Шнекин

Глава 1

Сова угрюмо смотрел на Бабаню. Ему уже не хотелось ни на какие поля.

- Ты боишься, это нормально. Все поначалу боятся. Но если ты сейчас сам не научишься ходить туда и обратно, ты начнешь выпадать туда уже бесконтрольно. Тебе оно не надо. Кромешник наполовину – это сумасшедший полностью. Давай, не дури. Главное, помни – пока они пшеницу убирают, ничего плохого на полях с тобой не случится. Присмотр там полный. Собак не пугайся, ты им сейчас не противник. На глаза не лезь, главное, поодаль будь. Они на технику бросаются. Не вздумай бежать помогать, если вдруг что будет происходить неладное. Там для тебя сейчас все неладное. Твоя задача – перешел, закрепился, проверил Базу, все, просто наблюдаешь. Ну, под комбайн не попади, идешь по стерне, только по стерне, понял? – Сова обреченно кивал.

Полгода назад Савелий соизволил пойти на Кромку сам, один. Бабаня все прикинула, и назначила ему поле к югу от деревни в зерноуборочный период. Однако, чем ближе к запланированному дню, тем меньше ему нравилась идея. Как зубы лечить. И вот, сидишь на холодной клеенчатой лавочке уже у двери, из-за которой деловито жужжит бормашинка. Только в кабинете врача всего-то делов, что дойти до кресла и делать, что скажут. А тут. Он вздохнул, по-собачьи посмотрел на бабку. Та глядела на него и улыбалась.

- Ты – кромешник, Савелий. Никуда не денешься. Это как плавать, можно и из лодки выпасть, нахлебаться воды, но поплыть. А можно научиться осознанно. Это лучше. Иди, не бойся. Я тебе все равно не расскажу всего, да ты и не запомнишь, нечем тебе здесь такое запомнить. Вспомнишь там, я гарантирую. Все, давай. – И ушла на веранду, заниматься яблоками, как ни в чем не бывало.

Ладно, проще уже сделать, чем головой шуршать. Сова вышел за калитку и побрел к близкой околице деревни. Направо убегала грунтовая дорога к реке, через залив. Слева в полукилометре подымалась гора. Прямо раскинулось поле для выпаса скота, а за ним, через пологий холм, шли уже поля серой ржи и желтой пшеницы. Сова вышел за околицу. Обнаружил, что левый ботинок зашнурован слабее правого, подтянул. Теперь стало наоборот. Ссыкло-то, а, - пронеслось ехидно в голове. Сова тряхнул вихрами, сжал в кармане маленький складной ножик и решительно пошагал вперед.

Через полтора часа он взошел на горку. В прозрачной утренней дымке ползали по полю громоздкие советские комбайны. На убранных участках стояли невысокие копны соломы. Бабаня оставила переход на усмотрение самого Совы, но переходить на Кромку сразу за околицей Сова не решился. Так и прошел по Базе до самого поля. Теперь деваться было действительно некуда.

Сова несколько раз очень глубоко вздохнул, пока не почувствовал, как слегка закружилась голова. Потом начал медленно, начиная от пальцев ног, подыматься внутренним вниманием по телу. Так он делал, пока не начал осознавать все, до макушки. Получилось не сразу, но Бабаня уже год как заставляла его фокусироваться, не сбиваясь на посторонние мысли. Когда получилось, Сова соединил это с ощущением притяжения к земле, не своего веса, тут есть разница, а именно соединяющей силы, струящейся из-под ног. Потом таким же образом он подключил осязание окружения, от одежды до ветерка, обдувающего лицо. Потом слух. Правильным признаком того, что все идет правильно, было услышать сердце. И Сова четко слышал собственный ритм, чувствовал ритмичное гулкое биение, уходящее через пятки в землю. Дальше – присоединить зрение. Тут нужно просто не фокусироваться на том, что видишь, просто смотреть перед собой, позволяя миру проникать через глаза. Сложность в том, что нужно осознавать то, что видишь. И не плыть, оставаться в четком сознании. Но не думать. Никакой мысли. Когда Сова под чутким бабкиным руководством только начинал подобные эксперименты, то сам себе он напоминал того самого циркового акробата, который балансирует на нескольких поставленных друг на друга цилиндрах. Однако со временем наладилось, и его цилиндры перестали разлетаться в разные стороны при малейшем неверном движении. Так и сейчас. Проделывая все вышеперечисленное, Сова незаметно для себя успокоился. Он ровно дышал, перед ним расстилалось поле. Постепенно пришло ощущение внешней пульсации, от окружающего пространства. К тому моменту органы чувств работали в совершенно другом режиме. Звук можно было увидеть и наоборот, все, воспринимаемое глазом, так же полно и объемно улавливалось через слух. Сова медленно соединил внутреннее биение с исходящим извне. Вскоре он уже не мог отличить удары собственного сердца от окружающего его ритма. Из глубины (он уже не различал, откуда именно) происходящего начал нарастать ровный мощный гул. За ним следовало идти, внести в него свое состояние. Это Перекресток. Оттуда расходятся бесконечные сферы Кромки. Сова вплыл в это гудящее, искрящее всевозможными цветами и очнулся.

