма в руках был и чайник, и чашка, и тарелка, ещё и сумка с реквизитом тянула плечо. Он открыл дверь ногой. Нужно посидеть, подумать, а пока жуёшь думается лучше. Достал брошюру с картой города, развернул и стал разглядывать. Лампа коптила, свет плясал. Под салфеткой на тарелке оказались две котлеты и хлеб. Хороший ужин и карта хорошая, старая только. Можно ли себе будет оставить, или на выезде заберут обратно. Как они так мелко рисуют, что всё уместилось, непонятно. Сначала посмотрел, где ходили ночью: вот источник и парк, вот аллея, у озера должно быть какое-то строение, но его там не было, только беседка. Белая башня была подписана как колокольня, а домика доктора совсем не было на карте. Поразглядывал и другие части города. За озером значились солеварни. А если смотреть в противоположную сторону от площади с источником, то где-то у окраины Красного поля была текстильная фабрика. Он ещё подумал о том, что вода в колодце у постоялого двора и в источнике должна быть одна и та же.

— А где, интересно, колокол с колокольни? — спросил вслух сам у себя и снял веревочку со сломанным колокольчиком с шеи, качнул пару раз. Клонило в сон, он лёг на кровать и пропел шёпотом, слова сложились в песенку.

Доктор, доктор, вырви мне сердце,

Доктор, доктор, некуда деться,

Камень на сердце давит мне душу,

Ты мне поможешь просто послушав.

Мальм ворочался в постели, сон не шёл.

«Не надо было есть на ночь», — корил он сам себя.

Или в комнате душно? Он встал с кровати, подошёл к окну, открыл обе створки настежь и раздернул занавески. А когда обернулся, комната стала белой. В ней было двое: Грошин и Кирилл, начальник заставы. Всё вокруг как в тумане, очертания размыты, голоса доносятся как сквозь воду, но всё равно было понятно, что спорят громко или ругаются.

— …ты её убил, а не я! Ты даже не пытался, — Кирилл запнулся на слове, сжал в руке какую-то бумагу и потряс ею. — Даже не пытался её остановить. Наоборот, уговаривал ехать! Говорил, что это «долг врача». Ты её убил! Ты хоть понимаешь, как она умирала? В чужом городе, одна, в грязном бараке!

— Это действительно долг врача, Кирилл, — Грошин сидел за столом подперев лоб руками. — Она всё равно не смогла бы выехать и вывезти её нельзя было, Тюрингенский лес закрыли.

— Но ты знал, знал и молчал, — Кирилл кипятился. — Ты мог бы сам поехать, ты мог бы мне сказать.

— И что бы ты сделал? Тебя бы не пустили.

— Ты мог бы сам поехать. Долг врача! Ты почему здесь, а не там?

— Здесь тоже нужен врач.

— У нас нет заболевших, с ссадинами и ушибами справились бы как-то. Палата у тебя пустая стоит, ни одного больного.

— Я был в Рыбацком. Несколько человек больны, двое умерло.

— Вот и остался бы там, — Кирилл сел на кушетку.

— Ты мог бы поехать с ней, Кирилл. И тогда Анна могла бы остаться жива.

— У меня служба.

— Проверять возы — служба? Хитрое дело поднять шлагбаум?

— Я её отговаривал, я просил, — Кирилл вскочил и снова стал наматывать круги по кабинету. — Ты же знаешь. Анна могла бы остаться здесь в городе, ты мог поехать. И тебя бы я хоронил без сожалений.

Кирилл горько засмеялся.

— Ты думаешь, я не знаю, как ты отговаривал её выходить за меня. Мол он моложе, профессия так себе, из простых. У нас не было секретов.

— Что, вышла бы за тебя, ты бы её за ногу привязал к дому? Я верил в неё! Анна хороший врач, такие болезни её конёк, а я хирург. А ты… А тебе… Городская застава важнее Анны и её долга оказалась.

Грошин плакал, Кирилл с удивлением смотрел на мокрые дорожки на его лице.

— Это ложь, — Начальник заставы направился к двери, обернулся и добавил. — Она написала мне. Просила, чтобы я не злился на тебя. А я злюсь. Потому что ты трус. Ты послал её одну, а сам побоялся.

Дверь хлопнула очень громко.

— Мальм! Ты орёшь! — старик тряс его за плечо. — Отойди от окна.

Мальм огляделся, он был в доме Герды, в комнате. Старик стоял перед ним и что-то говорил ему про хождение во сне, чтобы он ложился, что посидит с ним здесь в комнате. Много разных слов.

— Мне кажется, мы слишком много разговариваем.

— А что, молчать всю дорогу, — усмехнулся старик, подтыкая ему одеяло. — Давай я тебе сказку расскажу, а ты поспи.

И старик монотонно загудел растягивая слова: — В давние-давние времена жил-был один следопыт, человек, который умел видеть во сне следы, тайны, спрятанные во времени...

— Есть много бесплатного, — слова прозвучали у самого уха. — Это можно купить, можно получить в подарок, можно продать, можно выменять.

Малькольм оглянулся. Никого. Посмотрел вверх, вниз, по сторонам. Никого.

— А можно получить просто так. Но люди ценят только то, за что они заплатили. Заплатили монетой, временем, усилием. И ты сам не исключение. И я не исключение. Правило работает для всех. Заплати сам и заставь заплатить другого.

Малькольм поводил руками в воздухе, ощупывая его, повертелся в разные стороны.

— Ищешь меня, озираешься. Смешной.

— А ты где? Ты кто?

— Ответ напрашивается сам собой, правда?

— Не напрашивается. Вопрос тебе задаю.

— Нужно заплатить.

— Кому?

— Тебе нужно заплатить.

— Уйди, — отмахнулся Малькольм. — Я честно говоря, устал. Снится всякое. Не всегда понимаешь, где находишься.

— Всё ты понимаешь. Геройства ищешь. Всё думаешь спасать людей от беды, да зверушек из огня выносить. Мне жаль это говорить, но ты узнаешь, что в мире не всем твоя помощь может и нужна.

Утро было тяжелым. Из окна видно, что опять собрались тучи и если пойдёт дождь, о представлении думать нечего. Старик, похоже, почти не спал. Выглядел он плохо, жаловался на руку. Герда и Слава верили, но Мальму было понятно, что это враньё для отвода глаз. Завтракали все вместе в зале. Брат Герды тоже был за столом, принёс какие-то продукты. И пока он пил кофе, Слава рассказывала ему о представлении.

— Ты тоже можешь, попроси тебя научить.

— Я?

— Научите девчонку, — обратился он к старику. — Будет ей приработок. В ярмарочный день, так же в парке, пусть и показывает.

— Местным быстро надоест, тут надо придумывать разное.

— У нас и приезжие есть, всё равно к источнику заезжают иногда, да ещё те, кто торгуют. Чем не зрители? Монетку бросят, а может и больше.

Старик подумал, пожевал губу, посмотрел на Славу, посмотрел на Малькольма и согласился.

— Ну вот дело, спасибо. Пора мне на службу.

— Про начальника твоего есть известия?

— Нет никаких, я пока вместо него. Герда, зайду в обед.

Мальм тоже встал из-за стола, поблагодарил хозяйку и пошел в комнату за курткой. Когда он вышел на улицу, старик уже был там, ходил у клумбы, разглядывал цветы и курил трубку.

— Сегодня поедем, сразу после обеда.

— А как же...

— А так же, — перебил его старик. — Погода дождливая, заработать не сможем, делать нам тут нечего.

— А Слава? Ты обещал научить.

— Я ей объясню всё, потом пошлю письмо с дороги с историями.

— А Кирилл этот заставный?

— Мы с тобой кто? — старик слегка рассердился. — Я ночь не спал, слушал как ты орёшь там, сидел у кровати тормошил тебя. Во сне ходишь, плохо дело, впечатлительный. Ехать нам нужно, Мальм, в Солесан. Там заработать сможем, если опоздаем к свадьбе, то останемся без гроша.

— Я прогуляюсь.

— Вернись до обеда.

Мальм шёл к Белой башне. У двери в домик доктора постоял с минуту размышляя, рано ещё вроде, но дернул за ручку. Оказалось заперто, пришлось стучать долго и громко. Грошин вышел заспанный, посмотрел на него, показал пальцем на табличку.

— Через два часа открою. Или что-то срочное?

— Где Кирилл?

— Какой Кирилл?

— Начальник заставы.

— Здесь его нет, — ответил Грошин. — Всё? Или ещё чем-то помочь?

— Ещё чем-то, — Мальм решительно шагнул внутрь без приглашения. — Почему у вас ножи одинаковые?

— Анна подарила.

— Где Кирилл?

— Ты уже спрашивал.

— Вы его последний видели.

— Проходи в кабинет. Как рука у Ивана?

— Ноет, говорит, как зуб.

— Может осмотреть его?

— Мы уедем сегодня.

— Так что хочешь узнать на самом деле?

— Хочу узнать почему пропал начальник заставы и почему вы с ним ругались позавчера и про каменное сердце говорили.

— Понимаешь, — Грошин сел на кушетку. — Кирилл человек жёсткий, необразованный, не пара он был Анне. Да и моложе её сильно. Хотел я, чтобы она уехала в другое место и может быть забыла о нём, расстояние многое лечит, да и время тоже. В Тюренгенском лесу эпидемия тогда началась, докторов не хватало, вот я и настоял, ей по профилю это было. Думал, при деле забудет своё увлечение этим солдафоном. А она заразилась и умерла. Кирилл меня винит все эти пять лет. Каждый год в день смерти приходит и выясняет отношения.

Малькольм слушал молча, смотрел на Грошина, на его руки и на лицо. Таким он был жалким и беспомощным.

— Нет у него сердца, камень вместо него, ищет виноватых. А я бы рад всё вернуть назад, да уже нельзя. В этот раз совсем тяжело поговорили. Я кричал на него, не сдержался, рассказал, что ездил на могилу, просить прощения. Как могилу, там всех, кто умер тогда, в одну яму сложили, сначала сожгли, потом закопали. Ещё и солью землю засыпали, чтобы ничего не выросло и никто не ходил. Такой вот у людей страх болезни той случился. А он кричал, что нет у меня права. Нет права, понимаешь, даже вспоминать о ней. Очень уж разозлился, ножом в меня бросил, что Анна подарила. Не попал. Шапку свою форменную забыл. А куда он ушёл, не знаю. Может к Анне пошёл на могилу.

— Мы со стариком вчера шапку Кирилла нашли в пруду.

— Это я бросил. И нож его в парке тоже. Чтобы в городе думали, что он утонул, а не сбежал со службы. Чтобы дать ему время…

Акробат

— Ну и что?

— Бродит где-то, а Грошин его прикрывает.

Мальм вёл фургон, старик баюкал руку.

— Что в Солесане показывать будем?

— Особого выбора нет. Теневой театр у нас сейчас из интересного. С жонглированием у тебя не особо, да ты и не тренируешься.

— Надо ещё где-то представление дать.

— Это точно, у нас после визита к доктору и покупки штанов снова по карманам пусто. До ночи проедем ещё сколько-то, вечером нужно куда-то пристроиться на ночлег. — Старик шелестел своей картой. — Ну вот. Если без остановок и приключений, то до Тюрингенского леса только к утру доедем. Утром нам там нечего ловить, если только к Казимиру в гости зайти. Нам бы туда завтра к вечеру лучше или после обеда. А до него городов и нет.

— В лесу ночевать в кузове?

— Может быть и не в лесу, — нараспев проговорил старик. — Может и на кровати. Раньше здесь было несколько деревень покрупнее, но это сколько лет прошло. Дорогой этой теперь мало кто пользуется, так что могут и выморочными оказаться. Что думаешь, повезет?

— Дуракам везёт. А если умные сильно, то и в кузове поспать сумеем. Не в первый раз. Мне отдых всё равно нужен будет, а ты одной рукой не управишься. Ты порошки пьёшь свои?

— Нет, за себя кидаю, — отшутился Иван. — Делаю всё, что сказано. Вон смотри, пальцами шевелю.

— Так на другой руке пальцами шевелить надо, — хохотнул Мальм. — На той что с трещиной.

Солнце пошло вниз, когда фургон, миновав поля и полянки, снова въехал в густую чащу, окаймляющую старую дорогу к Тюрингенскому лесу. Воздух был плотным от запаха хвои и сырой земли, колеса месили грязь, оставленную дождями. Солнце едва пробивалось сквозь сосны, бросая на дорогу длинные синие тени. Ещё на опушке Малькольм зажёг фонари, и это было верным решением, хотя старик и предлагал поэкономить.

У обочины кто-то был, Малькольм заметил одинокую фигуру на краю канавы. Его длинный плащ, когда-то яркий, теперь выцвел до грязно-красного, а волосы торчали паклей во все стороны. Но больше всего Малькольма поразило то, что он делал: жонглировал камнями и шёл. Шёл достаточно быстро и спокойно, никак не реагируя на звук фургона. Камни описывали в воздухе чёткие дуги. Он ловил их не глядя, одной рукой, потом другой, а потом — за спиной, будто его тело жило отдельно от разума, помня каждое движение наизусть.

— Смотри, — Мальм ткнул в бок дремавшего старика и притормозил фургон.

Старик сонно хлопал глазами, озираясь по сторонам, и понял не сразу куда смотреть.

— Эй, артист! — крикнул Мальм, высунувшись из кабины. — Далеко путь держишь?

Жонглёр замер, поймав последний камень, и медленно повернулся. Его лицо было исхудавшим, щёки впалыми, из-за этого глаза казались неестественно большими.

— До ближайшей деревни… если она ещё есть. — Голос у него был хрипловатый. — А вы — циркачи?

Старик прищурился, разглядывая незнакомца.

— Были.

— Тогда, мы с вами коллеги. — жонглёр ухмыльнулся, и в этот момент нога его дрогнула. Он споткнулся, но не упал, перекатился через плечо и встал, будто это было частью номера. Только теперь Малькольм разглядел: его левая нога была скована самодельной шиной из палок и тряпок.

— Что с ногой?

— Она забыла, как не болеть, — махнул рукой жонглёр, но в его улыбке что-то дрогнуло.

Старик вздохнул, потер ладонью небритую щёку, потом кивнул в сторону кузова: — Садись. Это Малькольм, я Иван.

— Лоренцо, — артист изобразил поклон, помахал воображаемой шляпой и хрипло рассмеялся. — А я тебя помню, старик. А ты меня не узнаешь.

Старик помотал головой, пригляделся ещё.

— Золотой купол. Акробат Лоренцо. Номер с ножами.

— Не может быть.

— Может, это я, — и снова раскланялся.

В кабине для него нашлось место. И пока фургон покачивался на ухабах, Лоренцо рассказывал. Он когда-то ходил по канату и жонглировал чем угодно в самой большой труппе на побережье — «Золотом куполе» — и был звездой первой величины. Но однажды верёвка порвалась…

— Упал с высоты трёхэтажного дома. — Он постучал костяшками по своей больной ноге. — Выжил. А цирк — нет.

— Как это — нет? — нахмурился Малькольм.

— После моего падения труппа разбежалась. — Лоренцо усмехнулся. — Видно, решили, что это дурной знак, проклятье.

— Глупости, — фыркнул Старик. — Цирк не от знаков зависит, а от людей.

Лоренцо посмотрел на него, потом тихо рассмеялся: — Значит, ты всё ещё циркач.

Малькольм перехватил взгляд старика, впервые за долгое время в потухших глазах мелькнули искры. Лес вокруг дороги сгущался, становилось всё темнее и где-то вдалеке завыл ветер, будто смеялся над их разговором.

К закату фургон въехал в крохотное поселение, поворот они чуть не пропустили в сумерках, слишком незаметный и указателей никаких. Чужие здесь не ходят. Деревня, если её можно было так назвать, состояла из нескольких бревенчатых домов, крытых гонтом. Между ними тянулись веревочные сушилки со шкурами, ветер донёс запах дыма, копчёного мяса и смолы. Фургон остановился в центре деревни, если так можно назвать утоптанную землю между домами. Жители не спешили приближаться, но и не прятались, просто наблюдали, оценивая чужаков.

— Охотники, — пробормотал старик, приглядываясь к грубоватым лицам. — Ну что ж хорошо, ночлег тут точно найдём, знакомые общие имеются.

Малькольм, сидя за рулем, наблюдал, как двое мужчин свежуют тушу кабана у дальнего дома.

— Надеюсь, — присвистнул Лоренцо аккуратно опуская калечную ногу на землю. — Они не решат, что мы следующая дичь.

— Тобой бы даже зайцы побрезговали, — ответили откуда-то из-за спины. — Тощий, ни шкуры, ни мяса.

— Здравствуйте, — Лоренцо обернулся и раскланялся.

— Тебе бы тоже здоровья не помешало прибавить.

— Тут с вами согласен. — Ответил он тихо и уже громко во весь голос добавил. — Приютите путников на ночлег, а мы вам представление покажем.

— Представление? — рассмеялась женщина с ведром, набирающая воду из колодца. — Актёры, что ли?

— Хуже, — ухмыльнулся Малькольм, ловко спрыгивая с подножки. — Циркачи.

Среди местных пробежал неодобрительный ропот. Несколько мужчин двинулись в их сторону.

— Ну, если представление, — почти вплотную к Лоренцо, практически нос к носу, подошел пожилой мужчина, может и глава деревеньки, вытирая руки о передник. — То пусть будет.

— Но если обман, — добавил тот что помоложе и кивнул в сторону где двое разделывали тушу. — Шкуры с вас снимем, как с того кабана.

Лоренцо только рассмеялся и распахнул руки: — О, великодушные хозяева! Ваша щедрость затмит даже славу королевских дворцов!

— Заткнулся бы ты, — буркнул старик, спускаясь из кабины, но было поздно, деревенские уже переглядывались, кто-то хихикал.

— В амбаре пока разместитесь и фургон туда же. Только если шум будет — выгоним. Или прибьём. Как повезёт.

— Восхитительный выбор! — Лоренцо сделал ещё один театральный поклон, но Мальм уже тащил его за рукав прочь, к указанному амбару.

Закат догорал, женщина принесла им ужин. Залаяла собака, а потом резко замолкла. Старик от еды отказался, остался в амбаре, сказал, что устал и сейчас ему лучше поспать без тряски. Мальм и Лоренцо сидели за уличным столом, если и пили, что им подано было, наблюдая за людьми, которые в общем-то и не проявляли больше к ним интерес. Женщины, мужчины заняты своими делами, детей не видно.

— Знаешь, что мне не нравится? — тихо спросил Мальм, вглядываясь в темнеющий лес за изгородью.

— Моё обаяние? — фыркнул в кружку Лоренцо.

— То, что они не спросили, откуда мы.

Лоренцо замер на мгновение, потом усмехнулся: — Так понятно откуда, что спрашивать, налево Красное поле, направо Тюрингенский лес. Больше дорога никуда и не ведёт, по городу на обоих концах. В деревнях такие как мы не водятся. Доедай, пойдём представление готовить.

Шум

Теневой театр развернули прямо на стене амбара. Фонари припрятали от зрителей за перевернутым на бок столом, тени получались огромными. Лоренцо давал советы через слово, некоторые были не плохи на взгляд Малькольма. Будить старика или нет, они не решили ещё. Но, похоже, смогут справиться сами, пусть поспит.

— Огненный лев — хорошее название, — одобрительно сказал Лоренцо. — И, как продолжение, покажу им свой номер с факелами.

На ткани заметались силуэты. Огненный лев, огромный, с гривой из дрожащих языков пламени, рычал и бросался на невидимого врага, а Лоренцо изображал драматические рыки и треск костра. Недолго лев оставался один. Вот вышли охотники, пытающиеся поймать зверя, кружили вокруг него на расстоянии, появляясь то поодиночке, следуя друг за другом, то по несколько сразу, но не рискуя подходить ближе.

— Ты бы ещё дым добавил, — прошептал Мальм, колдуя с тенями.

— Гениально! — Лоренцо тут же схватил с земли какой-то кусок коры, поджёг от лампы и подул на него, выпуская клубы дыма прямо в свет фонаря. Тень льва превратилась в размытое чудовище, плывущее в тумане. А тени охотников сливались с дымом, когда лев обращал их в пепел.

Из темноты за пределами круга света раздался одобрительный гул. Деревенские, казалось, оценили. Глава поселения стоял ближе всех, сбоку от перевернутого стола, смотрел и хмурился, но в конце кивнул одобрительно и ушел за круг света к остальным.

— А теперь, — Лоренцо встал на ноги и выпрямился. — Номер, ради которого все мы здесь собрались!

Он взял свою палку, на краях которой было прикреплено две цепи, обмотанных промасленными тряпками, поджёг их и вышел, или даже выплыл, на центр деревни, показывая зрителям рукой отойти подальше. Крутанул факелы в воздухе, и пламя вспыхнуло вдвое ярче. Его больная нога почти не мешала, он двигался плавно и влево, и вправо. Огненные спирали и вихри резали темноту, освещая испуганные и восхищённые лица, а факелы ни разу не коснулись его самого. Лоренцо раскрутил огромные круги, готовясь к кульминации.

Именно в этот момент Мальм заметил две вещи. Первая — старик, которого они решили не будить, стоял в дверях амбара и смотрел не на представление, а в другую сторону, в тень деревьев. Вторая — в той самой тени что-то шевельнулось. Не тень от факелов. Не ветер. Что-то большое. В темноте между домами, что-то хрустнуло — будто сломалась ветка. Очень толстая ветка. И стали падать деревья.

— Похоже, огонь здесь не любят, — Малькольм попятился и упёрся спиной в стену амбара.

— Я же просил не шуметь, — закричал глава поселения. — Уходите. Прямо сейчас. Быстрее.

Лоренцо замер с факелами в руках, пламя осветило его растерянное лицо. Деревья продолжали падать где-то в темноте, с каждым глухим ударом земля слегка вздрагивала.

— Но мы же ещё не… — начал он.

— БЕГИТЕ! — завизжала женщина, выхватывая из-за пояса нож. — Детей разбудили!

Тогда они услышали дыхание.

Глухое, влажное, как будто из самой земли.

Мальм, рванув Лоренцо за рукав, бросился внутрь амбара. Навстречу им уже выезжал фургон, старик был за рулём.

— В фургон! Быстро! — крикнул старик.

Они вскочили на подножку, когда из леса вырвалось нечто — огромное, чёрное, бесформенное, сливающееся с тенями. Только белесые, мутные глаза светились в темноте, как гнилые луны.

— Гони! — Мальм крепче схватился за дверь кабины.

Фургон рванул вперед, едва не перевернувшись при повороте. Лоренцо, тоже висевший на подножке, как и Мальм, но с другой стороны кабины, оглянулся.

Люди стали в полукруг к ним спиной, лицом к этой чёрной черноте, вываливающейся из леса. Стояли молча, ощетинившись ножами и топорами, никто не стрелял. Кто-то присыпал огонь землёй и ничего больше не было видно.

Остановились они, только выехав на дорогу. Мальм сел за руль, сменив старика, Лоренцо тоже забрался в кабину.

— Реквизит мой оставили, — сокрушался он.

— Хуже, что фонари наши там, — ответил Мальм. — Без них мы далеко не уедем. Ничего же не видно.

— Тише вы, стоноты, — шикнул старик. — Дайте послушать, что там.

