Шесть незнакомцев Подкаменной Тунгуски

Рассказ 1. Зажигалка

Своего деда я не помню, он рано ушёл из жизни. От отца знал, что он доблестно воевал, имел ордена и медали, дважды был ранен и только поэтому не дошёл до Берлина каких-то полсотни километров. После войны раны давали о себе знать, но потомство в виде моего отца он после себя оставил, а когда моему папе исполнилось пятнадцать лет, дед тихо отошёл в мир иной.

Историю, которая произошла с ним во время войны, он любил вспоминать в кругу друзей, держа моего маленького ещё отца на коленях. Наверное, проще, если читателю данный рассказ будет преподнесён от первого лица, минуя поколения.

Итак, рассказ устами моего деда.

********

«Слышал я, что сны никогда не повторятся один в один. И лица, что мы видим в сновидениях — все реальные, которые мы когда-либо встречали в реальной жизни. Сам мозг не способен придумать новый образ, он просто использует нашу память и проецирует всё это на внутренний экран черепной коробки. Все персонажи в наших снах не придуманные, мы их встречали в реальной жизни, так или иначе, они попадались нам где-нибудь на остановках, в подземных переходах, на работе или в очереди магазинов. Увидел — забыл, встретил — прошёл мимо. А мозг тем временем через несколько лет выуживает эти образы из памяти, вставляя в свой внутренний „фильм“ в кавычках. Некоторые, как я слышал, даже могут управлять своими сновидениями, заказывая их себе, прежде чем уснуть. Об этом неплохо было бы почитать старика Фрейда.

А вот у меня было совсем по-другому».

В этом месте рассказа, по словам отца, дед всегда доставал из кармана старую трофейную зажигалку, подкуривал папиросу, и оставлял трофей на видном месте, чтобы собеседники могли воочию убедиться правдивостью данной загадочной истории. Круто затянувшись, он затем продолжал:

«…Всё началось, когда меня контуженного и раненого, что называется, бросили в госпиталь едва ли не в двух шагах от Берлина. Мы наступали по всем фронтам, к сожалению, неся потери, и в одно из таких наступлений наша рота попала под немецкий авианалёт, сразу после того, как мы форсировали Одер и освободили Франкфурт. Наша атака развивалась по уже пройденной схеме: вначале артподготовка, затем вперёд шли танки, а за ними территорию подчищали мы — пехота. Я парень бравый, и как всегда бежал одним из первых, горланя во всю глотку незабвенный воинский клич: „Ура-а!!!“. Справа и слева от меня вздымались комья земли, вывороченные деревья, ошмётки исковерканной брони вперемежку с человеческими телами. От грохота закладывало уши, вспышки взрывов слепили глаза, земля, казалось, стонала, а тошнотворный запах горелого человеческого мяса преследовал потом меня всю оставшуюся жизнь. Внезапно в небе показались немецкие „юнкерсы“. На бреющем полёте они скидывали свои „чемоданы“, как мы называли бомбы крупного калибра, довольно гармонично, почти что в шахматном порядке. Доставалось и нашим танкам и нашей роте пехоты. Один из таких „чемоданов“ разорвался в двадцати метрах впереди меня, образовав огромную глубокую воронку, в которую я, облепленный осколками, полуслепой и оглохший, тотчас скатился без сознания. Глубокая яма тут же начала наполняться водой, ручейками вместе с глиной стекая по краям воронки. Контуженый, истекающий кровью, как мне потом рассказывали, я провалялся в этой яме больше суток, пока меня не подобрала спасательная команда из батальона резерва. Само пребывание внутри воронки я помню довольно смутно. То теряя сознание, то поочерёдно приходя в себя, я слышал вверху бушевавший ад. Лязг железа, свист рассекающих воздух пуль, взрывы, грохот моторов и крики нечеловеческой боли — всё это происходило уже без моего участия. Я как бы отделился от себя, наблюдая на это безумие со стороны. Пытался кричать и звать на помощь, но всё безрезультатно: атака моей роты ушла далеко вперёд.

Помню, через какое-то время очередным взрывом в яму закинуло что-то мягкое и тёплое, упавшее прямо на меня. День уже близился к вечеру, и в сумерках я пытался разглядеть бесформенное тело: свой или чужой? Живой или нет? Как определить?

Помню, как перевернул, как ощупывал гимнастёрку в надежде отыскать что-то знакомое. Наткнулся на немецкий наградной крест, очевидно, либо танкиста либо пилота. Собственно, это было уже не тело, а лишь его половина. Нижняя часть туловища отсутствовала напрочь, ошмётками плоти ещё ворочаясь и шевелясь на земле в предсмертной агонии. Ни коленных суставов, ни голеней, ни самих ступней уже не было. Вместо них сплошное месиво кровавых вырванных кусков вперемежку с лохмотьями одежды. Одна нога валялась тут же, а вывороченный фрагмент позвоночника медленно сползал в яму вместе с пропитавшейся кровью глиной. Меня вырвало прямо под себя. Единственный уцелевший глаз по-прежнему продолжал следить за моими действиями, но сам труп был безмолвен, словно его сознание уже навсегда покинуло грешную землю. Голова лежала, откинутая навзничь, и взгляд отходящего в мир иной немца, будто красноречиво говорил: я всё вижу, я за тобой наблюдаю.

А потом в этом мучительном взгляде была такая мольба, такой крик о помощи, словно молящий: вытяни меня отсюда, спаси меня… что я окончательно провалился в небытие.

Как я уже сказал, меня обнаружили санитары, после каждой атаки отыскивая таких раненых, как, собственно, и я. В госпитале мне потом рассказали, что нашли меня без сознания, едва ли не в обнимку с немецким танкистом.

Начался затяжной процесс моего выздоровления.

В санитарной части батальона я провалялся долго. Победу встретил в лежачем положении, весь в бинтах и повязках. Врачи, можно сказать, собрали меня, что называется, по кусочкам. Спасибо огромное медсёстрам, которые в течение года поставили меня на ноги, так что первую годовщину Победы я встретил уже на костылях, и что самое приятное — одна из медсестёр вскоре стала моей женой.

Но об этом как-нибудь в другой раз.

Сейчас же хочу рассказать о том удивительном сне, который раз за разом, один в один, повторялся в течение всего времени, пока я шёл на поправку, а, следовательно — больше года, изо дня в день, из ночи в ночь.

Сон… как бы это сказать. Был… живой, что ли. Я мог чувствовать всё, к чему прикасался, мог распознавать запахи, ощущать холод или тепло, соизмерять расстояния и контролировать время. Мало того, просматривая одно и то же сновидение в очередную лунную ночь, я научился заказывать себе его продолжение на следующий, своеобразный такой себе, сеанс, будто смотрел какой-нибудь нескончаемый сериал. Со временем я привык управлять своим подсознанием и подстраивать этот сон под себя. Меня иногда страшила сама реальность этого сна, и мне более всего не хотелось быть объектом той таинственности, что обволакивала сознание, стоило мне погрузиться в очередные грёзы. Я никому об этом не рассказывал, боясь продлить своё лечение уже в совершенно ином заведении, где стены обиты матрасами. Повседневной жизни, когда я каждое утро просыпался на процедуры, я был обыкновенным пациентом, таким же, как и десятки других после окончания войны. Мне чудом оставили ноги и, ковыляя до курилки, я частенько задумывался:

«Отчего этот сон такой реальный? Отчего я в нём всё чувствую, всё осязаю, всё ощущаю как настоящий живой человек, а не виртуальный фантом. И почему это происходит именно со мной»?

