Шов реальности

Глава 1 Находка

Осень... Конец октября. Никогда не любила осень. Каждый раз в душе что-то стонет, плачет, будто от потери, а за окном словно разлита тихая, тоскливая боль. Руки сами тянутся зажечь свет и закрыться от влажного ветра, постукивающего по стеклу. Раньше я думала, что прячусь от холода. Но не теперь.

Я хочу рассказать одну странную историю, которая началась со мной несколько лет назад. Очень долго я держала все втайне, не зная, стоит ли открыть это кому-либо. Боялась, что меня примут за сумасшедшую. Но молчать стало невыносимо. Пожалуй, пора.

Меня зовут Алиса. В те годы моя жизнь представляла собой аккуратно сложенный пазл: работа архитектора-реставратора, сын-первоклассник, ипотека, одинокие вечера с книгой после того, как засыпал ребенок. Пазл был собран, но картина почему-то не радовала. Сквозь нее проступала та самая осенняя тоска, с которой я вела тихую войну.

И вот, в один из таких дней, случилось это.

Такой же ярко-желтой осенью, с уже потемневшими кое-где листьями, я везла Максима в сад. Легкий туман нежно окутывал все дымкой, но, несмотря на это, мир казался на удивление резким и четким. Возможно, виной тому была утренняя чашка крепкого кофе и слишком свежий воздух. А может, мне сейчас так кажется, потому что в тот день реальность дала трещину.

Из динамиков тихо лилась какая-то мелодия, и я машинально подпевала. Взгляд проплыл по улице и скользнул по фигуре бездомного с макулатурой, сложенной в тачке. Обычная картина для спального района, но нога сама собой нажала на тормоз, и тут я уже уставилась на пожилого мужчину в упор.

В нём было неправильно абсолютно всё.

Такое чувство, будто он сошёл со старинной картины и никак не мог быть живым человеком из плоти и крови. Его волосы, длинные и спутанные в сосульки, должны были вызывать брезгливость, но в лучах низкого осеннего солнца они отливали чистым серебром, словно иней на паутине. Глубокие морщины на его лице были похожи не на трещины бедности и лишений, а на лучики вокруг глаз — следы постоянной, не стираемой улыбки. Истрепанная и залатанная одежда лишь дополняла образ беззаботного отшельника, бродяги-философа.

Но самым удивительным были его глаза. Голубые, пронзительно чистые, открытые и добрые. В них светилось такое безудержное, почти детское счастье, что становилось не по себе. Казалось, для этого человека весь мир — абсолютная сказка, и он по-настоящему рад каждому вздоху в это туманное утро. Он шел по грязной обочине так, словно шествует по райскому саду, созданному исключительно для него одного. Более счастливых людей я, пожалуй, не видела никогда.

Весь этот образ был настолько чужд окружающей действительности, что я просто застыла, прижав машину к обочине. Наши взгляды встретились. И в его глазах что-то изменилось. Беззаботное счастье сменилось на изумление, будто он увидел в стекле моего автомобиля не меня, а призрак. Он не просто смотрел — он узнавал.

Дальше — провал. Сколько я ни пыталась вспомнить, что было потом, — ничего. Белое пятно, вырванный кадр из пленки. Максим, сидевший на заднем сиденье, потом рассказывал, что «дедушка подошел к маме, положил старую книжку на капот и ушел, а мама долго сидела и не двигалась». У меня же в памяти осталось только это: его лицо, его взгляд, и… тишина. А дальше — я сижу в машине, мотор заглушен, а в моих руках лежит толстая, потертая на углах тетрадь в кожаном переплете.

Я не знаю, почему не выбросила ее тогда же. Может, из жалости, приняв ее за чью-то старую рухлядь. Может, из любопытства. А может, почувствовала тот самый зов, который заставил меня в тот день нажать на тормоз.

Ниже — первые записи из дневника, с которых для меня все и началось.

«31-го октября 1863 года. Канун Дня Всех Святых

Всё кружится на одном месте. Сколь много лет минуло, а сколь мало изменилось. Листья на деревьях чернеют – верный знак, что Грибар, как мы его нарекли, пробуждается ото сна. Завтра – канун Дня Всех Святых, но я и без сей зловещей даты чувствую его приближение на вкус, как дымок, и на кожу, как влажную изморозь. В воздухе пахнет тлением, и не одним лишь лиственным».

«1 ноября

В сём году он изобрёл новую уловку, дабы укрыться от взора нашего – люди стали жечь листву. Странное и необъяснимое суеверие облетело умы, будто сие действо очищает воздух. Нет листьев – нет и следов. Как же хитро он прячет паутину свою, выдавая оную за благое дело». Повторилось. В который уже раз. Он вновь лишает нас малейшей надежды, служащей подпорой души, и доказывает с какою-то адскою насмешкою, что все труды наши по спасению человечества суетны и напрасны.

Сегодня поутру видел я следы его меж груды тёмно-коричневых листьев – мерзостные и зловонные, будто от подошв, обугленных в геенне огненной».

«2-го ноября

Но тщетны были упования. Воля, данная Царём-Освободителем, обернулась новым ярмом. Мир остался тем же извращённым садом, лишь деревья в нём пересажены. Грибар по-прежнему владеет умами, подменяя волю свою их собственными помыслами. Они и не ведают, что мыслят так, как угодно ему.

Часто вспоминаю шестьдесят первый. Как близки мы были тогда к победе, к избавлению от сего кошмара! Помню те упоительные часы, когда казалось, будто пелена спадает с очей человеческих, и они начинают прозревать, видеть мир истинный, а не тот, что навязан им сим гигантским грибом. Казалось, сама эпоха поворачивается к свету».

Глава 2 Одержимость

Таинственная тетрадь не просто заинтересовала меня. Она стала наваждением. Той самой занозой в сознании, которая не давала покоя ни днем, ни ночью. Сначала я отложила ее в сторону, решив, что это чьи-то бредовые фантазии. Но несколько дней спустя, разбирая бумаги на столе, я снова раскрыла ее. И уже не смогла закрыть.

На несколько следующих лет эта потрепанная книга стала моим главным проектом, тайной жизнью, параллельной реальностью. Работа, быт, даже забота о Максиме – всё это стало фоном, автоматическим ритуалом, за которым следовали долгие часы с тетрадью. Я скрупулезно изучала каждое слово, каждую закорючку. Старинный, тяжелый слог поначалу резал глаз, но скоро он стал мне почти родным. Я научилась ориентироваться в лабиринтах этого чужого сознания, выучила каждую дату и каждое событие автора этой тетради, датированной 1863-1866 годами. Надежды, открытия, разочарования и бесконечная борьба против невидимых врагов пронзали до глубины души.

Я почувствовала нечто общее с автором дневника – я, как и он, всегда верила, что за видимым миром скрывается нечто большее. Просто я искала это в линиях архитектурных чертежей, а он – в тенях истории.