На первый взгляд, ничего особенного не произошло. Тот же пригорок с грунтовкой, та же трава. Пыльные ботинки. Один зашнурован туже. Сова оглянулся. В голове полыхнуло – База. Сова глубоко вдохнул и начал вспоминать все произошедшее с утра и до нынешнего момента. Периода концентрации и перехода он почти не помнил, но Бабаня всегда говорила, что это нормально, будучи человеком, такое не запомнить. Сова вспоминал до момента, когда уже твердо знал, что зыбкий сон об утреннем разговоре с бабкой и последующий путь к полю вовсе не был сном. Закрепиться – значит четко осознать как тот план Кромки, откуда ты пришел, так и тот, в котором ты оказался. Есть еще способ проверить. Сова достал складной нож. Нож слегка пульсировал, был горячий. Якорь работал. Сова довольно улыбнулся. Ладно, закрепились. На Кромке. Сам, без чьей-либо помощи. В двенадцать лет. Восторг шибанул по голове. Наблюдать, значит. Ну, айда.

Чем лучше вспомнишь Базу, тем чуднее будет нынешний план. Сова вспомнил четко и обстоятельно. Потому на поле творилось нечто совсем из ряда вон. Комбайны были почти те же, что и до Перекрестка, поле было тем же, даже копны не изменились, но теперь помимо всего этого прибавились еще грязно-серые звери. На собак они походили мало, разве что четвероногие и с вытянутой пастью. Но размерами были несколько крупнее, с теленка. Сова сразу же приметил важную особенность – эти чудовища не были местными. Он не мог внятно объяснить себе эту чужеродность, просто знал. Он понял, о чем говорила Бабаня. Сам увидишь. И он видел. Прятался за копнами, сжимал пульсирующий ножик и смотрел во все глаза.

Кроме зверей по полю носились скрюченные сухие существа, похожие на невообразимо тощих людей в остатках лохмотьев. Они издавали резкие неприятные звуки, вроде скрипа выдираемого из старой доски плотно засевшего гвоздя. С псами они были заодно, вроде как, командовали даже. Хотя в происходящей неразберихе сложно было понять, кто кем командует. Сове было одновременно страшно и до невозможности интересно. Псы с разгона били грудью в широкие передние колеса комбайнов, шли даже в лобовую, яростно швыряясь на жатки. Они преследовали комбайны, цеплялись по двое за копнитель, иногда даже отрывая стальные полосы. Савелий отчаянно пытался разглядеть людей в кабинах, но было далеко. При всем при этом комбайны продолжали идти по гуляющей волнами пшенице, умудряясь даже отгружать намолоченное в длинные кузова стоящих тут же КАМАЗов. Почему-то их никто не трогал. Сова видел, как из кабины одного выпрыгнул человек и, глядя на происходящее, закурил. Дико захотелось подойти и спросить, чего тут, собственно, творится. Но он твердо помнил бабкин наказ – только наблюдать. Она сама-то вообще в курсе, чего тут происходит? Впрочем, он решил подобраться на пару копен ближе. Прикинул путь отхода, в случае чего, и, пригнувшись, перебежками, добежал до нужной копны. Тут он сглупил. Полоса несмолоченной пшеницы оказалась слишком близко, чтобы он остался незамеченным.