А теперь, собственно, и сам сон.

Мне снилось, как я иду по длинной пустынной улице незнакомого мне чужого города. Полуразрушенные дома, дохлые собаки и кучи гниющего мусора. Выбитые окна, обрывки занавесок, распахнутые двери на гуляющем ветру. Лужи с пузырящимся газом, а вместо солнца — огромное окровавленное сердце, пульсирующее в небе, отстукивая громоподобный ритм. Всё как бы наяву, реально, осязаемо. Я всё слышу, чувствую запахи гари и обожжённого человеческого мяса, иду на здоровых ногах и оглядываю улицу в поисках дома № 211 по Югендштрассе. Иду уже не один час, медленно пробираясь сквозь вязкий, кисельного вида туман. Наконец вижу руины, внутри которых, привалившись боком, стоит ослепительно белый рояль, чудом сохранившийся после бомбёжки. Подхожу к некогда бывшему парадному входу и читаю надпись на немецком языке. Так и есть: тот адрес, который мне именно нужен. Югендштрассе — 211.

Кругом разруха и ни одной живой души.

Я пробираюсь средь наваленных камней и разбросанного тут и там домашнего скарба. Подхожу к роялю, достаю из кармана гимнастёрки пожелтевшую от времени фотографию, кладу на крышку инструмента и придавливаю её камнем. Поднимая камень, обнаруживаю под ногами немецкую зажигалку, которая входила в комплект обмундирования каждого эсэсовца. Как раз вовремя, поскольку своих спичек я не нахожу. Закуривая, очередной раз вглядываюсь в фотографию как в прежних снах. На ней молодой парень с красивой девушкой, держащей на руках крохотного ребёнка. Я затягиваюсь, чувствуя горький привкус табака и…

Просыпаюсь.

Всё.

Миссия выполнена.

Фотография доставлена по назначению.

…Этот сон преследовал меня на протяжении всего моего выздоровления, заканчиваясь всегда одним и тем же: развалины — рояль — фотография — зажигалка.

Я настолько погрузился в этот таинственный и жутковатый мир грёз, что любое проникновение его в мою повседневную жизнь вызывало у меня настоящую панику. Я только о нём и думал. Перестал бриться, питался кое-как, запустил ежедневные прогулки на костылях. День начинался с моего пробуждения, и первой мыслью во время процедур, было: доставил ли я на этот раз фотографию? Придавил ли камнем? Подкурил от зажигалки?

Наверное, я кончил бы так же, как и некоторые мои соседи по койкам. Безрукие, безногие, иные без глаз — многие из них сходили с ума от безысходности будущего существования. Многих уже попросту забыли и совершенно не ждали дома.

Однако, к моей великой радости, меня спасло само провидение в лице моей будущей супруги. Только ей я мог тогда доверять свои сокровенные мысли. Только она, ухаживая за мной и восстанавливая мою походку, могла часами слушать этот необыкновенный сон, который без изменений снился мне каждую ночь. Наши отношения перерастали уже в настоящую любовь, и всё чаще и чаще после очередного «сеанса» в кавычках, я открывал ей свою душу. Обратиться к врачу — об этом не могло быть и речи. Она приняла меня таким, каким я был в тот момент: полоумным калекой на костылях, твердившим всё время о каком-то рояле, зажигалке и немецкой фотографии. Вместе мы решили, что эти таинственные и жуткие наваждения — результат моей контузии какой-то определённой формы. У разных людей она определяется по-разному. В моём случае, например, в виде вот этого непонятного сна.

А вскоре, к моменту моей выписки, этот сон… внезапно исчез.

Испарился из моей жизни навсегда, как бурлящие клубы пара над кипящим чайником. Почему? Не знаю. Только произошло это, когда мне выдали мою одежду и личные вещи, с которыми меня обнаружили в разверзнувшейся воронке. Гимнастёрка была выстирана и зашита в шести местах от попадания осколков. Брюки выдали новые, поскольку прежние совершенно не подлежали дальнейшей носке. Личные вещи состояли из военной солдатской книжки, кисета с махоркой, писем из дому и прочей мелочи. Часы оставались на руке. Когда я высыпал на койку всё содержимое пакета с моей фамилией, в числе прочих предметов мне попался незнакомый предмет: раньше, насколько я помнил, у меня его не было. Поднеся ближе ещё к не совсем восстановившемся после операции глазам, я узнал в нём немецкую…

зажигалку.

Да-да. Ту самую, которая мне снилась из сна в сон более полутора лет без перерыва. Которой я подкуривал сигарету, находясь в развалинах рядом с белым роялем.

Каким образом она оказалась в моём кармане? И как пролежала в нём полтора года, постоянно напоминая о себе?

Очевидно, ощупывая в той яме немецкого танкиста, я в бреду памяти положил её себе в карман? В беспамятстве крутил её в руках и, возможно, сунул вместе с фотографией себе за пазуху?

Тогда где сам снимок? И кто был на нём изображён? А как же сон?

С роялем всё предельно ясно: это просто абстрактный предмет воображения, вызванный во сне моим собственным подсознанием. С адресом тоже вроде бы всё понятно: конечный пункт назначения. Видимо, то теряя сознание, то приходя в него попеременно, я полуслепыми глазами рассматривал эту семейную память ни один час. Вертел её в руках и думал об этом безымянном враге, а потом просто из патриотических чувств выкинул её в другой конец воронки — подальше от себя. Какая же неприглядная судьба была уготована этому танкисту — заклятому моему врагу. Вот сейчас он мёртвый, очевидно, думал я тогда, а жена с дочуркой где-то ждут его в Германии, считая дни до его возвращения. Скорее всего, я переворачивал фотографию и видел на обратной стороне адрес, написанный по-немецки: «Югендштрассе № 211». И всё. Ни фамилии, ни имени, ни даже города. Вероятно, мой мозг зафиксировал эту скудную информацию и выдавал её по частям в образе сновидений на протяжении всего моего выздоровления, иными словами, почти полтора года!

В момент выписки я впервые прикурил от неведомой мне зажигалки, уже не во сне, а самом реальном времени. Наяву. За полтора года бензин у неё так и не выветрился.

А сны…

Сны тотчас прекратились.

Вскоре я выписался из госпиталя и вместе с женой, с которой мы поженились прямо там, вернулся в свой родной город.

Такая вот история. Кто хочет прикурить»?

…С этими словами мой дед неизменно протягивал необыкновенный трофей всем желающим, кто в данный момент его слушал.

От себя добавлю, что и дед при жизни, и позже мой отец, пытались навести справки об этой загадочной улице Югендштрассе — 211. Однако после войны это было не так-то просто сделать, не попав в поле зрения особого отдела, а после кончины деда отец был ещё молодым пареньком и не до того, собственно, было. А когда он возмужал, повзрослев, и стал интересоваться дедовской военной одиссеей — тогда уже и времена переменились, жизнь настала совершенно иная, люди стали другими. Может, улицу эту давным-давно переименовали, да и сам город-то, собственно, был никому неизвестен. История с фотографией канула в семейный архив.

А вот зажигалка сохранилась.

У моего отца.

