Штрихи к портрету

Глава 1

На третьем ночном дежурстве Эол понял, что сходит с ума.

А ведь крохотный художественный музей на окраине, о котором никто не знает и куда никто не ходит, казался идеальным убежищем, местом, где можно прийти в себя и начать все заново…

Особняк в зеленом переулке, старые липы под окнами, солидная, без кича, табличка с надписью «Эпоха Падения: живопись» - все это так понравилось Эолу восемь дней назад, когда он приполз сюда измученный, морально истерзанный, почти мертвый. Жизнь развалилась за полгода: сын сбежал от родителей, заявив, что «сыт по горло», потом Эола выгнали из филармонии, где он со своей скрипкой провел пятнадцать лет… всего лишь за то, что он пару раз принял лишнего и не смог потом сыграть как надо!.. и напоследок его со словами «Прощай, алкаш и неудачник!» покинула жена.

Смотритель музея, высокий, сутулый, с очень темными глазами, принял гостя ласково, даже почему-то обрадовался. Провел по особняку от чердака до подвала, сказал, что требуется от ночного дежурного, озвучил зарплату.

Одна вещь тогда показалась Эолу странной: в последнем зале, даже комнатке, на стене висела единственная картина, маленькая, в потертой раме, без подписи, и на ней красовался… смотритель, только молодой, с расправленными плечами и с задорными синими глазами; а задний фон, пышную южную зелень уродовали черные штрихи, похожие на следы от кошачьих когтей, только очень большие, словно их оставил тигр.

Эол не удержался, спросил.

«Нет, что вы? – сказал смотритель, и по лицу его пробежала быстрая судорога: точно бумажную маску кто-то стиснул в ладони, но тут же разгладил. – Это не я. Случайное сходство, друг мой. Картине тысяча лет… самый разгар, если можно так выразиться, Падения... У нас только подлинники!».

Он улыбнулся гордо и… тоскливо.

Об этой давней эпохе Эол знал мало, в школьных учебниках писали о ней скупо и обрывочно: нашествия варваров, гибель цивилизации, уничтожение древних искусств, позже их так и не удалось восстановить, и все закончилось безвременьем, после которого и родилась нынешняя Империя. Помнил, что кое-что от прежнего мира осталось, в основном на юге: картины, статуи, громадные пирамиды, неясно зачем построенные.

Поэтому он закивал и поспешно сменил тему.

Пусть даже смотритель повесил в музее собственный портрет в молодости, и любуется им каждый день... и что?

Эол к тому времени просидел на пайке для безработных две недели, и такие мелочи его не волновали. Так что он подписал бумаги, получил набор ключей и на следующий вечер пришел, чтобы заступить на дежурство.

Три обхода за ночь, в 22.00, в 01.00 и в 5.00, в остальное время можно спать. Уютная конурка с телевизором, чайником и лежанкой, заварка, кофе, баранки и печенье бесплатно, тишина и покой, фонарик и связка ключей на поясе.

Если сработала сигнализация или случился еще какой непорядок – шустри, зови подмогу.

Но в целом – не бей лежачего.

Чудные вещи начались на втором дежурстве – ему показалось, что штрихи на потрете смотрителя изменили положение, часть образовала звезду в углу, другие сползлись вниз. Он заморгал, пытаясь вспомнить, что именно видел в прошлый раз… что это, память с ним шутки шутит или ночное аварийное освещение играет с глазами?

Даже подошел, вгляделся, заподозрив, что картину кто-то поцарапал.

Но нет, все гладко, штрихи явно нарисованы, и не сегодня, а вместе с остальным, тысячу лет назад. Облегченно вздохнув, Эол отправился дальше, но на следующем обходе заметил подобные штуки на других картинах: на батальном полотне с кораблями, на огромном пейзаже с пирамидами, где голые люди резали друг друга во славу забытых богов, и на пасторали с овечками и девами в легкомысленных одеяниях.

Неужели белая горячка?

Не может быть!

После ухода жены месяц назад он, конечно, нажрался в сопли, но сразу же завязал, и капли в рот не брал!