Мотор заглушили и слушали. Все уши прослушали, ничего. Тишина стояла густая, как смола. Даже сверчки не стрекотали. До них донеслись тоненько жалобно растягиваемые слова колыбельной. Пели вразнобой на несколько голосов, похоже, что все кто был в деревне.

Спи, мой мальчик, спи, родной,

Мирно в колыбельке.

Если будешь тихо спать,

У папы будут деньги.

Так же далеко, как голоса, раздался хруст, будто кто-то наступил на сухую ветку. Только ветка должна быть толще человеческой руки. Голоса стали громче.

Колыбелька из листа

Гнутого стального,

Чтобы шума не пугался

Ты вокруг лесного.

Упало ещё несколько деревьев, но звук к ним не приближался. Женские голоса пропали из хора или мужчины запели во все лёгкие.

В темноте придёт зверьё

Прямо к деревеньке.

Папа шкуры их продаст

И снова будут деньги.

Мальм медленно потянул рычаг, пытаясь завести мотор, фургон вздохнул, но не завёлся. Старик толкнул Мальма под ребра здоровой рукой и поднёс палец к губам: «Шшш».

Спи, сыночек, спи, родной,

Днём дремли и в вечер.

Папа доктора найдёт,

Он тебя подлечит.

Песня стихла, деревья тоже больше не падали, вернулись обычные лесные звуки. Лоренцо потянулся за флягой, но старик резко схватил его за запястье.

— Не шевелись, — прошептал он и показал на дорогу к деревне.

Между деревьями шевелилась тень. Не та, что в деревне — другая. Поменьше. Человеческого роста. И тень эта шла к ним, что-то тащила. На дорогу вышел мужик.

— Барахло ваше, — мешок с его плеча глухо шлёпнулся о землю. — И вот ещё.

Фонари он поставил аккуратно, рядом с мешком.

— Берите и катитесь, — прохрипел он. — Пока живы.

Старик вылез из кабины, но не подошёл ближе.

— А вы?

— А мы здесь живём.

— Почему вы не стреляли, — спросил старик. — Ружья же есть.

Мужик стоял, не поднимая глаз, руки его дрожали.

— В семье не без урода, — он оторвал взгляд от ботинок, посмотрел на старика и сделал шаг назад, в лес.

Тёмный тёмный лес густой

— Даже говорить об этом не буду!

— Почему?

— Никогда я ничего такого не видел, не слышал и знать не хочу.

— Как думаешь, кто-нибудь знает?

— Надеюсь, что нет.

— Надо рассказать.

— Зачем? — Старик резанул взглядом. — Живи сам и дай жить другим. Они никому не мешают.

— Ну, это пока…

— Смотри, сболтнёшь где-нибудь, попрощаемся.

— Я к вам не просился.

— Лоренцо, закрой рот! — Мальм резко крутанул руль, и акробат стукнулся головой о боковое стекло. — Что у тебя за имя дурацкое.

— Все мы разные, — Лоренцо потер голову.

— Вот именно.

Фургон трясло на разбитой дороге, но теперь уже никто не спешил. Лоренцо, потирая ушиб и щупая как шишка увеличивается в размерах, косился на Мальма: — Твоё будто лучше.

Старик молчал, глядя в окно на проплывающие сосны. Только когда солнце начало подниматься, он вдруг пробормотал: — В Тюрингенский лес заезжать не будем. На развилке, Мальм, держись правее. До Лебединого камня без остановок. Спать по очереди в кузове.

— Чего это? — Мальм и Лоренцо спросили хором.

— Сутки потеряем, нет их у нас.

— А покушать?

— Вчерашним не сыты?

Лоренцо недовольно скривил лицо, но промолчал. Фургон выехал на ровный участок дороги, набрал скорость. Ветер из открытого окна с водительской стороны доносил запах дыма из печной трубы где-то за лесом. На повороте показался покосившийся верстовой столб с указателем. Они проехали мимо и свернули направо. У обочины росли большие кусты лаватеры, усыпанные нежными розовыми цветками, чаще её называют собачья роза. Пчёлы деловито перелетали с одного на другой, наполняя воздух ровным монотонным жужжанием. Лоренцо высунулся в окно, сорвал цветок и сунул себе за ухо. Дорога пошла под уклон, навстречу стали попадаться повозки и пешие люди. Кто-то махнул им, они ответили тем же. В окно потянуло запахами свежеиспеченного хлеба, жареного мяса и чего-то сладкого — возможно, медовых пряников.

— Иван, сжалься.

Старик тоже тянул носом воздух, он то точно был голодным. Подумал, порылся в кармане, выудил две монетки и сунул в руку Лоренцо.

— Вот, купи что-нибудь горячее, чтобы на всех хватило. Маль, придорожная столовая здесь, останови. Воды наберешь, спроси ещё масло для фонарей, может есть. И сразу обратно, оба.

Лоренцо готов быть выпрыгнуть на ходу. Мальм зарулил на площадку у домика. Столы были на улице, похоже, еду продают внутри, а едят снаружи. Старик остался один в кабине, откинулся на спинку, вздохнул и закрыл глаза, чувствуя, как усталость наваливается на него тяжелым покрывалом. Шум дороги, голоса прохожих, жужжание пчёл — всё сливалось в монотонный гул, убаюкивающий сознание.

В водительскую дверцу кто-то стукнул. Старик приоткрыл один глаз, потом второй. Дотянулся до двери, распахнул и увидел женщину. Высокая, в длинном поношенном платье, с корзиной в руках. Она стояла в шаге от кабины, опустив голову и рассматривая что-то в своей корзине, соломенная шляпа скрывала лицо, но когда подняла голову, старик узнал её.

— Давно не виделись, — сказала женщина. Голос у неё был низкий, с хрипотцой, будто от долгого молчания.

Старик медленно выпрямился.

— Ты… здесь?

— Проездом. Как и ты. — Она подошла ближе и положила руку на сиденье.

Старик заметил, как поблёскивает кольцо на её пальце. То самое. Он сглотнул.

— Чего хочешь?

Женщина улыбнулась. Неприятно.

— Разве не ясно? Ты должен кое-что вернуть.

— Не сегодня.

За спиной у старика послышались два голоса, другая дверь открылась. Лоренцо держал в руках пирог.

— Эй, смотри, что принёс! — крикнул он, но тут же замолчал, увидев женщину.

— Кто это? — спросил Мальм.

Старик не ответил.

— Пирожков с капустой купите, мальчики, — произнесла женщина.

— У нас уже есть, фрау, и деньги мы все потратили.

Старик взял у Лоренцо пирог и показал женщине. Мальм забрался на место рядом с ним. А Лоренцо обошёл вокруг машины, собираясь сесть за руль. Женщина не торопилась уходить.

— Позвольте.

— А это, должно быть, Лоренцо? — произнесла она и протянула руку, чтобы коснуться его лица. — Как исхудал. Помнишь меня?

Лоренцо ушел из-под руки и сделал два шага назад.

— Ошибаетесь, фрау.

Старик схватил первую попавшуюся вещь, глиняную кружку, и швырнул её в женщину.

— Уходи! — его голос, хриплый от напряжения, прозвучал как выстрел.

Кружка разбилась у её ног, осколки рассыпались по пыльной земле. Женщина отшатнулась, но не испугалась — лишь приподняла бровь, будто удивлённая такой грубостью. Лоренцо замер, глаза его расширились.

— Ты что, совсем забыл приличия? — прошипела женщина, но шагнула назад.

— Я сказал — уходи! — Старик не сводил с неё глаз и шарил рукой вокруг себя, будто искал что-то ещё, что можно бросить.

Женщина медленно отступила ещё на шаг, её губы растянулись в тонкой улыбке.

— Ничего, мы ещё увидимся. Все. Скоро. — развернувшись, она пошла прочь.

— Кто это была? — Лоренцо обернулся к старику.

Старик не ответил, его пальцы сжимали край сиденья так, что кости побелели, он тяжело дышал и смотрел в спину удаляющейся женщины. Резкий порыв ветра затрепал подол платья, сорвал соломенную шляпу с головы и покатил по дороге. Она как и не заметила, а старик всё смотрел на её удаляющийся лысый затылок с редкими клочками длинных волос.

— Садись, — глухо сказал он. — Мы едем. Сейчас же.

Лоренцо сел. Двигатель рыкнул, колёса взметнули пыль. А когда фургон уже выезжал на дорогу, Лоренцо в зеркало увидел, как та женщина стоит у края леса, смотрит им вслед и машет на прощанье.

— Вот, держи, — Лоренцо сунул старику в руку две монетки.

— Это что?

— Сдача.

— А на что пирог купили?

— На мастерство и талант.

— Что ж ты тогда такой тощий?

— Ценителей мало.

Малькольм смотрел на них, смотрел и, наконец, произнес: — Может, объясните мне, что это было.

— Городские сумасшедшие тоже выходят за ворота.

— Она вас знает.

— Так мы артисты, циркачи, нас каждая собака знает. Не бери в голову, жуй пирог.

Мальм разломил на несколько кусков и протянул один старику.

— Водички мне налей, порошок выпить нужно.

— Не во что, ты кружку разбил. Пей из фляги.

Дорога уходила в глубину леса, сужаясь между могучими вязами с узловатыми стволами. Их раскидистые кроны переплетались высоко над головой, создавая зелёный полумрак, сквозь который изредка пробивались солнечные лучи. Колёса мягко шуршали, никаких колдобин и ям, одно удовольствие ехать. Впереди мелькнул ручей, перекрытый бревенчатым мостом — вода под ним журчала, поблёскивая на солнце, будто рассыпавшаяся ртуть. За мостиком дорога слегка поднималась в гору, и там, среди зарослей папоротников, виднелись какие-то кусты с красными ягодками, похоже, жимолость, волчья ягода. Воздух был тёплым, густым от запахов леса и влажной земли. Где-то в ветвях щебетали птицы, а из-под кустов донеслось шуршание — может, ёжик, может, ящерица спешила по своим делам.

— Здесь красиво, — Мальм опустил стекло, вдохнул полной грудью и улыбнулся.

Лоренцо кивнул, слегка притормозив перед мостиком. Даже старик, глядя вокруг, стал спокойнее. Фургон плавно пересёк ручей, деревянные доски моста глухо застучали под колёсами, и дорога снова повела их вперёд — сквозь зелёный тоннель, вглубь этого тихого, дышащего летом леса.

Через несколько часов они поменялись: Лоренцо ушёл спать в кузов, старик кемарил, сидя в кабине, а Малькольм вёл фургон. Ему вспомнилась песня, и он принялся её напевать вполголоса.

Тёмный тёмный лес густой, и ползёт туман, туман.

Мишка по лесу ходил, Миша Машеньку искал.

У дороги у лесной, в рыжей рыженькой хвое

Щёлкнул под ногой капкан,

Миша, Миша закричал,

Миша, Миша зарычал:

Маша, Маша, ты где? Мне больно, Маша!

Ой, медведь, медведь, медведь, а вокруг туман-туман

Машу так и не нашёл, сам попал в капкан-капкан.

По дороге по лесной шёл домой стрелок Иван,

Слышит как медведь ревёт, видимо попал в капкан.

Ой, медведь, медведь, медведь, и ползёт туман-туман.

Тёмный тёмный лес густой, и ползёт туман, туман.

Внезапно фургон дёрнулся, и раздался глухой удар снизу.

— Чёрт! — Мальм резко затормозил.

— Что случилось? — крикнул Лоренцо из кузова.

— Камень, должно быть. Или коряга.

Они вылезли наружу. Под передним колесом торчал острый обломок гранитного валуна, явно вывороченный кем-то нарочно. Дорога здесь была слишком ровной, чтобы камень оказался тут сам.

— Нужно проверить ось, — сказал Малькольм, присел, положив руку на крыло и заглядывая под фургон.

— Это ловушка, — прошептал Лоренцо.

Мальм замер в полуприседе, нахмурился, оглядывая лес.

И тут раздался щелчок. Тихий, почти нежный. Из-за деревьев вышли двое. С ружьями. Широко улыбаясь.

— Здрассте.

Один коренастый, с перекошенным от шрама через щёку лицом, другой — долговязый, тощий и, возможно, хромой. Оба держали ружья как-то неуверенно. Малькольм посмотрел на руки, такие чаще держат лопату или вилы. Натёртости какие-то широкие, красные на запястьях. И ружья слишком хорошие, для оборванцев. Может даже, лучше, чем он видел у Казимира в руках.

— Помощи надо, путники? — Шрам растянул губы в улыбке.

Лоренцо, бледнея, прижался к борту. Старик, до этого дремавший в кабине, резко распахнул дверь и спрыгнул на землю.

— Отойди, мальчик, — пробурчал он, отталкивая Лоренцо за спину.

— О-о, старая собака проснулась! — захихикал долговязый, щёлкая затвором. — Щенки нам твои не нужны.

Мальм медленно выпрямился: — Чего хотите?

— Да так, — Шрам пнул камень под колесом. — Дорожку тут чиним. Плату за проезд собираем на ремонт.

Туман, о котором пел Мальм, действительно, начал стелиться по земле, цепляясь за корни вязов. Воздух стал влажным, тяжёлым.

— У нас нет лишнего, — глухо сказал старик.

— У вас есть фургон, — вздохнул Шрам. — Был. Давайте, быстренько разбегайтесь по кустам. Дорожные работы, дело важное, не тяните время.

— Ты в следующий раз, когда петь будешь, выбери песню получше, — старик глянул на Мальма и сплюнул на землю.

Туман вокруг сгущался, обволакивая фургон и людей, словно пытаясь скрыть происходящее от чужих глаз. Ружья, направленные на них, плясали в руках. Мальм почувствовал, как по спине побежал холодный пот. Молчание затягивалось, или время остановилось. Одноствольное, однозарядное, способ перезарядки не назовёшь быстрым. Стрелки они неумелые, да и не стрелки может даже. Так добыли где-то по случаю. А патронов может и нет, а если и есть больше одного, то по карманам где-то распиханы.

— Ну же, живо! — рявкнул Шрам. Слишком громко, слишком нервно.

«Не выстрелит», — подумал Мальм.

— Ладно, ладно… — пробормотал старик примирительно, делая шаг вперёд. — Только не стреляйте. Берите фургон, только дай вещи забрать.

Старик медленно приподнял здоровую руку, обращался к тому что со шрамом, но смотрел на долговязого. Мальм понял его замысел лишь в тот момент, когда старик резко кашлянул, наклонившись, будто от слабости, и резко взмахнул рукой. Из рукава выскользнул нож. Короткий, с широким лезвием, такой, каким чистят рыбу или режут хлеб. Старик метнул снизу вверх от бедра, нож, сверкнув в тумане, вонзился в долговязого. Куда уж там пришлось, Мальм не разглядывал, нырнул под фургон. Тот взвыл, ружьё грохнуло. Дробь пробила борт, полетели щепки. Шрам махнул ружъём как дубиной, занося вверх для удара. Лоренцо прыгнул кошкой и покатился кубарем, уволакивая его вместе с собой в кусты. И визжал как кошка. А Мальм даже двинуться не мог, всё одеревенело. Раздались ругательства, но выстрелов больше не было — видимо, у бандитов был только один патрон. Старик пнул корчившегося от боли долговязого, выдернул из его плеча окровавленный нож и бросился в кусты на помощь Лоренцо.

— Кто они? — Мальм поднял с земли ружьё.

— Сволочь обыкновенная, — старик плюнул, вытирая нож о штанину. — Но ружья не их.

— Что делать с ними?

— Придётся возвращаться, хотя бы до заставы.

Они переглянулись. Туман уже редел, обнажая деревья и дорогу. Где-то вдали, за лесом, дымились трубы городских мастерских.

Фургон скрипел в обратную сторону к городской заставе Тюрингенского леса. С колесной осью всё-таки что-то приключилось. Впереди, из-за поворота, раздался четкий стук копыт. Из тумана выехали трое всадников в синих плащах с городскими гербами. Сделали знак рукой фургону остановиться, но Мальм уже и сам тормозил.

— Куда путь держите? — спросил старший, мужчина с седыми усами, разглядывая фургон и пассажиров в кабине.

— В Солесан едем, — начал старик.

— Это в другую сторону.

— Да, но тут встретили кое-кого. Поэтому возвращаемся к заставе.

— Городская стража, — старший сверкнул номерным жетоном и чётко произнёс своё звание и фамилию.

— В кузове они, может заберёте? Ноги у них целые, пешком за вами идти смогут.

Другой из всадников объехал фургон, мельком бросил взгляд на щербатый борт и не спешиваясь заглянул под тент. Вернулся и тихо что-то сказал старшему. Тот выслушал, взглянул на компанию в кабине.

— Ружья при них были, они здесь в кабине, — старик приподнял с колена тканевый кокон.

— Сами целы?

— Всё в порядке, спасибо. Ничего серьёзного. Нам бы поторопиться нужно, и так уже опаздываем. Цирковые мы, к свадьбе нам надо успеть в Солесан.

Старший подумал немного: — Нет, не могу вас отпустить. До заставы точно придётся вернуться вам. Может и больше задержитесь.

И они ехали обратно, тем же путём, но уже до самого Тюрингенского леса.

Награда

Всадники в синих плащах ехали следом, время от времени перебрасываясь короткими фразами. Мальм сидел молча, с ружьями на коленях, а старик ворчал себе под нос, прислушиваясь к шабарканьям в кузове связанных разбойников. Лоренцо вёл фургон.

— Может нам ружьё дадут, — размечтался он. — За поимку.

Старик хмыкнул.

— Держи карман шире, — добавил Мальм.

— Ну а что, пригодилось бы.

— Сколько лет в дороге и с цирком, не разу не было нужды.

— Ну вот, а сегодня?

— Думаешь, закон парных случаев сработает?

— Это что ещё такое, — Лоренцо повернул голову и уставился на старика.

— На дорогу смотри. Это когда редкое событие повторяется дважды подряд.

Вскоре показались ворота городской заставы. Разбойников выволокли из кузова, обыскали, а потом поволокли в каменный блокгауз заставы. Циркачей пригласили в контору записать показания.

Начальник заставы, выслушав их рассказ, кивнул и неожиданно ухмыльнулся: — Значит, голыми руками? Неплохо.

Оказалось, что этих беглых уже разыскивали. За их поимку была назначена награда — десять серебряных монет и освобождение от пошлин на въезд в Лебединый Камень и Тюрингенский лес на полгода.

— Деньги — это хорошо, но вот этот документ ценнее, — старик был рад. Теперь можно въезжать в эти города на ярмарки хоть каждую неделю. Города хорошие, денежные, большие. Считай, что половину расходов на выступление сэкономил, только пошлину за участие в ярмарке платить придётся.

— Деньги вам выплатят в Лебедином камне, — пояснил начальник заставы. — А проездной документ выпишу здесь на оба города.

Лоренцо выглядел опечаленным, десять серебряных точно на ружьё не хватит, даже на старое.

— Ружьё нам не подарят, я правильно понял? — спрос не ударит в нос, решил испытать удачу Лоренцо.

— Нет, — хмыкнул начальник заставы. — Вернут владельцам. В городскую стражу поступай или в заставные, бесплатно выдадут. Как такой вариант?

— Это приглашение или так на общих условиях?

— На общих, на общих.

Когда они, наконец, двинулись дальше, солнце уже забралось высоко. К вечеру добрались без приключений до Лебединого камня — крепкого дымного города, окружённого каменной стеной.

— Что так дымит-то? — спросил Мальм указывая на высокие трубы.

— Руду добывают, плавят железо, кузнецов много, — ответил старик. — Лист ещё железный катают. Тесно они торгуют с Тюрингенским лесом, крепко связаны друг с другом.

У ворот их, конечно, остановили, но когда стража увидела проездной документ, то лишь кивнула и пропустила без лишних вопросов. Город встретил их запахом жареного мяса, криками разносчиков и гулом вечерней толпы. Где-то в переулке играла шарманка. А на главной улице уже зажигали первые фонари.

— Ну что, герои? — усмехнулся старик, разминая затекшие ноги.

Мальм молчал, но в уголке рта дрогнула тень улыбки. Их ждала свадьба в Солесане. Но сначала награда, хорошая кровать и горячая еда. Они сняли комнату в «Горняцком котле», в городскую управу старик ушёл один. Им действительно заплатили. Чиновник, пересчитав серебро, протянул монеты.

— Десять должно быть, — заметил старик.

— Восемь монет, как положено. Две пошли в налог на доход.

— Какой ещё налог? — удивился старик.

— Городской, на доходы, — невозмутимо ответил чиновник.

Старик лишь махнул рукой и собрался к выходу, спорить было бесполезно.

— Тут вам ещё личный подарок есть, — остановил его чиновник, протянув сверток и письмо. — По просьбе из Тюрингенского леса. Налогом не облагается.

Старик принял и попрощавшись вышел из комнаты. Уже за дверью, зажав подмышкой свёрток, зубами вскрыл конверт.

«Пистолет из списанных, но ствол целый, курок бьёт чётко. Если найдёте заряды, стрелять будет. Удачи.»

Старик перечитал письмо ещё раз и подумал, что Лоренцо точно будет прыгать от восторга.

Когда Иван вернулся на постоялый двор, Мальм и Лоренцо уже ужинали в комнате, взяв в трактире еду на вынос. Лоренцо с жадностью набрасывался на тарелку с тушёной бараниной, а Мальм медленно потягивал тёмное пиво, наблюдая в окно за суетой на улице. Старик молча положил свёрток на стол. Лоренцо развернул его быстрее, чем кот схватил бы мышку. Пистолет лежал, сверкая полированным гербом Тюрингенской заставы на рукояти.

— Ты это как?! — Лоренцо осторожно взял оружие, будто боялся, что оно исчезнет.

— Подарок от стражников, — старик выложил письмо из кармана на стол. — Вот почитай.

Лоренцо замер, уставившись в бумагу, а потом вдруг вскочил и чуть не опрокинул скамью.

— И всю дорогу молчал? Мог бы и сразу показать.

— Так мне только что передали в городской управе.

— А как?

— Не знаю, сам думаю. Может почта какая есть скоростная, что нас обогнали. Так мы и ехали не быстро.

— Надо бы ось посмотреть, может починка нужна, — сказал Мальм. — Скажи куда пойти лучше.

— Тут тебе самому придётся поискать, где побыстрее сделают, — ответил старик. — Хотелось бы утром выехать.

— Значит, завтра в Солесан? — спросил Лоренцо, уже представляя, как эффектно будет выглядеть с пистолетом на поясе.

— Завтра, — кивнул старик. — Утром зайдём к оружейнику. Купим пороху и пуль. А то какой толк от пистолета, если он только для красоты?

— А деньги?

— Из наших восьми монет возьмём немного. Остальное — на дорогу.

Лоренцо согласно закивал, уже мечтая, как будет поражать всех меткой стрельбой, и рассуждая вслух, какой зрелищный номер можно придумать для выступления.

Малькольму все эти идеи показались забавными, он бы ещё посидел и послушал, но до ночи нужно решить что-нибудь с починкой фургона.

Старик доел жаркое, собрал посуду, сказал Лоренцо готовить реквизит.

— А что брать?

— Огненные колеса свои покрутишь. У «Горняцкого котла» места много перед входом, с хозяином я договорился. Мальм занят, без театра сегодня.