Сам он обнаружил это, когда увидел, что к нему широкими скачками несутся двое псов. Сова мгновенно вспотел, выругался сквозь зубы, и понесся к ближайшему комбайну. Странно, но особого страха он не испытывал, тело действовало само. Он проскочил перед громко шелестящей жаткой, завернул за нее, краем глаза увидев, как туша пса с грохотом и воем падает под мотовило. Он взлетел по крутой лесенке трапа к кабине и обернулся. Под ним метался тощий, глядя прямо на Сову. Мда, на человека если и похож, то очень отдаленно. Рта нет, вместо него три кривых вертикальных щели, в середине низкого лба пульсировало что-то вроде большого нарыва. Тут жуть и накатила. Сова ухватился за поручни, отошел за кабину. Что делать дальше он не понимал совершенно. Попался. И все-таки – нет и в помине парализующего ужаса, а этого Сова боялся больше всего до перехода. Да и ладно. Только вот, Бабаня строго-настрого велела вернуться до захода солнца. Стоял полдень, но дела уже шли не очень. Сова принимал участие в происходящем. Плохо. В лицо летели облака пыли, он только сейчас это заметил. Он чихнул и закашлялся.

- Ты еще что за хрен тут? – Раздалось густым басом над ухом. – Ох, елы-палы, нам тут кромешников только не хватало.

Сова резко обернулся. Обладатель рокочущего баса оказался существом совсем небольшим, по плечо самому Сове. Он сидел на двигателе, рядом с коптящей трубой, широкий, коротконогий, с длинными жилистыми руками. Клокастая бородища, такие же, клоками, длинные патлы. Желтые кошачьи глаза, быстро оглядывающие Сову с ног до головы. Одет, впрочем, по-человечьи – грязные, донельзя замасленные штаны. И босой. Сова открыл было рот, чтобы хоть что-то сказать, но пыль ударила до глотки, он закашлялся.

- Извините, я не нарочно, – проорал, плача, Сова сквозь пыль и шум.

- Конечно, не нарочно. Чего бы тебе тут делать. Однако вот ты и нарисовался. А что мне с тобой делать? Тут мое, понял? Тебе нельзя тут. – Он склонил голову набок, присматриваясь.

- За мной эти увязались, что, помирать там что ли? Спасибо вообще, конечно. – Сова глянул вниз, на колесо. Псы гоняли кругами вокруг комбайна, тощий так же мельтешил у трапа. Впрочем, попыток забраться он не делал, высматривал с земли, бегая туда-сюда.

- Ты-то уж точно бы не помер, заливай. Ладно, - прогудело существо с двигателя, - располагайся, чо уж теперь. Пыльно, да. У нас так. – Сова попытался оторвать рукав рубашки, чтобы закрыть рот и нос, но она не поддавалась. Дышать было решительно невозможно.

- Щас, погоди. – Странный собеседник легко прыгнул к кабине, стукнул кулаком в стекло. Кабина открылась, он что-то проревел внутрь, ему что-то прокричали в ответ. Бухнула, закрываясь, дверь.

- На вот, не порть одежу, – протянул Сове кусок грязной марли. – Из аптечки Егор Лексеич выкроил. Тебя звать-то как, кромешище?

- Сова. Савелий, то есть.- Сова намотал марлю на нос и рот, вроде, стало полегче. Я ж местный, из деревни, – глухо прокричал он.

- Она как. – Хозяин задумчиво посмотрел на двигатель, быстро сунул в него руку по локоть. Двигатель стал реветь намного тише. На работе комбайна это, впрочем, не отразилось. – Странные дела. Сейчас все меньше вас, я уж и забыл, когда новых видел-то. Оно даже интересно, знаешь ли. Да еще зеленый весь пришел. Ты ж не охотишься, так дурака валять, а? Я, кстати, Шнекин, приятно познакомиться.