Со временем она достанется моей дочке, но уже, к сожалению, без следов той таинственности, что окружали её на протяжении всех прошедших десятилетий.

Надеюсь, что этот загадочный трофей переживёт ещё не одно поколение. Кто его знает.

…Может, она вновь кому-нибудь приснится?

******** КОНЕЦ РАССКАЗА ********

Рассказ 2. Роковой бильярд

Преамбулой к этой истории была моя встреча с давним знакомым, которого я не видел уже несколько лет.

Меня поразила его перемена, когда мы встретились совершенно случайно в один из дней уходящего лета. Если раньше я помнил своего коллегу по работе жизнерадостным повесой, а после свадьбы примерным семьянином и отцом, то сейчас передо мной предстал худой, сморщенный, почти что старик с впалыми от бессонницы глазами и беспокойным блуждающим взглядом. Одет он тоже был не лучшим образом.

После взаимных восторгов и приветствий, я пригласил его в ближайший бар на бокал пива, поинтересоваться, каким образом он докатился до такой жизни, где находятся жена, дети, и почему у него так заметно дрожат руки. Сразу накатило ощущение, что он чего-то или кого-то боится, с опаской оглядывая внутренний интерьер и постоянно косясь на входные двери.

Вначале нехотя, но постепенно всё более оживляясь, он поведал мне странную историю, которую я позднее запомнил на всю свою оставшуюся жизнь, поскольку этот таинственный и загадочный случай с моим приятелем действительно относится к разряду неопознанных явлений, входящих в копилку таинств потустороннего мира.

— Всё началось с бильярда, — начал он, делая большой глоток пива. — Помнишь, я любил в него играть?

— Как не помнить? Ты меня «раздевал», что называется «под рубашку», иногда даже всухую.

— Да… — устремился он взглядом куда-то в пустоту. — С него-то всё и началось.

Он покосился на дверь, через которую, то входили, то выходили посетители: погода стояла жаркая, и всем хотелось освежиться.

— Десять лет назад, в баре — сейчас ты поймёшь, в каком именно — я играл с одним парнем на «русском» столе. Ставки были невысоки, но мне хотелось обыграть его из принципа. В разгар игры я довольно сильно стукнул кием по шару, послав его в лузу, но он, столкнувшись с бортом, перелетел его и попал в официантку, несущую поднос с выпивкой. От неожиданности она уронила его на колени клиентке, которая в это время как раз подносила ко рту рюмку с подожжённоё текилой: то ли на спор, то ли ещё на что, но я отчётливо помню, как все вокруг подзадоривали её, громко хлопая в ладоши. Свалившийся поднос зацепил рюмку и вся горящая жидкость выплеснулась девице прямо в лицо, при этом попав и на волосы, тотчас превратив их в сплошной пылающий факел. Не знаю, что у неё там было на голове — лак для волос или крем какой специальный, но волосы вспыхнули синим пламенем буквально в долю секунды. Обезумев от боли и крича от внезапно накатившего ужаса, девушка принялась вслепую метаться и натыкаться куда попало, в то время как её приятели рассыпались по углам, не предпринимая никаких попыток её спасти. Налетев с разбегу на занавеску, она попыталась сбить ею пламя, охватившее уже и одежду, но занавеска, сам понимаешь, тут же занялась, передав огонь соседним шторам. Минута, и помещение полностью начало пожираться огнём.

Он перевёл дыхание.

— В общем, бар сгорел дотла, еле успели эвакуировать посетителей, благо никто особенно не пострадал. Никто, кроме этой девушки. Обожжённую, изуродованную и страшную в волдырях, её увезли в реанимацию, где она, не приходя в сознание, вскоре и скончалась.

Он вздохнул и, наклонившись через столик, таинственно прошептал:

— Вот такие бывают стечения обстоятельств, порою диктующие нам те или иные роковые случаи нашей бренной жизни. В суматохе и панике никто так и не вспомнил официантку, уронившую поднос. Но я-то, друг мой, совершенно точно знал, что всё началось из-за обычного бильярдного шара, который я хотел засадить, что есть мочи в лузу, но… не попал.

Очередной раз оглянувшись на дверь, он продолжил:

— Но это ещё не всё!

Я слушал, затаив дыхание, меняя в пепельнице окурки один за другим. Дело в том, что сейчас мы сидели в этом же баре, заново отстроенном после того злополучного пожара, уже с другим хозяином и, ясное дело, уже без какого-либо бильярда. Честно признаться, у меня пошли по коже мурашки, когда я осознал это уникальное совпадение. Что-то жутковатое и таинственное витало в воздухе, обволакивая меня со всех сторон, заставляя прислушиваться к его словам с нарастающей волной смутной тревоги.

— Я узнал её имя, — продолжил шёпотом мой знакомый. — И когда состоялись похороны, я незаметно затерялся в толпе, отныне чувствуя себя виноватым в её нелепой смерти. Приходил я и на девять дней, и на сорок, и на годовщину, пока, наконец, душа моя не успокоилась, поглотив в круговорот жизненной рутины. В тот период я переживал развод с женой, мы разменяли квартиру, дочка вскоре вышла замуж, а сын отправился на заработки за рубеж. Заботы с новой непривычной холостяцкой жизнью поглотили меня целиком, и я постепенно начал забывать ту девушку, пока однажды…

Он как-то странно взглянул на меня, произнеся последние слова едва ли не по буквам:

— Она не посетила меня… во сне.

Заметив мой ошарашенный взгляд, он невесело кивнул головой:

— Да-да. И это при том при всём, что я, играя тогда в баре, даже не успел увидеть её лица — только горящий пылающий факел, крики и обожжённые руки, пытавшие защитить ослепшие от огня глаза. Лицо пришло мне во сне в образе фотографии с её надгробия. Она звала меня к себе, протягивая руки и моля о спасении. Проснувшись весь в поту, я тотчас вспомнил, что не был у неё на кладбище уже несколько лет, совершенно забыв о её некогда существовании. Поэтому на следующий день, купив букет, я отправился к ней: благо хоть место не забыл, где её когда-то предали земле. Уложив аккуратно цветы на могилу, я посидел немного, и когда уже начало темнеть, отправился назад домой в угнетённом и прискорбном настроении. Дождь ещё не начинался, однако в небе принялись часто сверкать молнии, как в том фильме с кошмарным исходом.

Приятель мой понял палец:

— И вот тут начинается самое мистическое в этой загадочной истории.

Он сделал вынужденную паузу, покосившись на вошедших посетителей.

— Я возвращался назад, совершенно не узнавая местности и не вполне сознавая, в какой части пригорода я нахожусь. Помнишь, перед Вторым кладбищем есть небольшой пролесок, а затем сразу идут кукурузные поля?

Я кивнул.

— Так вот… — он немного помолчал. — Когда я возвращался, полей отчего-то уже не было. Вместо них шёл сплошной непроходимый лес, который, в общем-то, там вообще не должен был существовать.

Тропа подо мной исчезла, и я понял, что совершенно заблудился, хотя был абсолютно трезв. Меж тем, при очередной вспышке молнии я вдруг заметил впереди себя какую-то тень, метнувшуюся ко мне стремительным прыжком. Это была огромная собака, очевидно, из числа охраны кладбища, но вот что было жутким и странным: это мерзкое существо, всё взлохмаченное со свалявшейся шерстью, обойдя сзади и глухо рыча, ткнуло мордой мне в спину, будто подталкивая вперёд. Безвольно повинуясь, поминутно оборачиваясь, я вскоре вышел на какую-то поляну, на которой стоял старый бревенчатый сруб с древней резьбой и закрытыми ставнями. Ветхая дверь была полуоткрыта. Чувствуя за собой глухое ненавистное рычание, я несмело переступил порог и…

Остолбенел с колотившимся в груди сердцем.