Расскажу коротко о том, что поняла из текста сама, и иногда буду приводить цитаты из дневника. Потому что его голос важнее моих домыслов.

Из записей конца октября, начала ноября 1863 года я сложила первую картину: автор дневника, скрывавшийся под странным именем Велимудр, вместе с группой единомышленников вел борьбу со страшным врагом, взявшим в плен всё человечество, – гигантским Грибаром.

Суть его ужаса была не в физическом насилии, а в подмене реальности. Каким-то образом Грибар заставлял всех видеть мир не таким, каков он есть. Всё уродливое, жестокое и несправедливое в нашей жизни – навязано им. Он влиял на решения людей, сеял раздор и зло, оставаясь при этом незримым кукловодом.

Идеей Велимудра было уничтожить этого паразита и вернуть человечество в утраченный рай – мир, каким он должен был быть.

Так, из отрывочных упоминаний я поняла, что в октябре 1860 года состоялась грандиозная, никому не известная битва, которая должна была изменить всё. И ее отголоском, ее прямым следствием стали реформы и отмена крепостного права в 1861 году. Думаю, именно об этом он писал с таким горьким пафосом:

«Я часто вспоминаю 1861, мы были так близки к победе, к освобождению от Грибара, эти упоительные ощущения близкой победы и счастливого мира. Казалось, что люди просыпаются от ужасающей реальности, навязанной гигантским грибом, начинают видеть новый мир. Но нет. Всё зря. Отмена крепостного права и тот же извращённый мир, но по-новому. Грибар по-прежнему контролирует сознание людей»

Здесь его слова нашли во мне жуткий отклик. Ведь и правда: великая реформа, казавшаяся лучом надежды, на деле обернулась полумерой. Свобода есть, а земли – нет. Освобожденные крестьяне так и не обрели долгожданного счастья. Будто кто-то свыше, на самом пике возможного изменения, подправил сценарий, оставив суть прежней.

Но что это была за битва? Ее описание я нашла в более поздних, обрывочных воспоминаниях Велимудра, вложенных в основную тетрадь.

«В лето 1858-е, на Северном склоне Западного Кавказа, довелось нам быть свидетелям явления, кое разум человеческий постичь не в силах. Обрели мы место аномальное, не от Бога созданное. Земля в оной местности разверзлась зияющею трещиною, будто врата в саму геенну огненную. А в пихтарнике, на склоне горы Фишт, впервые предстали пред очами нашими призраки усопших – тени бледные, в тумане ночном колышущиеся.

Долго спорили мы: проделки ли это того самого Грибара, овладевшего разумом людским, или же нам, грешным, воистину приоткрылась завеса в мир иной? Ум сомневался, но душа, трепеща, чувствовала близость преисподней.

По множеству изысканий и опытов, кои сопряжены были с великим риском для души и тела, группа наша единодушно пришла к заключению: трещина сия в земной тверди и есть не что иное, как дверь в царство мёртвых. Сие заключение было внесено в отчётную записку, представленную начальству»

Как архитектора, меня захватило это описание. Я тут же полезла в карты и справочники. Речь, по всей видимости, шла о крупном тектоническом разломе на Северном склоне Западного Кавказа. Гора Фишт, пихтарники – всё сходилось. Во мне проснулся азарт исследователя. Я уже мысленно собиралась в экспедицию, чтобы найти это аномальное место. Позже я действительно съездила туда несколько раз, но ничего, кроме прекрасной, суровой природы, не нашла. Хотя... ощущение, что за спиной кто-то есть, не покидало меня все дни похода.

Но самое интересное было в дневнике дальше:

«В 1860 году Аномалия Кавказская разрослась до пределов небывалых и начала всерьёз беспокоить население окрестное. Простые горцы, люди суеверные, в ужасе бегут из аулов, сказывая о нашествии оживших мертвецов. Нас силою предписания возвратили к месту сему для купирования сего дьявольского действа. Благо, к сему времени мы уже обрели некие методы и снадобья, позволяющие умалить активность адского проявления.

Каково же было изумление наше, когда вместо привычных видений мы обнаружили колонии грибов невиданных! Споры их, подобно миазмам, витают в воздухе у той трещины и помрачают рассудок, рождая в сознании миражи и фантомы. Те самые «призраки», кои пугали поселения, оказались ничем иным, как наваждением, иллюзией разума, одурманенного сими тварями. Грибар, выходит, действует не напрямую, а через сии природные отродья. Жуткое и вместе с тем гениальное в своём коварстве творение»

Не буду мучить вас сложным слогом, расскажу коротко, что поняла я. Велимудр и его товарищи нашли ахиллесову пяту Грибара. Гриб влиял на разум через некие психоактивные вещества, вызывая видения, которые люди принимали за реальность. Но вся эта ложь хранилась в одном месте – в человеческой памяти. Нет памяти – нет и цепи, связывающей разум с грибом.

Это озарение пришло к ним после наблюдения за больным человеком с амнезией. На того Грибар не действовал. Он был счастлив, безмятежен, хотя все вокруг считали его юродивым.

И тогда Велимудр задался кощунственной, ужасающей целью: найти способ уничтожить человеческую память. И он его нашел.

«Случай свёл меня с мужем великих дарований – Дмитрием Николаевичем Менделеевым, профессором Императорского Санкт-Петербургского университета. Ум его, столь же проницательный, сколь и систематичный, поражает воображение. Под началом сего учёного мужа был образован тайный комитет для работ над аппаратом, способным изглаживать человеческую память.

Сия мысль повергает в священный трепет. С одной стороны – благое намерение избавить разум от пагубного влияния Грибара. С другой – ужасающая мощь сего инструмента, коий в иных руках может стать орудием порабощения воли. Дмитрий Николаевич убеждён в необходимости сего труда, но душа моя терзается сомнениями: дерзаем ли мы посягнуть на самую сокровенную суть человеческую»

Когда я это прочла, у меня перехватило дыхание. Менделеев! Великий химик, создатель Периодической таблицы, оказывается, втайне работал над машиной для стирания памяти. Это было уже не просто старинное суеверие, а альтернативная история науки, тщательно скрытая от посторонних глаз. И я, сидя в своей тихой квартире, держала в руках доказательства.

Моя одержимость перешла на новый уровень, из любви к тайне превратившись в личное дело. Я должна была докопаться до сути. Ради него. Ради Велимудра. И, как мне тогда казалось, ради себя.

Глава 3 Цена забвения

Упоминание Менделеева в дневнике стало для меня не просто интересным фактом. Это был ключ. Если такая величина, столп науки, была вовлечена в эту безумную войну, значит, в истории Велимудра была доля правды. Пусть не буквальной, пусть искаженной его безумием, но правды. Эта мысль подогревала мой интерес до белого каления, заставляя нырять в историю с головой, забывая о сне.