Но на третью ночь стало ясно, что штрихи множатся, что теперь они есть на каждом полотне, даже самом маленьком, что они часть картины, существуют внутри нее – Эол рискнул и потрогал один: шершавый холст, как и сантиметром в сторону - но каким-то образом перемещаются, образуя фигуры, то простые, то сложные, на что-то похожие, но на что именно он понять не мог. А затем он увидел, как одно из них ползет, извиваясь, как червь, над ухом толстяка из любовной сценки, и покрылся холодным потом.

Утром, с первыми лучами солнца, штрихи исчезли.

Кроме тех, что красовались на маленьком портрете в дальней комнате.

***

Смотритель глядел на Эола так же добро, как и во время первой встречи, но к участию в его взгляде примешивалось недоумение: еще бы, тот явился в музей посреди дня, да еще и постучался к начальству.

- Что вас беспокоит, друг мой? – спросил он.

- Ну… это… - язык Эола внезапно завязался узлом. – Тут у вас чертовщина…

Двое суток между дежурствами он пытался убедить себя – ему все показалось: утомился, не выспался, бывает – и даже преуспел, на работу пришел почти спокойным. Только ночная вакханалия повторилась, фигуры из штрихов на картинах стали сложнее: спирали, многоугольники, пульсирующие сплетения то ли щупалец, то ли стеблей.

Смотреть на них было противно и жутко.

- Да ну? – смотритель улыбнулся, и лицо его вновь смялось, глаза на миг блеснули голубизной, но тут же вновь стали черными. – Рассказывайте, друг мой, что видели! Понятно, что здание у нас с историей, даже с биографией, так что привидения тут могут быть… хотя до сего дня никто их не видел. Так что рассказывайте, мой друг, вперед!

Только вот это ободряющее заявление подействовало на Эола чудным образом.

Он растерял даже те немногие слова, которые сумел собрать, и вступил в сражение с окостеневшими губами. Давясь, делая паузы, размахивая руками и ненавидя себя за косноязычие, он все же поведал о том, что видел ночью.

- Ну… - смотритель почесал нос. – Это не привидение, но выглядит странно. Неужели единственная работа из малого зала настолько сильно вас впечатлила? Действительно, друг мой, там есть нанесенные краской полоски, их нарисовали позже на пару сотен лет, неясно с какой целью, но вот чтобы они двигались… Про вещи эпохи Падения рассказывают много историй... вы наверняка слышали?

Эол сглотнул и кивнул.

Ну да, ожерелье, пьющее жизнь того, кто его носит, меч, с лезвия которого невозможно смыть кровь, поющая статуя, чье пение сводит с ума, чудовищные демоны, обитающие в пирамидах, прочая требуха для низкопробных передачек на ТВ.

- Так вот все это вранье, - смотритель наклонился вперед, похлопал Эола по руке. – Это… просто… древние… вещи… Но вы человек впечатлительный, музыкант, верно?

Эол снова кивнул.

- На творческую натуру они могут оказать воздействие, - голос смотрителя журчал, как ручеек, но вот лицо было странным, оно отражало тоску и в то же время облегчение. – Плюс вы же явились к нам, имея некоторые сложности с выпивкой?

Эол дернул башкой в третий раз, ощущая себя болванчиком из дерева.

Ясно, что работодатель навел о нем справки, позвонил в Имперскую трудовую палату, а может и в филармонию… но почему, узнав, что кандидат на место ночного дежурного выпивает, все же взял его?

Но это точно не проблема этого самого кандидата!

- Я вижу, что вы в порядке, друг мой, - говорил смотритель так же дружелюбно, но слышались в его голосе и другие нотки, намекающие, что и уволит он с той же улыбкой, нежно и спокойно. – Что зеленый змий не имеет над вами власти… да и работаете вы хорошо, все в полном порядке… Так что нет причин беспокоиться, но… Рассказывать о том, что вам показалось… - последнее слово он выделил. – Не стоит. Никому. Мы же не хотим, чтобы пострадала репутация нашего славного музея?

Тут Эолу пришлось не кивать, а изображать отрицание, но от этого простого движения он почему-то напрягся так, что шея захрустела.