Предупреждение

Ночь была густой и душной, пахнущей старым деревом, пивом и дымом сталеварен. Лоренцо на соседней кровати уже давно посапывал, зацепившись за край сна, как за перекладину трапеции. Интересно, в сновидениях он видит себя здоровым или таким как сейчас, переломанным с больной ногой. Можно ли хромать во сне, или всё это остается здесь, а там, за явью, он так же ловко балансирует на канате. Старик ворочался за ширмой, его неровное дыхание выдавало, что боль в руке не даёт ему покоя. Видит ли он Ярость и Пустоту хотя бы иногда, в глубине за тяжелыми мыслями.

Малькольм лежал на спине, с удобством устроившись в колючем сенном матраце, и смотрел в потолок, заложив руки под голову. В ушах ещё стоял гул дня — скрежет колёс, сухой треск выстрела, голоса людей на дороге: наглое бормотание торговки, обрубки фраз стражников, бахвалистый звон Лоренцо, размеренное ворчание старика. Над всем этим, едва уловимыми мелодиями, пульсировали две песни. Та, что пела Эдна за столом в своём доме, и та, последняя, что он сам напевал в дороге. Мотив и один, и другой вертелись в голове навязчиво и неуловимо, как писк комара или шуршание мотыльков под фонарём.

Он поймал себя на том, что беззвучно шевелит губами. Колокольчик на шнурке лежал на его груди, холодя металлом кожу. Слишком устал, чтобы уснуть. Слишком много событий за последние дни.

«Тёмный тёмный лес густой, и ползёт туман, туман…» настойчиво брала вверх. Малькольм закрыл глаза и попытался вспомнить другие слова, те, что пела Эдна. Попытался вспомнить их полностью. Про тёмную ночь, про ветер и колыбельку. И вдруг воздух в комнате изменился. Он не стал прозрачнее, не засверкал, но стал гуще. Звук сапа Лоренцо и тяжёлое дыхание Ивана отодвинулись куда-то назад за толстую прозрачную стену. А песня, наоборот, приблизилась, обрела плоть, превратилась в низкий гул огромного города.

Малькольм открыл глаза. Он больше не лежал. Он стоял, прислонившись к шершавой каменной стене. Вместо потолка комнаты в «Горняцком котле» над ним нависали фахверковые стены домов, смыкающиеся так близко, что между ними едва виднелась полоска бледного неба. Воздух был пропитан запахами, от которых свело желудок: уксус, рыба, дешёвый парфюм, пот и сладковатый запах гниющих сточных канав.

Это был Солесан. Но не тот, о котором рассказывал старик, не ярмарочный и не праздничный. Это был город-ловушка, выброшенная волной пустая раковина. Люди толкались вокруг, их одежда была темной и потёртой, лица заострённые, голодные, как у Лоренцо, только без искры в глазах. Они не просто шли — они текли по узкой мостовой, как мутный ручей, увлекая его за собой. Он почувствовал лёгкий толчок в бок и инстинктивно сунул руку в карман, где обычно хранил монеты. Карман был пуст. И одежда на нём была чужая: грубая холщовая рубаха, короткая потрёпанная куртка на завязках.

— Посторонись, щенок, — просипел кто-то рядом, и коренастый мужчина с синим, обросшим щетиной, лицом грубо отпихнул его в сторону, прокладывая себе дорогу.

— Король женится, а мы тут с голоду подыхай.

Король женится. Значит, он попал прямо к свадьбе. На праздник это было мало похоже. Толпа вынесла его на большую площадь. Над частоколом голов и шапок виднелся помост, увешанный синими и алыми полотнищами. На нём толпились люди в ярких одеждах, а у столба, обвешанного гирляндами из цветов, стояла клеть. И в ней, свернувшись клубком, лежало нечто большое, рыже-золотистое. Сердце Малькольма ухнуло вниз. Он протолкался ближе к клетке, насколько смог, действительно лесной кот. Не Ярость и не Пустота, но почти такой же, как на афише старика.

На помосте появились ещё фигуры. Король не старый и не молодой, с лицом, застывшим маской. И рядом с ним невеста. Морская принцесса. Она была высока, худа, кожа её выглядела непривычно тёмной, похожей по цвету на гречишный мёд. Длинные волосы, скрученные на голове замысловато и высоко, обернуты синим ярким платком. На шее у девушки, поверх странного платья, украшенного жемчугом и перламутром, на длинных нитях висели колокольчики. Десятки маленьких чёрных блестящих колокольчиков.

Она повернула голову в его сторону, и Малькольм увидел её глаза. Тёмные, как дно глубокого колодца. В них не было ничего — ни любви, ни радости, ни страха. Только тихая тоска и безразличие к происходящему.

— Принесена дань! — прокричал глашатай, и его голос, сорванный и хриплый, едва разорвал гул толпы. — Дань уважения и преданности от городов королевства!

К ногам невесты подносили свёртки, мешочки, ящики. Глашатай объявлял дарителей и их подношения. Но это были не подарки. Это была подать. Сверху на помост поднялся знакомый силуэт. Доктор Грошин. Он был бледен и торжественен. В руках он нёс небольшой ларец.

— От Красного поля и Тюрингенского леса! — объявил глашатай с особым почётом и, выдержав паузу, добавил. — Дар целебный!

Грошин открыл ларец. Внутри, на бархате, лежало сердце. Большое сердце, каменное и почерневшее, с золотыми прожилками. Малькольм узнал его. Это было то самое «каменное сердце» из их представления.

Невеста медленно протянула руку. Её тёмные длинные пальцы с синими ногтями сомкнулись вокруг окаменелой плоти. И тогда колокольчики на её шее зазвенели. Звук был невыносимым — не медным и чистым, а скрежещущим, будто камни трутся о камни на морском дне. Это был звук тоски, звук безысходности.

Звон колокольчиков парализовал толпу. Люди замерли с открытыми ртами, и на их лицах не было ни восторга, ни ужаса — только та же пустота, что и в глазах невесты.

И тут Малькольм понял. Это не свадьба. Это жертвоприношение. Жертвоприношение целого города, целого королевства. Ради чего и кому? Ему нужно было остановить это. Он должен был что-то сделать! Его собственный колокольчик на груди стал не просто холодным, а ледяным, обжигающим кожу. Схватившись за него прямо через рубашку, Мальм зажмурился, пытаясь выцепить из памяти другую мелодию. Ту, про бродягу, про море, про долгое лето. Ту, что пела мать. Он начал напевать её беззвучно, вкладывая всё, что у него было хорошего в памяти.

…песок под ногами, шум прибоя, тёплое долгое лето…

Колокольчики на шее невесты взвыли громче, заглушая его беззвучную песню. Её голова резко дёрнулась в сторону, пустыми глазами ища его в толпе. Теперь морская принцесса видела его. Смотрела не отводя глаз, медленно подняв над головой каменное сердце, сжала его и между ладоней посыпался песок.

Толпа вокруг внезапно ожила, стала плотнее, сдавила шута со всех сторон. Сотни глаз уставились на него. Десятки рук потянулись, чтобы схватить. Малькольм ещё крепче сжал свой колокольчик, пытаясь вырваться, проснуться, сбежать.

Он дёрнулся так сильно, что с грохотом свалился с кровати на пол. Сердце колотилось, вырываясь из груди. В горле стоял ком, а в ушах — пронзительный, неумолкающий звон.

— Ты опять орешь? — раздался из-за ширмы хриплый спросонья голос Ивана. — Опять по ночам шастаешь?

Малькольм, тяжело дыша, лежал ничком на полу. На грязном полу постоялого двора. Из побелевшего от напряжения кулака вилась оборванная веревочка, а колокольчик, крепко сжатый в ладони, звенел без язычка.

Твёрдость

Утро в Лебедином камне встретило их тяжёлым, влажным туманом, смешавшим дым многочисленных кузниц с речной прохладой. Воздух гудел от суеты, здесь, похоже, все вставали рано или не ложились совсем. Людей на улице было больше, чем вечером.

— Куда они все?

— Ночная смена по домам идёт, дневная на работу, — пояснил старик, наблюдая за удивленным лицом Малькольма. — Печи никогда не гасят.

Лоренцо сиял, ему не было интересно ни происходящее, ни будущее, все его мысли занимал пистолет и всё, что к нему как-то относится.

— И кобуру какую-нибудь с шиком, красную лучше всего!

— Не было об этом разговора, только порох и пули, — одёрнул старик.

— В наградных и моя доля есть!

— Вот на них и купим.

Такое заявление озадачило Лоренцо всего на секунду.

— Мальм, одолжи из твоих.

— А?

— Ну, тебе всё равно не надо сейчас ничего, а в Солесане я верну.

— За починку фургона надо рассчитаться. Мы туда первым делом зайдём, потом в оружейную. Ну, а если по-хорошему, то как старик сказал, так и будет.

Пока Малькольм и старик принимали работу и осматривали фургон, Лоренцо смылся, но это не страшно — оба они понимали где его искать. Вернее, сам найдётся, нужно просто подождать. Всё было в порядке, они расплатились, мастер взял на удивление немного, фразой «пустяки тут» отмахнувшись от предложения доплатить за срочность.

Они ждали Лоренцо около мастерской. Малькольм, взяв в ближайшей таверне два пирожка на вынос, теперь жевал их в сухомятку, прислонившись спиной к колесу. Старик, присев на подножку фургона, набивал трубку.

— Ты видел что-то, — констатировал Иван, не задавая вопроса, лишь бросив на него быстрый, испытующий взгляд.

— Знаешь, — тихо сказал Малькольм. — То, что я видел, это не сон. Это правда. Только случившаяся в другом месте и другом времени. Или может это предостережение.

На противоположной стороне улицы резко затормозил другой фургон. Дверь распахнулась, из кабины выскочил другой старик и бросился через проезжую часть к ним. Мальм взглянул на него, черты лица показались знакомы, а вот выражение нет, губы растянуты в широкой ухмылке, от которой глаза почти исчезли в паутине морщин, посмотрел на фургон «Зауэр и сын» и вспомнил, Казимир, тот из сна у переправы.

— Не может быть! — проревел оружейный мастер так, что, казалось, могут посыпаться каменные стены. — Колесо фортуны, видать, совсем рассохлось от старости, коль такое прокручивает! Иван Поддубный! А я же тебя похоронил!

Иван встал с подножки, сунул так и не раскуренную трубку в карман и пошёл навстречу. Они столкнулись посреди дороги, как два старых медведя. Вместо рукопожатия Казимир ткнул Ивана кулаком в плечо, а тот в ответ отвесил ему подзатыльник, от которого Казимир только радостно захохотал. Мальм весело глядел на это зрелище, как два старика уже обнимались стоя на проезжей части, хлопали друг друга по спине и кричали на всю улицу: Казимир, Иван, Казимир, Иван.

— Давно не виделись! — Казимир вытер глаза рукавом. — С тех самых пор, как твой полосатый чертяка чуть мою мастерскую не разнёс в щепки.

— А ты тогда прикладом по морде чуть не въехал! — огрызнулся Иван, но в его глазах плескалась неподдельная, почти мальчишеская радость. — Говорил же, играется!

— Играется, говоришь? Мою мастерскую после такой «игры» две недели заново красить пришлось и вдесятером прибирать! — Казимир залился каркающим хохотом, хватая Ивана за здоровую руку и тряся её. — Ну и ладно, чёрт с ней, с мастерской, я уже лет двадцать в Тюрингенском лесу проживаю, да по окрестностям мотаюсь! Утром на заставе услышал твою историю про поимку разбойников. Не поверил сначала. В пропускной книге даже смотрел на фамилию и не верил. Заставные сказали, не выезжал ещё, вот я и кинулся первым делом тебя искать. Рад, что ты жив, что старым стал как пень, усох, мхом оброс! Я то думал, тебя в том пожарище вместе с котами поджарили!

— Живой, как видишь, — усмехнулся Иван, и на мгновение тень прошлого скользнула в его взгляде, но тут же сменилась радостью встречи. — Слышал, что ты там хорошо устроился. А я вот цирк развожу. Это Малькольм, мой шут. Есть ещё Лоренцо, акробат поломанный.

— А говорили, ты сгинул после того пожара. Сгорел вместе со своими котами. Красивая легенда. Удобная. А я верил, дурак. А ты жив, здоров и землю топчешь.

— Что ты хочешь сказать, старый ворон?

— То, что слишком уж аккуратно всё было. Слишком чисто. Кости какие-то нашли, зверей каких, не очень понятно. Человеческие тоже вместе с ними. Обугленные. А вот когтей, клыков, колец от ошейников, лоскутов одежды или чего ещё не было. Ничего больше не было кроме костей.

— Ты к чему ведёшь? — голос Ивана стал тихим, радость от встречи ускользала.

— К тому, что пожар — отличная ширма. Можно украсть всё что угодно. Даже целый зверинец. Особенно если сделать так, что хозяин не помешает.

Иван замер. Он смотрел на Казимира, но видел, должно быть, только дым, пламя и крики.

— Ты, — прохрипел он. — Ты видел?

— Нет, только кости. — Казимир покачал головой. — Но я слышал разговоры, потом уже, несколько лет спустя. В таверне хвастались одни о невероятной удаче, о том, как им подфартило поживиться на чужом горе. Да что вспоминать, я думал, ты сгорел тогда. Послушал пьяную трескотню и промолчал. А ты жив, а я не верил.

Иван отшатнулся, будто от удара, и опёрся на борт фургона. И тут Малькольма пронзило озарение. Яркое и жуткое, как вспышка молнии.

— Иван, — вклинился в разговор Малькольм. — Я тоже видел, вчера ночью.

— Видел что? — упавшим голосом спросил старик.

— То, о чём ты спрашивал, о сне. Лесной кот. В клетке. На площади в Солесане. Его везут в дар. Как подношение. — Малькольм заговорил быстро, боясь, что слова запутаются и смысл ускользнёт. — Колокольчик он показывает дорогу, как фонарик, или это ключ. А песня, песня она как дверь в другое место. Вот я туда и попал.

Старик медленно поднял голову и повернул к нему лицо. В его глазах бушевала буря: неверие, ярость, отчаяние и крошечная, опаляющая душу, надежда.

— Что? — только и выдохнул он.

— Свадьба морской принцессы, там был лесной кот в клетке.

Казимир смотрел на них обоих, словно видя перед собой безумцев. Но в глазах его читалось не насмешка, а внезапное понимание.

Иван выпрямился и повернулся к Малькольму, в его взгляде горел теперь не тусклый огонёк стариковских воспоминаний, а полная сила ярости живого человека.

— Садись за руль. Мы едем в Солесан.

— Старик... — начал Малькольм.

— Иван Поддубный, — перебил его этот, уже совсем другой человек.

Казалось, он увеличился в размерах, стал выше и крепче, его фигура вновь обрела твёрдость. Боль, сомнения, долгие годы тоски — всё это было сожжено в одно мгновение новой и страшной целью.

— Иван, — спокойно продолжил Малькольм, наблюдая за метаморфозой, и незаметно ущипнул себя. — Во первых, это может быть сон. Во вторых, Лоренцо, уже как бы часть нашей труппы, дождёмся. В третьих, мы и так туда едем.

Лицо Казимира сияло. Колесо фортуны сделало свой оборот, вернув ему друга. Он снова обнял и похлопал Ивана по плечу, не в силах сдержать широкой улыбки.

— Ну, раз уж судьба, такая стерва, всё равно нас свела. Я, значит, с ней за услугу расплачусь. У меня для тебя есть кое-что, по старой дружбе.

Он ушёл к фургону. Порылся в кабине, чертыхаясь, и вернулся с деревянной коробкой, обтирая на ходу пыль с крышки рукавом.

— Спасибо, — ответил Иван. — Я... мне нечего тебе подарить.

— Да брось! — Казимир махнул рукой. — Видеть тебя живым — это мне подарок. Открой.

Иван откинул крышку. Пахнуло пылью и старой кожей, в коробке лежало два предмета. Свёрнутая в трубку, почерневшая по краям афиша. Бумага была ломкой, краски выцвели, но узор угадывался. Тот самый, что он сам когда-то рисовал: силуэт огромного кота, замершего в прыжке сквозь кольцо огня. А ниже — уцелевшие буквы: «…есные к…ты …убного». И широкий ошейник, из толстой, но мягкой кожи, потемневшей от времени. Пряжка тускло блестела матовым латунным светом. Но главной была пластинка на ошейнике, на ней была вытравлена надпись: «Ярость. Лесной кот Ивана Поддубного». Иван узнал почерк Казимира. Рука его потянулась к ошейнику, но замерла в сантиметре, боясь прикоснуться.

Казимир, не сводя с Ивана взгляда, пояснил:

— Ошейник… я его тогда сделал, после погрома в мастерской. Хотел в подарок преподнести, да всё руки не доходили. А потом, — он мотнул головой в сторону афиши. — Это я уже после пожара подобрал. Ветром принесло к моей мастерской, на самый порог. Лежит себе с уголком обугленным. Решил — знак. Спрятал в одну коробку. С собой возил по всем дорогам. Как ну, как оберег, чтобы удача была, и чтобы не забывать.

Четверо

Из Лебединого камня они вышли в два фургона. Старик и Малькольм поехали вдвоём, как прежде. А Лоренцо напросился в Казимиру, очевидно, доставать оружейного мастера различными экспертными вопросами, а может устал тесниться втроем в кабине.

Дорога становилось всё оживленнее, превращаясь в живую реку, что текла в одном лишь направлении, к королевской свадьбе. И чем ближе они подъезжали к Солесану, тем больше притоков вбирала в себя транспортная река. Фургон Ивана стал крошечной щепкой в этом людском потоке. Со всех сторон их обступали, обгоняли, сливались в единый гулкий хоровод, пешие и конные, повозки и фургоны.

Тянулись на королевскую свадьбу в Солесан большие и малые торговцы, важные представители городов и мелкие карманники, разномастные артисты и труппы, да любопытствующий люд, те, кто будут тратить свои деньги в обмен на хлеб и зрелища. Телеги, гружённые бочками с вином, тюками с яркими тканями, клетками с курами и гусями, скрипели колёсами, а их владельцы зоркими глазами высматривали в толпе потенциальных покупателей уже сейчас. Пестрые труппы бродячих комедиантов и музыканты наигрывали весёлые мотивы, пытаясь заработать ещё по дороге. Закрытые кареты и даже пара автомобилей с гербами на дверцах, сопровождаемые вооружённой стражей. Из-за занавесок на путников смотрели скучающие или высокомерные лица. Пешие крестьяне с семьями, ремесленники с инструментами за спиной — все, кто надеялся урвать свой кусок от праздничного пирога, заработать или просто увидеть невиданное зрелище.

Воздух гудел от говора наречий, ржания лошадей, скрипа колёс и возгласов разносчиков, уже торгующих здесь же, на обочине, пирогами и водой. Встречных особо не попадалось.

Лоренцо, сидя у окна, не мог скрыть восторга, тыча пальцем в особенно экстравагантных путников. Казимир за рулём хмуро взирал на это варево, будто оценивая его на предмет скрытых угроз. Малькольм молчал, крепко сжимая руль, и чувствовал как нарастающий гул толпы резонирует с колокольчиком у него на груди, отзывавшемся тихой, едва слышной вибрацией. А Иван смотрел на дорогу, взгляд был устремлён далеко вперёд, туда где за холмами уже должен был показаться Солесан. Теперь для него это был не путь к ярмарке, не город, где он собирался провести свои последние дни, чтобы после где-нибудь в нави было легче встретится со своими котами. Его ждал город-капкан, разверстая пасть, в которую он уже когда-то угодил, вырвавшись большой ценой. И сегодня он ехал в город, где оставил часть своей души, ехал к нему на встречу, зная правду. Но не слепым от горя и разбитым стариком, а хитрым старым лисом, узнавшим, что в курятнике есть другая дверь. Ловушка захлопнется, так или иначе, но в этот раз он видел её механизм. И ключ к двери был в руках у его шута.

Иван бросил быстрый взгляд на Малькольма, казалось, тот был спокоен и беззаботен в противовес ему. Что ж, этим и уравняемся, молодость и старость — две стороны одной монетки.

Фургон вполз на очередной холм. И вдали, наконец, показался белокаменный, с высокими башнями и серыми крышами город у моря, сверкающая соль на солнце.

Фургоны «Шут и кот» и «Зауэр и сын» к въезду в Солесан добрались только на закате. Несколько часов проторчали под стенами в очереди. Стражники у ворот фургон Казимира пропустили без вопросов, но узнав, что Иван и Мальм циркачи, жестом указали на огромное поле у городской стены, уже усеянное пестрыми шатрами, фургонами и повозками.

— Ярмарочная лужайка. Место ищите там свободное, с арендой к старосте.

— Нам бы в город, — попробовал возразить Иван.

— Вашего брата там достаточно, — отрезал стражник и махнул рукой стояшему за ними. — Следующий!

Старик расстроился, но отошёл. Казимир вернулся из будки с бумагой о разрешении на въезд в город и с двумя браслетами пропусками.

— Странно, что Лоренцо не завернули, — сказал он тихо и протянул один браслет акробату. — Похоже, приняли за помощника. Посмотрю, что можно сделать будет. Если что, Лоренцо будет гонцом.

И они разошлись на две стороны. Казимир с Лоренцо в город, Иван и Мальм на поляну.

Место для фургона и теневого театра на ярмарочной лужайке нашлось только на самом краю, в тени разлапистой сосны, будто специально припасенное для них и никому более не интересное. Иван, договорился с подвыпившим старостой быстро — за пару медных монет, и судя по всему их заработок тоже будет не более аренды.

— Говорил же, опоздаем, без гроша останемся, — разорялся старик, расстраивало его, скорее, не место на отшибе, а то, что в город им не попасть. — Вместо какой-нибудь главной улицы или площади у трактира, или на худой конец набережной, место у нас на поляне за городом в самом дальнем краю от праздника. Считай, в лесу будем представление давать, можем волков звать, пусть посмеются над нами.

Бубнёж не мешал ему готовиться к представлению. Вдвоём они натянули экран, в этот раз двух деревьев рядом не было, поэтому сосна и фургон стали частью сцены. Через пару часов, когда Мальм закончил проверять куклы и готовить реквизит, объявился Лоренцо. Спросил чем помочь, рассказал, что устроился с Казимиром к чулане оружейной лавки, мест больше нигде нет, комнаты и за тройную цену не сдают.

В этот момент за их спинами раздался звонкий, знакомый голос: — Маль? Это ты? Боже, в каких ты лохмотьях!

Это была Мари. Она выглядела по-городскому нарядно, в платье с чужого плеча, и смешинки в её глазах плясали сегодня особенно резво. Она была частью другой, той большой труппы «Цирк», что заняла центр поля. Похоже, их тоже не пустили за стены, а это уже было странно.

— Мари, это Лоренцо. Акробат… ну, бывший. — Малькольм, смущенно отряхивая рубашку, представил их друг другу. –Лоренцо, это Мари. Она…

— …учила этого болвана не падать с шатких тумб, — закончила за него Мари, с интересом оглядывая Лоренцо. — Акробат, говоришь? С такой ногой?

Лоренцо, к удивлению Малькольма, не смутился, а сделал театральный поклон.

— Нога напоминает о прошлом, моя дорогая. Но искусство живёт тут, — он ткнул себя пальцем в висок и затем приложил ладонь к сердцу. — И тут!

