Шевелюга

Глава 1

– Батя умер, – вечером сообщил пришедший с работы отец.

– Ох ты ж, Господи! – всплеснула руками мать. – Как же так?

– А вот так. Вдруг, как говорится, как гром среди ясного снега, взял и помер.

– На похороны ехать надо? – осторожно спросила мать.

– Это несомненно, – кивнул и подтянул сковородку с жареной картошкой. – Без этого ныне никуда, – начал мощными движениями, будто кочегар уголь в топку, закидывать ложкой картошку в рот.

– А детей куда?

– С нами поедут: дедушку проводят в последний путь и так, в целом, поедят на поминках.

– Тоже верно, – кивнула мать, – какая-никакая, а все экономия.

– Я про то же. Мамка обычно на поминки колбасу вкусную делает, – отодвинул опустошенную сковороду. – Ехать надо, вдруг обломится чего.

– Что там может обломиться? – скептически подняла брови мать.

– Дом на батю был записан.

– Неожиданно.

– Но приятно.

– Все равно, полгода ждать. И бабку куда-то девать надо.

– Мамка много места не займет, да и пенсия у нее хорошая должна быть. Лишь бы Зинка сыр-бор не начала.

Тетя Зина Севкина была старшей сестрой отца.

– Зинка жадная, – нахмурилась мать, – с говном не расстанется.

***

В деревню выехали рано утром – едва рассвело. Мать тихо бурчала; отец молча кивал и курил; брат досыпал, едва слышно сопя и время от времени жалобно вскрикивая; я смотрел в окно на зарождающееся утро. Дорога заняла почти три часа.

Бабушка строго посмотрела на нас с Сашкой, а потом, смягчившись лицом, обняла.

– Осиротели мы, – отец скорбно снял коричневую шляпу и прижал ее к груди. – Одни мы теперь в этом мире бушующем. Где тело? – сменил скорбный тон на деловой.

– Гроб в зале.

– Кать, дети, – распоряжался отец, подталкивая нас к дому, – заходим и прощаемся, пока никто не набежал.

Мы вслед за матерью робко вошли в дом. Из дощатых сеней дверь вела в тесную кухню со старой газовой плитой и разбитым на геометрический орнамент частой деревянной решеткой окном, выходящим на ворота. Если идти из кухни прямо, то можно было попасть в «летнюю комнату»: две сходящиеся углом стены, с такими же витражными окнами по всей длине, две кровати с панцирными сетками и большой сундук. Слева – выход на второе крыльцо. Справа, между кухней и «летней комнатой» – дверь в дом. Сразу за ней «прихожая» – комната с газовым котлом в небольшом закутке и маленьким подслеповатым окошком, выходящим в какой-то пристроенный к дому курятник. Пройдя по прихожей, через дверной проем слева можно было попасть в зал.

– Разуйтесь, дикари! – прошипела в кухне мать.

– Кать, не выдумывай, – бабушка устало махнула рукой, – все равно натопчут сейчас.

– Порядок должен быть, – отозвалась мать. – Чисто не там, где убирают, а там, где не сорят.

Мы разулись и босыми вошли в дом.

– Кать, что дети у вас без носков? – удивилась бабушка.

– Сонные собирались, забыли одеть, – ловко вывернулась мать.

На самом деле, носков из соображений экономии родители нам не давали. Уйдя от щекотливой темы, мать шагнула за нами и, обняв, довела до зала. Залом называлась длинная комната, тянущаяся почти по всему дому: справа и с торца были окна; слева – две завешанные комнаты: одна, которая к торцу дома, с окном; другая – «темная».

Дедушка лежал в гробу как живой.

– А ему удобно? – прошептал Сашка.

– Ляжешь, узнаешь, – мать отвесила оплеуху. – Не трепи языком. Ближе подойдите и поцелуйте.

Мы послушно подошли и замерли перед гробом, не зная, куда целовать.

– В лоб целуйте, – шипела мать.

Мешая друг другу, наперегонки кинулись к голове деда.

– Не толкайтесь! Сначала Володя, потом Саша.

Поочередно поцеловали холодный липкий лоб. В зал вошел отец, подошел к гробу.

– Здравствуй, батя, – поцеловал меня в лоб и вышел.

– Мам, завтрак будет? – услышали мы. – Дети не завтракали, сюда спешили.

Завтракали в кухне: на покрытом старенькой клеенкой столе теснилась сковородка с яичницей, которой сразу завладел отец; тарелки с солеными огурцами и помидорами, квашеной капустой. На доске лежало порезанное сало и разрезанные на четыре части крупные луковицы. Отец торжественно налил себе, бабушке и матери в мутные рюмки, подумав, плеснул и нам с Сашкой.