…Повсюду, куда бы я ни бросил взгляд, в полумраке и абсолютной тишине, на стенах висели иконы с образами святых, а по углам, затянутым паутиной, горели оплавленный свечи в высоких серебряных канделябрах дивной красоты. Откуда-то начала доноситься тихая музыка старинной пианолы, и прямо на меня с лестницы спускалась, а точнее, в сантиметре от пола плыла… — он нервно закашлялся, — эта самая девушка, вся увешанная драгоценностями и ожерельями ручной работы мастеров средневековья.

Протянув мне ледяную руку, она ждала, пока я исполню ритуал повиновения, и когда я прикоснулся к ней губами, меня прошила волна электрической дуги, отчего я едва не провалился в небытие. Девушка растворилась в темноте и видение исчезло. Из ступора меня вывел лай собаки, будто повелевавшей немедленно покинуть это жуткое место. Иными словами, миссию очищения выполнил — теперь свободен.

Бросив взгляд на мои вскинутые брови, приятель поспешно добавил:

— Клянусь тебе, всё именно так и случилось. Я не полоумный, и ты это прекрасно знаешь как никто. Ты же помнишь, как я раньше относился ко всяким этим суевериям? А тут, друг мой, дело совершенно другое: я действительно всё это видел, всё ощущал, всё чувствовал, всё слышал.

Растерянность в его глазах постепенно перешла и ко мне. Я абсолютно не знал, что сказать ему и что ответить — слишком уж необыкновенным было его повествование, тут недолго и врачу показаться на предмет психического расстройства.

А он меж тем продолжал:

— Как затем я добрался домой, хоть убей — не помню. Уехав вскоре к сыну за границу на три долгих года, я вернулся только пару месяцев назад. Всё произошедшее со мной тогда я приписал своему утомлению и переживаниям после развода. А что было делать? Идти и рассказывать кому-нибудь о собаке, древней резной избе, серебряных канделябрах и плывущей над полом умершей девушке? Меня, по всей видимости, «простили» в кавычках, когда я поцеловал протянутую холодную как лёд руку, и за границей снами не тревожили. Однако стоило мне вернуться, как сны возобновились с новой силой, имея какую-то математическую точность. Вот уже два месяца, один в один, эта девушка преследует меня в снах и наяву: в толпе, на остановках, в магазинах, не приближаясь и не вступая в контакт. Я перестал нормально спать, забросил гигиену, перестал бриться, питаюсь кое-как от случая к случаю, потеряв покой и едва ли не рассудок. Она мерещится мне повсюду, а я всё никак не решаюсь посетить её надгробие с очередным визитом. Мне просто страшно. Безнадёжно, неиссякаемо, тотально и панически страшно! А ведь надо! Иначе «не простят». Недаром она преследует меня повсюду, я ведь не был на её могиле уже несколько лет…

Он поднял дрожащими руками бокал, сделал внушительный глоток и вновь обернулся к дверям, будто ожидая кого-то.

— Вот и сейчас, сижу с тобой в этом памятном для меня баре, а сам ожидаю, что она вот-вот появится в дверях и поманит меня к себе укоризненным безжизненным взглядом. — Он на миг приблизил ко мне своё испуганное лицо. — Ты, кстати, узнал этот бар?

— Разумеется, — подал я голос. — Во всех газетах тогда писали о том пожаре: пострадала, мол, только одна девушка, которая вскоре скончалась в реанимации.

— Да… Это она. Сижу и жду, что она снова подаст о себе знать. А не войдёт сейчас, так встретит меня где-нибудь на улице, всегда в одном и том же образе — с протянутой для поцелуя рукой.

Ещё какое-то время он сидел полностью ушедший в себя, затем вдруг порывисто встал, тряхнул головой и решительно выдавил из себя:

— Всё! Пора с этим кончать. Иначе вообще свихнусь с катушек. Нужно идти к надгробию, чтобы меня снова «простили», теперь уже окончательно. — И с мольбой посмотрел на меня просящим взглядом:

— Пойдёшь со мной?

Отставив бокал в сторону, я тоже поднялся:

— Конечно, пойду.

Расплатившись, мы вышли из бара в надвигающиеся сумерки. А что было делать? Он, как-никак, а друг мне, верно? Да и помощь ему была сейчас нужна как никогда.

И мы пошли, совершенно не замечая, что издалека за нами кто-то следит. Следит настойчиво, методично, с присущим ему терпением.

Одинокая лохматая собака перебегала позади нас дорогу, совсем не обращая внимания, на проезжающие мимо машины.

…Нас ждало кладбище.

******** КОНЕЦ РАССКАЗА ********

Рассказ 3. Сказки братьев Гримм

Эта книга в красивом матовом переплёте с изумительными по красоте иллюстрациями попалась мне в руки на городской барахолке и, увидев её обложку, я вдруг вспомнил ту таинственную жуткую истории, произошедшую со мной чуть более тридцати лет назад.

Открыв титульный лист, я убедился, что был совершенно прав:

«Сказки братьев Гримм. Издательство „Эксмо“. 1989 год».

Итак… зловещий призрак данного произведения в виде сборника мистических историй вновь посетил меня спустя несколько лет и уже вторично вошёл в мою жизнь.

Как же я был наивен, полагая тридцать лет назад, что избавился от тех кошмаров навсегда. Три десятилетия пронеслись перед моими глазами в мгновение ока: свадьба, любимая жена, рождение дочери, семейный быт, работа, школа, институт, свадьба дочери и степенная, приближающаяся уже старость. Всё казалось налаженным и, в общем-то, не предвещало никаких кардинальных изменений, когда вдруг… не эта книжная барахолка со старыми торгующими букинистами.

Взяв в руки матовый переплёт, я уже не мог его выпустить, будто книга приросла ко мне, став частью моей плоти, моего сознания, моего существования. Картинки, промелькнувшие у меня перед глазами, заставили вспомнить свою безмятежную молодость. А начиналось всё, собственно, до боли просто.

Гуляя в один из вечеров у фонтанов городского парка, я внезапно остановился. В сквере на лавочке лежала кем-то забытая книга. Забегая наперёд и судя по дальнейшим событиям, уже позже, анализируя всё, что со мной начало происходить, я обрёл окончательную уверенность, что её всё же не забыли. Её оставили преднамеренно. Или, если хотите — избавились.

Не помню, какое на меня в тот момент нашло наитие, но, обернувшись и убедившись, что рядом никого нет, я её взял.

Раскрыл. Пролистал. Бросил взгляд на иллюстрации. Подхватил под мышку и поспешил покинуть это место. Рядом с парком располагался вечерний кинотеатр и, купив билет, я уселся в предпоследнем ряду.

Вот тут-то, в кинотеатре, всё и началось.

Действие первое: Сказка «Шёлковый шнурок»

Кто читал братьев Гримм, тот вспомнит, что в этой сказке девочка давится шёлковым шнурком, который ради забавы она проглатывает перед своими друзьями.