Так Сова познакомился с первым существом Кромки. С виду суровый, обитатель комбайна, впрочем, быстро расслабился, с интересом оглядывая Савелия. Сова, изрядно растерянный, вяло отвечал на сыплющиеся вопросы, стараясь не глядеть в жутковатые глаза Шнекина. Если все-таки не получалось, он вздрагивал, надеясь, что существо не примет это за оскорбление.

- С вами же не угадаешь, кто пожаловал-то. Я таких видел, неизвестно, кто хуже, эта мразь, - он кивнул за плечо, - или они самые. Но ты не из этих, вроде. Про Никифоровну-то любой может наплесть, но ты, похоже, не врешь.

- Они отодрали полосу у тебя с копнителя, я видел. Как можно так работать-то?

- Да это пустяки, прихвачу. Они ж тут все время по полю наяривают, ты как в первый раз.

- Я вообще на Кромке в первый раз, Шнекин. Ну, сам чтоб. Так я обычно с бабкой. – Он вдруг запнулся. Ага. В первый раз. Кто-то непонятный задает вопросы, а он, как пятилетний, отчитывается. Бабаня ни о чем подобном не говорила. Сам вспомнишь, еще чего. Тут самого себя забудешь. И он опять сжал горячий нож. Хотя Шнекин этот, Сова почему-то точно знал, вполне был способен вышвырнуть его со спины комбайна в поле без разговоров, как нагадившего кота. А он даже марлю выдал. Сове стало совестно.

- Ты полевой? Ну... – Савелий замялся, не зная, что сказать. Вроде как сходу ляпнул глупость.

- Нет, я комбайновый. Шутка. На самом деле так и есть. Если по-вашей манере, человечьей. Моторный даже, если точнее. Ты сейчас на моем агрегате едешь. Я его чиню, храню, песни с ним поем и так далее. Обычные дела.

- В смысле, ему поешь, когда чинишь?

- Нет, с ним и поем. Вместе. Ты сам не слышишь? – Сова, кроме тяжелого грохота, не слышал ничего. – С машинами у тебя не очень, гляжу. Ничего, дело наживное.

Иногда Сова забывал, что говорит не с человеком, но Шнекин периодически отмачивал дикие штуки, типа вдохнуть из выхлопной трубы гари и, засунув в бок блока цилиндров руки по локоть, что-то там шуровать. Потом облизать масляные пальцы. При этом он невозмутимо просил Сову не отвлекаться и рассказывать. У Совы же при этом всем глаза лезли на лоб.

- Масло стал есть. Прям в охотку, знаешь. Разбаловал. Ладно, говоришь, до вечера надо вернуться? Мы-то до темноты тут будем. – Заметив настороженный взгляд Совы на мечущихся уродливых зверюг, Шнекин беспечно махнул рукой. – Да хрен с ними. Их тоже молотим. Вообще эти так, мелюзга. Он задумчиво помолчал, всматриваясь меж копен, потом подскочил к копнителю и гаркнул так, что у Совы, даже через изрядный шум, заложило уши. Он увидел, как от копнителя прыснули в стороны два пса и тощий, что-то недовольно скрипя.

- Ты смотри, а. Осмелели тут. Ты не в курсе, сюда полевой какой не собирается? Срань эту разогнать. Они так-то трусливые, больше гадить, но когда в кучи сбиваются, могут быть опаснее. О, гляди!!! – Шнекин одним махом оказался на кабине, рассматривая что-то истошно орущее в жатке. Сова не успел добраться до трапа, как вопль резко перешел в бульканье и хруст. Шнекин довольно перескочил на двигатель.

- Смолотили как два пальца. Мозгов-то нету. Прям перед тем, как ты сюда залез, еще один влетел. Зерно может загнить потом с них, ублюдков. Но, елы-палы, зато как приятно эту шваль крошить, ты бы знал. Елы-палы, слушай, Сова, покажи якорь, а? – Подвижность Шнекина не знала пределов. Сова пожал плечами и вынул складник, показал. Эффект его ошеломил совершенно. Глаза у Шнекина округлились, зрачки сошлись в узенькие щелочки. Он разинул рот и, ухватившись за выхлопную трубу, таращился на ножик. Сова покосился на нож, потом на Шнекина.