Я проводила ночи за расшифровкой его записей, а днем, на работе, мои коллеги стали замечать мою рассеянность. Я могла застыть посреди разговора о реставрации лепнины, уставившись в окно, мысленно возвращаясь в XIX век. Я искала скрытые смыслы, изучала карты Санкт-Петербурга той эпохи, пытаясь найти здание, где могла располагаться тайная лаборатория. Судя по записям в дневнике, основная исследовательская лаборатория был именно в Питере.

Мир Велимудра начал просачиваться в мой, накладываясь на него, как калька. Иногда, гуляя по старому городу, я ловила себя на мысли, что ищу глазами следы той невидимой войны.

Меж тем дневник Велимудра продолжала рассказывать тайную историю.

Машина, стирающая воспоминания, была-таки изобретена. И ее с успехом применили на некоторых друзьях Велимудра. Именно тогда он и начал вести свой первый дневник. Он скрупулезно записывал всё, потому что готовился к величайшей жертве: уничтожению собственной памяти. Мне же досталась только одна из тетрадей. Сколько их было всего – одному Богу известно.

Механика их метода была проста и чудовищна. Когда память человека стирали, влияние Грибара на него ослабевало. Связь, державшаяся на воспоминаниях и ассоциациях, рвалась. Через несколько дней такой человек полностью освобождался от власти гриба и начинал видеть мир... каким? Таким, какой он есть? Или просто иным? Велимудр был уверен в первом.

Но какую цену приходилось платить! Я с содроганием читала описания тех, кого лишили памяти. Они были как новорожденные младенцы в телах взрослых людей. Не знали своих имен, не узнавали близких, пугались собственного отражения в зеркале. Они заново учились жить за один день, чтобы на следующее утро всё повторилось. Память приходилось стирать несколько дней подряд, только так удавалось уничтожить прочные связи созданные Грибаром. Это была страшная пытка.

Когда отобранная группа, включая самого Велимудра, прошла через эту процедуру, они, очищенные и не помнящие своего страха, вновь отправились на зачистку Кавказской аномалии, к тем самым грибным колониям.

Вот что рассказывает Велимудр в своём дневнике:

«Вступили в аномальную зону близ горы Фишт. И вновь пред нами предстали призраки. Но поскольку я был полностью лишён памяти и ведал лишь о цели миссии, о коей меня наставили пред походом, то столкнулся с препятствием неодолимым. Я узрел точную копию себя: те же очи, те же волосы, то же телосложение. Сей двойник взирал на меня с таким знанием, что мороз подирал по коже.

Прочие члены операции также повстречали призраков, кои потрясли их до глубины души. Лишь по провале миссии мы постигли ужасную истину: то были лики наших давно усопших родственников, подчас столь на нас похожих, что, утратив память, можно было принять их за собственных двойников».

Эта история бросила меня в дрожь. Я представила себя на его месте: полная пустота в голове, и вдруг – собственный двойник, смотрящий на тебя с немым укором из тумана. Что это было? Остаточные галлюцинации? Или Грибар, лишенный возможности влиять на память, нашел другой способ атаковать – через подсознание, через генетическую память, через саму душу?

Позже, цен невероятных усилий, им всё же удалось уничтожить грибные колонии у горы Фишт. И тут произошло нечто, что заставило меня замереть. Согласно дневнику, часть мира действительно начала «просыпаться».

Я отвлеклась от тетради и полезла в учебники истории. Классическая версия гласит, что на реформы 1861 года и отмену крепостного права повлиял глубокий кризис, неэффективность крепостного труда и т.д. Но у меня в голове зазвучал навязчивый вопрос: почему именно сейчас? Почему так долго всё было «нормально», а потом вдруг – кризис и крестьянам дают свободу? Почему они вдруг это «увидели» и «поняли»?

Версия Велимудра внезапно показалась мне пугающе логичной. Что, если люди, освобождаясь от влияния Грибара, начинали видеть мир иначе? Видеть его уродство и несправедливость? И вот происходит величайшая реформа века – отмена крепостного права. Казалось бы, победа!

Но радость была недолгой. Начало освобождения очень быстро свернулось. Велимудр пишет с горьким разочарованием:

«По разным косвенным признакам наша группа совместно с тайным сообществом учёных во главе с Дмитрием Ивановичем Менделеевым начала догадываться, что Грибар вновь поработал над разумами людскими. Все усилия наши тщетны. Но в чём же причина сего нового помрачения?»

Они долго искали причину, почему гриб снова набирает силу. И, наверное, не нашли бы никогда, если бы не одна случайность:

«Во время очередной экспедиции по аномальным зонам довелось нам гостить у одной помещицы. Сия бедная женщина жаловалась на пропажу в округе малых детей. Поначалу мы помыслили, не завёлся ли в лесах хищный зверь, али не действует ли новая аномалия. Но каково же было наше изумление, когда мы наткнулись на сектантское сообщество, сих несчастных детей похищавшее!»

Сперва они никак не связывали странную секту и Грибара, потому не особенно стремились встревать в это дело, ссылаясь на обязанности местных церквей.

Однако постепенно Велимудр начал подозревать связь секты с активизацией Грибара.

И тут герой дневника принимает судьбоносное, роковое решение – он решает внедриться в секту, чтобы получить информацию изнутри. Это был момент, когда хотелось крикнуть – нет! Не делай этого! Помню как мои ногти, на сжатых в кулак пальцах, с болью впились в ладонь. Я чувствовала, что он ступает на зыбкую почву.

Вот некоторые записи со времён начала внедрения:

«Несмотря на строжайшую секретность всех наших изысканий и операций, касающихся Грибара, часть сведений всё же просочилась в народ. Сии омерзительные фанатики обожествили страшный гриб и почитают действия его ничем иным, как ответом Божьим на грех первородный. Они проповедуют, будто Грибар и есть то самое «лишение рая», что описано в Писании.

Узнав о гибели одной из грибных колоний, сии изуверы начали приносить несчастные детские тела в жертву, дабы удобрить умирающего Грибара. Сии чудовища своими деяниями оживили мерзостную смрадь, коей и без того пропитан сей край».

А потом его язык стал путаным. Лишённый большей части памяти и погруженный в адское пекло секты, Велимудр начал сбиваться. Мне уже было не всегда понятно, где заканчивается его рассудок и начинается безумие, навязанное ему.

Например, эта запись повергла меня в ступор:

«Великий замысел Божий, творение людское и бесовское, избавление от нечисти всяческой. Люд изгнан из рая».

Смысл был размыт, как будто писали два разных человека. Судя по всему, Велимудр не просто проникся учением секты – гриб захватил его сознание. Ведь память ему больше не стирали, раз он ушел в секту, а значит, он снова стал уязвим. Он вошел в логово зверя, чтобы его изучить, а в итоге сам стал его частью.

Читая это, я почувствовала холодный ужас. Это было не просто историческое исследование, я наблюдала в реальном времени, как разум человека растворяется, как его личность подменяют. И где-то в глубине души зародился крошечный, но навязчивый страх: а что, если тетрадь, которую я держу в руках, – это не просто артефакт? Что, если это спора? И я, вчитываясь в эти строки, сама того не ведая, уже заражаюсь этим безумием?