Все трое сели на траву под сосной и пока они разговаривали, солнце садилось, окрашивая Солесан в багровые тона. Мари смеялась над шутками Лоренцо и расспрашивала Малькольма о дороге. Иван в это время сходил в фургон, переоделся в лучшее из того, что имел, и теперь стоял в стороне. Его взгляд был прикован не к огням города и не к палаточному городку артистов, а к браслету на запястье Лоренцо — тому самому пропуску, что дал Казимир. Металлическая пластинка мерцала в сумерках как ключ от запертой двери.

Разговор молодежи достиг своего пика, Лоренцо с упоением демонстрировал Мари несколько базовых жонглёрских трюков, щедро разбавляя их байками. Иван выбрал момент.

— Лоренцо, — его голос прозвучал тихо, но ясно, заставив акробата прервать пасс. — Дай-ка сюда этот браслет. Вы тут веселитесь, а я схожу к Казимиру. Нужно нам с ним поговорить.

Лоренцо, увлеченный вниманием красивой молодой девушки, не задумываясь, снял браслет: — Конечно, Иван! Передай ему, что я задержусь здесь немного.

Иван лишь кивнул, сжав пропуск в кулаке, и бросил быстрый взгляд на Малькольма. Тот следил за ним, и во взгляде шута было понимание цели похода в город. Он видел решимость старика и не собирался останавливать.

— Кота у Эдны забери на обратной дороге, — только и сказал Иван, прежде чем развернуться и затеряться в шумном лабиринте шатров и повозок.

Через двадцать минут он уже подходил к боковым воротам, куда стражники пропускали в основном местных и тех, кто мог предъявить пропуск. Иван поднял руку с браслетом, даже не замедляя шага. Один из стражников лениво кивнул, не всматриваясь в его лицо, просто еще один старик в толпе.

Солесан

И вот он внутри. Воздух Солесана ударил не запахом моря и праздника, а памятью. Теснота узких улочек, крики разносчиков, гул голосов — всё было таким же, как много лет назад. Таким же, каким было в тот день, когда всё рухнуло.

Иван не пошел к дворцу или к главной площади. Ноги сами понесли его по знакомому, выжженному в подсознании маршруту. Он сворачивал в переулки, становившиеся всё уже и темнее, пока, наконец, не вышел на маленькую, круглую площадь, упирающуюся в высокую глухую стену. Здесь не было праздничных огней. Здесь пахло старым камнем и влажной землей. Его дыхание перехватило. Он пришёл сюда не для мести и не для поисков. Он пришёл сюда, на это место, проститься. В кармане нащупал холодный металл — старый, погнутый свисток, тот самый, которым он когда-то подавал команды Ярости и Пустоте. Достал его и свистнул.

Иван слушал, затаив дыхание, на тихий шипящий звук никто не пришёл. Надеялся ли он? Наверно, да. Чего он ждал? Что послышится знакомое урчание? Что тени в подворотне приобретут знакомые очертания? Думал ли, что это глупо? Тоже да, думал. Но результат никогда не узнаешь, если не попробуешь.

«Что ж,» — подумал Иван сунув свисток в карман. — «Можно ещё немного подождать.»

Он сделал шаг назад, опёрся спиной о каменную стену и посмотрел вверх на звезды, стукнувшись затылком о камни. И когда потирал ушибленное место, его взгляд упал на землю у самой стены. В промоине между булыжниками мостовой, куда не добирались метелки уборщиков, лежал небольшой, потемневший от времени предмет. Иван наклонился поднять. Это была игрушка — грубо вырезанная из дерева фигурка кота. Он повертел в руке фигурку, разглядывая: ухо было отломано, краска облезла, но угадывалась былая яркость полос. Кто-то оставил это здесь. Какой-то ребенок потерял?

— Вот мы и встретились, — сказал вслух Иван и улыбнулся. — Я тебя звал и ты пришла.

Он ещё поглядел на деревянного кота в свой ладони и спрятал его в карман.

Иван быстро нашел мастерскую, где разместился Казимир для торговли оружием и на постой на время праздника. Сложного тут нет, город очень уж упорядочен по ремеслам, каждому делу положена своя улица. Вот он и ушёл в оружейный переулок. Несмотря на поздний час, некоторые магазинчики работали. Иван позаглядывал, поспрашивал и нашёл ту дверь, которая ему была нужна.

Воздух пах маслом, металлом и деревом. В слабом свете газовой лампы за прилавком копошился Казимир, разбирая какую-то колодку, видимо, ремонт принесли. Увидев Ивана, он лишь хмыкнул и кивнул головой, приглашая вглубь помещения.

— Ну как, простился? — спросил оружейник, не отрываясь от работы.

— Место нашёл, — ответил Иван, устраиваясь на ящике у прилавка.

Казимир отложил инструменты, принёс медный чайник, две простые глиняные кружки. Чай был крепким, горьким, с дымком.

— Город как с ума сошёл, — начал Казимир, отхлебывая горячее. — Все с ума посходили. Каждый. Одни от жадности, другие от страха, третьи от любопытства. Завтра по главной улице кортеж пойдёт от дворца до порта. В порту будут испытания. Ну для тех, кто на свадьбу с дочкой короля претендует. Говорят, она в золотой карете приедет.

Иван молча слушал, согревая ладони о кружку.

— А ещё, говорят, что ей из-за моря привезли в подарок лодку, запряжённую дельфинами. — Он фыркнул. — Дельфинов я в упор не вижу в порту, одни вонючие рыболовные баркасы. Всё перекрыто. Стража на каждом углу. Не столько для порядка, сколько для показухи. Народу — тьма. Карманники потирают руки. Артистов в городе совсем нет никаких, никого не пустили. — Посмотрел на Ивана. — Ты сам-то как прошёл?

— Лоренцо просил тебе передать, что задержится, — Иван показал браслет.

— Жаль, но ещё пропусков не достать. Ни за какие деньги. Браслеты эти считают, кто вошёл, кто вышел. А тебе Лоренцо-то сильно нужен? Может, я его к себе в ученики заберу? Запоминает всё быстро, делом моим интересуется, показать товар лицом сможет.

— Это уж, как он сам решит, — пожал плечами Иван. — Я ему не хозяин. Спасибо за чай, Казимир.

— Что-то ты быстро собрался. Посидим ещё? У меня есть что поинтереснее чая.

Казимир сходил в подсобку, пошумел там, уронил что-то и принёс потертую деревянную шкатулку.

— Давай сыграем партию хоть, — он хрипло рассмеялся, высыпая на прилавок фигуры из темного и светлого дерева. — Сыграем партию. Отвлечешься.

— Гляди, одной не хватает, — заметил старик, выставив в два ряда свою сторону.

— Точно. Досадно, — ответил оружейник, поглядев и на столешнице и на полу вокруг. — Подожди, сейчас посмотрю, может в вещи куда-то выпала.

— Не надо, — махнул рукой Иван и поставил в пустое место деревянного кота. — У меня замена есть.

Казимир молча кивнул. Иван играл так же, как жил — терпеливо, оборонительно, предпочитая крепкую защиту яркой атаке. Казимир, напротив, сразу начал яростно давить, жертвуя фигуры для быстрого развития.

— Так и знал, — ворчал оружейник, двигая коня. — Весь в себе. Думаешь, если сидеть тихо, беда обойдет стороной? Не обойдет. Вот как этот слон — смотрит косо, но бьёт далеко.

Иван лишь хмурился в ответ, углубляя позицию.

— А как кот ходит?

— Мягко.

— Зубы мне не заговаривай.

Ходы становились все медленнее, обдуманнее. Мерный стук часов на стене стал единственным звуком, нарушавшим тишину. Казимир, исчерпав первоначальный напор, задумался, потирая переносицу.

— Ладно, признаю, — наконец крякнул он. — Сегодня твой день. Тише едешь — дальше будешь.

Иван не улыбнулся. Он лишь аккуратно поставил на стол последнюю взятую фигуру и посмотрел в заоконную тьму.

— Не всегда, Казимир. Не всегда.

— Реванш?

— Давай.

И они снова выставили фигуры в два ряда.

Тишину в мастерской нарушал лишь глухой стук деревянных фигур о самодельную доску, да тяжёлое дыхание Казимира. Часы, кажется, встали. Иван вёл партию с каменным лицом, но внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Каждый ход отдавался эхом в памяти. Вот так же, много лет назад, он сидел напротив человека в дорогом, но потёртом сюртуке — того самого покупателя, что предлагал баснословные деньги за его котов. Иван тогда отказался, как отказывался и до этого. А человек не злился. Он лишь улыбнулся холодной, вежливой улыбкой и сказал: «Продаётся всё, только не все могут договориться о цене.» Тогда эти слова показались пустой угрозой обиженного торгаша. Иван сделал неожиданный ход, открывая фланг. Казимир ахнул от возмущения.

— Ты что, спятил? Даром отдаёшь!

Старик не ответил. Перед ним была не доска с фигурами, а площадь и языки пламени, пожирающие его шатёр, и тот самый неудавшийся покупатель в толпе, наблюдавший за пожаром и суетой с тем же холодным, деловым интересом, с каким Казимир смотрел на фигуры.

— Теперь игра твоя, — глухо проговорил Иван, он понял кого нужно искать, вспомнил лицо и ещё кое-что.

Казимир сделал ход, забрал фигуру и замер в ожидании ответа. Но Иван уже не видел игры. Он резко поднялся, задев гипсом доску. Фигуры покачнулись, деревянный кот упал на бок.

— Мне пора, — бросил Иван, голос его был хриплым и чужим. — Спасибо за партию.

Казимир смотрел на него округлившимися глазами.

— Да ты чего? Игра пошла интересная!

— В другой раз, — Иван уже надевал куртку.

Дверь захлопнулась, оставив озадаченного Казимира одного в тишине мастерской. Оружейник ещё какое-то время смотрел на доску, на лежащую фигурку деревянного кота.

— Подновить бы тебя, подкрасить и вернуть владельцу, — вздохнул он, проворчав себе под нос, и в голосе его было больше тревоги, чем сожаления о незаконченной партии.

Иван же шагал по темному переулку. Память, будто прорвав плотину, выдавала обрывки того старого разговора. Но не только слова, но и детали. На пальце левой руки перстень, не просто украшение, а печатка с глубокой царапиной поперек герба. Ещё он поправлял манжет белой, слишком белой рубашки нервным, привычным жестом. Иван видел это теперь с пугающей четкостью. Он не просто вспомнил лицо. Он вспомнил человека. И понял, что такой не исчезает бесследно.

Ярмарка

Пока Иван ходил по тёмным переулкам Солесана, на дальнем конце ярмарочной лужайки под раскидистой сосной царило уныние. Воздух был густым и сладковатым от запаха хвои, жареных орехов и влажной земли. Огни города мерцали вдалеке, как недосягаемые звёзды, а доносившийся гул праздника с другой стороны ярмарки, той, что ближе к городу, казался насмешкой. Малькольм мрачно пинал камень, отправляя его кувыркаться в высокую траву.

— Сидим тут на отшибе с комарами. Всё веселье мимо нас проходит, — пробормотал он, с тоской глядя на реку фонарей у городской стены. — Сюда ни один зритель не дойдёт. Может, сходим, посмотрим, что там у других происходит, поближе к стене?

— Вот ещё! Что я там не видел? — фыркнул Лоренцо, доставая из фургона факелы. Он сделал театральный поклон в пустоту. — Никуда не пойдём. Дадим своё представление, зажжём на всю катушку! И, если по-хорошему, то зритель у нас уже один есть. Мари, спасибо, что пришла.

Мари, устроившаяся на потрёпанном одеяле напротив экрана, одобрительно кивнула. Малькольм же лишь махнул рукой и с досадой запнул другой камень куда-то далеко в темноту, туда, где трещали цикады.

— Давай, шут, за дело, развлекай местную публику, — подзадорил его Лоренцо, чиркая огнивом о факел. — Не тушуйся. Объявляй представление, зажигай фонари. Помни, главное — не количество людей, а интерес к представлению и огонь в их глазах.

Малькольм вздохнул, сгрёб в охапку потрёпанных кукол и полез за ширму расставлять фонари. Яркий свет ударил в натянутое белое полотно, отбрасывая на него гигантские, трепещущие тени.

— Добрый вечер, уважаемая публика! — неожиданно проревел Лоренцо во всё горло, так что Малькольм за ширмой чуть не опрокинул керосиновую лампу. — Добрый вечер, дамы и господа, и… э-э-э… наши верные крылатые друзья-комары! — голос его звенел лихой бравадой. — Сегодня и только сегодня мы начнём с самого зрелищного!

Лоренцо взметнул факелы, и огненные спирали взвились в тёмное небо, осыпая искрами утоптанную траву. Мари заразительно рассмеялась — её звонкий, искренний смех привлёк нескольких разносчиков, остановившихся передохнуть у дороги. К ним потихоньку начали подтягиваться любопытные: артисты из соседних шатров, привлечённые светом и смехом, уставшие торговцы. Кто-то из музыкантов, проходивший мимо с бубном, подхватил настроение и начал отбивать энергичный ритм, подбадривая действие. Огненное зрелище с музыкальным сопровождением оказалось настолько эффектным, что к их пятачку под сосной, стали подтягиваться люди из других трупп — акробаты, жонглеры, торговцы с ближайших рядов. И скоро у их импровизированной сцены образовался небольшой, но живой кружок зрителей.

Лоренцо вынес железный обруч, обмотанный промасленной ветошью, и поджёг его. Пламя с треском лизнуло металл, создавая пляшущее огненное кольцо. Малькольм, закончив возню с подготовкой теневого театра, уже вышел из-за экрана и присоединился к Лоренцо. Откашлялся для храбрости, разбежался и прыгнул сквозь огонь — неловко, но решительно. Раздались одобрительные возгласы и смех.

— Следующий! — завопил Лоренцо, обращаясь к зрителям. — Кто хочет попробовать? Первый прыжок — бесплатно! Дворянство и чистота породы не требуются!

Смех усилился. Рыжий парень-акробат из труппы Мари с криком «А вдруг сгорю?» лихо кувыркнулся сквозь кольцо, едва не задев пламя. Потом из толпы робко вышла девчушка-разносчица. Поставила свой лоток на землю и не очень-то уверенно сделала шаг вперёд. Лоренцо кивнул ей одобрительно и опустил горящий обруч одним краем на землю, и девочка, подхватив подол юбки, с визгом пробежала пригнувшись под огненной аркой. Представление превратилось в общую вакханалию. На смех и зарево приходили всё новые люди. Сметливый торговец тут же принялся продавать жареные орехи, пользуясь случаем.

Лоренцо, видя, что публика раскачалась, перекинулся взглядом с Малькольмом и шепнул беззвучно: — Начинай!

— «О глупом великане и хитром шуте»! — объявил Малькольм, звонко ударив камнем о медную крышку котла. — Невыдуманная история для вашего просвещения и увеселения!

И тени затанцевали на полотне. За ширмой Лоренцо глухо протопал сапогами и проревел, изображая приближение великана. На экране появилась огромная, уродливая тень с дубиной. Она, шатаясь и размахивая руками, надвигалась на крошечные домики: «Пироги мне отдайте! Пироги!» Глупый и жадный великан пришёл в деревню и требовал отдать ему все пироги, угрожая раздавить дома. Малькольм и Лоренцо дуэтом кричали на разные голоса, изображая перепуганных жителей. Все они разбегались и прятались. Никто не хотел попасть под дубину великана. И только крошечный шут в колпаке с бубенцами вызвался его перехитрить. Он представился главным пекарем и предложил великану пари: если тот сможет пересчитать все звёзды на небе до рассвета, то получит все пироги какие есть в деревне. А если нет, то и уйдёт ни с чем. Великан согласился, уселся на землю и начал считать. Лоренцо басил, изображая его глухое ворчание: «Адин… Дфа… Три…». А шут тем временем не сидел сложа руки. То он кричал петухом: «Ку-ка-ре-ку!», заставляя великана вздрагивать и сбиваться со счёта. То набрасывал на голову великану тряпку, приговаривая, что туча звёзды закрыла. Великан бесился и начинал счёт сначала. Под утро, когда небо стало светлеть, а звёзды — меркнуть, хитрый шут предложил великану досчитать оставшиеся звёзды со дна колодца. «Там они ярче горят, даже днём видно!» — и был так убедителен, что великан полез в колодец и выбраться уже не смог.

Представление закончилось. Малькольм, красный и взволнованный, вылез из-за экрана, вытирая пот со лба и оглядывая публику. Многие хлопали в ладоши и одобрительно кричали. Мальм и Лоренцо поклонились, один сдержанно, второй артистично. Зрители, смеясь и переговариваясь, стали расходиться, унося с собой крупицу праздника и кидая в протянутую шапку мелкие монеты. Обходя людей, Малькольм поймал взгляд Мари — она улыбалась и хлопала громче всех. Когда почти все разошлись, она осталась помогать собирать реквизит, что-то весело рассказывая Лоренцо.

Малькольм уже хотел купить у разносчика пирожок и пойти присесть под дерево, как заметил одинокую фигуру, прислонившуюся к шершавому стволу сосны. Человек не ушёл вместе с другими, а стоял и молча наблюдал. Отблески фонарей рисовали на лице маску усталой серьезности, но сквозь узкую прорезь прищуренных глаз пробивался лукавый свет одобрения и веселья.

— Занция? — удивлённо воскликнул Малькольм, подходя ближе. — Ты здесь? Ну, как?

— Держи. На счастье, — женщина достала из кармана в складках платья маленькую деревянную фигурку и протянула её Малькольму. — Похоже, я немного опоздала на главное представление этого дня.

Она не стала ничего объяснять, махнула рукой на прощание и пошла вглубь ярмарочной ночи, оставив Малькольма с резной игрушкой в руке и с тихим, щемящим удивлением в сердце.

Расколотый щит

Иван отошёл от очередного забора. Вернее, его отогнали, двое стражников в начищенных до зеркального блеска сапогах вежливо и настойчиво попросили уйти. В их глазах читалось неподдельное изумление: что этот обтрепанный старик делает среди благоухающих садов и мраморных фонтанов. Он чувствовал себя волком, забредшим на псарню. Потрепанная куртка и грубые сапоги были тут инородным предметом, как пятна печной сажи на шёлковом платье. Его окружало шуршание дорогих тканей. Мимо проходили мужчины и дамы в масках, их смех звенел, как бьющееся стекло. Глаза Ивана, уставшие за годы и уже не такие зоркие, выискивали в резной вязи гербов одну-единственную деталь — глубокую царапину, пересекающую щит. Улицы Солесана, праздничные и нарядные, словно издевались над его поисками. Знаки гербов, приколоченные к домам, выкованные в решетках заборов, напечатанные на ткани, не сильно разнились между собой. Щиты, звери, инструменты, цветочные гирлянды, скрещённое оружие. Вот и весь набор. Символика, отполированная до скучного блеска, как монеты из одного мешка.

На этих улицах воздух был густым и сладким. Не от дешёвой жареной рыбы с лужайки, а от дорогих духов, табака и вина. Из распахнутых окон на мостовую лился свет. Где-то за стенами, в комнатах особняков звучала музыка — томные мелодии лютни, клавира и флейты. И никаких глупых частушек и ухарских наигрышей шарманки здесь, казалось, не слышали никогда. Даже уличные фонари в витых бронзовых оправах горели ровно и ярко, отбрасывая на булыжники мостовой длинные, пляшущие тени нарядной публики.

Он шёл от дома к дому, и каждый следующий герб был лишь утомительной вариацией предыдущего: львы, орлы, грифоны, единороги, и даже пара щитов с хищными акулами попалась, должно быть, морские торговцы. Всё такое гордое, ухоженное, вылизанное до идеальности. Ни одной щербинки, ни одного скола, ни намёка на повреждение или былую битву. Никаких разбитых щитов на этих улицах. Каждый резной щит, каждая позолоченная эмблема кричала о древности рода и безупречной репутации.

Где-то в этих домах, среди этой позолоты и шёлка, должен был быть тот человек. Тот, с холодными глазами и белой, ослепительно белой, словно только что из-под утюга, рубашкой. Тот, для кого «всё продаётся». Он должен был чувствовать себя здесь, как рыба в воде.

Иван завернул в ещё один переулок, уже теряя счёт. Ногам, отвыкшим от долгой ходьбы по твёрдому камню, было тяжело. Его рука в гипсе ныла тупой, назойливой болью. И тут он увидел. Не герб. А дом. Высокий, узкий, как клинок, втиснутый между двумя пышными особняками. Тёмные, словно слепые, окна. На его массивных дубовых воротах не было никакого герба. Совсем. Только ровная, тёмная, отполированная временем древесина. Это было так неестественно для этого района, что привлекло внимание куда сильнее, чем самый вычурный герб.

Старик замедлил шаг, прислонился к шершавой стене на противоположной от дома стороне улицы и уставился на эти ворота. В них была какая-то зловещая незавершённость, вызов. Как будто хозяин говорил: «Моё имя значит больше, чем любой герб». Или же ему есть что скрывать, мелькнула мысль. Из-за ворот не доносилось ни звука. Ни музыки, ни сдержанного смеха, ни звона бокалов. Дом стоял, как каменная глыба, погружённый в глубокий сон, в то время как весь город вокруг него бурлил и веселился.

И тут Ивана осенило. Он не найдёт нужного герба. Тот, кого он искал, либо давно сменил символ, либо никогда не афишировал его. А может и умер уже, истлел в земле, и его кости давно облюбовали черви. Мысль была горькой, почти предательской.

Сжав кулаки от досады, старик оттолкнулся от стены и побрёл прочь, унося с собой тяжёлое, как гиря, чувство бессмысленности всей этой ночной вылазки, и праздничный гул города отскакивал от него, как горох от стены.

Брел Иван, не разбирая дороги, повинуясь лишь нисходящему рельефу улиц, ведущих от холма с особняками вниз, к порту и рыночной площади. Праздничный гул становился гуще, нарядная толпа плотнее, а воздух постепенно терял сладкую удушливость, пропитываясь знакомыми запахами жареного лука, дешевого табака и влажного морского ветра. Он уже почти вышел к знакомой набережной, когда его взгляд, привыкший выхватывать детали, зацепился за потемневшую от времени вывеску небольшой таверны «Якорь и Кружка». Из полуоткрытой двери лился скупой свет и доносились грубые голоса оживленной беседы, полная противоположность томным мелодиям салонов.

Таверна была полна народа — матросы, рыбаки, возчики, мелкие торговцы, ну и другие какие люди, кому не спится посреди ночи по разным причинам. Воздух стоял сизый от дыма трубочного табака. Иван протиснулся к свободному краешку стола в углу, заказал жареную рыбу в сухарях и кружку темного пива. Несмотря на множество посетителей, ждать пришлось недолго, о поверхность стола легко ударилась дощечка с рыбками и холодная кружка скользнула на край. «Сытно, дёшево и быстро,» — говорят о таких местах. «Поел и уходи,» — говорят посетителям. Но сегодня, правило, похоже, не работало.

Пока жевал, думал о своих ребятах. Надо было им записку оставить, волноваться будут, а может и искать. Мысли текли спокойно, лишь иногда прерываясь выхваченными из общего гама обрывками фраз.

— …и говорю же тебе, видел я такой на парусе у одного корсара…— неслось справа.

— ... близко, вот как вас сейчас! — травил байку кто-то слева.

