Шрёдингер

Шредингер

Положить раненого солдата в ящик, он будет живым и нет одновременно. Прямо как на войне.

— Внимание, поезд «фронт-тыл» прибывает на станцию победа через тридцать минут! Внимание, пассажирам следует проверить вещи перед выходом!

В одном купе из десятка вагонов сидели трое шариков, чемоданов было четверо, а беседа в разгаре:

- Грудь, либо зад?

- Тяжёлый вопрос.

- Грудь это заменитель зада, так что зад.

— Предлагаю закатить пир в нашу честь, господа. Тёлок позвать, сигары курнуть, коттедж снять в Казани в конце концов.

- А как разнесём весть о пире?

— А ты чё, типа вести ведёшь?

— Типа умный.

— Умные

— это прислуга богатых.

— Ха-ха-ха!

— Так что думайте больше, господа, пока я буду уводить ваших матерей.

Действительно. Это очень глубокие и очень важные для родины солдаты, а точнее лейтенанты. Но всё их прерывает один толчок. Он был немал, могуч и даже страшен. Из-за него упали ящики с солдатами в конце поезда. Один из солдат вышел из коробки, встал на ноги и пошёл за своими вещами. Ведь скоро выходить.

Глаза открыл, видно потолок. Ясно, выпал значит. Ну теперь можно и...О-й, как же шея затекла! Ещё и этот ящик из досок деревянных, вся задница теперь в занозах.

Ладно, тридцать минут. Тридцать минут. Форма на мне, на лицо я красив, а нет... Не красив. Усы отросли. Надо за вещами идти, надо.

Я встал, отряхнул одежду от земли, которая сильно испачкала форму. Пошёл к выходу из вагона, начал пробираться по ребятам, которые все лежат.

— Вы главное вещи не забудьте. Мы ведь трёхсотые, нам деменции не надо.

Дойдя до конца и немного по перетаскивав коробочки, я уже стучал костяшками в дверь.

— Не положено.

— Чё не положено, выпусти, гад!

— Товарищ Шредин?!

— Шрёдингер.

Дверь поменяла статус на «открыто», и я без замедления двинулся вперёд. Отворил дверь купе и:

— Ты же...

— Из-под моих вещей встал, быстро.

Но все лишь замерли, хлопали глазами, и не вставали.

— Мы тебя по погонам вы...

— Я сказал: быстро!

И тут все трое бравых залезли на стол. Сначала один, потом на первого второй, и сел третий на двоих под ним своим огромным тылом. Затем уже, сообразив, что происходит, они начали кричать:

— САТАНА!

— и звать проводницу.

— Вот же гады, где мой бутер?

Но на мой вопрос последовал более громкий свинячий визг.

— Злые вы, уйду я от вас, пожалуй.

Взяв сумку в охапку и выйдя из свинарника, я направился в курилку. Там все свои, визгов не будет. Только смех чайника, чайки и... забыл, ещё какой, ладно, сейчас вспомню.

Но, дойдя до курилки и увидев, что там никого не было, я кинул сумку на пол и уселся на нём, смотря в грязное окно. Обычно там не на что смотреть, либо деревья мелькающие стоящие столбами, либо деревья лесные находящиеся в группе собратьев.

Возвращаюсь в начало своего пути, возвращаюсь домой — к любимой и родным. Хочу покрепче их обнять, чтобы снова вспомнить, обратить то время вспять, когда было хорошо, когда было так тепло.

В начале перрона, как и в конце, стояли люди. Все готовились встречать вернувшихся с войн людей — своих детей, отцов и матерей. Равноправие, чтоб его. Женщина в войсках с мужчиной теперь тоже гибнет, вроде.

— Печальная картина, да?

— Не печальнее фронтира.

— Зажигалка есть?

— Нету.

— Ты чего такой смурной? Мы все войну видели, но не вешаем же нос.

— Просто за армию обидно.

— В плане?

— Нами правят дураки. Скажешь, что не по их так они тебя на убой. Но картина веселит меня одна.

— Какая?

— Сегодня видел. Четыре чемодана, три свиньи. Одна на двух сидела, один из двоих был.

— И чё ты сделал?

— Топнул, крикнул и ушёл. Но забавнее не это. Их реакция на обычного солдата. Я, как видишь, рядовой, а трёх лейтенантов поставил трубой на стол купе.

— Ну ты выдал, конечно.

— Проследуйте на выход, господа и дамы, на выход живее!