Глава 4 Ускользающая реальность

Сектантское течение набирало обороты, захватывая всё больше людей и превращаясь во что-то новое. Теперь они не просто поклонялись Грибару, но основной идеей стал культ мучения человечества чтобы заслужить место в лучшем мире – раю. Мне это до боли напоминало некоторые радикальные христианские течения, и, возможно, именно эта псевдо-христианская оболочка помогла Велимудру так легко вжиться в роль.

Следующие страницы дневника я читала с чувством, будто наблюдаю за медленным самоубийством. Разум Велимудра, тот самый пронзительный и яростный интеллект, который бросил вызов самой природе реальности, теперь расползался, как чернильное пятно на промокашке. Это было невыносимо. Я ловила себя на том, что разговариваю с тетрадью вслух: «Держись! Очнись!», – как будто мои слова могли пересечь столетие и достучаться до него.

Конечно, слова мои были бессильны, нужно было смириться и просто читать дальше.

Похоже, Ведимудр не просто стал проповедовать новое течение, но и возглавил часть этой организации:

«Ныне я – один из первых людей в сообществе нашем, и лежит на меня ноша тяжкая».

«Я в ответе за тысячи душ, разум коих требует постоянных моих наставлений. Организация наша есть зерно истины среди смрадного моря человеческого заблуждения».

«Не надо мне более счастья земного, дайте лишь надежду довести народ мой до царствия небесного, кое сулит нам Грибар».

Читая это, я чувствовала тошноту. Он, борец с тиранией сознания, сам стал тираном. Он, желавший освободить человечество, теперь вёл «свои тысячи душ» в рабство ещё более жуткое. Я пыталась найти в его записях хоть намёк на сарказм, на тайный умысел – и не находила. Казалось, его личность стёрли полностью.

Мой профессиональный интерес взял верх над отвращением, и я решила проверить, могло ли нечто подобное существовать в тех краях в то время. Углубившись в исторические источники, я обнаружила, что в 1850-1870 годы на Северном Кавказе была крайне пёстрая религиозная картина:

Преобладал Ислам, но и он был расколот на два враждующих суфийских тариката – Накшбанди и Кадири.Сильны были языческие и местные верования.Христианство присутствовало, в том числе и «осколочное» местное древнее христианство в некоторых горных сообществахТакой религиозный винегрет был идеальной почвой для появления новых культов. Я не нашла прямых упоминаний о секте, поклоняющейся грибу, но гибрид из христианской эсхатологии, языческих обрядов и местного мистицизма выглядел вполне правдоподобно. Грибар в их трактовке был и дьяволом, и спасителем одновременно – тем, кто изгнал людей из рая, и тем, кто может туда вернуть.

И вот тут меня ждал самый шокирующий пассаж. В какой-то момент даты в дневнике поплыли, записи стали хаотичными, и среди записей весны 1863 года появилась дата из прошлого. Это было описание странного обряда.

«Октября 31-го дня 1860 года.

Грибар за ревностное наше служение даровал ко Дню Всех Святых реликвию дивную, способную исполнять сокровеннейшие желания. Надлежало нам сотворить главу, дабы гриб узрел просящего. Соорудили мы сию конструкцию из тыквы самой большой и видной, испещрив её отверстиями для очей и уст; внутрь же поставили свечу, освящённую силою Грибара.

Едва звёзды возвестили о приближении полуночи, пламя во чреве тыквы затрепетало и стало набирать силу. Очи головы разгорались всё ярче, меж тем как всё вокруг нас погружалось в чернеющую, бездонную пустоту. Когда же свет сей стал нестерпим для смертного ока, Грибар изрёк глас свой из тыквы. Самых достойных служителей, коих называл он шёпотом ночным, призвал он к себе.

Был среди сих избранников и я.

Возжелал я тогда исправить ту страшную ошибку, что свершил против великого существа в годы минувшие. Сие было заветнейшим моим желанием».

У меня перехватило дыхание. Тыква. Свет внутри. Лик, являющийся в ночи. Это же… Джек-фонарь. Символ Хэллоуина, который считается чисто западной, американской традицией.

Я тут же бросилась изучать источники. Первое письменное упоминание о вырезании тыквы на Хэллоуин датируется 1866 годом – статья в американском журнале «Harper's Young People». Всего через несколько лет после описанного Велимудром обряда.

В моей голове что-то щёлкнуло. Я сидела, глядя на старую потёртую тетрадь, и по моей спине бежали мурашки.

Голова из тыквы появилась в двух точках планеты почти одновременно? Случайность?

А что, если история врёт? Что если Грибар, влияя на коллективное бессознательное, породил один и тот же образ в разных культурах? Или… или эта секта была не только в России?

Множество мыслей роились и путались, будто размотанные клубки ниток. Я пыталась заснуть, но в голове гудело, время давно перевалило за полночь, а утром – снова ребёнка в сад, самой на работу. Однако сон не шёл, как и множество ночей до этого. Возможно, именно тогда я поняла, что должна поехать на Северный Кавказ, должна увидеть ту самую гору Фишт. Я не смогу жить, не побывав там.

Пока я ворочалась в постели без сна, меня осенила новая, ещё более жуткая, догадка. А что, если уничтоженные в 1860 году грибницы у Фишта оживил сам Велимудр? Загадав в том самом обряде желание «исправить ошибку», он, сам того не ведая, своим отчаянием и чувством вины, мог дать Грибару новую силу.

В ту ночь я так и не заснула. Откинув одеяло, я снова включила тусклую настольную лампу и погрузилась в записи дневника:

«Сегодня поутру голубка принесла мне папирус странный, где с мельчайшими подробностями была описана моя собственная кончина. Сие описание было столь точным и живым, что мороз подирал по коже. Но ужаснее всего было то, что смерть сия, согласно сему свитку, свершилась несколько лун назад».

Эта запись была сделана уже другим почерком – более собранным, испуганным. Безумие вдруг отступило, сменившись леденящим душу недоумением. Последующие страницы были заполнены лишь размышлениями об этой записке. Секта, Грибар, его паства – всё это отошло на второй план перед одним простым вопросом: жив я или нет?

Он устраивал всячески проверки своему телу, пробовал записывать свои сны, даже набрал группу людей, которых опрашивал каждый день: каким они его видят, когда последний раз разговаривали, и тому подобное.

Я же строила догадки о том, кто мог прислать этот папирус. Единственный логичный ответ – его старые друзья. Они видели, что он пропал, и решились на отчаянный шаг. Дата смерти в записке, как я позже выяснила из его же записей, совпадала с днём его внедрения в секту.