— … за вылов теперь налог будет, — прошелестело печальное мимо.

— … лодка с дельфинами, вся из золота. — заплетался в словах восторженный голос.

— … символ дома, а на нём щит расколотый пополам! — очень чётко произнёс кто-то за спиной.

На слове «щит» Ивана замер, кусок рыбы застыл на полпути ко рту. Он прислушался к разговору.

— Расколотый? — фыркнул собеседник в кружку. — Да быть не может. Это ж дурной знак. Никто такое себе не повесит.

— А я тебе говорю — видел! — упрямился первый голос. — И не царапина какая, а именно расколот, пополам! Как будто топором рубанули. И знаешь, что ещё? В обеих половинках щита по змее. Одна вверх головой, другая — вниз.

— Бред, — пробормотал второй. — Пьяные сказки. Не бывает таких гербов.

— Расколотый щит — это не герб. Это клятва. Обещание расколоть всё, к чему прикоснётся владелец.

— Кто ж такое станет выставлять напоказ? — обернувшись, спросил Иван, присоединяясь к разговору.

— Тот, кому нечего терять, — вдруг тихо, но чётко произнёс третий простуженный голос. — Или тот, кто всё уже потерял.

— Ну, если это правда, то от такого человека никто не уйдёт. Не потом, не прежде, — заметил второй. — Змеи-то… Одна кусает вверх, другая — вниз. Значит, никто не уйдёт.

— А ты садись за наш стол, — предложил первый Ивану. — Если интересно. Что на стуле вертеться то.

Иван, прихватив тарелку с недоеденной рыбой, пересел за соседний стол. Трое мужчин оценивающе на него посмотрели. И он не остался в долгу. Двое покрепче были моряками, как ни крути, и один непонятного ремесла сухопарый старик, ещё старее Ивана лет на дцать, столько не живут, в общем.

— Интересуюсь гербами, — глухо пояснил Иван, чувствуя себя неловко в этой роли.

— Геральдикой называется это, – хмыкнул моряк, начавший рассказ. – Но мы с другого немного начинали. Про знаки, отметки и их значения.

– Как клеймо на скотине? – уточнил Иван.

– Нет, – засмеялся моряк. – Как у меня рисунки.

И пропел, заголяя руки:

На моих руках расцвели цветы,

Корабли, порты,

Море, ты!

Он выставил вперед руки, и перед Иваном предстала живая карта морских странствий. Кожа, обветренная и тронутая солнцем, походила на старый пергамент, на котором была начертана сама его жизнь.

На левой руке, от запястья до самого плеча, извивался в танце вокруг якоря ярко-синий морской змей. Вокруг него расположились удивительно детализированные силуэты городов с зубчатыми стенами и маяки. На правой, на смуглом плече, застыл в вечном плавании парусник с надутыми ветром парусами, а вокруг него, крохотные, едва заметные, плясали русалки с изумрудными хвостами. У самого сгиба локтя гордо красовался компас с дрожащей стрелкой, неизменно указывающей на север.

Но самым ярким пятном был пышный куст алой розы, чьи шипы оплетали предплечье, а лепестки терялись под закатным небом, нарисованным на тыльной стороне ладони. А на самой кисти, между большим и указательным пальцем, была выведена крошечными цифрами координаты: широта и долгота какого-то места, навсегда врезавшаяся не только в его память, но теперь и в кожу, чтобы наверняка. Наверно, там кто-то ждёт в этом месте. Это были не просто татуировки. Это была его история из соленых брызг, дальних странствий и тоски по суше, что расцвела на руках буйными, не увядающими цветами.

— Красиво, — восхитился Иван искренне. — Расскажи сначала про расколотый щит. Я только концовку услышал.

— Видел я его месяца три назад, — моряк понизил голос, и его соседи по столу, хоть и слышали уже, всё равно наклонились ближе. — У мыса Бурь. Туман стоял столбом, еле лавировали. И из этой мути выплыл он — длинный, низкий корабль. Паруса висели как грязные тряпки, но шёл он резво, беззвучно. И на самом большом парусе — щит нарисован. Расколотый надвое. А в каждой из половин сидит по змее. Одна головой к небу, а другая в бездну морскую смотрит.

— Может, почудилось в тумане? — не унимался скептик.

— Не почудилось, — вспылил рассказчик. — А потом… потом мы сошлись ближе. С борта на нас смотрели. Люди одетые как пингвины. Пингвины знаете кто такие? Нет? Животное или птица такая. Сам черный весь, спереди белый. Ну тогда, как коты черные с белой грудкой. Ага, понятнее, хорошо. В чёрном все, такое чувство, что и на лицо одинаковые. А один на мостике, наоборот в белом весь, аж глазу больно. Смотрит на нас и посмеивается. Как мимо нас они прошли, так мы в штиль и попали на три дня.

— Говорят, тот, кто под таким знаком ходит, – старик с простуженным голосом кашлянул в кулак. – Давно жизнь отдал за одну цель. Месть. Всё он будет крушить на своём пути, пока не доберется до того, кто его щит расколол.

Иван подумал о том, что его поиски человека в белой рубашке и с гербовым перстнем на руке обретают новый, зловещий смысл. И ищет он, возможно, не просто обидчика своего и вора лесных котов, а ходячую катастрофу под расколотым щитом, шальную пулю, которая походя зацепила его и не заметила.

Они ещё какое-то время говорили о рисунках, знаках, гербах и предзнаменованиях. Моряки спорили, вспоминая увиденное в дальних портах. Иван рассказал пару страшилок из дорожных приключений минувших лет. Дружно пообсуждали суеверия и глупые примеры, навроде чёрных котов через дорогу, немножко посмеявшись над теми, кто в них верит. Но Иван точно знал, абсолютно уверен был, что каждый из них скрещивал пальцы под столом, когда говорил о чём-то особо странном. Хозяин таверны намекнул им, что они засиделись. Всей компанией вышли на ночную улицу. Воздух больше не казался душным, он был холодным и острым, как лезвие.

Испытание

Утро в Солесане началось не с солнца, а с гула. Гула тысячи голосов, слившихся в единый, нетерпеливый рокот, что катился от городских стен к порту. На трибуны уже было не попасть — все лучшие места заняты ещё с ночи. Малькольм, Лоренцо и Мари влились в людскую реку и были подхвачены потоком, будто три щепки. Их отнесло к самому краю портовой площади, к заграждению из грубых брёвен, за которым плескалась мутная вода. Ветер, перемешав все запахи города с морской солью, дул сегодня порывами и особенно злостно трепал флаги украшенные гербом города: скрещёнными якорями под короной.

— Тысяча чертей, вот это зрелище! — свистнул Лоренцо, пытаясь вскарабкаться на ящик для лучшего обзора. Больная нога подвела его, и Мари с Малькольмом молча подхватили его под руки. — Спасибо, друзья. А старика всё нет. Где он мог запропаститься?

Тревога давила на них тяжёлым покрывалом с самого утра. Фургон так и стоял у сосны, и вещи были на месте. А Иван исчез, будто сквозь землю провалился.

— Найдётся, — без особой уверенности сказал Малькольм, вглядываясь в толпу. — Он не пропадёт.

Но его взгляд бегал по чужим лицам, не находя знакомой щуплой фигуры в потрёпанной куртке.

Внезапно гул сменился взрывом ликующих криков. На центральный причал, украшенный синими, красными и золотыми флагами, вышел королевский глашатай.

— Благородные господа! — его голос, усиленный медной трубой, перекрыл шум толпы. — Горожане и гости города! Сегодня, в преддверии великого торжества, доблестные женихи померятся силой и удалью, дабы доказать своё право на сердце и руку принцессы!

— Ага, и на королевство, — добавил тихо Лоренцо.

На помост поднялись несколько молодых людей в дорогих, но практичных одеждах. Их встретили смешанными возгласами — кто-то аплодировал, кто-то насмехался.

— Смотри-ка, граф де Линь, — прошептала Мари, указывая на худощавого юношу с надменным лицом. — Говорят, он море ненавидит, укачивает его. Видимо, приданое большое.

— Приданое? Всё королевство, — ответил ей Лоренцо. — После лихорадки у короля не осталось детей, кроме младшей. Наследник ему нужен, в этом весь смысл свадьбы.

— А вон тот, — ткнула Мари локтем Лоренцо. — Мореход какой-то, из купцов. Бородатый. Интересно, что он тут забыл?

— Может, любовь? — усмехнулся Малькольм.

— Любовь к золоту королевской казны, — парировал Лоренцо. — Принцесса-то страшненькая, бледная вся, и волосы седые. Вон, смотри, поднимается на помост.

И взгляду присутствующих предстала не «страшненькая» девушка, а существо, словно сошедшее со страниц забытой легенды или высеченное из лунного света. Она двигалась по помосту с грациозной осторожностью, будто боялась спугнуть тишину вокруг себя. Её кожа была не просто бледной, а фарфорово-белой, почти прозрачной, отливавшей молочным жемчужным сиянием, и на её щеках не было ни капли румянца. Длинные волосы, ниспадающие на плечи тяжёлыми волнами, показались Малькольму не седыми, а серебряными, словно их сплели из лунных лучей и инея. Они создавали ослепительный контраст с тёмно-синим бархатом её платья.

«Действительно, похожа на бабку свою,» — подумал Малькольм.

И в её неземной, ледяной красоте таилась такая сила, что на мгновение даже циничный Лоренцо замолчал, заворожённый её появлением. Принцесса прошла мимо женихов, лишь скользнув по ним взглядом. За ней шла женщина в годах, может, нянька, и каждому из мужчин совала в руки какой-то конверт.

Первый конкурс был на ловкость. Посреди залива, прикреплённые к буям за оба края, раскачивались арки, обмотанные цветными лентами. Нужно было, управляя маленькой утлой лодочкой, пронести через них факел, не погасив пламя. Один за другим претенденты выплывали навстречу волнам. Ветер рвал их плащи, вода хлестала через борт. Графа де Линя выбросило за борт при первой же попытке, и его, откашлявшегося и злого, вытащили багром. Его надменность смыло забортной водой, оставив лишь бледное, дрожащее от унижения лицо. Бородатый мореход шёл уверенно, его факел горел ровно, но на последнем кольце внезапный шквал опрокинул лодку. Толпа ахнула, а потом взревела от восторга, когда он вынырнул, всё ещё сжимая в руке факел, но потухший.

— Жестокое зрелище, — покачала головой Мари. — Как будто на потеху всем их позвали.

— Всё, что не убивает, делает нас сильнее, — философски изрёк Лоренцо, но тут же поправился. — Или мокрее. Смотри, что дальше!

Глашатай трубил снова, призывая следующего жениха. Это был молодой человек в простой, но чистой рубахе и штанах моряка, стянутых в коленях ремнями. Его кожа была обветрена, а руки — покрыты старыми шрамами и свежими ссадинами. Он не кланялся публике и не кивал знатным особам на помосте. Его взгляд был прикован к лодке, к воде, к аркам. Его объявили как Кай-рыбак. Говорили, он выловил как-то раз своими сетями королевский перстень и, вернув его, получил милость попытать счастья. На свой факел он намотал раструбом промасленный холст. Его лодка рванула с места резко, без раздумий. Он не боролся с волной, а словно чувствовал её, становился её частью. Лодка под его управлением не плыла, а танцевала на воде, врезаясь носом в подошвы волн и легко взлетая на гребни. Он пронёс факел через первую арку, затем через вторую. Ветер пытался сорвать пламя, но Кай прикрывал его сноровистым движением руки, подставляя спину порывам. Толпа, сначала снисходительно молчавшая, начала роптать, затем зааплодировала. Это было мастерство, рождённое в ежедневной борьбе с морем за кусок хлеба. Он прошёл все арки и вернулся к причалу; его факел горел так же ярко, как и вначале. Он молча воткнул его в держатель и отошёл в сторону, не глядя на других.

— Вот это да! — выдохнул Лоренцо, балансируя на одной ноге. — Вот кто дал жару! Из грязи в князи!

— Не в князи ещё, — заметила Мари, но в её глазах тоже горел азарт. — Но ловок, чёрт возьми.

Следующим был какой-то младший отпрыск знатного, но обедневшего рода. Худой, как щепка, с лицом аскета и горящими фанатичным блеском глазами. Он был облачён в потрёпанный, но чистый плащ с едва заметным выцветшим гербом — скрещённые ключи. Говорили, вся его семья погибла в кораблекрушении, и он одержим морем, одновременно ненавидя и боготворя его. Его выход был театральным: он осенил себя знаком, долго смотрел на воду, словно заговаривая её, и лишь потом шагнул в лодку. Он вёл её не как рыбак, а как одержимый. Он шёл напролом, не пытаясь лавировать. Волны били в борт, лодку мотало из стороны в сторону, вода заливала его по пояс, но его факел, зажатый в вытянутой руке, горел с каким-то неестественным, ровным пламенем. Казалось, он бросал вызов самой стихии, и стихия принимала его. Он прошёл арки, но не изящно, а яростно, с трудом, едва не перевернувшись у последней. Когда он вернулся, его трясло от напряжения, но факел горел. Он не смотрел на толпу. Его взгляд был устремлён внутрь себя, на какую-то свою внутреннюю победу.

— Этот либо святой, либо безумец, — пробормотал Лоренцо.

— Или и то, и другое сразу, — добавил Малькольм.

Были и другие. Толстый торговец, который чуть не утопил лодку своим весом и с позором сдался после первой же арки. Молодой поэт, вдохновлённый романтическими балладами о море. Он красиво стартовал, но его сразу же выбросило на ближайший буй, и он повис на нём, жалко болтаясь ногами в воде, пока его не спасли. Каждый провал встречался громовым хохотом и свистом толпы, каждый успех — взрывом оваций.

— Жестоко, — повторила Мари, но уже без прежней уверенности. Теперь в её голосе было любопытство. — Смотри, как по-разному они это делают. Один — как ремесленник, другой — как безумец. Ради чего? Ради принцессы, которую они сегодня только увидели?

— Ради короны, — просто сказал Лоренцо. — Ради власти. Ради того, чтобы их имя пели менестрели. Или просто чтобы доказать что-то себе. Причины у всех разные. А испытание одно.

Малькольм молчал. Он смотрел на этих людей: на гордых, отчаянных, целеустремлённых и, одновременно, глупых. Не каждому рту такой кусок по зубам. Но в каждом он видел отражение самого себя: человека, пытающегося пройти своё собственное испытание, занять выбранное место в мире.

Вторым испытанием была сила. На причал выкатили огромную, покрытую ракушками и водорослями бочку, заполненную солью. Нужно было поднять её на плечи и пронести несколько шагов. С заданием справились лишь двое. Один — здоровенный детина с широченной спиной, похожий больше на кузнеца, чем на жениха. Второй — тот самый толстый бородатый купец, к удивлению всех, проявивший недюжинную мощь.

— Вот это поворот! — засвистал Лоренцо. — Деньги деньгами, а мускулы тоже кое-чего стоят. Хотя за жиром их не очень-то видно.

Третий конкурс был самым загадочным. Со дна залива подняли старый, почерневший сундук, окованный железом. Замок на нём был ржавым и причудливой формы.

— Ключ утерян! — объявил глашатай. — Но мудрость жениха должна найти путь к сердцу принцессы, как и к её приданному!

Претенденты по очереди подходили к сундуку. Кто-то пытался его раскурочить кинжалом, кто-то изучал замок, кто-то просто бил по нему ногой в отчаянии. Ни у кого ничего не вышло.

— Глупости, — вдруг раздался у них за спиной хриплый, знакомый голос. Они обернулись. Рядом, опираясь на посох, стояла Занция. Её тёмное платье казалось куском ночи, затесавшимся в яркую толпу. — Сундук пустой. Это просто проверка на гордыню. Тот, кто признает поражение, не опозорив себя ударами по железу, и будет умён для трона.

— Откуда ты знаешь? — удивился Малькольм.

Занция улыбнулась своей загадочной улыбкой.

— Я многое знаю, мальчик. Или ты забыл, что я здесь родилась?

— Здесь? — переспросила Мари.

— На этих самых камнях, — кивнула Занция. — Много лет назад. Тогда тоже была свадьба. Отца нынешнего короля и морской принцессы. Было пышно, шумно, а потом был пожар.

Её голос стал тише, будто вобрал в себя шёпот волн.

— Всё смешалось: дым, крики, паника. Я потерялась. Бежала куда глаза глядят по этому самому берегу. Плакала, звала родителей. И наткнулась на него. Он лежал в песке, почти невесомый, и блестел в лунном свете. — Она повернулась к Малькольму и посмотрела прямо на него. — Колокольчик. Тот самый, что сейчас у тебя. Без язычка. Как будто кто-то специально его испортил, чтобы он не мог звенеть. Чтобы не мог позвать кого-то или предупредить.

Малькольм невольно коснулся груди, где под рубашкой лежал холодный металл.

— А потом меня нашёл Иван, — продолжила Занция, и в её голосе пробилась редкая теплота. — Он был тогда молодым, сильным. Его цирк горел неподалёку. Он потерял всё в том пожаре. Своих зверей, своих друзей. Но он остановился для потерянной девочки. Подобрал меня, накормил, успокоил. И взял с собой. В его фургоне я и выросла.

— Так это ты, — прошептал Малькольм, вспомнив сон о побережье. — Ты та самая девочка, у которой брат выиграл коня на ярмарке?

— Я та самая, — подтвердила Занция. — Иван научил меня многому. Как стоять на шаре, как жонглировать, как смешить людей. А я в этом не особо успешна была и придумала теневой театр. Чтобы рассказывать истории без слов. Чтобы показывать правду, которую не всегда можно высказать вслух.

— А потом ты ушла, — сказал Малькольм не вопросом, а утверждением.

— Потом я поняла, что вижу больше, чем другие. Вижу ниточки, что тянутся из прошлого в будущее. Вижу тени былых поступков, что отбрасывают свет на грядущие беды. Это дар или проклятие. Когда ты видишь беду, но не можешь отвести её, даже если предупредишь. Иван говорил, что людям лучше не знать, что несёт завтрашний день. А я не могла молчать. Так что да, я ушла.

На площади тем временем назревал скандал. Никто не мог открыть сундук. Последним подошёл бородатый купец. Он не стал ничего ломать. Он просто внимательно осмотрел замок, потом отошёл, склонил голову перед помостом, где сидела невидимая за занавесками принцесса, и развёл руками в знаке поражения. И в этот момент раздался щелчок. Замок на сундуке сам собой отскочил. Крышка с скрипом откинулась. Внутри лежала одна-единственная жемчужина.

Толпа взревела от восторга. Купец победил.

— Видишь? — сказала Занция. — Не сила и не грубая мощь. Смирение. Именно этого ждут от жениха. Чтобы усмирил свою гордыню.

— А может, нужен тот, кем можно вертеть как хочешь, — высказал предположение Лоренцо.

— Может, и так, — усмехнулась Занция и повернулась, чтобы уйти.

Малькольм схватил её за руку. У него было столько вопросов: про сны, про колокольчик, про то, что он видит и как это поменять. Но, похоже, время у него только на один.

— Но почему колокольчик? — прошептал Малькольм. — Почему он у меня звонит без звука? Почему он показывает мне сны?

Занция, услышав тонущий в гомоне шёпот, посмотрела ему в глаза, разглядывая в них что-то.

— Потому что он не для всех. Он для того, кто стоит на грани миров, как и я. Он сам нашёл тебя и выбрал, Малькольм. Мне нужно было только передать.

— А Иван? Ты знаешь, где он?

— Нет. Но мы увидимся с ним скоро.

И она растворилась в толпе, оставив их втроём наедине с гулом праздника и запахом моря. У Малькольма появилось тяжёлое предчувствие, что настоящие испытания ещё впереди.

Две дороги

Потом была свадьба, праздновали в Солесане неделю. Город превратился в один сплошной, ошеломляющий размахом праздник. С утра до ночи лилась музыка, трещали хлопушки, текли реки вина и пива, а воздух был густым от запаха жареного мяса, пряностей и беспечного веселья. Ярмарка гудела как улей, ломилась от товаров и зевак, карманы уличных воришек тяжелели, а артисты, в том числе и скромная труппа «Шут и Кот», работали до изнеможения. Публика находила их сама на отшибе ярмарочной поляны под сосной. Давали по два представления: одно вечером и второе следом за ним, глухой ночью. Малькольм показал, казалось, все сказки, которые знал, и приходилось быстро сочинять новые. Спали совсем мало. Днём для ребятишек они с Лоренцо придумали давать уроки. Мари помогла сделать афишу. На ней так и было написано: «как сделать куклу и домашний театр» и «как крутить шарик на веревочке и не попасть себе по лбу». Рисовать никто не умел, поэтому к афише прикрепили тряпичную куклу с шариком.

Иван так и не появился. Его отсутствие висело тучей над маленькой труппой. Беспокойство не могли унять ни звон монет, ни аплодисменты. Между своими выступлениями Лоренцо каким-то образом пробрался в город и зашёл в лавку Казимира. Оружейник, заваленный заказами, лишь на несколько минут смог оторваться от дел.

— Ивана? — переспросил он, хмурясь. — Видел его только раз, в тот вечер, когда вы приехали. Зашёл, сыграли партию, потом он ушёл и больше не появлялся. Думал, он с вами. Он ещё игрушку деревянную забыл, талисман, вроде как, полосатый кот. Я потом вас найду, занесу. Подновить хотел.

Новость ещё больше раздула тревогу Малькольма. Значит, Иван пропал почти сразу же, как ступил на мостовые Солесана. Город-ловушка сомкнул свои железные зубы. И Лоренцо, и Малькольм расспрашивали и знакомых, и незнакомых людей: торговцев, стражников, даже циркачей из других трупп. Никто ничего не видел или не запомнил. Старик как старик, никаких особых примет же не было. Иван исчез в праздничном угаре.

Постепенно гулянья стали стихать. Иноземные гости разъезжались, королевские штандарты были свёрнуты, город отмывали от праздника и всего, что остаётся на мостовых и стенах после него. Торговцы подсчитывали прибыль. Ярмарка пустела. Пришло время и им собираться в путь.

В последний вечер они сидели у потухшего костра на своей старой стоянке под сосной. Малькольм пересчитывал выручку, сумма вышла умопомрачительной.

— Делим на троих, — твёрдо сказал он, откладывая треть монет в отдельный, кожаный кошель. — Это доля Ивана. Если он не объявится, то отвезём Эдне. Она его знает. Она передаст.

Лоренцо кивнул, но взгляд его был туманен. Он вертел в руках тот самый пистолет, подаренный стражниками.

— Мальм, тут такое дело. Я, пожалуй, останусь с Казимиром. Зовёт он в помощники. Говорит, у него со стариком разговор об этом был. И руки у меня, говорит, золотые и навыки обаяния людей подходящие, а в оружейном деле нужна не только инженерная мысль, но и умение искать общий язык с покупателем. Да и ноге моей так будет спокойнее, чем в тряском фургоне.

Малькольм посмотрел на него. Они прошли вместе не такой уж долгий путь, но он успел привыкнуть к его болтовне, к его неуёмной энергии, прячущей боль. Сдружился.

— Ты точно решил, значит? — просто спросил он. — Не пожалеешь?

— Решил, — Лоренцо попытался улыбнуться. — Буду делать пистолеты, которые стреляют конфетти. Или огненные колёса для таких же дураков, как мы. Без ноги циркачу не жить, а оружейнику — самое то.