– Помянем батю минутой молчания, – объявил, схватив рюмку и воздевая себя с табуретки.

Все встали и помолчали.

– Минуту молчания прошу считать оконченной, – одним махом выпил рюмку.

Я попробовал – водка оказалась горькой и противной. Сашка закашлялся и мать постучала ему по спине кулаком. Мы сели и стали есть, пытаясь угнаться за отцом. Куда там! Он лихорадочно допил бутылку и сметелив все съестное, закурил.

– Хоронить батю где будем?

– В Кузькино, рядом с дядькой Шуриком есть место, – бабушка приложила платок к сухим глазам.

– Хороший выбор, – покивал отец, глядя сквозь засиженное мухами стекло на двор. – Место живописное, березы и клены, и трасса рядом. Когда будем проезжать в город, то будем сигналить. Удобно: никто не забыт и, как говорится, ничто не забыто.

Вскоре начали собираться люди. Приехала тетя Зина с дочкой Марусей – моей ровесницей. Они напоминали двух крыс, жадно водящих носами по сторонам – не перепадет ли чего? Нас с Марусей отправили во двор, чтобы не путались под ногами, а взрослые входили и выходили из дома: соседи, дальние родственники, кто-то еще.

– Маруська, ты падла, – сказал Сашка.

– Заткнись, ушлепок, – отрезала сестра, наловчившаяся в своем общежитии, – пирожок с говном.

– Не ругайтесь, – попросил я.

– А чего он?

– А чего она?

– Да помолчите вы!

– Володя, ты тоже падла, – Сашка обиделся и отошел дразнить через забор привязанного в саду коня Воронка.

– Вам из наследства ничего не достанется, – заявила Маруся, с вызовом глядя на меня. – Моя мамка старше дяди Вити, поэтому все ей будет.

– Что все? – наследство меня мало волновало.

–Все: дом, конь, Жучка.

– Жучка злая, она нам и даром не нужна. У нас собак держать негде.

Жучка посмотрела на нас, будто поняв. Она была настолько злобной, что вместо ошейника была прикована к кольцу, продетому сквозь ляжку. Но все равно, рвалась к людям, не смотря на боль.

– Конь жрет много, – ввернул внимательно подслушивающий Сашка.

– Ну и ладно, – надулась Маруся, – нам больше будет. Нам наследство важнее: это вы жируете, а мы на «Дошираке» живем.

– Ничего мы не жируем, – возразил я. – У родителей кредит на машину.

– А вот у нас машины нет! Но ничего, продадим дом какому-нибудь богатею под дачу – купим.

– Кому нужна дача в такой глуши? – усмехнулся Сашка.

– Кому надо, тот и купит. Не твое собачье дело!

– Где бабушка будет жить, если вы дом заберете? – спросил я.

– В дом престарелых сдадим, но не сейчас, а потом, когда состарится.

– Мы ее к себе заберем, – сказал я. Бабушка была хорошая – добрая.

– И забирайте.

– Она ест много, – пробурчал Сашка.

– Зато бабушка травы разные знает, – сказал я, – и съедобные тоже… И еще она пенсию получает.

– Тогда ладно, – кивнул брат.

– Стопэ! – выкрикнула Маруся. – Пенсия нам самим нужна.

– Фиг вам, а не пенсия! – Саша сложил дулю и показал сестре. – Перетопчетесь.

Из дома вынесли гроб и поставили на табуретки за воротами – прощаться. На кладбище нас не взяли, оставив на присмотр соседкам, готовящим поминки, и обрадованный Сашка начал искать в доме холодильник, чтобы по примеру отца, украсть что-нибудь съедобное. Холодильника у бабушки не было. Я как лиса ходил вокруг мастерской дедушки. Не выдержав, оттянул дверь, прощемился внутрь. Залез на верстак и наблюдал за двором в маленькое окошко. Во двор вышли покурить две соседки и стали возле мастерской – я случайно услышал кусок тихого разговора.

– Говорят, что из-за какой-то молодой дочки «дачников» повесился.

– Слушай больше, еще и не такое наплетут.

– А перед этим ему везде мерещились змеи… Другим черти мерещатся по пьяни, а этому вишь, змеи.

– Дед Василий не пил.

– Ты откуда знаешь? Ты же свечку не держала. Может и кирял тайком.

– Все может быть, прости Господи, – соседка перекрестилась.

– Говорят, в этой хате когда-то уже мужик удавился.

– Ох, грехи наши тяжкие.