«Мысли о папирусе том не оставляют меня. Что, если я и вправду мертв? Тогда что же со мною ныне происходит? Тщетно силюсь я припомнить тот день, но память, сглаженная машиной Менделеева, не поддаётся. Тетрадь же, в коей я записывал все дни свои, указывает, что умер я в тот самый день, когда влился в ряды святого сообщества…»

Это был гениальный психологический ход. Его друзья, понимая, что не могут вытащить его силой, ударили в самую суть его нынешней веры – в его собственную идентичность. Они послали ему зеркало, в котором он увидел себя мёртвым. И это зеркало разбило чары.

Я была почти уверена, что папирус был пропитан каким-то антидотом, химическим составом, разработанным Менделеевым для подавления влияния Грибара. Слова были лишь носителем, настоящее же лекарство – чернила.

Как бы то ни было, разум Велимудра начал просыпаться. Медленно, мучительно, как бывает после долгой болезни. И первое, что он увидел, очнувшись, – это чудовище, в которое он превратился.

Глава 5 Разбитые скрижали

Вырвавшись из секты, Велимудр не вернулся к жизни. Он скитался по её окраинам, как призрак, терзаемый внутренними демонами, куда более страшными, чем внешние. Я читала его записи того периода, и мне казалось, будто я держу в руках не тетрадь, а скомканный клочок его сознания. В них почти не было событий – только одна сплошная, выворачивающая душу наизнанку рефлексия.

«Как возможно сие? Чего стоят все мои мнения и идеалы, коли оказалось столь просто обратить оные в противоположность?

Силюсь внушить себе, что всё сие – пагубное влияние Грибара на разум мой, но в глубине души ведаю – нет.

Вся мука теперешнего моего существования в том, что я сам себе не верю. А что, если вся моя жизнь – лишь чьё-то стороннее влияние?»

Эти строки я перечитывала снова и снова. Они были как удар током. Я сама, в свои не самые светлые дни, задавалась похожими вопросами. Насколько мои желания, мои страхи, моя «нелюбовь» к осенней тоске – действительно мои? Или это лишь набор социальных программ, химических реакций и навязанных сценариев? Велимудр прошёл через ад, который сделал эти вопросы не абстракцией, а единственным содержанием его бытия. Он смотрел в бездну, и бездна отвечала ему его же отражением – но он больше не мог быть уверен, что это его отражение.

В это время его друзья, похоже, не сдавались. Выбравшись из-под влияния секты, Велимудр с горькой иронией наблюдал за их попытками.

«Наивность друзей моих поражает. Они вновь возомнили, что способны уничтожить Грибара. Чудные, чистые души. Я же обрёл единственный выход – сделку».

Что это была за «сделка» он не распространялся. Эти записи были кратки, словно шифровки, предназначенные только ему самому. Похоже, память ему больше не стирали, и он научился держать самые важные мысли при себе, не доверяя их даже бумаге.

«…жизнь моя подчиняться станет лишь мне. Дабы лишь я решал, во что верить и кем быть…».

Это звучало уже не как манифест борца за освобождение человечества, а как клятва отчаявшегося человека, цепляющегося за последнее, что у него осталось – за собственное «я». И в этой клятве была новая, зрелая и страшная сила.

Тем временем его друзья, учёные, пошли по стопам его старого безумия, но с новой, «научной» методикой. Если раньше учёные предполагали, что Грибар влияет на сознание людей при помощи каких-то психоактивных веществ, то теперь они обнаружили также и нечто волновой природы.

«Что замыслили учёные мужи в своих потаённых лабораториях? Использовать способность влиять на разум людской, подобно Грибару. Долгое время наблюдали они за грибом и запечатлевали некие незримые глазу движения в воздухе. Менделеев именует сии колебания «волнами». На бумаге являют они себя как линии причудливо изогнутые.

Александр Бородин, друг и соратник Дмитрия Ивановича, взялся сконструировать аппарат, подобный органу музыкальному, что будет источать волны сии. Они, по их разумению, должны переменить сознание людей, дабы противостоять Грибару.

О, не ведают они, что в точности повторяют мою роковую ошибку!»

Когда я прочла имя Бородина, мне пришлось отложить тетрадь и снова углубиться в исследования. Александр Бородин – знаменитый композитор, химик-органик, участник «Могучей кучки». И, как выяснилось, близкий друг Менделеева. Их дружба длилась всю жизнь. Вполне логично, что они объединили усилия. Бородин, с его пониманием гармонии и звуковых волн, был идеальным создателем «музыкального» аппарата для влияния на разум.

Ирония судьбы была в том, что Велимудр, единственный, кто на собственном опыте познал тщетность и опасность таких методов, был вынужден стать лишь свидетелем надвигающейся катастрофы.

В октябре 1865 года, накануне Дня Всех Святых, он совершил свой, личный обряд. Он выкрал у сектантов ту самую вырезанную тыкву – «голову Грибара» – и в уединении попытался говорить с Ним на новых условиях.

«31-го октября – 1-го ноября 1865 года.

Говорил с Ним. Более не просил – требовал сделки. Беда в том, что предложить Ему мне было нечего. Грибар насмехался.

Но ныне я постиг свою ошибку. Желать решать за всё человечество – значит уподобиться Ему. Вся моя прежняя борьба была не чем иным, как искусно замаскированным злом. Моё же подлинное дело – лишь я сам».

Эта запись стала для меня откровением. В ней был ключ. Он прошёл путь от альтруиста-фанатика до одержимого сектанта, и наконец пришёл к тому, с чего, возможно, надо было начать: к работе над собой. Его «сделка» была не с Грибаром, а с самим собой. Он больше не пытался переделать мир. Он пытался отвоевать у мира свою собственную душу. И в этом был странный, горький, но мощный смысл. Я ловила себя на том, что задумалась о своих попытках «исправить» прошлое, «спланировать» будущее, пока настоящее ускользало сквозь пальцы.

Но пока Велимудр искал свой путь к спасению, его друзья шли прямиком к погибели. Их эксперимент с Машиной Бородина обернулся кошмаром.

«4-го ноября 1865 года.

Уже несколько дней не видел я друзей своих. В иное время возрадовался бы сему, но на сей раз сердце мое сжала тревога. Отправился в лабораторию, где они трудились над своей бесовской машиной.

Каково же было моё изумление, когда я обрёл лишь разбитые стёкла и поломанные приборы. Часть покоев выгорела дотла, обратясь в чёрные, смердящие угли.

Средь всего сего хаоса отыскал я, по счастью уцелевший, лабораторный журнал».

На странице дневника было закреплено два вырванных листа с описанием эксперимента:

–––––––––––––––––––––––––––––––––––

Лабораторный журнал № 7-Б Запись от 31 октября 1865 года

Объект: Машина Бородина. Эксперимент № 1.

Цель: Сие испытание имеет целью трансформацию излучений фрагмента мицелия, изъятого в Кавказской аномальной зоне, в момент его наивысшей активности (сиречь – полночь). Преобразованные лучи Грибара должны быть направлены на испытуемых с целью навязать картину мира, заданную настройками аппарата, а не собственно гриба.