— Ладно, бог даст — свидимся. Я пошёл.

И я ступил на родину. Народа было как на рынке — осталось глазами найти цыган и потерять кошелёк.Трава сухая, тускло-оранжевая. Стволы деревьев оголенные или почти голые. Голуби летали, небо было серым, тучи плыли как море, "Родной мой Тыл, да здравствует страна" весела на том же месте. Дул пронзающий одежду северный ветер, я подошёл к бабушке что продавала шинели:

- Скока?

- А скока дашь?

Шинель не была дырявая, не мокрая. Она была старая на вид и кажется немного в пыли.

- За возраст скинешь маленько?

- Не солдатик, вы все тут молодые, за возраст не скидываю. А хотя...

- Шинель старая.

- У меня всё старое.

- Сколько.

- Десятка.

- Ща подожди из сумки деньги достану...

- Шрёдингер! Немедленно вернитесь в гроб!

- Я в него и не ложился.

- Вы по документам мёртвый, наш поезд вёз три вагона двухсотых.

- А в чём ко мне предъявы?

- Вы обманываете государство, это статья!

- Я живой, и я получу статью если ты не выпустишь из своих куриных лап мою сумку!

- Не уйдёшь!

На это был контр-мер. Удар в пятак, шинель в руках, деньги в толпу. Ничто так сильно не опускает человека как деньги. Рядовые встряли. Танк в бессознанке. А я ухожу с надетой одеждой через поле.

Сколько я читал про Лондон, сколько про "великий" запад, а вот нету в них души к описанию природы. И вроде юность у нас у всех почти вся таже. Гонение голубей, отцовский ремень и детство. Самый наверное чудное время в жизни. Ты не в состоянии думать про весь мир. Есть только ты и твоё... Село что-ли. Вот и я брожу по полю, по такому мне родному. Собирают урожай. Падает листва. Стоят дома, а дома держатся будто семьёй, районы мне родные. Не высоки и не низки всего по пять все этажей. Кроме парочки гигантов, не дотянувшихся по росту, всего-то девять этажей. Всех в сером цвете, но живых. С людьми и гаражи за оконцем. Кстати про гаражи. Нужно наведаться к своим, сказать: "Живой, вернулся, здравствуйте.

Как раз подходя к ребятам, которые курили сигареты я и подошёл.

- Тебе чего дядь? - Сказал Максим друг детства.

- Да, чего тебе? - Это был уже брат максима, Саша, метр с кепкой.

- Своих не признаёте? Это же я, Петя.

И тут подключился Никита считая на пальцах: - Петю когда забирали у него шрамов на морде не было Это раз. Два у тебя борода с усами. Три ты не особо выглядишь как пацифист. И четыре, дядь, ты больше чей-то Вася, чем наш Пятак.

- Меняешь свои взгляды когда рядом с тобой сняли человека, а не тебя.

- Ну даже голос грубее, иди давай Вася сбежавший с войны, не мешай нам курить да пиво охотское пить.

Перед уходом я сказал: - Пацифизм не проходит, наоборот, когда возвращаешься он только усиливается.

Было обидно, не от слов. Я только усы заметил, а бороду нет. И от того, что не увидел Платона. Он единственный кто меня поддержал когда меня забирали, даже вещи помог собрать. Поплёлся я домой, теперь уже точно домой. К самому близкому мне человеку. Живёт она на пятом этаже и не жаловался на это.

- Ба, я дома!

С кухни чуялся запах мяса и чугуна. Батарея работала исправно, котлеты на плите, Ба на полу.

- Ба?

Она лежала неподвижно, казалось, что не дышала.

- БА!

Я быстро проверил пульс и сразу метнулся за стаканом воды. Осушив его ей на лицо она открыла глаза.

- Ой, Петенька, это правда ты? - На её лице были слёзы.

- Да бабушка, это я.

В следующее время я помог Ба сесть на стул, убрал сковороду с плиты и принёс валерьянки.

- А мне как пришёл этот, из милиции и сказал, что ты погиб я дура и поверила.

- Ну не плач Ба, вот я живой стою перед тобой. Могу даже станцевать.

- Не надо, не надо. Ты лучше к Сашеньке сходи она ой как убивалась по тебе.

- Схожу схожу, ты только не плач пожалуйста больше. Слёз близкого ведь, в разы больнее пули.

- В тебя что там ещё и стреляли?

- Нет, только я в других.