Что-то жующий Сашка вышел во двор и, воровато оглянувшись, юркнул в один из сараев. Заинтересовавшись, я выбрался из мастерской и прокрался за братом. Он стоял возле сделанного в деревянном ящике куриного гнезда и довольный ел яйца. Забившаяся в угол серая курица с ужасом наблюдала за пиршеством. Он пожирал яйца, а мне будто послышался душераздирающий писк нерожденных цыплят.

– Вот, гляди, – гордо показал мне, – пятнадцать яиц было.

– Ты совсем дурак? – я покрутил пальцем у виска.

– А что?

– Это наседка! Ты кладку сожрал, желудок!

– Я не знал, – брат скуксился. – Думал, снесла…

– Баран!

– Подумаешь, наседка, – брат презрительно сплюнул в курицу яичной скорлупой. – Будешь квохтать, и тебе шею сверну – в суп пойдешь. Помнишь, – посмотрел на меня, – как батя пел? Была уха из петуха и заливные потроха. Потом поймали жениха и долго били его ногами.

– Помню. Пошли отсюда, а то влетит за гнездо.

– Погоди, тут два яйца осталось. Я доем. Или может ты хочешь? – протянул мне.

– Они же с зародышами!

– И что? Зародыши полезные, я сам по телевизору видел, хи-хи-хи, – мелко хихикая, доел яйца и растоптал скорлупу. – Теперь пошли, а то поминки пропустим.

Вышли из сарая, будто ничего не случилось, и с невинным видом стали смотреть на Воронка. Взрослые вернулись с кладбища и пошли поминать. В зале стоял составленный из столов П-образный стол, накрытый цветными половиками. Мы – дети, сидели с краю одной из «ножек» П, поближе к двери в кухню. Сашка все время норовил что-нибудь стащить с тарелки Маруси, а заодно засовывал в карманы старого отцовского пиджака, который болтался на нем как пальто и холщовые сумки, привязанные под пиджаком. После того как выпили три раза, соседки поставили перед всеми стаканы с киселем, накрыв их пирожками с рисом. Сашка ловко зацепил Марусин пирожок и сунул в карман.

Когда соседи и дальние родственники выпив кисель ушли, вспыхнул скандал между отцом и тетей Зиной, едва не дошедший до драки.

– Рябой слизень! – кричала тетя Зина.

– А ты выдра пергидролевая и толстая выхухоль, – не остался в долгу отец. – Да подавись ты! Дети, мы уезжаем, – вскочил из-за стола, будто случайно прихватив две недопитых бутылки водки, – нас здесь не поняли.

Сашка, похожий из-за раздувшегося пиджака на жирного пингвина, кинулся следом. Я неохотно потащился за ними.

– Вы уже взрослые, – сказал во дворе отец, – а сейчас лето, каникулы. Мы с мамкой решили вас тут оставить. Побудете, поможете бабушке. Ей трудно будет одной. А мы домой поедем.

– Что мы тут делать будем? – возмутился Сашка.

– Известно что, то, что делают все любящие внуки: будете бабушке помогать.

Саша скорчил гримасу.

– Да не куксись ты так, не в армию вас отдаем.

– Заодно отъедитесь, – сказала мать, – на свежем воздухе и деревенских харчах. Не все в городе киснуть.

– Другие дети наоборот в деревню рвутся, – поддержал отец. – Речка, лес, грибы, ягоды, девочки…

– И Маруся останется? – спросил Сашка.

– Останется, – скривился отец. – Зинка же на наследство претендует, склочня. А так вы побудете тут, глядишь и бабушка что-нибудь подкинет. А то если одних Севкиных оставить, то неизвестно как выйдет.

– Посмотрим, – криво усмехнулся Сашка, – чья возьмет.

– И ведите себя тут хорошо, – строго сказала мать. – Будете безобразничать – шевелюга придет!

Она сказала так зловеще, что мне стало не по себе, а брат даже побледнел. Мы остались помогать бабушке.

За ночь в доме почернели и совершенно высохли стоящие на подоконниках в зале все три герани.

– Не к добру это, – выбрасывая цветы прямо в горшках, сказала тетя Зина.

За день мы натаскали воды из колодца в овраге, почистили хлев и пропололи огород, а Севкины отдраили полы в доме и навели порядок. Маруся оказалась натуральной стерлядью и вытащила спрятанные за иконой деньги.

– Володя, я картошки в подполе набрала, – сказала бабушка. – Отнеси в кухню.

Занес плетуху в сени и вдруг почувствовал укол в ногу. Перед глазами все поплыло, ноги стали будто жидкими и, не выдержав тяжести тела, подкосились. Я рухнул на пол, смутно увидев сквозь затянувшую глаза пелену, уползающую толстую пеструю змею. Тело скрутила судорога, словно нечаянно коснулся штыря вилки, которую вставлял в розетку, и я потерял сознание.