Участники:

Руководитель: Дмитрий Иванович Менделеев.Технический руководитель и наблюдатель: Александр Прокофьевич Бородин.Протоколист и помощник: Андрей Николаевич Бекетов.Испытуемые:

Марья Ивановна Сурикова (дело № 074562).Кирилл Константинович Азимашвилли (дело № 074576).Ход эксперимента:

23:50. Мицелий проявляет признаки активности. Зафиксированы спонтанные вспышки излучения. Аппарат Бородина настроен на генерацию благостных и приятных мыслей. Испытуемым отдано распоряжение сосредоточиться на чём-либо положительном.

23:59. Волновая активность образца достигла расчетного максимума. Машина Бородина приведена в действие.

ЭКСТРЕННАЯ СИТУАЦИЯ.

[Далее записи сделаны торопливым, рвущимся почерком, строки идут вкривь]

00:01 Происходит... неконтролируемый резонанс. Шкалы приборов зашкаливают. 00:02 Контроль над аппаратом утрачен... Он живёт по своей воле. 00:03 Они... захватили машину... Обратная связь...

[Следующий текст представляет собой хаотичный набор фраз, перемежающихся кляксами и спиралевидными линиями, будто руку писавшего водила конвульсия или его толкали]

...Мария... не подчиняется... контролю... ...сопротивляться не можем... великая ошибка... ...мы и есть ошибка... ...Кирилл... новое зло... повсюду... ...не смотреть в глаза... ...он в стенах... [На этом запись обрывается]

–––––––––––––––––––––––––––––––––––

Я представляла эту сцену: ночь, дрожащий свет, учёные, осознавшие, что выпустили джинна из бутылки, и их записи, превращающиеся в предсмертный крик. «Мы и есть ошибка». Эта фраза преследовала меня потом несколько дней.

Велимудр, найдя журнал, попытался отыскать выживших. Но его ждало новое, более тонкое уничтожение.

«9-го ноября 1865 года.

Наконец удалось мне подкараулить Дмитрия Ивановича по исходе занятий. Он не узнал меня и даже отшатнулся, почтя, видно, за разбойника... Когда же я начал толковать ему о Грибаре и о нашем эксперименте, он швырнул в меня горсть монет и поспешно ретировался. Счёл меня юродивым попрошайкой».

Они не погибли. Они стёрли себе память. Добровольно или нет, так и осталось загадкой. Вполне возможно, что они предпочли забвение тому знанию, которое принесла им Машина Бородина, избрали счастливую, спокойную жизнь в неведении, оставив Велимудра одного на поле боя, которое для всех остальных уже давно опустело.

«И стоило ли ожидать иного? Они стёрли память свою о Грибаре, дабы жить в покое. Они избрали забвение. И лишь я один остался на этой войне, что для всех давно уже окончена».

И в этом одиночестве родилась его последняя, горькая свобода.

«И по сию пору не могу я разобраться: ведает ли Грибар, что, отобрав у меня всё до последнего, он даровал мне тем самым свободу от него самого?»

Он остался один на один с реальностью. Без друзей, без врагов, без иллюзий. И в этом вакууме, возможно, и начиналось настоящее познание. Я закрывала тетрадь с чувством, что держала в руках не просто историю безумца, а инструкцию по выживанию в мире, где любая правда может оказаться ложью, а спасение – самой изощрённой формой поражения.

Глава 6 Круг, что не даёт сомкнуться

Когда я прочитала слова Велимудра о свободе, мне показалось, что история подходит к закономерному концу. Герой, пройдя через все круги ада, обрёл просветлённое одиночество. Он уйдёт в себя, как в келью, и обретёт покой. Я даже ненадолго закрыла тетрадь, испытав нечто похожее на катарсис.

Но покой оказался обманчивым. История Велимудра не заканчивалась, она лишь делала новый витoк, втягивая его обратно, как воронка. Тетрадь была ещё толстой, а в конце ждала стопка вложенных листов – чужие почерки, другие голоса.

Велимудр пытался сопротивляться. Его записи стали напоминать дневник выздоравливающего, который изо всех сил старается не заметить симптомы рецидива.

«15-го ноября 1865 года.

Друзья мои покинули меня, борьба с Грибаром так ни к чему и не привела. И я даже счастлив, обретши право просто жить.

Особенно сие счастье зримо, когда доносятся слухи о новой напасти. Сказывают, будто в одном из дальних селений, близ Питерской губернии, объявились люди в масках, что приросли к лицу как вторая кожа и сводят несчастных с ума. Силятся они снять сии личины – тщетно.

Но я не поеду туда. Сие – уже не моя забота».

Я читала это и понимала: он уже попался. Он уже не просто констатирует слухи, он уже связывает их с собой. Фраза «не моя забота» звучала как заклинание, которое он пытался на себя наложить.

Но судьба, словно насмехаясь, подкинула ему улику прямо в руки.

«16-го ноября.

Погода стояла чудесная, ударил первый морозец, и с неба посыпались белые хлопья. Блаженство – жить, не помышляя о Грибаре!

Уже подыскивал себе ночлег, как повстречалась баба, вся в слезах. Узрев меня, пригласила в избу. В такую стужу – дело благое. Не хотел я ведать причину её горя, дело-то не моё. Однако ж баба оказалась речистой, а мне и заняться нечем.

Сказывает, муж её пропал в День Всех Святых. Поехал в город накануне праздника – и не воротился.

И всё бы ничего… Да имя-то его – Кирилл Константинович Азимашвилли. Сличил с найденным лабораторным журналом – так и есть! Тот самый испытуемый из опыта с Машиной Бородина».

Мороз по коже. Он не просто узнал имя. Он «сличил с лабораторным журналом». Он не пытался забыть. Он носил эти знания в себе, как занозу. Его «блаженство» было тонким слоем льда, который уже треснул.

«17-го ноября.

Всю ночь пролежал без сна. Твердил себе, что дело сие до меня не касается, а оно – так и просилось на язык. И расспросил я ту бабу, что в слезах. А она, видно, рада была излить душу.

Говорит, приходил к ней мужик какой-то в маскарадной маске, сказывался мужем её. Да не поверила баба, прогнала. Маску, сказывает, снимать не желал, да и не мог, по его словам. Да и голос будто не его… А теперь, как прослышала про сию историю с масками, убивается – как знать, может, и впрямь то был её супруг. Дивное дело – родного мужа не признать!

Хотя, с другой стороны, что, коли неудавшийся опыт так его изменил, что…

Нет! Дело сие – не моё! Я счастлив жить без забот сих».

Он уже ведёт расследование. Он уже выспрашивает подробности. Его внутренний монолог – это яростный спор с самим собой, где голос долга и одержимости вот-вот одержит победу над жалкими остатками надежды на покой.

Последней капкой стал сон. Не просто кошмар, а идеально выстроенное послание из его же подсознания.

«20-го ноября 1865 года.