В книге, которую я прихватил с лавочки, присутствовала закладка в виде шёлкового шнурка, уже отпавшая и находящаяся между страницами как раз на заглавии данного произведения. Народу в кинозале было много, впереди и сзади меня сидели не только молодёжь, но и люди пожилого возраста. Наблюдая за действием разворачивающегося фильма, я стал машинально покусывать эту закладку, совершенно не заботясь о гигиене. Через время закладка разбухла во рту (казалось бы, шёлк, верно?) и я с ужасом осознал, что начинаю задыхаться. Спазмы сдавили дыхательную диафрагму, комок ткани превратился едва ли не в теннисный мяч, перекрыл горло и застрял в нём, словно блуждающий тромб в кровеносных сосудах. Доступ кислороду был перекрыт, я начал хрипеть и царапать горло онемевшими от судорог пальцами. Несколько мгновений, и я попросту бы задохнулся, так и не пожив нормально на этом свете, если бы не девушка, сидящая на последнем ряду за моей спиной. Видя мои позывы к рвоте и судорожные конвульсии всего тела, она принялась со всей силы молотить меня по спине, пока, наконец, разбухший комок не вывалился ко мне в руки. В пелене тумана я помнил, как меня вывозили из кинотеатра на «скорой помощи», очевидно, прибывшей по звонку девушки. Она сопровождала меня в больницу и ждала, когда мне промоют желудок. А впоследствии, к моему великому изумлению, она и стала, собственно, моей женой.

В тот момент я, в общем-то, не придал значения столь загадочному совпадению совершившихся воедино двух фактов: сказки и реальности. Не придал, пока…

Не наступило действие второе.

********

Прошло несколько лет. Книга, давно забытая и заброшенная, продолжала пылиться на полочке рядом с Ремарком, Чейзом и братьями Стругацкими. К нам в гости пришли давнишние друзья и, разговорившись за чаем о детях, наши супруги плавно перешли к разговору о детских книгах. Помнится, подруга жены тогда возмущалась, что кроме сказок братьев Гримм у неё в доме и почитать-то нечего.

Посудачили и забыли.

А чуть позже раздался телефонный звонок.

Обезумевшая от страха, моей жене звонила та самая подруга:

— Приезжай немедленно! — срывался в истерике её голос. — Не знаю, что делать!

Позже жена мне рассказывал со слов испуганной до смерти приятельницы:

— Лариса была одна в квартире. Дочку уложила спать и отправилась на кухню варить кофе к приходу мужа. Проходя свою спальню, краем глаза заметила какое-то движение. Там стояла её мать: — Ступай, посмотри, как там ребёнок, — сказала она. Голос у матери был ледяным, и Лариса позже мне поведала, что её мать умерла два года назад при невыясненных обстоятельствах. Её якобы укусила гадюка в лесу, где они с подругами собирали землянику. На импровизированный пикничок она прихватила с собой томик сказок братьев Гримм, чтобы на отдыхе немного почитать ради удовольствия. Доставить её вовремя в больницу не удалось, и она умерла, так и не успев почувствовать реакции противоядия. Позже обнаружили, что томик сказок был заложен на странице, где главного персонажа подобным образом кусает змея, отчего тот умирает, не успев получить своевременную медицинскую помощь.

Тем не менее, Лариса бросилась в детскую комнату, с ужасом увидев задыхающуюся в агониях малютку: закладка книги, оставленной на тумбочке, была у неё во рту, разбухнув и перекрыв доступ воздуха в её лёгкие. Ещё минута, и всё было бы кончено. А книга, оставленная ею, была раскрыта на заглавии очередной сказки «Белая змея». Тут-то она и вспомнила о призраке в спальне, которого уже не было. Лишь тут до неё дошло, что это было знамение свыше. Не встреть в комнате фантом своей матери, она бы уже не успела спасти ребёнка.

Жена перевела дух:

— А читала дочке перед сном Лариса как раз сказку «Шёлковый шнурок». Вот тогда-то, дорогой, я и вспомнила, как и при каких обстоятельствах, мы с тобой познакомились. Кинотеатр помнишь? А ведь ты пришёл в него с той книжкой братьев Гримм. Не находишь, что с этим изданием связано слишком много совпадений? — И задумчиво протянула: — Что-то с ней не так…

Это был второй случай, если не считать мать подруги. И снова я не придал этому значения: призрак мог и показаться, а книгу Лариса могла и не оставлять на прикроватной тумбочке.

Тем не менее, жена уговорила меня избавиться от этой таинственной и жуткой книги, что я, собственно, спустя пару дней и сделал. Отнеся её своему знакомому, работающему в комиссионном магазине, я спросил:

— Возьмёшь на реализацию?

— О! Братья Гримм, восемьдесят девятого года издания! — удивился он. — Возьму, разумеется. Она долго не залежится. Может, сам ещё перечитаю.

— Не советую.

И я ему рассказал три (уже три!) истории-совпадения, в которых действия сказок переплетаются с реальностями.

Он лишь посмеялся над моими мистическими предположениями, предложив зайти через пару недель.

Зайти в этот срок у меня, к сожалению, не вышло: работа, дом, кое-какие заботы, но где-то спустя месяц я заглянул к нему. Вошёл и был неприятно удивлён, застав на месте совершенно незнакомого продавца. Вместо моего приятеля за прилавком находилась какая-то дородная женщина с весьма печальными глазами. Машинально бросив взгляд на полки в поисках книги, я её к своему крайнему облегчению не обнаружил. Стояли только детективы и кое-что из зарубежной фантастики. Тем лучше, подумал я не совсем корыстно. Интересно, за сколько он её продал? Там одни иллюстрации чего стоят!

— Извините, — окликнул я продавщицу. — Как мне увидеть Сергея? Я ему книгу оставлял на реализацию, он сказал зайти позже.

Что-то неуловимо горестное мелькнуло в её глазах. Что-то такое, что показалось мне до боли печальным и трагическим.

— А вы кто ему будете?

Голос женщины был таким же тихим, прискорбным и на редкость дрожащим от непонятного испуга. Я почувствовал в душе неизменный холодок, какой бывает при нарастающем смятении.

— Просто знакомый. Дружили когда-то.

Женщина подошла вплотную и через прилавок отчего-то прошептала, уничтожая меня глазами:

— Так вот… Ваш друг скончался. Две недели назад.

У меня подкосились ноги.

— Как… скончался…

— Так. Задохнулся во сне. Врачи при осмотре обнаружили закупорку дыхательной трахеи. Он перед смертью брал домой почитать какую-то книгу со сказками. Раскрытую её нашли на тумбочке возле кровати.

Я уже знал, на какой странице она была раскрыта, и чем именно он подавился, очевидно, заснув с комком разбухшего шнурка во рту.

— Я его заменяю здесь временно, — как бы издалека донёсся до меня голос. — Пока не найдут нового продавца.

Вконец ошарашенный и едва что-либо понимающий, я вывалился на улицу, только сейчас начиная приходить в себя.

«Серёга. Книга. Удушье. Смерть. Что ещё? Чего не хватает в этой цепочке»? — мысли просились как сумбурные догадки чего-то неведомого, неподвластного мне и до жути страшного. В тот момент я, наконец, осознал. Это было уже не третье действие. Это было четвёртое.

********

…Прошло какое-то время, и свершилось действие номер пять.