Очнулся внезапно, вскочил, наступил на рассыпавшуюся картошку и грохнулся на пол. Лежал, глядя на торчащие из досок острия гвоздей. Получается, никакой змеи не было: укололся о гвоздь, а у страха глаза велики, как сказала бабушка. Странно, что острия торчат, но мало ли: может, доски от жары рассохлись или фундамент перекосило, вот и вылезли. Я рассмеялся и, упершись руками, отжался от пола, собираясь вскочить. И застыл… Острия извиваясь как черви, медленно втянулись в пол.

«Неужели померещилось?» – собрал картошку и занес в кухню. – «Наслушался вчера соседок, вот и привиделась какая-то чушь. Ладно, змея – почему бы ей не жить в деревенском доме где-нибудь под полом? Но вылезающие из пола гвозди – явный бред. Такого быть не может, потому что не может быть».

Весь день был как сам не свой. К вечеру Сашка опять поругался с Марусей из-за наследства и, обозлившись, наложил ей в кроссовки коровьего навоза. Взбешенная Маруся бросила испоганенные кроссовки ему в лицо.

– Ты еще об этом пожалеешь, – брат медленно стер с лица брызги навоза и облизал пальцы. – Очень пожалеешь, стерлядь белобрысая…

– Только тронь меня, ушлепок! – Маруся схватила висящий на стене в сенях молоток. – Только тронь!

– Не визжи, – Сашка отшвырнул кроссовки в зашедшуюся истошным лаем Жучку, – еще не вечер…

Вышедшая на крыльцо тетя Зина обложила нас всех матом.

Вечерело, мы с братом сидели на крыльце и смотрели на небо.

– Все равно все наше будет, – послышалось за спиной и из дома вышла Маруся. – Ничего вам тут высиживать.

– Ничего мы не высиживаем, – сказал я, а Саша отвернулся.

– Не обломится вам, – сестра показала «фак» и ушла в дом.

– Ладно, – Саша встал, – может, хоть заначку дедову найдем.

– Думаешь, у него была заначка?

– Наверняка пенсию от бабки прятал.

***

Спалось мне тревожно: мерещились какие-то шорохи, будто под чьими-то шагами скрипели полы. Под утро страшно захотелось пить. Встал с топчана и осторожно начал пробираться в сени, где стояли ведра с колодезной водой. Напился прямо из ведра, отодвинув засов, вышел на крыльцо. В свете зарождающегося утра увидел, что ладонь испачкана кровью. Вот почему ручка на двери в кухню была липкой. Откуда столько крови?

Осторожно вернулся в дом – тихо, как в гробу. Споткнулся о стул, свалив стоящую на нем кастрюлю. Замер от шума. Казалось, должно проснуться полдеревни. Тихо. Прошел через зал до комнаты, где спала бабушка.

– Бабушка? – спросил тихо. – Бабушка?

Подумав, отодвинул занавеску и вошел в комнату. Света из окна хватило увидеть распахнутые мертвые глаза и широко разошедшийся краями разрез в горле. Попятился, зацепился за шторку, сорвав. Кинулся в соседнюю комнату, потряс тетку.

– Тетя Зина! – отдернул ладонь.

Севкины были убиты.Давя крик, выскочил в проходную комнату, где ночевал возле газового котла. В тишине, которую уже буквально можно было назвать мертвой, послышались какие-то странные звуки. Из-за занавески, за которой на топчане спал Саша… Я всеми силами рвался бежать из проклятого дома: куда угодно, лишь бы там были живые люди, но тело против моей воли подошло к занавеске. Рука осторожно отодвинула ее…

Брат с испачканными кровью руками лежал на спине. Мой взгляд в свете крепнущего утра, льющегося в окна в зале, проследил цепочку кровавых пятен от лежащего возле топчана ножа в комнаты, где остывали тела бабушки и Севкиных. Шею брата, словно шарф Остапа Бендера обвивало толстое пестрое змеиное тело. Глаз у Саши не было, вместо них темнели кровавые провалы с неровными краями. Серая курица-наседка, трудившаяся над лицом Саши, повернула ко мне голову, нацелив окровавленный клюв и по орлиному заклекотала.

Я, забыв обо всем на свете, кинулся бежать, едва не снеся с петель дверь в кухню. Вылетел из кухни в сени. Доски пошли зыбью, как трава на болоте. Зацепившись ногой, упал, сильно ударившись боком. В руке что-то хрустнуло. Попытался встать, оперевшись на руку и закричал от острой боли. Из досок медленно выдирались гвозди, извиваясь и шевелясь, ползли ко мне.

– Шевелюга!!! – давясь криком и задыхаясь, закричал я. – Шевелюга пришла!!!