- Ну вот и хорошо, ну вот и славно. Ты только возьми и передай подарок Марии. Конверт, на полке шкафа перед выходом.

- Хорошо, заберу.

Я проводил Ба до её дивана, включил "звезду", но подходя к шкафу и забирая конверт я заприметил одну деталь. Такую маленькую. Зелёный советский солдатик с ноготь. Я засунул его в карман и вышел с квартиры. Затем.

Вышел из подъезда, сел на трамвай до Галецкой, нашёл место посидеть. Глаза закрыл и чувствую — кто-то дёргает за плечо, да так уверенно. Распахнул веки, а там пацан лет шести, такой сердитый, топает и говорит:

— Встань, встань!

Такой голос командирский... Ну, я и встал. А там женщина с "пузом". Видно — беременная. Я лишь сказал: «Извините, пожалуйста!» — и встал в конце у окна и смотрел на пройденный путь.

Моя остановка, выход. Вот здесь уже чувствовался город. Здесь нету природы, только пастбища серых семей. Идя с руками в карманах я заприметил флаг. Триколор.

До сих пор не помню, что значит каждый цвет. Белый вроде свобода, красный кровь, а синий? Вот помню Имперца, он и за гимн и за цвет мог прояснить. Вспомнилось, я видел как Имперец с Серпом стояли вместе и топтали двуколор. Ничего так не объединяет как общий враг, ничего.

- Так чё ты предлагаешь, Алёш?

- Идею новую, не особо хочется верить в "священную" войну, когда отца привезли не живым.

- А что на замену?

- Мир. Красный заменить на белый. Территории вернуть. Инвестиции привлечь и извинившись. Лишь бы не было войны. Да хоть ядерку всю сдать.

Договорить домешала одна деталь. Удар, а точнее подзатыльник.

- АЙ, ты че! - Пацаны обернулись. - Го...Второй быстро достал телефон, но я его выбил из рук.

- Давайте ребята, флаг не пропитанный кровь, флагом быть не достоин.Они было погнались за мной, но достав нож они немного передумали. Я шёл дальше до квартиры Саши по этому каменному лесу. Солнце перестало восходить. Я был в нужном районе. Вызов в дверь, гудок.

— Кто пришёл?

— Марья Сергеевна, это я!

— Петенька, живой?!

— Так точно, товарищ тёща!

— Заходи, заходи!

И вот, перешёл зелёную клетку в три этажа и уже сижу на кухне и пью чай.

— Ну, ты рассказывай, ты как?

— Живой, целый, а больше не надо.

— Ну, это хорошо. А как Тамара поживает?

— Бабушка хворает. Я вот от неё сейчас, она вам, кстати, подарок передала.

Я положил на стол конверт и продолжил пить.

— М-да, кстати, про конверт... Саша скоро придёт?

— Скоро...«Скоро» было через час.

— Мама, мы дома, приготовь чего-ни...

— Привет, Саш.Саша была как всегда красива, молода и ухожена. Но под плечом у неё был дружок, Платон. Лис и пипидастр! А я то думал, помощь во-имя дружбы, а оказалось по любви.

— Петь, живой?! — в этом выкрике не было радости, был только страх и видные разрушения планов.

— Я вижу, ты с животом.

— Ну, Петь...

Она взяла мою ладонь, но я отдёрнул и сказал:

— Марья Сергеевна, спасибо за чай, я пошёл!

— Куда, подожди!

— Простите, дела. Родина-мать зовёт и ждёт, в отличие от "кое-кого".

— Петь, я могу всё объе...

На прощание я хлопнул дверью и, спускаясь по лестнице, потянулся за папироской.

— Твою ж, забыл... Ай, да и чёрт с ними.

Было больно и обидно. Хотелось про-ораться. А почему хотелось? Сейчас и проорусь. И только выйдя из подъезда, я хотел закричать, но, стоило ступить на улицу, стало как-то легче. Я посмотрел на небо — оно казалось другим, фронтовым.

И, вспомнив то, что произошло со мною с неделю назад, я успокоился, сел на ступеньки и подумал: «Надо к бабушке зайти, передать, что подарок доставлен». Я решил дойти пешком, говорят, ходить полезно.