Дочь уже оканчивала школу, постепенно всё загладилось. Жена успокоилась — от книги мы избавились. След её я потерял. Деньги за продажу я так и не получил, уж очень меня тогда вся эта история напугала.

А она, эта история, как оказалось, шла всё время за мной по пятам, не отпуская ни на миг, словно кошмарный сон, воплотившийся в реальную жизнь. Впоследствии, помнится, между четвёртым и пятым действием прошло несколько лет.

В один из воскресных дней мы решили с семьёй выехать на природу. Есть у нас озеро дивное за городом и небольшой пляж при нём. Взяли купальные принадлежности, мангал, шашлыки. Устроившись в тени деревьев, периодически купались, загорали и просто отдыхали. Народу было немного, в основном все знакомые, кто по дому, кто по работе, иные приехали с дачных посёлков. Детвора резвилась на берегу, отцы степенно попивали пиво, мамы судачили о нарядах и ценах на картошку. Всё дышало спокойствием, умиротворённостью, как вдруг с противоположного берега раздались далёкие душераздирающие крики. Скрытая от нас камышами механизированная землеройная драга, до этого десяток лет никогда не работавшая, ржавая и заброшенная, вдруг пришла в движение, черпая ковшами грунт со дна водоёма. С нашей стороны ничего не было видно, но те, кто находился на другом берегу, принялись что-то отчаянно кричать. Рядом с нами знакомые по улице вдруг встревожено вскочили, кинувшись напролом к камышам. Мы с женой знали, что у них двое детей-погодков: братик с сестричкой восьми и девяти лет. Перед этим, с разрешения родителей, они взяли надувной круг, поплыв на нём по направлению к неработающей драге. К этому землеройному снаряду все давно привыкли, ещё мальчишками прыгая с него в воду.

Дальше у всех было как в вакууме. Пляж моментально превратился в стонущий, орущий и плачущий сгусток чего-то бегающего, мельтешившего: все что-то кричали, где-то истерически ревели навзрыд.

Произошло действительно непоправимое.

Как я узнал позже, двое детей, приблизившись на круге к земснаряду, выпустили его из рук и тотчас были засосаны воронкой, которая возникла при извлечении ковшами подводного грунта. Бедные дети не успели отплыть на безопасное расстояние, и круговым всасывающим движением их закрутило в водовороте, словно тростинки.

Там они и захлебнулись.

…Детская смерть. Ужасная трагедия. Что может быть страшнее в жизни их родителей? Какая была цепочка обстоятельств, приведшая к столь жуткому концу?

Агрегат вскоре умолк и затих. Люди бросились к кабине искать виновника трагедии, но никого не нашли. Лишь много позже, когда эта страшная история ушла уже в небытие, старожилы у озера поговаривали, что какой-то пьянчуга, бывший инженер-механик, забавы ради, несколько раз наведывался к тому земснаряду, что-то чинил, где-то подвинчивал, смазывал, постукивал, а затем решил проверить дело своих рук. Заметив, что в водоворот заработавшей внезапно драги попали дети, он с перепугу скрылся в неизвестном направлении, следовательно, доказательств его причастности милиция не обнаружила.

И прошла бы она мимо меня, эта ужасная трагедия, если бы не одно но…

Я отчётливо помню тогда на пляже, как «скорая» забирала горем убитую мать с душившими её рыданиями:

— Господи! Деточки мои! Я ведь только их покормила. Родненькие! Книжечку им ещё читала перед купанием. Сказки братьев Гримм…

Полоумная от горя женщина обводила всех бессмысленным непонимающим взглядом и, цепляясь за каждого, заглядывала им в глаза:

— Только что читала. Деточкам. «Братец и сестрица» называлась.

Помню, я отошёл к их брошенному покрывалу. На видном месте рядом с остатками обеда валялась, брошенная впопыхах раскрытая книга. Та самая. С иллюстрациями. Из букинистической лавки, где некогда работал мой умерший приятель. И раскрыта она была на заглавии сказки:

«Братец и сестрица».

…Больше сказать нечего.

********

Действие шестое.

Прошло ещё несколько лет, и можно сказать, что это шестое действие произошло сравнительно недавно.

Дочь поступила работать на швейную фабрику художником-дизайнером и после свадьбы переехала жить к своему мужу. Совместная жизнь постепенно налаживалась, скоро ожидалось прибавление в семействе.

Однажды вечером, получив звонок по телефону, что она находится в больнице, мы с супругой ошалело помчались туда, совершенно не зная причины. Вышедший навстречу врач, успокоил нас, что дочь попала пальцами под движущийся челнок ткацкого станка, и если бы не своевременная помощь коллег, вытащивших руку из переплетённых шестерёнок блока, дочь осталась бы без руки. Но одного пальца лишиться всё же пришлось. Сейчас она под наркозом после операции, и отделалась, слава богу, лишь анафилактическим шоком. Если мы, как родители, хотим забрать её вещи, — врач показал в сторону коридора, — можем пройти в ординаторскую. Выпишут её через неделю.

С нами был и её новоиспеченный муж, ломая руки и едва не кидаясь на стенку:

— Говорил ей, не читай ты перед сном эту книгу! Не послушала.

Я мгновенно подобрался и, приблизившись вплотную, с нарастающим смятением спросил:

— Какую книгу?

— Сказки братьев Гримм. Взяла у каких-то знакомых по работе, ради забавы хотела вспомнить детство…

— А какую сказку она читала накануне? — похолодел я от оцепенения.

— «Спящую красавицу», — ответил он, глотая слёзы. — Всё потешалась, что может на фабрике уколоться веретеном как та героиня сказки. Вот и укололась. Только не веретеном, а отрезала себе палец.

Дальше объяснять мне было нечего.

Оставив супруга и жену в больнице, я помчался на машине к ним домой (благо, имел собственный ключ) с одной лишь мыслью — навсегда… повторяю, НАВСЕГДА избавиться от этой чёртовой книги!

Что мною руководило в тот момент, я не помню. В сознании вспыхивали те или иные жуткие истории, связанные с этим иллюстрированным произведением.

Найдя её в спальне у изголовья кровати, я схватил знакомый мне экземпляр, бросился к машине и…

…Оказался в том же сквере у фонтана, где некогда молодым впервые обнаружил её на лавочке.

Аккуратно положив её на прежнее место, я глубоко вздохнул, отправившись назад в больницу.

Теперь ей предстоит найти себе иного хозяина. С меня довольно!

На ватных ногах я покидал сквер, когда внезапный порыв ветра раскрыл книгу на какой-то странице. Обернувшись и всмотревшись глазами в заголовок, я, с нарастающим чувством тревоги, прочёл:

«День красной луны».

Покидая парк и фонтан у газонов, я бросил взгляд в темнеющее вечернее небо.

Кроваво-красная луна, непомерно раздувшаяся в редких облаках, провожала меня своей насмешливой и жуткой улыбкой, словно говорила:

«Мы ещё встретимся, друг мой.

Непременно встретимся».

…Что-то жуткое и дотоле неведомое обволокло меня со всех сторон, напрочь лишив сил, а, возможно, и рассудка. Проваливаясь в небытие, теряя способность мыслить и что-либо ощущать, я ответил ей с такой же улыбкой:

— Непременно. Только дождись.