На следующее утро Малькольм обошёл ярмарку в последний раз. Он долго ходил между лотками, пока не нашёл то, что искал. Небольшую, ладную скрипочку из ели, клёна и чёрного дерева, со смычком и футляром. Хорошое, ладное дерево для дочери лесоруба. Он отдал за неё почти всю свою долю, не колеблясь.

У ворот Солесана царила неразбериха прощания. Телеги, фургоны, пешие путники — всё смешалось в единый поток, вытекающий из отбушевавшего праздника.

Лоренцо, уже с котомкой за плечами, стоял рядом с Казимиром. Он похлопал Малькольма по плечу.

— Ну, шут, не подведи наше честное имя. Если что, я буду в Тюрингенском лесу.

Казимир молча кивнул Малькольму, и в его взгляде читалось уважение. Малькольм забрался в фургон Ивана. Теперь он был один. Один на один с дорогой, с тишиной и с загадкой исчезновения старого друга. И покатил назад, обратной дорогой, на север, туда, где остались самые лучшие пироги Эдны и тихий шум леса, где тоже было одно важное дело. Он оглянулся лишь раз. Солесан медленно уплывал назад, уменьшаясь, теряя свои краски и звуки, превращаясь в очередной пункт на карте его странствий. Но этот город оставил в его душе не праздничный след, а глубокую рану потери.

Теперь название «Шут и Кот» стало более правдивым, у него в кармане лежало два деревянных кота. Один чёрный, подаренный Занцией, и второй полосатый, подновленный Казимиром. Дорога обратно будет длиннее. Даже словом теперь не с кем перекинуться.

Кошель

Фургон скрипел по лесной дороге, будто жалуясь на каждую кочку. Было странно сидеть за рулём одному. Малькольм ловил себя на том, что поворачивает голову, чтобы бросить взгляд на пассажирское сиденье, будто ожидая увидеть там сутулую фигуру Ивана, прикуривающего трубку, или болтливого акробата, размахивающего руками. Но место было пусто. Лишь лежал на сиденье тот самый, кожаный кошель, туго набитый монетами — доля старика.

«Надо бы припрятать кошель, мало ли кто встретится», — подумал запоздало Малькольм.

Он вёз его Эдне. Не чтобы отдать, а чтобы оставить на сохранение. В сердце Малькольма теплилась упрямая надежда, что старик объявится рано или поздно и, наверняка, заглянет к Эдне. Или даже, ему хотелось думать, поедет прямо к ней. А там уже ждёт его доля за ярмарочное представление, на безбедную старость хватит. А пока он был хранителем. Хранителем денег, фургона. «В коробке с ошейником Ярости кошельку будет самое место,» — рассудил Малькольм и припрятал всё вместе под сиденьем.

Лес после шумного, вонючего Солесана казался неестественно тихим и чистым. Сосны подступали вплотную к дороге, их ветви, тяжёлые от хвои, порой скребли по крыше фургона. Воздух был густым и смолистым, с нотками влажной земли и грибов. Солнце пробивалось сквозь густой полог листвы редкими золотистыми лучами, в которых плясали мириады пылинок. Где-то в глубине чащи стучал дятел, и этот мерный, одинокий стук лишь подчёркивал безмолвие.

Малькольм ехал медленно, высмотрев на карте старика ещё одну какую-то дорогу. Днём вёл фургон и дышал лесом, ночью спал в кабине. Хотелось вернуться пусть и кружным, но другим, новым путём. Здесь, среди вековых деревьев, и мысли текли иначе. И всё что было до этого, казалось сном. Очень ярким, очень реальным, но всё же сном.

Он уже почти добрался до развилки, где нужно будет свернуть на просеку, что выведет к дому Эдны, когда заметил дымок. Не густой, чёрный, а тонкий, сизоватый, стелющийся меж стволами в стороне от дороги. Колокольчик дёрнулся на груди под рубахой, это заставило его притормозить.

— Эй, — покричал он из окна. — Есть кто? Помощь нужна?

Вроде послышался тихий голос. Совсем где-то рядом. Вышел, запер двери фургона и пошёл на разведку.

В небольшой лесной ложбине, у ручья, догорал костёр. Рядом валялась перевёрнутая жестяная кружка и пустой рюкзак. А у самой воды, прислонившись к стволу, сидел человек. Вернее, подросток. Лет пятнадцати, не больше. Его одежда была порвана, лицо исцарапано, а одна рука неестественно вывернута и прижата к груди. Он не плакал. Он просто сидел и смотрел в воду стеклянными, ничего не видящими глазами. Рядом с ним, обнюхивая его сапог, топтался козлёнок с обрывком верёвки на шее.

Увидев Малькольма, козлёнок испуганно прыгнул в сторону и замер. Подросток медленно поднял голову.

— Тебя не съели? — хрипло спросил Малькольм, оглядываясь по сторонам в поисках признаков какого-нибудь зверья или одичалой собаки.

— Они ушли, — прошептал парень. Его голос был слабым и сорванным. — Люди. С ружьём. Отобрали всё. Лошадь, припасы. Отца тоже забрали.

Он замолк, сглотнув ком в горле.

— Давно тут сидишь?

Малькольм подошёл ближе, опустился на корточки. Что рука сломана, было понятно и без доктора. Парень молчал, и было похоже, что вот-вот потеряет сознание. Он вспомнил, как доктор Грошин накладывал повязку Ивану на руку, и как подвязывал палками свою ногу Лоренцо.

— Как звать-то?

В ответ послышалось что-то невнятное.

— Степан?

Парень кивнул.

— Степан, ты потерпи, я сейчас руку тебе подвяжу, будет больно. И отвезу тебя до деревни. Где дом-то?

Парнишка снова что-то промычал.

Малькольм оторвал лоскуты от драной рубашки парня и как сумел перевязал руку, приложив к ней с двух сторон палки. Мальчик был лёгким, кожа и кости; он отнёс его в кабину, укутал в куртку. И вернулся обратно к ручью собрать его разбросанный скарб, то немногое, что не унесли грабители, и за козлёнком.

— А ты в кузове поедешь, ме-ме.

Козлёнка пришлось заталкивать в кузов силком, тот упирался, блеял протестующе и норовил выпрыгнуть.

— Чёрт с тобой, — ругнулся. — В кабине поедешь, только лежи там тихо.

Оказавшись у ног мальчишки, животинка сразу успокоилась и притихла. В карте Мальм ещё не очень хорошо разобрался, но выискал отметку какого-то поселения. Надо было проехать мимо развилки на просеку и ещё сколько-то вперёд, вроде не очень далеко.

Фургон тронулся, подпрыгивая на корнях и кочках. Степан, прижавшись к дверце, молча смотрел в окно, за которым мелькали стволы сосен. Козлёнок, устроившись у его ног, жевал край штанины. Малькольм молчал.

Дорога за развилкой вела вглубь леса, становясь всё уже и хуже. Карта, испещрённая пометками старика, лежала на соседнем сиденье, но Малькольм почти не смотрел на неё. Он ехал на ощупь, доверяя чутью, которое всё чаще подсказывало верное направление. Колокольчик под рубахой временами слабо вибрировал.

Внезапно козлёнок встрепенулся и жалобно заблеял. Степан вздрогнул и прижался сильнее к стеклу.

— Что там? — хрипло спросил Малькольм, притормаживая, но уже сам видел.

На дорогу вышли двое. Один, покрупнее, опирался на длинную дубину. Второй, высокий, поднял ружьё и прицелился в их сторону. Они стояли, перекрывая дорогу, и их позы не оставляли сомнений в намерениях.

«Вот и встретились», — с горечью подумал Малькольм, чувствуя, как холодок страха пробегает по спине. Он резко ударил по тормозам, и фургон со скрипом остановился в нескольких метрах от них.

— Эй, путник! — крикнул тот, что покрепче, подходя к кабине. Голос у него был хриплый, как скрип несмазанной телеги. — Куда путь держишь такой один-одинёшенек? Не боишься?

Малькольм молчал, оценивая ситуацию. Сердце колотилось где-то в горле. Он бросил взгляд на Степана. Тот замер, глаза его были полны ужасом. Он узнал их.

— Они... — еле выдохнул мальчик.

— Молчи и делай вид, что тебя нет, — сквозь зубы прошипел Малькольм.

Высокий уже подошёл к пассажирской стороне и, заглянув в окно, хихикнул:

— О, да тут пассажир! Малыш весь перепуганный. И козлёнок на счастье.

Тот что с дубиной подошёл к водительской двери и рванул её на себя. Дверь со скрежетом открылась.

— Выходи, приятель. Покажи, что везешь. А мальчонку мы тоже заберём.

Малькольм медленно, показывая, что не сопротивляется, вышел из фургона. Мозг лихорадочно работал. Силы не равны. Оружия нет. Но есть фургон — не надо было тормозить. И есть кошелёк... Нет, не откупишься, только хуже будет. И есть история, которую он слышал у костра на ярмарке от старого иллюзиониста про «грозного хозяина».

— Денег у меня нет, — сказал Малькольм, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Везу мальчика к доктору. Рука сломана.

— Это мы сейчас проверим, — ухмыльнулся грузный и кивнул напарнику. — Обыщи кузов.

Послышалась возня под тентом.

— Ни хрена, Гриша. Какая-то рвань, куклы, тряпки.

Малькольм видел, как Степан съёжился. И тут в голове сложился план. Отчаянный, безумный, единственный. Если он сам может переходить в другое место и время, может, и утащить можно с собой кого-нибудь? Он же попал к кабинет Грошина не совсем во сне, и видел и слышал, что там происходит, и одежда на нём оставалась его, только сам он был невидим доктору и начальнику заставы. Если бы их как-то схватить за руки и утянуть куда-то, например, в деревню охотников...

— Вы зря время тратите, — громко и с внезапной, наигранной уверенностью заявил Малькольм. — Хозяин не любит, когда его имущество тревожат без спроса.

— Какой ещё хозяин? — заржал грузный. — Что ты несёшь, блажной? Мы тут хозяева, в этом лесу.

— Тот, кто мне этот фургон доверил. Он не простит, если я опоздаю. Он и так на взводе.

— Скачешь тут с пятого на десятое, то к доктору везёшь мальчика, то хозяин у тебя грозный. Боюсь, боюсь.

Второй уже выскочил из кузова и, осклабясь, подошёл посмотреть на дурачка в фургоне.

— Не верите, посмотрите сами. У дурачков разве такое водится? — Малькольм полез под сиденье за коробкой. — А если и дурачок, то всегда может кому пострашнее вас быть полезным.

Он достал коробку с ошейником и кошелём, хихикая и входя в роль.

— Вот, — откинул крышку. — Попробуйте тронуть, увидите, что будет.

Встряхнул открытую коробку, огромный ошейник, подпрыгнув, блеснул табличкой, монеты дружно звякнули. Руки лихих людей жадно потянулись к ним.

Тут Малькольм выпустил коробку из рук и, схватив за запястья мужиков, завыл дурным голосом во всю мочь:

— Спи, мой мальчик, спи, родной,

Воздух стал плотнее, колокольчик холодил кожу.

— Мирно в колыбельке.

Всё вокруг стало как в тумане, очертания размылись.

— Если будешь тихо спать, — к голосу Малькольма добавились другие, слышимые как сквозь толщу воды. Грудь под рубашкой жгло льдом.

— У папы будут деньги, — голоса стали громче, вокруг потемнело.

В темноте, что-то хрустнуло — будто сломалась ветка. Очень толстая ветка. И стали падать деревья. Они стояли втроём посреди ночи. Разбойники пытались выдернуть свои руки, но Малькольм вцепился в них намертво, теперь хоть пальцы ломай не отпустит, продолжая выть слова песни с хором других голосов. И тут эти двое заметили, что день обернулся ночью и в тумане полукругом стоят люди, ощетинившись ножами и топорами, а из леса, валя деревья, вываливается нечто — огромное, чёрное, бесформенное, сливающееся с тенями. Только белесые, мутные глаза светились в темноте, как гнилые луны.

Они кричали громко, страшно, упав на колени. Мальм разжал пальцы. День вернулся. Коробка с кошелём и ошейником громко стукнулась о землю.

— Я же говорил, — вздохнул Малькольм, будто устав от непонимания.

Тот что покрепче всё ещё выл на земле, а второй оказался поумнее.

— Ладно… ладно, не надо! Вашего хозяина мы беспокоить не будем.

— А отец мальчика? — тихо, но твёрдо спросил Малькольм. — Хозяин очень ценит семейные узы. Если мальчик будет грустить о отце, его гнев будет безграничным. И он найдёт вас.

— В старой мельнице, — послышалось от земли. — Связанный. Скажи своему хозяину, что мы это не со зла. Просто не знали.

— Теперь знаете, — парировал Малькольм. — Убирайтесь. И не оборачивайтесь.

Разбойники не заставили себя ждать. Они кинулись прочь по дороге, стараясь держаться центра и не приближаться к деревьям насколько это было возможно. Бежали они туда, откуда приехал фургон, и скоро скрылись из виду.

Малькольм стоял, смотрел им вслед пока дрожь в коленях не утихла. Затем он глубоко выдохнул, подобрал ружьё, забытое мужиками, и полез в кузов.

— Почему они кричали? — спросил Степан.

— Не знаю. Может, поняли, что так жить нельзя. Где старая мельница?

Лето закончилось

— Оставайся, — сказал отец Степана Малькольму, когда тот, высадив их с сыном на околице деревни, собирался снова сесть за руль.

Мужчина, ещё бледный после пережитого, всю дорогу от старой мельницы до деревни ехал, не выпуская трофейного оружия из рук и поглядывая на дорогу в обе стороны через окно. А что толку-то, если патронов не было? Просто ещё одна незаряженная палка-пугалка, как в Тюрингенском лесу.

«А может, и есть толк, кто захочет проверять на себе?» — подумал Малькольм.

— Ружьё у себя оставьте, — достал из кабины и передал в руки мужчине убедительный аргумент защиты от незваных гостей. — Это вам передали за беспокойство. Мне оно не пригодится.

— Переночуй хоть, отдохни у нас, — снова предложил отец. Степан молчал, не вмешиваясь в разговор взрослых, но смотрел на Малькольма умоляющими глазами. Козлёнок тёрся и мекал у ног парнишки.

Но Малькольм покачал головой. Ему нужно было к Эдне. Он чувствовал, что если остановится сейчас, прикорнет у чужого, хоть и гостеприимного очага, то может осесть надолго и не найти в себе сил снова тронуться в путь.

От поворота на просеку до дома Эдны он ехал, не останавливаясь ни на сон, ни на полноценную еду, заедая дорожную пыль хлебом и сыром из узелка, что дали ему в деревне. Лес постепенно редел, уступая место холмистым лугам, а затем и возделанным полям. Под утро второго дня, когда небо на востоке только начало светлеть, окрашиваясь в перламутровые тона, он добрался. Было ещё темно и сыро, но в маленьких окнах её домика уже светился огонёк, и из трубы поднимался тонкая струйка дыма. Пахло чем-то вкусным. Эдна, услышав шум фургона, вышла на крыльцо, вытирая руки о поношенный, но чистый фартук. Увидев Малькольма за рулём и узнав фургон, она обрадовалась, вся просияла. Но улыбка медленно сошла с её лица, уступив место настороженной тревоге, когда стало понятно, что из фургона, кроме него, некому больше выходить.

— Где Иван? — был её первый вопрос.

— Не знаю, — честно ответил Малькольм, топчась у кабины и с трудом переставляя ноги, затекшие от долгой дороги.

Эдна наблюдала за ним и ждала ответа. Не просто говорить такое, но он собрался с духом.

— Исчез в Солесане, — он сделал паузу, глядя на её посеревшее лицо, — но, я думаю, что если он вернётся, то именно сюда.

Размяв ноги, он снова полез в кабину и вынес тот самый, тугой кожаный кошелёк.

— Это его доля. Держите. Пока он не объявится.

Эдна взяла деньги молча. Тяжёлые монеты легли на её ладонь. Она смотрела на них без интереса, и казалось, что чувствовала не их вес, а что-то иное, может, груз неизвестности.

— И ещё кот, — добавил Малькольм, подбирая слова.

— Что кот? — она подняла на него взгляд, в котором читалась надежда на какую-то ошибку, на другую новость.

— Иван просил забрать его кота, если что случится.

Эдна посмотрела на него так, будто он предложил забрать у неё единственного ребёнка.

— Какого кота? — спросила она с наигранным, почти детским непониманием, отступая на шаг к двери дома, словно защищая вход.

— Ну, своего циркового, которого оставил у вас на время, — растерялся Малькольм.

— А, этот, — она махнула рукой, делая вид, что только что вспомнила, и затараторила слегка рассерженно. — Так он у меня мышей ловит. Прекрасно ловит. Иван его мне сам оставил на время. Так и сказал: «Присмотри, Эдна». Так что я и присматриваю. И никому его не отдам. Пусть сам приходит, забирает.

Малькольм понял, что спорить бесполезно. Кот был последней живой ниточкой, связывающей её с Иваном, залогом его возвращения, оправданием её ожидания. Забрать кота — значит украсть у неё надежду.

— Оставайся. Место есть, — уже мягче сказала Эдна.

— Спасибо, — кивнул Малькольм, принимая приглашение.

Он провел день у Эдны, помог по хозяйству, наколол дров, починил скрипучую ступеньку на крыльце. Переночевать попросился в садовой беседке, хотя Эдна предлагала ему на кухне за печью, где потеплее. Ночи становились холоднее, пахло первыми осенними заморозками. Даже под грубым шерстяным одеялом было зябко. Лето действительно кончилось. А утром, позавтракав её знаменитыми пирогами, самыми лучшими, с сочной начинкой и хрустящей корочкой, стал собираться в путь.

— Куда же ты? — спросила Эдна, подавая ему корзинку с провизией. — Там пироги и сыр ещё, а в бутылке яблочная вода с корицей и мёдом.

— Есть ещё одно дело, — ответил он уклончиво. — Спасибо, хозяйка, за ночлег и за гостинец.

Фургон, будто тоже отдохнувший и набравшийся сил, легко выкатился на лесную дорогу, дальше на север. Впереди снова была неизвестность, холодные ночи и одинокое путешествие. Но теперь Мальм вёз с собой уверенность, что сделал что-то важное и правильное. Помог Степану и его отцу. Передал деньги Ивана в надёжные руки. Оставил коту дом, а значит, что и Эдне — надежду и повод ждать. И это тепло от сделанного грело его.

Избушка

— Осталось последнее дело, — произнёс вслух Мальм. Говорить не с кем, хоть свой голос послушать. — Обещание, данное себе, всегда стоит выполнять.

Дорога на север от дома Эдны уже давно перестала быть дорогой, превратившись в намёк на неё, поросшие жесткой травой две колеи, уводящие в чащу. Воздух здесь был другим — не смолистым и дружелюбным, а влажным, холодным и словно бы враждебным. Сосны стояли тесно, их стволы были черны от влаги и возраста, а ветви, сплетаясь, создавали над головой непроницаемый потолок, сквозь который лишь изредка пробивались лучи. Лес молчал. Не то чтобы был тих — где-то далеко кричала птица, шуршало что-то в подлеске — но это были звуки, лишь подчёркивающие всеобщее, давящее безмолвие.

Малькольм думал про Марту да про скрипочку. Судьба у девочки так должна сложиться, чтобы на скрипочке играть, а скрипочка дорогая, никто просто так не купит. Вот и складывается как может, из чего есть. Дровосек дочке ленты может купить нарядные, платье или игрушку. А скрипку ему и в голову не придёт. Тогда Малькольм изменил немножко судьбу Марты, отсрочил предназначение, теперь нужно доделать начатое. Иначе, снова семью может потерять по другой причине и по миру забродяжить, чтобы предначертанное судьбой выполнить, стать скрипачкой. Если что должно случиться, то колесо фортуны не выбирает лучший вариант, выпадает любой, который доступен. Тогда у судьбы по другому не вышло, кто бы ружьё обменивать стал на скрипочку без крайней нужды. Если судьбу не обманешь, как Занция считает, то помочь ей можно, думал Мальм. Главное — понять в чём её интерес.

Фургон скрипел и вздрагивал, жалуясь на каждую кочку. Малькольм уже объехал все поселения и деревни, что смог найти на карте Ивана. Но как найти то, чего нет на карте? Выспрашивал у всех встречных. Искал он хутор, семью лесорубов, девочку Марту, её дядьёв Жору и Марка. Он мог лишь надеяться на удачу и на смутные подсказки, почерпнутые из разговоров: где-то на севере, за болотом, вроде, живут похожие, заготовляют лес. Отвечали не очень охотно. Он нашел нескольких, кто валкой леса зарабатывал, но это были другие, не семья Марты.

Лес вокруг всё темнел и суровел, хотя куда уже дальше. Деревья становились всё кривее. Может, не там ищет? В другом сне с Полуденкой, где он бежал через лес с отцом Марты и его братьями, лес был живым, веселым.

Между деревьев пополз туман — молочный, стелющийся по земле, скрывая колеи. Как в облаке едешь. Колокольчик под рубахой молчал, Малькольм понял, что сбился с пути, лишь когда фургон накренился, уткнувшись колесом в скрытую туманом промоину. Попытки выехать ни к чему не привели — грунт был скользким и топким.

Пришлось остановиться. Темнело стремительно. Туман или пар такой, поднимался от земли, полз вверх цепляясь за стволы деревьев. Сквозь рваные клочья Малькольм заметил избушку. Она стояла чуть в стороне от дороги, совсем недалеко, среди чахлых, кривых берёз, словно вросшая в землю. Низкая, покосившаяся, с провалившейся кое-где кровлей. Окна были темны, кроме одного, в нём тускло теплился огонёк. Надежда на ночлег или, возможно, помощь заставила его подойти ближе. Одному фургон из промоины никак не получалось вытолкать. Воздух вокруг избушки был неподвижен, туман обтекал её стороной. Ни звука. Ни лая собаки, ни голосов, ни скрипа двери не было слышно. Только его собственные шаги хрустели по веточкам на земле. Заглянул в грязное окошко, не видно ли кого, стукнул в стекло.

— Хозяева! — хотел позвать погромче, да как-то не вышло.

Тогда обошел дом и толкнул скрипучую дверь. Дверь поддалась неохотно. Внутри пахло пылью, прелью и холодной золой. Изба состояла из одной комнаты. В центре стоял грубо сколоченный стол, на нём — оплывшая свеча в железном подсвечнике. Она и горела, отбрасывая дрожащие тени на стены, закопчённые дочерна. В печи — холодная зола. На печи тоже никого. Дом пуст. Но кто-то зажёг свечу?

— Эй! — снова позвал Малькольм, и на этот раз его голос прозвучал громко. — Хозяева! Я сбился с пути. Хочу переночевать у огня и на рассвете уйду!

Ответом ему была лишь тишина. Он решил, что хозяева, видимо, ушли ненадолго за дровами или на охоту, или по каким другим своим хозяйским делам и вот-вот вернутся. Решение было принято. Он вернулся к фургону, взял одеяло и припасённую краюху хлеба, вернулся в избу. Хлеб положил на стол около свечки.