Каждый миг и каждый вдох могут стать последними. Понимаешь это, только там, когда через пару шагов человек пытается прокричать без лёгких. И вот кажется: половины тела нету, внутренности живота наружу, а взгляд... Лишь единожды я поймал этот взгляд мертвеца. Но, будто уходя из этого мира, частичка его продолжила жить во мне. Люди там этого не понимают, смотрят с экранов критикуют. И не поймёшь никогда, как чувствуя удары сердца и огонь из лёгких, не понимаешь: тебя вот сейчас убьют или ты добежишь, или убьют, или... Выстрел прошёл рядом с твоим ухом. Я его до сих пор помню от начала и до конца то что так хочу забыть. Ведь в начале. В начале...И возникло по итогу дня у меня понимание: что только один человек здесь может меня не перебивать.

— Я, пожалуй, Ба, пойду.

— Петь, ты куда?

— Туда, где поймут. Там, я знаю, много людей — они помогут.

Я надел шинель, взял свою фуражку и пошёл спускаться по лестничной клетке до улицы. Вечерело. Фонари со столбов пока не светили, прошедший дождь оставил лужи в ямах дороги. Я шёл по краю дороги перед бордюром. Насекомых в небе была целая тьма, но птицы работали как дворники. Пикируя восьмёрками с открытыми пастями, они немного набивали себе брюхо. Дорога была шириной на одну машину, но разметка делила её на две части. Будто по ней ездили мопеды, а не фуры.

Осталось немного, конец уже близок, благо не мой, ха-ха-ха. Как дойду — всё выскажу, всё расскажу, мне бы только...

А вот и они, заветные тёмные копья, выстроенные в ряд. О, как поэтично.

— Осталось только перелезть через них, — закинув ногу на забор, подумал я. — И полдела уже сделано...

Не успел я и голову поднять на другой стороне, как мне в затылок упёрлось дуло ружья.

— Кто таков? — спросил хриплый, старческий голос.

— Шрёдингер.

— Зачем пришёл?

— Родню помянуть.

— Кого?

— Брата.

— Тогда плати.

Вот же псина.

— Сколько.

— Шестьсот шестьдесят шесть.

— В кармане левом.

— Мотор, взять мушку. — После этих слов я услышал рёв Мотора, который повышал громкость всё сильнее и сильнее.

Рука залезла ко мне в карман и вытащила тысячу. После этого я услышал лязг множества монет со стороны старика. Мой карман оттянули, и он начал тяжелеть.

— Килограмм ноль восемь грамм, — его голос из замогильного и мрачного стал более жизнерадостным, но всё таким же серьёзным. — Вставай, клуша, тут вдвоём надо ходить, чтобы черти не забрали.

Пёс-овчарка быстро мотал обрубком хвоста.

— А ты чего по ночам работаешь?— А куда ещё возьмут? Таких, как ты, вон, останавливаю, есть начал нормально в конце концов.

Дорога наша была то в дохлой траве, то бетоном покрыта. Фонарей нигде не было, ни малейшего намёка на луну, и звёзд — тоже. Даже маленького светлячка тоже не было...

— Пришли.И вдруг мы остановились.

— Все Шрёдингеры от девятого колена — направо.

— А что встали?

Старик молча взял мою ладонь и положил в неё коробок спичек.

— А зажигалки нет?Ответом была тишина.— Ну, с Богом.

Я перелезал через каждую оградку с горящей спичкой в трёх пальцах. Прадед, прабабка, дед, мать, отец, сестра, брат и... Последняя спичка, последний крест, на котором были только буквы.

— Ну, здравствуй, Пётр Шрёдингер Васильевич, 2004–2024.

Я сел на землю внутри оградки и выдохнул.

— Нам с тобой толком не о чем говорить. Мы очень разные люди, даже слишком разные. Категории красоты другими стали, надежды, идеалы. Ты прости, что без стопки к тебе пришёл. Даже помянуть нечем, а мародёрствовать нельзя, нельзя, а то заберут к тебе. А мне ещё рано умирать, я только недавно родился и пока только учусь жить. Что жаль, тебя больше нету, но с тобой бы не было меня. Я достал с кармана советского солдата и поставил его на голую почву, он ушёл с головой.

- Жаль, что самому так просто не уйти. - Я лёг на голую, холодную и одновременно по своему такую родную мне землю. Мой взгляд устремился в небо, тучи разошлись, природа спала и лишь один маленький светлячок летел где-то высоко со звёздами. Их было столь множество что и не сосчитать. - А помнишь, как мама говорила, что каждая звезда на небе это хороший человек. Я думаю это правда. Ведь за нашу жизнь мы встречаем так мало хороших людей. Вот и небо ночное редкое на звёзды. Потому-что людей хороших мало.