******** КОНЕЦ РАССКАЗА ********

Рассказ 4. Фарфоровая статуэтка

Даша болела часто и подолгу, начиная ещё с младенческого возраста. Так уж Бог дал, что в семье она росла одна, без братьев и сестёр, лелея её как драгоценный камень в дорогой оправе, подаренный на праздник.

Вот только праздника, увы, не было.

Уже в пять лет у неё обнаружили целый «букет» детских недугов, а после перенесённой ангины и ларингита, девочка перестала слышать, замерев в развитии речевого аппарата. Даша стала глухонемой.

Сколько слёз было пролито у её кроватки, скольких врачей повидала её детская комната, сколько научных консультантов, профессоров, логопедов… — всё было без толку. Девочка молчала и понимала только по губам.

Ребёнок рос красивым, очаровательным, добрым, но замкнутым в себе, как и подобает детям, чувствующим свою неполноценность. В школу её отдавать не имело никакого смысла, и чтобы не травмировать психику ещё не сформировавшегося растущего организма, ей наняли репетитора.

Так шли годы.

Из «гадкого утёнка» Даша постепенно вырастала, превращаясь в грациозного «лебедя», так красочно описанного в старой доброй сказке Ганса Христиана Андерсена. В двенадцать лет она играла на рояле «Первый концерт» Чайковского не хуже самого автора. Её изящным пальцам были подвластны любые произведения Рахманинова, Шуберта, Бетховена, Шопена, если учесть, что девочка абсолютно не имела возможности слышать саму музыку, как в своё время её не слышал всем известный великий композитор. Стоило Даше присесть за партитуру, как воздух вокруг буквально спрессовывался, взрываясь величественной гармонией музыкального фейерверка, уносящего слушателей в далёкие грёзы прекрасного.

Настоящих друзей и подруг, как таковых, у девочки не было — в подобном возрасте детям ещё свойственно отчуждение от непонятного им глухонемого состояния их сверстницы, поэтому любимым занятием Даши были ежедневные прогулки в городском парке. Она могла часами сидеть в беседке, рисуя красками на мольберте плавающих в пруду уток или гулящих парочками людей.

О, как она рисовала!

Все стены их трёхкомнатной квартиры были увешаны пейзажами, натюрмортами и даже портретами. Как только Даша заканчивала очередную картину, отец тотчас заносил её в рамку, прибивая к стене — в коридоре, комнатах, на кухне. Причём, везде по тематическим признакам: в коридоре — пейзажи погоды, на кухне — натюрморты, в комнатах — портреты композиторов, писателей и любимых героев. Единственным утешением и отрадой для Даши, был белый пушистый котёнок, подаренный на её детский юбилей десятилетия. Она назвала его Воланчиком, не чая души в своём маленьком питомце. Он отвечал ей тем же, был всегда игрив, спал в ногах хозяйки, мурчал на коленях и совсем не понимал той затаившейся печали, что поселилась в её лазах навечно. Ещё у неё было любимое красное платье, подаренное ей на двенадцать лет, в котором она любила кататься на качелях.

Со знакомыми она общалась с помощью жестов и мимики, посещала небольшую специализированную группу глухонемых подростков, в которой кроме неё былидве девочки, старше на несколько лет, и мальчик её возраста.

Даша вырастала в настоящего лебедя — грациозного, доброго, красивого по своей сути, мечтая, что когда-нибудь в один из дней к ней вернётся утерянное в детстве: она начнёт слышать щебет птиц, урчание котёнка, голоса людей и саму музыку, которую так восхитительно исполняла на рояле. Сможет разговаривать с ними — с птицами, природой, родителями, людьми.

В восемнадцать лет она познакомилась в библиотеке с молодым парнем, который, частенько меняя книги, замечал в дальнем углу зала тихую неприметную девушку с печальным взором и приятными манерами.

Взгляды их встретились.

Даша боялась, что юноша, узнав о её недуге, потеряет к ней всяческий интерес, однако даже самые пылкие и доверчивые сердца нередко имеют свойство глубоко ошибаться.

Тактичный молодой человек, узнав у её мамы о Дашиной трагедии, ещё больше проникся глубокими чувствами, которые вскоре переросли в настоящую привязанность. День за днём их знакомство становилось всё теснее и крепче, и Даша, похоже, влюбилась. Он был скромным, тактичным ухажёром, читал ей стихи, гуляя часами в парке и наблюдая за звёздами, где в божественном зените уже сходились предначертанные свыше две счастливые судьбы.

И вот тут, в парке, в один из дней, сидя в беседке и любуясь Дашиными акварельными набросками, он подарил ей на память… фарфоровую статуэтку.

— Будешь засыпать по ночам, — гладил он её по руке, — ложи всегда под подушку. На счастье.

Девушка с восхищением и благодарностью приняла столь дорогой её сердцу подарок. Это была фарфоровая ящерка, величиною едва с ладонь, которая лежала и, задрав маленькую головку, смотрела куда-то вверх двумя крошечными бусинками рубинового цвета. Изящная форма была покрыта дорогой позолотой и сверкала под светом ночной Луны, словно тысячи искорок, разлетевшихся от уютного костра.

Даша ахнула, прижав подарок к груди…

и это был первый звук, вырвавшийся у неё за долгие годы немого молчания.

— Это мне досталось от прабабушки, — пояснил юноша, удостоверившись, что девушка следит за его губами. — Таких фигурок всего с десяток. Они были выпущены Ленинградской керамической фабрикой ещё перед войной. Мне позже рассказывали, что эта ящерка спасла жизнь моим предкам во время голодной блокады Ленинграда. Прабабушка вместе двумя девочками на руках несколько раз обменивала её на хлеб, но эта позолоченная вещица, каким-то необъяснимым образом всё время возвращалась к ним снова и снова. По легенде, дошедшей до нашей семьи, они всегда находили ящерку у себя под подушкой, совершенно не понимая, как она туда попадала.

Юноша улыбнулся:

— Магия и волшебство. Позже этот семейный талисман перешёл по наследству к одной из девочек. Иными словами, моей бабушке. Затем — маме. Он оберегал их в тех или иных опасностях. Бабушка совала ящерку себе под подушку и дожила до девяноста пяти лет, два раза перенеся инсульт, но оставшись живой на удивление всем врачам. Позже, мама в детстве провалилась в ледяную прорубь и, вспомнив о ящерке, выбралась из неё самостоятельно, едва не погибнув. Несколько лет назад её зацепила, мчавшаяся на огромной скорости машина. Придя в себя в больничной реанимации, она вспомнила в первую очередь о талисмане. Одним словом, выжила. По преданиям, ящерка помогает своей волшебной магией только женщинам из маминого рода. На нас с папой она не действует. Не знаю, в чём тут суть, но я в семье один, поэтому мама отдала её мне. И если мы поженимся, — он улыбнулся, — ты передашь её нашей дочери. Перед сном положи её под подушку, а завтра покажешь мне жестами, какой ты проснулась утром. Что чувствовала в первые несколько минут пробуждения.

Он проводил её домой, они расстались, Даша так и поступила.