- Вот и прекрасно. Ведь мы поняли друг друга? – смотритель вновь наклонился вперед, и улыбнулся, вроде бы искренне, но одновременно судорожно и неестественно.

- Да, - выдавил из себя Эол. – Мне показалось. Бывает.

- Вот и замечательно, - кресло под смотрителем неожиданно громко скрипнуло, словно на него опустилась добавочная тяжесть. – Ждем вас завтра в обычное время…

***

На следующий день Эол понял, что видит штрихи даже за пределами музея. Черные полоски – одна-две – появились тут и там, на стене, на экране телевизора, на фоне дома напротив.

Он облегченно вздохнул – все ясно, какая-то фигня со зрением, нужен окулист.

Вечером пришел в музей чуть раньше, и застал в конурке с телевизором и чайником коллегу из дневной смены, круглолицего, седого, лет шестидесяти, благодаря очкам в роговой оправе похожего на филина.

- Привет, братан, - сказал тот, сунув широкую мозолистую ладонь. – Как сам?

Коллега назвался Ахиллом и оказался типом очень разговорчивым.

Через полчаса Эол узнал, что Ахилл тут двадцать лет, был ночным дежурным, но когда начались проблемы с давлением, перешел в дневную смену, что до музея он служил в северных краях, охранял зону с осужденными. А еще Эол получил информацию обо всех сотрудниках музея, от уборщицы до смотрителя, и с удивлением услышал, что тот не просто наемный менеджер, а хозяин – и дома, и коллекции.

- Ты не смотри, братан, что он мужик скромный, - вещал Ахилл, широко лыбясь. – Ясно, что сюда никто не ходит, прибыли никакой, а это значит, что баблища у него индюки не клюют… и вообще странный тип, был художником, говорят, в молодости, но потом оказался здесь…

Эол не удержался и спросил: как тут, ничего странного не происходило?

- Да не, тишайшее место, - Ахилл замахал руками. – Даже мыши с тоски подохли.

Из дальнейшей беседы стало ясно, что он знал всех дежурных за эти два десятилетия, и все они были отличными «братанами», кто бывший полицейский, кто из работяг, кого с завода поперли, как он пары пальцев лишился, один даже отставной флотский по прозвищу Боцман… и никто из них ничего чудного не видел и не слышал, с призраками не сталкивался.

Тут Эолу стало совсем хорошо.

Ахилл утопал домой, через полчаса ушел смотритель, в особняке стало темно и тихо. Но тишина в этот раз показалась не мирной, а тревожной, и Эол сделал звук телевизора погромче.

На обход выдвигаться не хотелось, и он даже подумал, не просидеть ли всю ночь в каморке: никто не заметит. И почти уже себя уговорил, но тут разозлился на собственную трусость, схватил ключи и вышел в коридор.

Пение услышал, войдя в первый же зал, где стены были сплошь в морских пейзажах.

Тонкое, еле различимое, как писк комара глухой ночью, и столь же мерзостное, оно ввинчивалось в мозг, заставляя его содрогаться внутри черепной коробки, искать щелочку, дырочку, чтобы удрать туда, где нет этого звука, где блаженная тишина, где покой. И в такт ему пульсировали силуэты из черных штрихов на картинах, уродливые, притягивающие взгляд фигуры, не похожие ни на людей, ни на зверей и птиц, но живые.

Эол замер на месте и закрыл глаза: это мне кажется, кажется, кажется!

Но когда он поднял веки, ничего не изменилось: дикое, лишающее ума шевеление, притягивающее взгляд, словно танец мерзких полупрозрачных пауков на древних полотнах. Никуда не делось пение, оно стало громче, он смог различить слова, которые на самом деле словами не были: человеческое горло не может породить таких звуков.

- Нееееет! – крик отразился в углах, вернулся шепчущим, хихикающим эхом.

Эол зажал уши и продолжая кричать, чтобы только не слышать ничего более, ринулся обратно. Споткнулся на пороге комнаты, загромыхали ящики тумбочки под телевизором: видел, видел же зажигалку, оставленную кем-то из коллег… вот, вот же она! Только бы она работала!

Щелчок… впустую… отчаяние громадной сосулькой вошло в сердце…

Второй… то же самое… Эол застонал.