Поискал дров, в доме припасено не было. А за домом нашлась поленница. Значит, не за дровами ушли. Чем топить печь было, Малькольм и затопил. Дверь приткнул поплотнее, но изнутри на щеколду запирать не стал. И устроился на лавке у печи, поближе к скупому ещё теплу. Туман за окном сгустился до непроглядной стены. Лес окончательно замолк. Малькольм, уставший с дороги, несмотря на жутковатую обстановку, скоро уснул тяжёлым, беспробудным сном.

Его разбудил крик. Не звук. Именно крик. Пронзительный, раздирающий душу, полный такой первобытной тоски и ужаса, что кровь стыла в жилах. Он прокатился над лесом, казалось, встряхнув самые верхушки деревьев, и замер, оставив после себя звенящую, леденящую тишину.

Малькольм вскочил, подбежал к окну, отёр запотевшее стекло. Туман слегка рассеялся, и в проёме между чёрных ветвей висела огромная, багровая, пугающе близкая луна. Её свет лился на землю, окрашивая туман в кровавые тона. Он постоял, послушал, крика больше не было. Прошло несколько минут. Ничего не происходило. Ни шагов, ни стука в дверь. Была только зловещая тишина и красный лунный свет. Спать хотелось сильно, и он снова лёг на лавку.

Утром изба выглядела ещё более заброшенной и неуютной. Свеча догорела, оставив на столе лужу воска. Туман рассеялся, открывая вид на мрачный, молчаливый лес. Никто не пришёл. Малькольм вышел наружу. Воздух был холодным и колким. Он оглядел поляну. Ни следов на влажной земле, ни признаков недавнего присутствия людей. Только его собственные вчерашние следы. Он так и не дождался хозяев, но хлеб оставил на столе. Забрал одеяло, вышел, поклонился дому, как научил Иван. Нужно идти смотреть, что там с фургоном можно сделать. А кто зажёг свечу? Чей это был крик? Он не знал. И, похоже, никогда не узнает.

С трудом вытянул фургон из промоины с помощью веревки и дерева покрепче, Мальм тронулся в обратный путь, оставив зловещую избушку позади. Лес молчаливо расступился перед ним. Он не нашёл хутора и не нашёл Марту, потому что не туда забрёл. Надо ещё поискать, но в другой местности.

Малькольм мыкался по дорогам до самой зимы. Искал похожий лес из сна с Полуденкой, дополняя карту Ивана новыми значками и отметками.

Зима

Время от времени, где встречал поселения, Малькольм давал представления. Сначала показывал теневой театр, а потом уже расспрашивал жителей о семье Марты. На представление всегда приходят люди, собираются толпой в одном месте, и он надеялся увидеть среди зрителей знакомое лицо кого-то из братьев или саму Марту. Ну и с артистом люди охотнее и проще вступали в диалог. Без представления, без магии театра, он был просто чужим человеком с непонятными расспросами, а с таким ведут разговор настороженно или отмалчиваются больше.

Скрипочку он иногда доставал, смотрел на неё, вспоминал мелодии Марты, берущие за душу, и снова прятал инструмент в футляр.

Когда снег лёг плотным одеялом, запечатав лесные тропы, то похоронил под собой последние надежды на продолжение поисков. Мир съёжился, сжался до размеров заиндевевшего оконного стекла в кабине фургона. Дальше ехать было не просто бессмысленно, но и смертельно опасно. Фургон, за последние несколько месяцев ставший ему домом, превращался в ледяную ловушку, беспомощную перед сугробами, наметавшими высоту в половину его роста. Фургону по лесам теперь не проехать, только по главным дорогам, где поток больше и укатывают колесами или расчищают заносы. Искать было уже невозможно. Пешим, даже на лыжах, не набродишься. Выбор, как часто бывало в жизни Малькольма, был не между хорошим и плохим, а между плохим и терпимым: осесть в какой-нибудь затерянной деревне в лесу или поискать место в городе.

Затеряться на четыре месяца среди нескольких деревенских дворов и десятка людей, в четырёх стенах среди незнакомых, настороженных лиц, изнывая от бесполезности и тоски, без дела, без цели, только в ожидании весны? Нет. Эта перспектива пугала его куда больше стужи.

Из городов приходило на ум два: Красное поле и Тюрингенский лес.

В Красном поле можно было навестить Славу, посмотреть на её представления, которые, Малькольм надеялся, были успешными. Но значит составить ей конкуренцию. Мальм написал ей несколько писем с новыми историями и о тонкостях работы театра, которые сам по сути только узнавал. Обратного адреса у него не было, потому ничего и не знал о Славе. А куда бы она писала — «в фургон на дороге шуту Малькольму»?

В Тюренгенский лес был пропуск на въезд без пошлины, там осел Лоренцо в помощниках оружейного мастера. Большой, шумный, промышленный город-крепость. Люди из разных мест приезжают, на его представления посмотрят удовольствия ради, и, может, у них что-нибудь полезное для поисков узнать удастся. Что ж, значит в Тюрингенский лес на зимовку: и при деле, и друг рядом, да и город большой, люди из разных мест приезжают.

Решение было принято. Фургон, скрипя снегом под колесами по накатанной дороге, медленно потянулся к высоким стенам Тюрингенского Леса.

Город встретил Малькольма не морозной тишиной, а оглушительным грохотом. Грохотом молотов о наковальни, гулом голосов и лязгом телег по каменной мостовой. Воздух, даже зимний, был густым и едким от дыма десятков кузниц и заводских труб. Город-крепость не спал, он работал, ковал, производил, и его ритм был далёк от неторопливого темпа лесных дорог. За стенами кипела жизнь, не знающая зимней спячки. Малькольм отыскал друга быстро. Лоренцо казался своим в этой металлической стихии и обзавелся своей маленькой мастерской. Он стал крепче, увереннее, в его движениях появилась точность ремесленника, а лихость акробата и работа в цирке пригодилась в торговле.

— Пистолеты с конфетти придумал? — вместо приветствия спросил Малькольм.

— А то! — не без гордости подтвердил Лоренцо, хлопая его по плечу. — И не только. Я и тебе кое-что придумал для твоего театра. Смотри!

В углу его тесной, но удивительно обустроенной мастерской стоял странный аппарат: система линз и зеркал, подсоединённая к масляной лампе.

— Это волшебный фонарь, — объяснил Лоренцо. — Картинки на стекле рисуешь, а он их на стену проецирует — огромные, цветные! Не чета твоим теневым куклам. Люди обалдеют!

Мысль о новом зрелище зажгла в Малькольме искру азарта. Он устроился в том же доме, что и Лоренцо, снял крохотную каморку под крышей. Фургону нашлось место на заднем дворе, зимовать в нём в городе было невозможно.

Представления он начал давать прямо на главной площади, у подножия гигантской статуи основателя города. Сначала шёл теневой театр — истории о Шуте и Глупом Великане, о Рыбаке и Колокольчике. А потом — кульминация с волшебным фонарём Лоренцо. На белой стене ратуши возникали и двигались нарисованные им самим картинки: корабли под раскалённым солнцем, диковинные звери, лица людей. Публика, в основном рабочие с заводов и их семьи, замирала в восторге. Звенели монеты в шапке. И несмотря на налог на доход и уплату за комнату, оставалось существенная сумма.

И после каждого представления Малькольм оставался, убирая реквизит, и заводил разговоры.

— Не встречали ли вы семью лесорубов? Их много, человек девять. С ними девочка, Марта.

Ответы были разными. Кто-то качал головой. Кто-то вспоминал, что слышал о таких, но где-то далеко, за северным заливом. Кто-то советовал спросить у возчиков, что возят лес из глубины чащи. Но возчики лишь разводили руками: «Много их, лесорубов, по хуторам живут. Каждому своя делянка. Не упомнишь всех».

Доход с представлений накапливался, Малькольм предложил Лоренцо часть, вроде как в уплату за волшебный фонарь. Тот лишь отмахнулся.

— Убери. Мне и так Казимир платит, на жизнь хватает. А это просто дружеская услуга. — Он наконец поднял голову и уставился на Малькольм. — Я у тебя скрипку видел, а ты на ней не играешь.

– Так это подарок для Марты, — удивился Малькольм. — Я тебе рассказывал историю. Чтобы у неё был инструмент. Судьба ей быть скрипачкой.

— Помню я про семью эту твою, что ищешь, — фыркнул Лоренцо, возвращаясь к своей работе. — А как она научится, среди деревьев-то?. Тоже будет как ты, открывать футляр и рассматривать бесполезную деревяшку? Лесорубы другим инструментом хорошо владеют, не музыкальным. Некому её научить.

— Твоя правда, — сердце Малькольма ёкнуло. — Я и не думал об этом.

Слова Лоренцо заставили взглянуть Малькольма на своё устремление с другой стороны. До этого он представлял себе счастливое лицо Марты, принимающей подарок, но никак не предвидел её растерянности потом, перед незнакомым и сложным инструментом.

— Подарок без умения — всё равно что пистолет без курка. Красиво, да бесполезно, — добавил Лоренцо, разглядывай механизм на верстаке перед ним. — Ну так вот, найди того, кто тебя научит. Хоть азам. Хоть как держать, как водить этой палкой. И сам сможешь хоть что-то объяснить Марте, когда найдёшь. А не просто сунуть ей в руки и сказать: «Держи, веселись».

Вечером Мальм сидел в своей каморке, достав скрипку. Он, действительно, не умел на ней играть, но провёл смычком по струнам, извлекая тихие, жалобные звуки. Он вспоминал мелодию Марты, ту самую, что брала за душу. И в тишине комнаты ему почудилось, что где-то далеко, за стенами отзывается другая скрипка. Он аккуратно убрал скрипку в футляр, погасил свечу и прислушался. За окном по-прежнему грохотал Тюрингенский Лес.

Найти учителя в городе металла и огня оказалось нелегко. Он расспрашивал музыкантов, играющих в трактирах, но те лишь смеялись — их музыка была для веселья, а как обучить кого, и не знали. Наконец, кто-то из старых мастеров на заводе, любивший в свободную минуту наигрывать на дудочке, вспомнил: — А спроси у вдовы Шмидт. Она раньше в оркестре при ратуше играла, на альте. Теперь, учеников на дому берёт, говорят.

Госпожа Шмидт оказалась хрупкой женщиной с проседью в толстой косе и с глазами цвета зимнего неба. Её крохотная квартирка была заставлена нотами и портретами каких-то мужчин в кудрявых париках.

— Вы хотите научиться играть? — удивилась она, услышав его просьбу. — В ваши-то годы? Обычно ко мне маленьких мальчиков и девочек приводят.

— Я не для себя, — честно сказал Малькольм. — Вернее, для себя, чтобы потом научить другого.

Он рассказал ей о Марте. Не всё, конечно, но о девочке в лесу, о скрипке, о своём желании дать ей не просто инструмент, а ключ к нему. Вдова Шмидт смягчились.

— Хорошее дело. Но учиться придётся вам. И платить — тоже.

Уроки стали для Малькольма откровением и пыткой одновременно. Его пальцы отказывались слушаться, вставать в причудливые, неудобные позиции. Смычок дрожал и скрипел, извлекая из скрипки звуки, больше похожие на вопли кошки, чем на музыку. Но госпожа Шмидт была терпелива.

— Слушайте, — говорила она. — Не просто играйте, а слушайте, что говорит вам дерево, что поют струны. Музыка — это диалог и доверие.

Про доверие Мальм понял сразу, вспомнив разговор с Иваном. И он слушал. И постепенно, очень медленно, скрипка начала отвечать ему. Рождались не мелодии, нет, сначала просто чистые, протяжные ноты. А он, вернувшись после уроков в свою каморку, скрупулёзно записывал всё в толстую тетрадь: как держать смычок, как ставить пальцы, как читать эти загадочные закорючки-ноты. Это была не тетрадь. Это была книга для Марты.

Однажды, он нашёл конверт под дверью своей каморки. Это было письмо от Славы из Красного Поля. Она благодарила за прошлые письма без обратного адреса и за последнее, в котором уже значилось, куда написать в ответ, чему она была особенно рада. Рассказывала о себе и своём теневом театре, и как показывала все его истории, и какие придумала свои. Благодарила за советы сердечно и искренне. Интересовалась, как дела у «Шута и кота». Он написал ей снова, рассказал о волшебном фонаре Лоренцо. Новое письмо Славы нашло его быстро: «Ой, а можно и мне такой? Могу ли я сама написать мастеру?». Лоренцо был польщён, когда Мальм спросил его о такой возможности, и решил написать сам Славе.

Малькольм съездил к ней на пару дней, посмотреть на представление, показать волшебный фонарь и передать конверт от Лоренцо. Красное Поле встретило его тишиной и покоем после грохота Тюрингенского Леса. Восторгу Славы не было предела.

Время летело быстро, зима уже готова была отступиться от своих прав. Каждый вечер Малькольм репетировал в своей коморке. Вдова Шмидт, говорила, что он должен спать и есть со скрипкой. Из-под смычка звуки выходили уже не жалобные, а глубокие, вибрирующие, полные скрытой печали и надежды. Но теперь он знал, что самое важное представление — это не то, что показывают толпе. А то, что готовится для одного-единственного зрителя, которую, он верил, обязательно увидит.

Марта

Время летело быстро, подчиняясь не календарю, а упорному скрипу смычка в крохотной каморке под крышей. Зима, ещё недавно всесильная, уже сдавала позиции. С крыш свисали сосульки-исполины, днём слышалось веселое журчание талой воды, а по ночам мороз уже не скрипел так злобно под окном.

Каждый вечер Малькольм репетировал. Вдова Шмидт, теперь сама навещавшая его раз в неделю для урока, всё чаще одобрительно кивала. Ночью футляр стоял у кровати Малькольма, и порой ему снилось, что он не водит смычком по струнам, а дирижирует целым оркестром своих путешествий по событиям прошлого. Во сне он часто искал Ивана, но не находил, то ли песни подходящей не было, а, может, боялся узнать, что случилось с ним на самом деле в Солесане. Заглянуть вперёд, как это умеет Занция, в события которые ещё не случились, у него не получалось, а минувшие события колокольчик открывал легко, если подобрать слова и мелодию.

На скрипочке он теперь играл не упражнения. Он играл истории. Истории своих скитаний, огня Солесана, тишины заброшенной избушки, встречи со стариком. Он вплетал в музыку шелест листьев, скрип колёс фургона и далёкий, заветный смех девочки, которую не мог пока отыскать, но которую уже полюбил, как сестру.

Чувствуя, что зима вот-вот отпустит дороги из своих ледяных тисков, Малькольм объявил о последнем представлении теневого театра. На площади собралось особенно много народу, каждый хотел попрощаться с зимним чудом. Он показал всё лучшее: и историю про Шута, и про огненного льва, и завершил волшебным фонарём, спроецировав на стену ратуши корабль под парусами, уходящий в закат.

А утром следующего дня он обошёл всех, с кем свела его судьба в Тюрингенском Лесу. Лоренцо, Казимира, вдову Шмидт, хозяина постоялого двора, даже пару мастеровых, всегда первыми приходивших на его представления на площади. Он пригласил их не в пафосное место, а в дешёвое, шумное и душевное, где часто обедал сам, в таверну «У упрямого осла» при постоялом дворе.

— У меня сегодня маленький концерт вечером, — говорил он, смущаясь. — Без фонаря, без кукол. Только я и скрипка.

Таверна была полна как обычно. Пили пиво торговцы, грелись у печки путники, местные ремесленники играли в кости за ужином. Воздух гудел от разговоров, пах жареным мясом и хмелем. Малькольм нервничал немного и ждал своих гостей за маленьким столиком в углу. И вот они пришли. Лоренцо — с гордо поднятой головой, Казимир — с привычной сдержанной ухмылкой, вдова Шмидт — в своём лучшем тёмном платье, со строгим и одновременно одобрительным видом.

Малькольм вышел на середину обеденного зала. Гул поутих от любопытства.

— Друзья, — начал он, и голос его дрогнул. — Я не настоящий музыкант. Я шут. Но я научился кое-чему за эту зиму. И хочу сыграть для вас. Это история о дороге.

Он поднёс скрипку к подбородку, закрыл на мгновение глаза и повёл смычком.

Мелодия начиналась не с самой первой ноты, а с тихого скрипа — сухого трения волоса о о струну, похожего на скрип старого деревянного колеса по утрамбованной земле. Это было как вздох перед рассказом. Перед историей о бескрайних дорогах и одиноком фургоне, о звёздах над шатром и друзьях, остающихся позади.

Первый мотив — широкий, протяжный, на самой низкой струне. Звук глубокий, бархатистый, словно от далёкого двигателя фургона, неспешно раскачивающегося между нотами, как фургон на кочках. Это ритм дороги. Смычок ведёт мелодию плавно и монотонно, создавая ощущение бесконечного горизонта, уходящего в дымку. И вот в мелодию вплетается высокая чистая нота, как свет первой звезды на тёмном небе. Звук становится тоньше, прозрачнее. Это уже не дорога, а небо над ней. Внезапно темп сбивается, замедляется. Появляется мотив горький и ностальгический. Слышны короткие, обрывистые фразы, словно воспоминания, которые больно держать в голове. Это друзья, остающиеся позади. А потом всё стихает. Смычок отпускает напряжение. Мелодия возвращается к мотиву дороги, но теперь он звучит тише. Малькольм играл о надежде, что греет в самую холодную ночь. Это была простенькая, наивная мелодия, но в ней была вся его душа. Остаётся только тишина и дорога, уходящая вдаль.

Смычок замер. Последняя нота затихла. В таверне на секунду воцарилась тишина, а потом грянули аплодисменты. Его друзья кричали громче всех. Лоренцо свистел в два пальца.

Малькольм поклонился, едва видя их через туман в глазах. Его взгляд был прикован к выходу из таверны. Мужчина уже уводил девочку, но та обернулась ещё раз, и её взгляд встретился с взглядом Малькольма. Она смущённо улыбнулась.

Не думая, не размышляя, движимый лишь непреодолимым порывом, Малькольм, как был со скрипкой в руках, бросился к выходу.

— Постойте! — крикнул он, выскакивая на улицу.

Лесоруб и девочка обернулись. Мужчина нахмурился, отводя дочь за спину.

— Что тебе?

Малькольм замялся. Как рассказать о том, что он знает? С чего начать? Назвать их по имени, рассказать про Полуденку? Сказать, что видит прошлое? Просто сунуть скрипку в руки и убежать, надеясь, что инструмент не выкинут или не обменяют на что-то полезное?

— Парень, ты и сам мёрзнешь, и нас заморозишь. Чего хотел?

И он соврал. Соврал не краснея. Чем проще и понятнее враньё, тем меньше вопросов.

— Сестру я ищу.

Мужчина рассмеялся.

— Прости, — откашлялся, гася смех. — Ну, я-то тебе чем помогу? Похож на неё? — и снова засмеялся.

— Не вы, дочка ваша. Сестра замуж вышла за лесоруба, я ещё маленьким был. И больше её не видели, уехала куда-то на север. А старик мой умер летом, велел найти её, потому как из семьи никого у меня не осталось.

Мужчина нахмурился, но молча слушал.

— Я осенью много ездил, людей расспрашивал, никого не нашёл, — продолжил Малькольм, и это уже была почти правда.

— Ну, на нашем хуторе твоей сестры точно нет, — мужчина задумался. — А как понял, что я лесоруб?

— Вид у вас такой, выразительный, профессию сразу видно. Может возьмёте в попутчики? У меня фургон есть. Вы места свои лучше знаете и с людьми знакомы. А я уже и не знаю как искать. Сторонятся люди чужого человека с расспросами.

— Фургон твой не пройдёт. Можешь с нами поехать, мы утром выезжаем с Жорой и вот дочкой, одно место у нас есть. А вот обратно тебе ехать, не знаю как сложится.

— Если сестру найду, мне обратно не нужно будет.

— Хлипкий ты, — мужчина оглядел Малькольма. — Для нашего дела не сгодишься.

— Умение от практики растёт, а сила от применения.

— Хм, хорошо сказал. По рукам. Жду тебя у городской заставы поутру.

И они ушли. Малькольм, действительно, промёрз. Но это было не важно. Теперь будет время и с семьёй Марты познакомиться поближе, и Марту поучить музыке, а там и случай найдётся инструмент подарить.

Север

Утренний воздух у городской заставы был острым и колким, пах дизельным выхлопом и снежной сыростью. Малькольм, прижав к себе футляр со скрипкой, нервно переминался с ноги на ногу, поправляя соскальзывающий с плеча мешок с вещами. Его собственный фургон, верный спутник многих странствий, остался в распоряжении Лоренцо.

И вот он увидел их. Не лошадей и сани, как он почему-то ожидал, а громадную, покрытую слоем грязи и налипшего снега машину на высоких массивных колёсах, обмотанных цепями. Это был лесовоз, настоящий вездеход, с короткой, похожей на кабанью морду кабиной и длинным кузовом под брёвна, но сейчас пустым. Из выхлопной трубы на крыше валил едкий чёрный дым, а мотор урчал низким, мощным басом, который Малькольм почувствовал скорее ногами, чем ушами.

Олаф, отец Марты, махнул рукой: «Залезай». Пришлось вскарабкаться по обледеневшей лесенке вверх, прежде чем он оказался в кабине.

— Чудо-машина, — восхитился Малькольм, пытаясь устроиться так, чтобы не задеть локтем молчаливого Жору.

Мужчины растянули губы в широких улыбках. Марта сидела, прижавшись к отцу, и смотрела на Малькольма большими, немного испуганными глазами.

Они ехали весь день, лишь пару раз остановившись по естественной надобности. Всё остальное братья делали на ходу: обедали сушёным мясом с хлебом и менялись местами за рулём. Ехали они какой-то другой дорогой; здесь фургон Ивана, действительно, никогда не прошёл бы — ни зимой, ни летом. Лес по сторонам менялся. Сначала это были голые вязы и опушки, потом началась чащоба: вековые ели и сосны, засыпанные снегом. Воздух пах морозом, хвоей и дизельным выхлопом. Изредка мелькали просеки, уходящие вглубь этого зелёно-белого царства. Вечером они остановились, Жора зажёг большие фонари вездехода, Олаф развёл костёр вскипятить воды, Марта рисовала на снегу палочкой.

— Холодно, — пробормотал Малькольм, пытаясь отогреть у костра закоченевшие пальцы.

— Всегда так, — без особой симпатии бросил Олаф. — Зато не пешком. Курточка у тебя очень тонкая, жидковатая, и сам ты тощий, вот и мёрзнешь.

— Играть будешь? — неожиданно спросила Марта, поднимая на него глаза от своих рисунков на снегу.

— Марта! — строго сказал отец. — Шум на всю тайгу подымать. Волков сюда созывать скрипом, что ли? Или медведя разбудишь, он спит беспокойно к весне.

— Скрипка промёрзнет, Марта, — нашёл Малькольм причину, видя неодобрение Олафа музыке. — Испортится, и струны лопнут.

— Нежный инструмент? — расстроенно спросила Марта.

— Нежный, — согласился с ней и добавил, — но отзывчивый.

Олаф перелил кипяток в большую железную бутыль. Мальм с интересом посмотрел на сосуд.

— Не остынет, — сказал Олаф, заметив любопытство, и продолжил, заткнув горлышко пробкой. — Всю ночь держать тепло будет. Тут стенки двойные в стеклянной колбе, снаружи только железо. Тоже инструмент нежный. Для тайги.