Приснился мне сон лютый. Будто бы я снова отрок, матушка напекла пирогов душистых, и благоухание их наполняло нашу старую хату. И вот, покуда пироги остывали, взял я да нарисовал личину дворняжки Жульки, вырезал, прикрепил тесёмки и надел на себя. И не ведаю, что нашло на меня в сей священный праздник – День всех святых – творить такое кощунство.

Но ужаснее всего было то, что маска та впилась в кожу мою, будто срастаясь с нею. Я силился её содрать, цеплялся ногтями, тянул – всё тщетно. Личина стала частью меня.

А после… после я почуял, как во мне просыпается нечто звериное, жажда вгрызаться в плоть, как обостряются вокруг запахи.

И тогда постиг я: маска, что стала мною, была спорами Его. Грибар вошёл в меня, слился с плотью моей. Говорил Он со мною, но разговор сей был глубже слов – то была сама Тишина, вселяющая ужас.

Громкий лай, мой собственный лай, пробудил меня. В холодном поту вскочил я с постели, ощупывая лицо своё.

Нет, я должен узнать, что же случилось в том опыте!»

Это был момент капитуляции. Сон показал ему его самый глубокий страх: что борьба с Грибаром не делает тебя чище, а, наоборот, заражает тебя им. Что, пытаясь победить чудовище, ты сам становишься его частью. И с этой мыслью он уже не мог оставаться в стороне.

Его поиски людей в масках заняли почти месяц. И когда он нашёл одну из них, Марью Ивановну, реальность оказалась страшнее любых кошмаров.

«18-го декабря 1865 года.

Повстречал я сегодня самое чудовище, что некогда звалось Марьей Ивановной: нечеловеческая харя, покрытая наростами, передвигается на четвереньках и скачками, промышляет охотой на живность. Но страшнее всего – она покушалась на мысли мои, силилась проникнуть в голову!

Я должен что-то предпринять, должен… Но без знаний и наук я бессилен».

Он столкнулся не просто с физическим уродством, а с чем-то, что могло влиять на сознание. Машина Бородина не просто исказила тела – она открыла в них дверь для чего-то чужого.

И тогда Велимудр принимает отчаянное решение: он не может справиться в одиночку. Ему нужны его друзья. Их знания. Их холодный, научный ум. Но они спят, заточённые в тюрьме неведения.

«Решил я пробудить друзей своих. Они обязаны всё вспомнить! Они найдут решение…»

«…Видел я сегодня Дмитрия Ивановича – он, кажется, счастлив в неведении своём о Грибаре. Имею ли я право разбивать сие счастье?..»

«Нет! Я должен! Я обязан всех их пробудить от навеянного Грибаром сладостного сна! Они должны познать истину».

Это был страшный моральный выбор. Ради спасения, возможно, многих – обречь на страдание тех, кого он когда-то считал друзьями. Снова, в который раз, он решил, что имеет право распоряжаться чужими судьбами. Пусть и из лучших побуждений.

И он находит способ. Изящный и блестящий.

«С содроганием вспоминаю я времена, когда секта та овладела моим разумом. Тогда голубка с папирусом вырвала меня из жуткого забвения. Теперь же мой черёд отправлять вести голубем».

Он посылает Менделееву ту самую записку о своей собственной смерти – ту, что когда-то встряхнула его самого. Он добавляет к ней что-то от себя. Я была почти уверена, что это не просто слова. Он, ученик великого химика, наверняка пропитал бумагу тем самым «противоядием», тем химическим составом, который подавлял действие Грибара и пробуждал память. Слова были лишь крючком, который должен был заставить Менделеева вдохнуть яд истины.

И это сработало.

«Ныне получил я приглашение на встречу с Дмитрием Ивановичем. Он пробуждается от сна, я уверен.

На встрече сей он был сумрачен и задавал много вопросов. Однако сам ничего не поведал. Лишь сказал, что ему надобно поразмыслить».

Финал главы не принёс облегчения. Он лишь открыл новую дверь в неизвестность. Менделеев «пробуждался». Но что он увидит, открыв глаза? Знание, которое сведёт его с ума? Или силу, чтобы продолжить их безнадёжную войну? Круг сомкнулся. Велимудр, ценой чужого покоя, вернул себя на старую тропу. И теперь им предстояло идти по ней вместе – в ещё более густой и беспросветной тьме.

Глава 7 – Наследство Велимудра

Осторожно перелистывая хрупкие, пожелтевшие страницы, я всё чаще ловила себя на мысли, что не смогу жить как прежде. Фраза «всё это неправда» больше не работала. Она была ширмой, за которой я прятала реальность от самой себя. Правда же была в том, что я уже почти не хотела ничего доказывать. Я хотела понять. Я была как сыщик, который, начав расследование из любопытства, обнаруживает, что главный подозреваемый – он сам. Мир Велимудра перестал быть историческим анекдотом, он стал диагнозом, поставленным моей собственной реальности.

Тетрадь ещё не закончилась, и мне предстояло узнать последнее, что совершил Велимудр.

Друзья, пробуждённые его отчаянной манипуляцией, вновь объединились. Но это было уже не то братство энтузиастов. Это был союз призраков, обречённых доделывать незаконченную работу. Память больше никто не стирал – этот инструмент был признан слишком опасным. Да и саму Машину Бородина они, судя по всему, уничтожили. Теперь Велимудр был их живой летописью и стратегом. Свои планы он держал в голове, доверяя бумаге лишь обрывки:

«За победой очередной вновь последовал крах. Борьба сия уподобляется бесполезному труду – камень, едва достигнув вершины, вновь низвергается в пропасть. На что надеяться, когда все усилия тщетны?»

«Вновь закрадывается в душу помысел сомнительный: а что, коли Грибар сей миру воистину нужен? Если всё сущее от Творца, то и сие чудовище – творение Его. Какое же право имеем мы, слепые черви, дерзать на замысел Божий, коего постигнуть не в силах?»

Эти записи были полны небывалой прежде горечи. Он видел отголоски их борьбы в больших исторических событиях тех лет – в судебных реформах, провозглашавших гласность, состязательность, суд присяжных. Казалось, мир и вправду качнулся в сторону справедливости. Но стоило произойти покушению на царя-реформатора, как всё быстро свернулось к привычной норме. Я читала это и думала о хрупкости любого прогресса. Словно невидимая рука вновь и вновь выравнивает историю, не давая ей сойти с предначертанного пути.

«Что бы мы ни предпринимали – всё остаётся по-прежнему, меняются лишь декорации. Грибар сильнее нас; он – сама природа, а мы – лишь мушка, что бьётся о стекло».

И вот, летом 1866 года, в его записях появляется проблеск последней надежды.

«Учёные друзья мои отбыли в Сибирь для неких тайных изысканий. Ныне получил я от них весточку. Весть сию можно назвать важнейшей.

Мне надлежит быть там. Там – ответы на все вопросы о Грибаре».

Никаких подробностей путешествия. Ни имён, ни маршрутов. Лишь скупая, почти телеграфная запись о результате:

«Мы победили.