- В первый раз якорь вижу, вот честное слово. Одуреть. А вроде день как день. Шнекин глазел на нож, пока Сова, смутившись, не спрятал обратно.

- Если бы у меня был якорь, - мечтательно пробасил моторный. Мож, передашь?

- Я без якоря пока не умею, - честно сознался Сова. - Может, как-нибудь потом?

- Договорились, - просиял Шнекин. – Но ты пообещал, Савелий! - Как складник может вызывать такой трепет, Сова не понимал совершенно. Впрочем, он уже полностью освоился, Шнекин был ему приятен, и этому эпизоду он не придал значения.

Что было странно, так это то, что какого-то внятного исхода происходящей на поле пакости не наблюдалось. Судя по всему, агрессивные уроды просто мешали, как гнус, одолевающий под вечер на заливе. Но самым чудным были не роящиеся по полю страшилы, не Шнекин, самыми удивительными во всей этой истории были люди. Люди спокойно делали свою работу, ждали в КАМАЗах, невдалеке уже стояла «буханка» с полевыми обедами. Их-то не трогали вообще. Сова все время следил за происходящим на поле, затем спросил об этом Шнекина. Тот пожал плечами.

- Тут дело такое, я сам не сильно специалист, но, вроде как, люди им не помеха. Люди ж нейтральные. И с ними могут заодно, и против могут. Мы вот нет, мы им лютый враг. Даже чтоб до человека добраться, надо сначала нас сокрушить. Ну, это если человек не склонный с ними шоблиться. Ты какой-то странный кромешник. Мне бы у тебя расспрашивать. Ну, видимо, оно нынче все так.

- Мы, это кто?

- Мы хозяева и хранители, так скажем. Вот полевой бывший. Он это поле хранил лет пятьсот. Трава знаешь какая была тут? Корова была как шар с рогами на местной траве. Молоко было ух какое на траве этой. Ну, если уважать хозяина поля, уметь попросить. Раньше и просили, и подходы знали. А куда деваться? Человек-то, он сам не местный, вроде. Ну про это я тебе не расскажу, сам не особо. Вот. А потом полезли эти вот, и, а это я точно знаю, первыми, кто начал договариваться, стали люди как раз. И постепенно все стало под откос лететь. Потом они закрепились как-то, не по Закону, конечно, и начали уже массированно, прицельно лупить по всему, до чего дотягиваются. Полевой их держал лет сто, наверное, не давал пройти. Однако пришли за ним потом такие, что под ними аж земля гнется. Так и загубили его. Но к тому времени уже и мы были, как-то сообща отшвырнули. Жуть, что творилось. Бои за целину навсегда вписаны в историю кровью моторных. Там отец мой полег. Его вместе с трактором просто на куски разорвали. Сейчас техника помощнее, полегче стало. – Шнекин довольно окинул взглядом свои ревущие, мелко подрагивающие владения.

- Причем тут техника?

- Это ж живое железо, Сова. А железа они боятся. Железо и электричество – это сила. – И похлопал по двигателю рукой.

В какой-то момент Сове приходилось одергивать себя, и быстро прокручивать в голове Базу. Бабаня была абсолютно права – стоило только оказаться на Кромке, как он уже смутно улавливал что-то очень знакомое, большое. Был нормален Шнекин, нормален живой огромный «Енисей», на котором они плыли по серо-желтому морю. Нормален странный ход времени – Сова заметил, опять же, не удивившись, как быстро пролетел день и солнце стало клонить к спине горы. Мир раскидывался во все стороны, и оказывался неизмеримо больше и глубже. И это было нормально. И сам Савелий тут был гораздо более на месте, чем в том мире, до Перекрестка.

Шнекин встал во весь рост, помахал кому-то, потом что-то трубно проорал в рупор ладоней. Кивнул, спрыгнул с двигателя.