Они двинулись дальше, и ночь нагнала их скоро. Олаф больше не планировал останавливаться до самого утра, а может и дольше. Лесовоз, похожий на железного исполина, полз в непроглядной темени, разрывая её двумя кругами фонарей. Это было похоже на путешествие по дну чёрного океана. Свет выхватывал из кромешного мрака призрачные стволы деревьев-великанов. На мгновение фонарь осветил исполинский, замшелый ствол сосны, покрытый толстой коркой инея, и казалось, он был сказочным стражем с серебряной чешуёй. Затем круг света скользил дальше, и на его месте возникал частокол молодых ёлок; их лапы тяжело провисали под шапками снега, словно они застыли в немом поклоне перед проносящимся чудовищем. Мрак за пределами света был абсолютным, густым, почти осязаемым. Он давил на стекла кабины, и лишь рёв мотора и скрип жёсткой подвески нарушали всепоглощающее безмолвие ночного зимнего леса. Снег был не белым, а ослепительно-синим, и мириады искрящихся снежинок, словно рои звёздной пыли, кружились, устремляясь навстречу и рассыпаясь о лобовое стекло.

Временами дорогу совершенно скрывало, и тогда казалось, что они летят сквозь бесконечную, мерцающую пустоту туннеля, где нет ни верха, ни низа. Стволы деревьев, возникая внезапно, как видения, проносились мимо, тянулись скрученными ветвями-пальцами к железному гиганту, чтобы тут же раствориться в небытии позади.

Воздух в кабине гудел от напряжения и холода, стёкла подмерзали по краям, и от этого мир снаружи казался ещё более далёким, ирреальным и завораживающе опасным. Они ехали сквозь спящее царство, единственные живые существа, укрывшиеся в пузе железного дракона с глазами-лунами, посреди бескрайней вселенной льда и дремучего леса.

— Расскажи про скрипку, если играть не хочешь, — попросила Марта, клонясь ко сну.

— У меня книга есть, записал в ней всё о том, как учиться играть. Хочешь дам почитать?

— Я не умею.

— А там картинки есть, можно разглядывать. И буквам могу научить, — Малькольм скосил взгляд на Олафа и заметил одобрительный, почти незаметный кивок.

Марта была не очень рада.

— Вот смотри, ты рисовать, видимо, любишь, на снегу красивые узоры. И буквы — это тоже такие рисунки, волшебные, могут рассказать разные истории. А у музыки тоже свои буквы есть. И кто их понимает, может записать любой звук или мелодию и потом прочитать её.

Такое объяснение показалось девочке интересным, и она начала задавать вопросы и слушать ответы на них, пока не уснула. С этого вечера между ним и Олафом возникло негласное соглашение об уроках грамоты для Марты. Начало положено.

«Доберёмся в тепло, может и музыка окажется не такой бесполезной,» — подумал Мальм.

Ночь затянулась. Малькольм дремал, укачанный рокотом мотора и мерным покачиванием кабины. Его разбудила внезапная тишина — мотор заглох. Жора, сидевший за рулём, беспомощно крутил ключ зажигания. В ответ — лишь щелканье стартера и тишина, вдруг оглушительная после долгого гула.

— Чёрт! — выругался Олаф, вылезая из кабины.

Братья копошились под капотом при свете фонарей, их дыхание клубилось густыми облаками на ледяном воздухе. Малькольм и Марта оставались внутри, наблюдая за их вознёй.

— Часто так? — спросил Малькольм.

Марта лишь пожала плечами: «Бывает».

Внезапно Жора резко выпрямился, застыв в неестественной позе. Он не смотрел на двигатель. Его взгляд был устремлён в темноту леса, за линию света.

— Олаф, — его шёпот был похож на скрежет льда. — Слышишь?

Жора и Олаф замерли у кабины, став всего лишь тёмными силуэтами на чуть более светлом фоне снега. Малькольм напряг слух. Сначала ничего, лишь собственное сердцебиение в ушах. Потом он уловил это — тихий, едва различимый скрежет. Марта прижалась к Малькольму, её маленькая рука вцепилась в его рукав. Как будто что-то очень большое и тяжёлое медленно, методично скребло по стволу старой сосны. Звук был влажным, неприятным, словно скоблили мокрую, промёрзшую шкуру.

Олаф медленно, очень медленно двинулся к двери кабины, прижимаясь спиной к корпусу вездехода. Забравшись внутрь, он быстро достал ружьё и зарядил. Его лицо стало каменным. Жора всё ещё оставался снаружи. Фонари погасли, нахлынула тьма. Через несколько мгновений внутрь забрался старший из братьев.

Лунный свет, пробивавшийся сквозь тучи, лишь подчёркивал мрак вокруг. Скребущий звук прекратился. Воцарилась звенящая, неестественная тишина. Даже ветер стих.

И тогда они услышали это. Тяжёлое, шумное, влажное дыхание. Оно раздавалось совсем близко, с той самой стороны, откуда доносился скрежет. Что-то большое двигалось в темноте, медленно обходя их. Снег хрустел под невидимой тяжелой поступью. Малькольм перестал дышать. Он вспомнил рассказы Ивана о лесных котах, но это было не похоже на кота. Это было что-то другое. Древнее и незнакомое.

Внезапно дыхание замерло прямо у заднего борта лесовоза. Даже в кабине было слышно принюхивание — громкое, словно втягивали воздух кузнечными мехами. Олаф приподнял ружьё. Раздался глухой удар. Что-то тяжёлое и массивное ткнулось в кузов лесовоза. Машина слегка качнулась на рессорах. Марта подавила вскрик. Малькольм обнял её, пытаясь унять и её, и собственную дрожь. Невидимое существо скоблило шкурой по бортам лесовоза, тряся машину, кажется, целую вечность. Потом тряска стихла, раздался ещё один шумный выдох, полный какого-то странного разочарования или скуки. И тяжёлые шаги стали удаляться. Хруст снега становился всё тише, тише… и наконец смолк.

Никто не двигался ещё несколько минут. Первым нарушил тишину Олаф.

— Ушло, — прохрипел он, и в его голосе слышалось нескрываемое облегчение.

Жора, вытерев пот с лица рукавицей, первым покинул кабину и снова полез под капот. Мотор с рёвом и клубами чёрного дыма ожил, фонари зажглись. Олаф не стал дожидаться, пока прогреется, и скорее тронул с места вездеход.

Больше в ту ночь никто не проронил ни слова. Марта так и не отпустила рукав Малькольма до самого утра.

Часы

Часы на стене тикали, отсчитывая секунды. Вечерами Малькольм обучал грамоте и письму Марту за кухонным столом. Ей хоть и не нравилось это занятие, но она делала успехи. Читала довольно бегло. Книг в семье Олафа не было, потому приходилось уделять больше внимания письму, а читать — книгу об уроках музыки, которую Малькольм написал зимой и привёз с собой.

Грамоту Олаф поощрял. Он сам с трудом расписывался в ведомостях лесничества корявыми печатными буквами и помнил, какую обиду чувствовал, когда более грамотные товарищи читали ему вслух приказы и смеялись над его невежеством. Пусть дочь не знает этой унизительной красноты, заливающей щёки, когда не можешь прочесть вывеску или объявление.

— Учись, — ворчал он, заходя на кухню и видя разложенные листочки с каракулями. — Глаза-то у тебя хорошие, зря что ли даны. Умная голова без букв — что топор без топорища: железа много, а толку мало.

Он даже принёс однажды потрёпанную, засаленную тетрадь с какими-то старыми записями и вручил Марте. — Вот, — ткнул он в неё толстым пальцем. — Дед мой ещё записывал. Про породы деревьев, про то, где какой зверь водится. Можешь её тоже почитать, чернила выцвели, но попробуй разобрать.

В награду за усердие после уроков грамоты Малькольм показывал Марте как играть на скрипочке: как ставить пальцы на гриф, как водить смычком плавно и уверенно, чтобы извлечь не пронзительный скрип, а певучий звук. Первые попытки Марты были мучительны для слуха и больше походили на вой голодного щенка. Она морщилась, кусала губу и смотрела на Малькольма с испугом, ожидая насмешки или раздражения. Но он только терпеливо улыбался, поправляя её неуклюжие пальцы.

— У всех так начинается. У меня было ещё хуже, — ободряюще говорил он. — Вдова Шмидт ушам своим не верила, тому, насколько противные звуки удавалось мне извлекать из скрипки.

За этими уроками Олаф наблюдал с нескрываемым неодобрением, бросая на Малькольма тяжёлые, испытующие взгляды. Как-то раз, когда Марта с завидным упорством пыталась сыграть гамму снова и снова, он не выдержал:

— Опять этот кошачий концерт! Брось ты эту забаву, Марта. Лучше бы помогла матери пироги печь или пряжу спрясть. Дело полезное, а не это непонятное мычание. Скоро все мыши из дома разбегутся!

— Кошке меньше работы, — под нос сказала Марта и потупилась, опустив скрипку.

Малькольм видел, как гаснет огонёк любопытства и восторга в её глазах. Он понимал Олафа: в их суровой жизни музыка казалась ненужной роскошью, пустым баловством. Но он-то знал, какая сила скрыта в этих нотах и в этой девочке.

Именно тогда у него окончательно созрел план. Он не мог больше оставаться в гостях у Олафа; вопросы о его «сестре» уже появлялись не раз и звучали чаще и настойчивее. К работе по валке леса Малькольм был не способен, лишний рот тяготил. Его даже свозили на два соседних хутора, где он снова повторил свою завиральную историю о поисках потерянной сестры. И забрать Марту с собой он не мог — это было бы похищением. Но он мог и хотел оставить ей инструмент, который, как надеялся, станет для неё другом и проводником.

Он нашёл её позади сараев, у поленницы. Марта сидела на замшелом валуне и снова водила палочкой по последнему, не растаявшему в тени снегу, что-то тихо напевая. Ту самую мелодию, что он играл в таверне «У упрямого осла».

— У тебя хороший слух, — сказал Малькольм, подходя.

Марта вздрогнула и смутилась.

— Я просто… так…

— Я серьёзно. Ты запомнила мелодию, услышав её всего один раз. Это дар, — он присел рядом на корточки, поставив футляр со скрипкой на землю.

Марта молчала, не зная, что ответить на такую высокую похвалу.

— Я скоро уеду, — продолжил Малькольм, глядя на тёмный лес за забором. — Продолжу искать свою… сестру. И я хочу, чтобы у тебя осталось кое-что.

Он щёлкнул замками футляра, открыл крышку и бережно положил скрипку на колени девочки. Марта смотрела на него, широко раскрыв глаза. Потом он достал из-за пазухи толстую потрёпанную тетрадь.

— Это тебе. И скрипка, и эта книга. Я писал её для тебя всю зиму. Спрячь где-нибудь.

Марта не решалась дотронуться, будто перед ней было нечто хрупкое и волшебное.

— Папа… он не позволит. — прошептала она, и в её голосе послышались слёзы. — Он скажет, что я украла.

— Тогда я «случайно» забуду скрипку, когда уйду. — тихо сказал Малькольм. — А ты, пообещай, что будешь хранить её, пока я не вернусь, и тренироваться. Потому что, если инструмент молчит, то он умирает. Совсем как пила или топор ржавеют, если лежат без дела.

Аргумент прозвучал для дочери лесоруба понятно и убедительно, она кивнула и погладила кончиками пальцев скрипку.

— Обещаю! — твёрдо сказала Марта.

Ночью, пока все крепко спали, Малькольм пробирался на кухню. Он зажигал керосиновую лампу, и при неровном, блёклом свете записывал в книгу истории. У книги появилось название. Марта уже научилась писать, и её старательным, но ещё не уверенным почерком на обложке было выведено: «Скрипичный ключ к путешествиям. Самоучитель для начинающих скитальцев». Это была та самая книга, которую он писал всю зиму в своей каморке под крышей и привёз с собой. Но теперь она стала не просто сборником упражнений, а настоящим путеводителем в мир музыки и воображения. Там были не только ноты и уроки вдовы Шмидт, но и истории. К каждому упражнению и этюду он придумал небольшую сказку: «Как смычок подружился со струной Ре», «Путешествие нотки Ля по волшебному лесу». Он надеялся, что книга поможет Марте, когда его не будет рядом.

Часы на стене тикали, отсчитывая секунды. Его собственные внутри тоже торопили. Днём он жил жизнью гостя в семье Марты, а ночью, во сне продолжал искать старика. Он нашёл, наконец, одну-единственную песню, тот самый ключ, который выводил его к Ивану. Вернее, не совсем к нему, а в пожар Солесана. Последние недели каждую ночь он уходил только туда. Искал лазейку, возможность что-то изменить. И ничего не мог. Пожар был неизбежен. Он начинался каждый раз по-новому: то от опрокинутой жаровни, то от искры, вырвавшейся из кузнечного горна, то от удара молнии в сухую сосну на окраине. Огонь не удавалось остановить. Из снов Малькольм стал возвращаться с отметинами: то свежий ожог на запястье, то новый шрам появлялся, то ступня была проткнута гвоздём. Колокольчик уводил его в самое пекло и возвращал обратно, фонариком подсвечивая путь.

«Пожар будет. С этим мне не справиться,» — смирился, наконец, он. — «Может, в этот раз ветер будет такой сильный и резкий, что искры даже из закрытой жаровни сможет выдуть через поддувало и раскидать, как семена одуванчика. От них-то и пойдёт пожар. Пойдёт быстро, по пересохшей траве, по бумажным и тряпочным украшениям, прямо к шатрам. И там под горящим полотном останутся люди и звери...»

И снова мысленным взором увидел, как, в который раз, сгорят лесные коты Поддубного, коты Ивана, коты старика. И как поседеет за один день, ссутулится под тяжестью невыносимого горя сам Иван. Пропадет в нём радость и останется только жалость к обездоленным и попавшим в беду.

— Мне бы только котов спасти, а там будь что будет, — прошептал Малькольм, поставив точку в конце последней истории. Пустых страниц больше не осталось. Он отложил перо и закрыл книгу. Решил, что на кухонном столе и оставит футляр со скрипкой и самоучитель для путешественницы в мир музыки. Проверил свои карманы: вроде всё на месте и резные фигурки котов тоже здесь. Пора уходить. Достал из-под рубашки маленький чёрный колокольчик, качнул его и запел. Воздух перед ним задрожал и начал медленно закручиваться спиралью в марево.

Живите дальше

Дым застилал глаза, едкий, чёрный, с примесью гари от горевшего сахара, ткани и чего-то ещё, сладковато-мясного. Солесан пожирал сам себя. Где-то рушились балконы, с треском рвались перегретые сосуды, а воздух гудел от человеческого крика — единого, многоголосого визга ужаса.

Малькольм бежал сквозь этот ад, прижимая к лицу мокрую тряпку, выхваченную из чьей-то опрокинутой бочки с водой. В голове стучала одна-единственная мысль: «Коты. Спасти котов». А старика нигде не было. А может, Иван и метался тут тоже где-то рядом, молодым и сильным, но Малькольм не узнал бы его. Не будешь же каждого встречного хватать за рукав и спрашивать: «Ты Иван?»

Мальм влетел в пылающий лабиринт ярмарочных шатров, ориентируясь по наитию, как по ниточке, ища выход из лабиринта. Вот он — большой шатёр, расписанный силуэтами диких зверей. Полотно уже тлело по краям, и под него заползал ядовитый дым. Внутри было немногим лучше. От страшного жара и гари перехватывало дыхание. И сквозь эту завесу Малькольм увидел её. Она металась по клетке, ударяя плечом в прутья, и низкий, яростный рокот вырывался из её глотки. Огромная, мускулистая, полосатая зверюга. Не кот — воплощение гнева. Хвост хлестал по бокам с такой силой, что имя напрашивалось само собой. Рядом с клеткой стояло ведро с кусками мяса. Он подцепил один на палку.

— Ярость? — прошептал Малькольм, и голос его сорвался на шёпот. — Ярость! Ксс-ксс-ксс…

Он смотрел в жёлтые, полные безумия и страха глаза и, судорожно одной рукой нащупывал засов клетки. Зверь не сводил с него взгляда, губы были оттянуты, обнажая клыки. Засов поддался, дверь клетки распахнулась.

— Ярость! Ксс-ксс-ксс, — Малькольм смотрел в глаза огромной кошке и пятился. — Уходить надо, уходить. Идем со мной, идём.

«Сожрёт. Сожрёт!» — стучало в висках. Он держал перед собой на палке кусок мяса, и отступал к выходу. «Глаза слишком умные, может, и не сожрёт. Сожрёт, потому что умная. Но борцов-то этих не жрала, даже когти не выпускала, я же видел. Борется, валит их, лапами надаёт пенделей, а шкуру не портит людишкам. Умная зверюга».

— Идём, идём, хорошая кошка, — бормотал он, его руки тряслись. — Ты умная кошка, хорошая. Кто хорошая кошка? Ярость — хорошая кошка.

До выхода из шатра было всего несколько шагов. Полотно над головой уже вовсю полыхало, с него сыпались хлопья пепла. Ярость замерла на мгновение, оценивая внезапную свободу. Её взгляд метнулся к выходу, потом к Малькольму. И тогда она двинулась вперёд. Не рывком, а крадучись, низко прижавшись к земле. Малькольм отступал, суя ей под нос кусок мяса, но оно ей было неинтересно. И шут ей был неинтересен. Ей не нравился огонь, дым и этот кричащий незнакомый человек, преграждавший путь к спасению.

Она пыхтела, психовала, обнажая зубы. И, дойдя до самого выхода из шатра, издала такой мощный, рвущий душу рык, что Малькольм почувствовал, как по нему прошла ударная волна. Он отшатнулся и упал на спину, выпустив палку из рук. Кусок мяса шлёпнулся ему прямо на лицо, залепив глаза.

Мир погрузился в темноту и смрад. Где-то совсем рядом, над самым ухом, раздался хриплый, похожий на кашель звук. Потом он почувствовал, как мимо него, задевая шершавым боком, пронеслось что-то большое и тяжёлое. Ярость перепрыгнула через него. Он услышал короткое, повелительное мявканье, ещё один рык. И потом — цокот когтей по раскалённой брусчатке, удаляющийся в сторону набережной, к воде.

С огромным усилием Малькольм сдёрнул с лица прилипшее мясо, перекатился на живот, поднял голову. Сквозь слёзы от едкого дыма он увидел две удаляющиеся тени: мощную, полосатую спину Ярости и чуть позади — другую, более низкую и тёмную, почти невидимую в дыму, лишь угадываемую по плавным движениям.

— Пустота! — выдохнул он, и в голосе его не было страха, только облегчение. — Живите дальше.

В этот момент с оглушительным грохотом рухнула центральная мачта шатра. Горящее полотно, словно саван, накрыло всё вокруг. На Малькольма обрушился сноп искр, и страшный, обжигающий жар охватил его. Он понял, что не успеет, не сможет выбраться из-под горящей тряпки. Схватился рукой за колокольчик на шее и заорал во весь голос, прощаясь с миром, свой первый, придуманный в цирке, куплет.

Пять рублей за вход,

Небольшой расход.

Заходи, поторопись,

Цирком нашим подивись!

Но вместо всепоглощающей боли его вдруг охватило ощущение стремительного падения в туннель, полный света и огня. Он чувствовал головокружение, тошноту, а потом резкий толчок.

Он лежал на спине. В лицо ему светило солнце, а не полыхало пламя. В ушах стоял не гул пожара, а мирное стрекотание кузнечиков и щебет птиц. Он глубоко вдохнул. В воздухе пахло пылью, нагретым металлом и лесом.

— Эй, жив там? — раздался над ним хриплый, но ещё бодрый голос.

Малькольм открыл глаза. Над ним склонилось лицо. Незнакомое и в то же время до боли знакомое. Лицо пожилого мужчины с густыми седыми усами и умными, усталыми глазами. За ним виднелось колесо фургона, сорванное с оси.

— Чёртов ухаб, — проворчал мужчина. — Поможешь поднять? А то одному мне не справиться, от девчонки помощи мало.

Малькольм сел, потирая виски. Всё было так знакомо… Эта дорога… Этот фургон… Но он был больше и новее того, что помнил Малькольм. И на его боку красовалась не потёртая надпись «Цирк», а яркая, свежевыкрашенная: «Лесные коты Поддубного».

— Что я… что случилось? — пробормотал Малькольм.

— Колесо сорвало, я же говорю, — усмехнулся мужчина. — Ты на дороге спал, что ли? Солнце злое, а ты на самом солнцепёке развалился. Поможешь — будет тебе и вода, и хлеб. И место в фургоне до ближайшего города.

Малькольм молча кивнул, поднялся и пошёл к фургону. Пока они работали, устанавливая колесо на место, задняя дверь фургона приоткрылась, и оттуда донеслось низкое, грудное ворчание. Малькольм заглянул внутрь.

В полумраке, на толстой соломенной подстилке, лежала огромная, старая, почти совсем седая чёрная пантера. Её глаза, казалось, видели сквозь время. Рядом с ней, свернувшись клубками, спали два молодых тигра — один ярко-рыжий в чёрную полоску, другой — более тёмный, угрюмый.

— Не бойся, не кусаются, — сказал мужчина, подходя к нему. — Это Пустота, она у меня совсем старенькая уже. А это — подрастающая смена. Ярость и Гроза. Красивые, правда?

Малькольм не мог отвести глаз от пантеры. Он смотрел в её жёлтые глаза и видел в них отсвет того самого пожара. Она спаслась. Они обе спаслись.

— Да, — прошептал он. — Очень красивые.

Когда колесо было на месте, мужчина, представившийся Иваном, выполнил обещание. Он подал, сидевшему на земле у колеса, Малькольму кружку воды и краюху хлеба с сыром.

— Ну что, парень, куда путь держишь? — спросил он, присаживаясь на корточки.

— Да так, — ответил Малькольм, и голос его звучал устало. — Ищу работу. Всю работу, какая найдётся. Что я умею? Бывало, батрачил на ферме, работал на мельнице, стриг газоны, красил, строгал, пилил, помогал на кухне.

Иван внимательно посмотрел на него, потом кивнул.

— Ладно. Поехали с нами. В цирке всегда руки нужны.

И вот он уже едет в кузове, примостившись между клеток, среди инвентаря и тюков. Малькольм порылся в кармане, достал две резные деревянные фигурки и показал их лесным котам.

— Это ты, — он положил аккуратно между прутьями маленького чёрного кота. Совсем старая и дряхлая черная пантера Пустота только зевнула и дёрнула поседевшей шкурой .

— А это ваша мамка, — показал он вторую, полосатую, с отломанным ухом, двум молодым тиграм.

Вот и всё. Сделал всё что хотел. Марта станет скрипачкой. Коты живы. Колесо сделало свой оборот. Теперь ему нужно отдохнуть. Малькольм устроился на тюке удобнее и закрыл глаза. Будь, что будет. Его убаюкивало мерное покачивание.

Проснулся он от того, что тряска кузова прекратилась, фургон остановился. Пустота мыла лапу, щурясь на него жёлтыми глазами, совсем как домашняя кошка, не обращая на происходящее никакого внимания. Малькольм выглянул из кузова, огляделся по сторонам и спрыгнул на землю. Фургон стоял на площадке среди других машин. Вокруг суетились какие-то люди, много людей. Все были заняты делом.