В глухих, безмолвных лесах сибирской тайги сокрушили мы сердце сего чудовища. Дмитрий Иванович обрёл способ – некое химическое вещество, что испепеляет споры его.

Отныне мир обретёт покой, и воцарится на земле долгожданный рай».

Я ждала триумфа, ликования. Но вместо этого – стремительное, обвальное падение в ещё большую тьму.

«Какое же пагубное дело свершили мы, ниспровергнув основу мироздания, поправ устои бытия! Тысячи людей покидают сей мир – души их словно утекают в мир иной. А виной сему – наша гордыня и неразумие. Лихая, благая мечта устлала путь прямиком к погибели».

И затем – финальный аккорд, последнее откровение, перечёркивающее всё:

«Явился Он. Не Грибар, нет… Тот, Кто ведает более всех нас. Кто знал Грибара ещё младенцем.

Мир ещё несколько сотен лет будет сотрясаться, изменяясь и выстраивая баланс. Тот обязательно наступит. Он обещал».

Это было всё. Больше никаких разъяснений. Кто явился? Бог? Демиург? Сама Природа? Что за баланс? Велимудр оставил меня перед захлопнутой дверью, за которой остались все ответы.

Последняя запись, сделанная его рукой, была эпитафией ему самому и всей его борьбе:

«Познал я новую истину – нет истины в сем мире. Сие вернее всего, что познал я доселе.

(Велимудр Т.П.)».

Казалось, на этом можно было бы поставить точку. Но тетрадь ещё не закончилась. Дальше шла стопка вложенных листов, писем, записок – цепь, протянутая через время. Это было его наследство. Наследство, которое он «препоручал тому, кто будет в том нуждаться».

Я читала их, и мурашки бежали по коже. Это был уже не один голос. Это был хор.

«Лѣта 1878

Бы́лъ я тамъ. Говорилъ съ Нимъ, Создателемъ Грибара. Прозрѣлъ наконецъ.

Грибаръ – не есть зло. Онъ – основа. Тьма, на коей держится свѣтъ. Соль, что не даётъ міру истлѣть въ собственномъ благостіи. Мы же, въ слѣпото́й своей, дерзали лечить саму плоть бытія, принимая шовъ за рану.

Сию тѣтрадь – послѣднюю мою – препоручаю тому, кто будетъ въ томъ нуждаться. И да прочтётъ онъ сии строки не съ ужасомъ, но съ смиреніемъ.

(Человѣкъ)».

«18 Октября 1890 года

Передалъ мнѣ сіи записи старецъ-отшельникъ, коего повстрѣчалъ я въ Кавказскихъ горахъ. Внимательно изучилъ я ихъ. И не оставалось мнѣ ничего иного, какъ пуститься на поиски зерна Истины.

Блуждалъ я долгіе годы поодаль отъ горы Ташъ. Аномалій не обрѣлъ. Послѣ того отбылъ въ Сибирь, скитался мѣсяцами, едва выжилъ. Но отвѣты на свои вопросы я все же нашелъ.

А посему тетрадь сію передамъ иному, въ комъ еще есть надежда освободиться отъ оковъ Грибара.

(Владиміръ С.)».

1925

С великим трудом отыскал я те места. Он пребывал во мне, Его мысли и знание наполняли меня изнутри, словно я и есть Он – древнее существо, что лежит в истоках мира сего.

Я познал Грибара еще до того, как Он проник в разум человеческий. Озирис, Кернуннос, Баланс – всё это Он же. Грибар – наша защита, предохранительная стена от нас самих.

И.Л. (предпочту неизвестность)»

«21 августа 1932 год

В минуты глубочайшего отчаяния повстречал я нищего странного, что передал мне сии записи. Долго не мог поверить и решиться, одолевали сомнения… Однако же… Жить как прежде уже не смог.

Грибар – не враг нам и не друг. Отчасти секта, в которую когда-то попал Велимудр, была права.

Но лишь отчасти.

Иван Норышкин».

«1969 год

Прошла весь путь. Познала Истину.

У каждого – свой собственный Грибар. Он искажает подлинную картину мира, мешает видеть вещи такими, какие они есть.

Светлана Афанасьевна К».

«Май 1998

Не сдержался, прошёл теми же путями что и другие. Оно того стоило! Как жаль, что так долго я не решался и потерял столько времени.

Раз каждый оставляет здесь какую-то мудрость, я тоже отмечусь: Твой враг внутри тебя.

(Свободный)».

Я сидела, окружённая распечатками, фотографиями, историческими справками, и смотрела на эту стопку бумаг. История Велимудра закончилась. Но его тетрадь стала живым существом, которое десятилетиями кочевало из рук в руки, обрастая новыми смыслами. Каждый, кто её получал, проходил свой путь и оставлял своё послание. Она была не инструкцией, а зеркалом. Каждый видел в Грибаре то, что носил в себе: абсолютное зло, божественный промысел, защитный механизм психики, социальную метафору.

И теперь эта эстафета дошла до меня.

Закончив расшифровку, я подошла к окну. Был конец октября. Тот самый. Ярко-жёлтая осень, потемневшие местами листья, влажный ветер. И внезапно, в парке напротив, я увидела человека. Он шёл по аллее, походка его была странно знакомой – лёгкой, беззаботной, будто весь мир был создан лишь для него одного. Он обернулся, и на мгновение мне показалось, что это он. Тот самый старик. Его глаза встретились с моими через всё расстояние, и в них не было ни изумления, ни счастья. Был лишь безмолвный, всепонимающий вопрос.

Тогда я поняла – настоящее наследство Велимудра – не ответы. Это – вопрос, брошенный в бездну твоего собственного сознания. Вопрос, который заставляет тебя искать Грибара в законах истории, в изломах собственной биографии, в глазах незнакомца на улице.

Вопрос, на который теперь должна ответить я.

История Велимудра на этом заканчивается. Моя же история только начинается.

Окинув взглядом комнату, я накинула пальто, потушила свет и, взяв чемоданы, отправилась в путь…

* * *

Где-то в другом месте. Белый свет операционной.

Два силуэта в зелёных халатах. Металлический стук инструмента.

– Всё. Время констатировать. Делали что могли.

– Молодая ещё... жалко. Ребёнок хоть жив?

– Мальчик. Шок, но цел. Еле откачали. В садик везла, говорят.

– Чёрт... Засмотрелась, наверное. Прямо под фуру.

– Будьте внимательнее за рулём. Всего один миг.

– Всего один миг.

Шуршание. Белая ткань, тяжёлая и безразличная, накрывает тело на столе, скрывая лицо, на котором застыло последнее выражение – не ужаса, а... изумления. Будто в последнее мгновение она увидела что-то невероятное.

В соседней палате, на тумбочке рядом со спящим мальчиком, лежит, никому не нужная, смятая, в пятнах дорожной грязи, тетрадь в кожаном переплёте. Её страницы раскрыты на первой записи.

«30-го октября 1863 года. Всё кружится на одном месте...»