- Вот сейчас как раз, пока выгрузимся, перелезай в КАМАЗ. Фролов довезет до ручья, там до дому доберешься. Вон, гляди, - Шнекин залез на бункер, открыл крышку. В бункере подрагивало свеженамолоченное зерно. – Пойдет.

Комбайн свернул с полосы пшеницы на стерню, поднял тяжелую, качающуюся жатку и пошел кораблем к оранжевому КАМАЗу. На подходе он выкинул толстую трубу в сторону, подплыл вдоль кузова. Труба затарахтела, затряслась, зерно хлынуло струей в кузов.

- Ну что, давай, Савелий. Приятно было поболтать. Будет время, заходи. Знаешь, где Егор живет? Ну, мы с комбайном у огорода, на задах, так что будешь мимо проходить, милости просим. Никифоровне привет. – Шнекин протянул Сове широкую ладонь. Сова ее крепко пожал. У кабины он помахал Егору, тот кивнул, улыбнулся, поднял сжатый грязный кулак, потряс им. Сова сбежал с трапа, быстро обежал КАМАЗ спереди, залез в кабину. Мимо пробежал оскаленный пес. Повернул страшную слепую голову на Савелия, глазеющего из кабины и понесся к бороздящим пшеницу комбайнам. Фролов о чем-то, задрав голову, перекрикивался с вылезшим из кабины Егором. Сова непроизвольно оглянулся на спальник и вздрогнул – на него в упор пялились такие же как у Шнекина желтые глаза.

- Добрый день, - сказал Савелий. Существо торопливо и, как показалось Савелию, испуганно закивало, спешно скрылось за шторкой. Сова как-то тоже засмущался и поговорить не вышло.

Постепенно струя пшеницы иссякла, Егор убрал трубу, и отчалил от кузова, уводя полевой фрегат к остальным, в облака пыли.

Фролов, немолодой седоватый дядька в клетчатой рубахе поглядел на Сову с ухмылкой, запустил двигатель, и КАМАЗ, мелко подпрыгивая на ямках, пошел к деревне.

За всю дорогу Фролов не произнес ни слова, периодически курил в окно, покручивая обмотанным белой пластиковой лентой руль. Говорить с Фроловым ему не хотелось. Голова была страшно тяжелой, мысли бродили медленно, вязко. Недалеко у околицы дорога раздваивалась – левая уходила к околице, правая вела вокруг деревни на зерноток. Сова попросил его высадить.

Солнце еще не скрылось за пологим взгорьем, как Сова приплелся к теремку. Бабаня вручила ему яблоко, внимательно осмотрела с ног до головы.

- Якорь проверь, растяпа. – Сова совершенно забыл про ножик. Нож был тем же, пульсирующим и горячим. – Лезь на ящик, только не засыпай. Сова послушно добрел до сундука, забрался с ногами, уставился перед собой. Из двери теремка выглянула кошка, круглыми глазами посмотрела на Савелия и попятилась обратно. Бабаня бродила туда-сюда, то с ведром, то с граблями. За ней мерещился светящийся шлейф. В голове нарастал шум, окружающее подергивалось серым туманом. Уши сильно закладывало, как при нырянии. Момента выхода он не уловил. Так и сидел на сундуке, уставившись в забор. Тело затекло, Сова пошевелил ногами, проверил нож. Нож как нож, обычный. Начал слезать с сундука и рухнул навзничь, больно ударившись лбом о деревянный пол. Из-за угла терема раздался отчаянный хохот бабки.

- О, пришел в себя, гляжу. – Бабаня, с полотенцем на плече стояла рядом, вытирая руки. – Тяжеловато, да? Это ничего, потом освоишься, будешь пошустрее ходить. Давай, к колодцу. Чумазый, смотреть страшно. - Сова раскрыл было рот, чтобы выдать тысячу вопросов, но Бабаня досадливо дернула плечом и ушла в дом.

Сова ухватился за голову, боясь, что клубящийся в ней потусторонний бред просто разорвет ее изнутри.

- Я ничего не понимаю. Совсем. – Кошка понимающе смотрела на него желтыми глазами.