Третий… есть, есть пламя, и это значит, что можно сжечь мерзостные картины! Старый холст должен легко загореться, и полотна сгорят, превратятся в пепел столь же черный, как проклятые штрихи!

Он налетел на косяк, на боль в плече не обратил внимания.

- Сдохнете! – заорал Эол, влетая в зал с морскими пейзажами. – Все сгорите!

Пение стихло, штрихи замерли… испугались, твари!

Он ринулся к ближайшей картине, где иссиня-черные валы поднимались к хмурому небу. Взмахнул зажигалкой точно мечом, готовясь нанести смертельный удар, поджечь снизу, в уголке.

Штрихи замельтешили сильнее, перед глазами словно подняли черный занавес.

- Что за… - смог выдавить Эол, понял, что куда-то летит, и отключился.

***

Он лежал на мягком, ему было тепло и хорошо.

Эол открыл глаза: белый потолок, окошко, за ним качаются на ветру еловые ветви; вытянутая комната, кровать у противоположной стены, дверь, раковина и зеркало… Больница?

Как он тут оказался?

Воспоминание хлестнуло будто кнут: пение в сумраке, штормовое море на картине, тысячи черных штрихов, зажигалка в трясущейся руке, собственное дыхание, тяжелое, прерывистое, и страх, причудливо смешанный со злостью и предвкушением триумфа. Неужели это ему привиделось?

Он в психушке?

Но нет, ни решеток на окнах, ни мягкой обивки на стенах, ни запора на двери…

Эол облегченно вздохнул и сел на кровати: он чувствовал себя отлично, ничего не болело, не беспокоило, но все же что-то было не так, он вроде бы сидел и одновременно стоял, понимал, что за спиной стена, но в то же время испытывал уверенность, что там густые заросли.

Он хотел и... боялся обернуться.

Дверь открылась, вошел молодой врач в белом халате, с папкой в руках.

- Ага, очнулись? – спросил он.

- Что со мной случилось? – язык Эола ворочался с трудом, как во время разговора со смотрителем… нет, не просто смотрителем, а хозяином музея.

- Пока не могу вам сказать, - врач подошел к кровати. – Вот обследуем, и тогда… Ага, счастье, что ваш начальник зачем-то приехал ночью, нашел вас на полу и вызвал «скорую»… Жаль, что ему коллеги помочь не смогли…

Эол напрягся:

- В смысле «не смогли»? Что с ним?

- Ага, они приезжают, двери нараспашку, а внутри два тела на полу, ну одно… - врач рассмеялся. – Инфаркт в компании кровоизлияния в мозг, он уже не дышал. Реанимация, увы, не справилась… Вам повезло куда больше…

- Да уж, - Эол потер лицо, сглотнул: надо же, смотрителя больше нет.

Ему по-прежнему хотелось обернуться, убедиться, что за спиной нет никаких зарослей, и тревожило ощущение застрявшего между зубов волоконца мяса, только это волоконце было очень большим, и находилось не во рту, а сразу везде, во всем теле… и одновременно за его пределами.

- Там полиция пришла, хотят с вами поговорить, - сказал врач. – Думаю, можно. Если вы не против...

- Зачем? – Эол напрягся.

- Так очень странная штука, как я понимаю. Вскрыли завещание погибшего… - взгляд врача блеснул любопытством. – И выяснилось, что музей и все его содержимое… переходят к вам.

- Что? Бред какой-то! Поче…

«Волоконце» внутри шевельнулось, Эол ощутил как неприятно сморщилось лицо: словно некто взял его в руку, как бумажную маску, резким движением смял, а потом разгладил. Несколько черных штрихов появилось на стене, несколько на потолке, но теперь он увидел, что они образуют единое целое, понял, что они одновременно снаружи и изнутри, что они живут в нем, и в то же время в картинах, и теперь всегда будут тут.

Он хотел закричать, но губы не послушались.

Эол больше не был хозяином собственных губ, тела, судьбы.

И он знал, чей портрет теперь висит на стене в маленькой комнате небольшого художественного музея, о котором никто не знает и куда никто не ходит.