********

А проснувшись утром и едва взглянув на золотое солнце в окне, сразу почувствовала какие-то новые, необычайные для себя ощущения. Её будто подбросило вверх, к сияющей выси, к новой, начинающейся жизни! Ей захотелось петь, кричать, танцевать от радости! В душе зарождалось что-то новое, прекрасное, доселе неведомое, доброе и… непонятное. Наружу рвалось всё невысказанное, недоговоренное, не выражавшееся прежде человеческими фразами. Даша воздела руки кверху, взглянула в божественный зенит, схватила котёнка и, радостно глотая слёзы, коверкая буквы и слова, медленно произнесла чужим для себя голосом:

— Во-о-лан-чи-ик…

— Во — лан — чик!

— Воланчик!

Захлебнувшись в счастливых слезах, она принялась целовать котёнка, кружась с ним в прекрасном радостном танце. Бережно вынув из-под подушки фарфоровую статуэтку, она долго её гладила, целовала в рубиновые глазки, протирала тряпочкой сияющую позолоту, нежно приговаривая первые для себя фразы:

«Я-щер-ка»…

«Ста-ту-эт-ка»…

«Лю-бовь»…

«Счас-тье…

Все следующие дни и месяцы прошли как в туманном счастливом празднике. Родители не могли нарадоваться, профессора медицинских наук изумлённо разводили руками столь чудесному исцелению, сразу появились друзья с подругами, и только Даша со своим возлюбленным знали суть произошедшей перемены, заранее договорившись не выдавать тайны фарфорового талисмана. Дело приобретало оборот сенсационной известности, и ещё неясно было, как эту тайну воспримет общество, окажись она достоянием гласности. Не каждый сможет понять чудодейственную магию старинного оберега, действующего только на женщин определённого рода и фамилии. Тут пахло мистикой, а там где мистика — всегда найдутся недоброжелатели, зачастую пытающиеся доказать невероятное с помощью очевидного.

Даша слышала теперь всё и всех. Троллейбусные гудки, поток воды из крана, воркование голубей, звон разбитой банки где-то у соседей, плеск уток в городском пруду, мяуканье любимого котёнка. Слышала радость родителей, мягкие признания в любви своего возлюбленного, отвечая ему не менее пылким чувством, отдав ему свою душу, сердце и нерастраченную любовь.

Даша расцвела!

Превратилась в прекрасную принцессу при своём принце на белесом в яблоках коне. Счастье захватило её с головой, и она окунулась в него подобно Золушке, не имеющей до этого никаких радостей и человеческих благ. Легенда его семьи, дошедшая до Даши, воплотилась в реальность, кто бы мог подумать! Значит, это было предписано свыше. Предначертано кем-то там, на облаках, среди ангелов и херувимов.

********

Так продолжалось два года.

Молодые подумывали о свадьбе. Газетная шумиха о Дашином внезапном исцелении постепенно утихла и сошла на нет, как бывает с подобными случаями сомнительных сенсаций. Ящерка была с Дашей везде, рубиновыми глазками позируя для создания новых картин. Девушка рисовала её в разных сюжетах, в разных красках, в разных ипостасях и позах. Смотрящие на её работы люди, внезапно преображались как бы сами собой: становились добрее, забывали на время о печалях, горестях, тянулись к прекрасному и возвышенному.

Так прошёл ещё год. Начались приготовления к свадьбе. Даша летала от счастья в облаках. Уже были готовы букеты, убранства, её белое кружевное платье, когда…

…Вдруг всё рухнуло.

В один миг.

В один момент.

Страшный и бесповоротный.

Это произошло, когда в один из дней, она, как всегда проснувшись, извлекла статуэтку из-под подушки, поцеловала в рубиновые бусинки глаз и счастливым взором окинула вывешенное с вечера свадебное платье. Предстояла примерка.

И вдруг случилось непоправимое. Воланчик, по утрам резвившийся у ног, нечаянно царапнул её лапой, она вскрикнула, и от неожиданности выронила статуэтку из рук. Талисман упал на пол, разлетевшись на тысячи осколков, будто был не из фарфора, а из хрупкого богемского хрусталя. Девушка застыла в ужасе, голова закружилась, сразу стало плохо и, теряя сознание, повалилась на ещё не убранную постель.

Там её и застали домочадцы, уже готовые выехать в свадебном кортеже к месту венчания. Свадьбу пришлось отложить.

Девушка угасала день за днём, час за часом, у всех на глазах. Жила-была цветочек аленький, Господь подарил несколько лет счастья, и вот его не стало.

********

…Даша умерла.

Тихо, во сне, без криков боли, просто угасла, не произнеся больше ни слова.

Никто так и не узнал причины. Лишь спустя несколько дней, родители и убитый горем её возлюбленный, пытались найти ту заветную статуэтку, что однажды вернула девушку к жизни. Однако, как не искали, перевернув подушки, перины, вещи, так и не нашли.

Даша в тот момент никому не сказала о случившемся, просто замела веником осколки и сложила в теснённый узором мешочек. Искали на полочках с книгами, за рамками картин, под кроватью, в лежанке кота…

Всё было безрезультатно. Воланчик так же быстро исчах, как и его хозяйка. Через некоторое время его нашли в саду, остывшего и безмерно одинокого.

А завершением этой печальной и трагической истории будет, надо полагать, тот факт, что мешочек с осколками фарфоровой ящерки мирно покоился в атласном гробу вместе с усопшим телом.

Как попал он туда — одному Богу известно. Тому старичку на облаке, которого так искусно Даша изображала в своих картинах вместе с ящеркой-спасительницей.

Так девушку и похоронили, оставив талисман внутри последнего пристанища некогда тихой, кроткой и счастливой души: её — мёртвой, его — разбитым.

Правдиво гласила легенда прабабушки:

«Не покинет тебя талисман, даже если уйдёшь ты в мир иной и безвозвратный…»

******** КОНЕЦ РАССКАЗА ********

Рассказ 5. Двойник в зеркале

В один из дней уходящего лета я внезапно повстречал своего давнего приятеля, с которым мы не виделись последние несколько лет. Разительная перемена в его некогда импозантном облике заставила меня пригласить друга к себе в гости. Передо мной сейчас предстал худой, небритый, постаревший человек, которому можно было дать лет за пятьдесят, хотя на самом деле ему не было ещё и сорока. Он, тем не менее, отказался, приглашая в свою очередь к себе в гараж неподалёку от центра города.

По дороге я пытался наводящими вопросами выведать, где он пропадал всё это время, и отчего у него такой болезненный вид.

Машины как таковой в гараже не оказалось, он скорее служил для хранения консервации и прочего скарба, не умещавшемся на балконе. Внутри стояла раскладушка с бельём не первой свежести, рядом с умывальником на холодильнике — электрическая плита, немного посуды, переносной телевизор, ноутбук и прочие мелкие предметы обихода. Типичный случай холостяцкой жизни.

— Видать, брак не пошёл тебе на пользу, — констатировал я, оглядывая всю эту убогость, к которой давно не прикасалась рука женщины.

— Так и есть, — подтвердил он, выставляя на импровизированный столик стаканы, закуску и початую бутылку коньяка. — Супруга ушла вскоре после свадьбы, с тех пор и обитаю здесь. Вернее, только второй год: три года меня вообще не было в городе. Ездил на заработки, вернулся — поселился один.

Пока он накрывал на стол, я мерил шагами помещение, с удивлением заметив в углу прикрытое простыней внушительное зеркало.

— У тебя кто-то умер? — с запоздалым соболезнованием осведомился я.

— Нет. Дело в другом.

Мы выпили за встречу, закурили, и он начал свой рассказ.

— Ровно месяц после свадьбы мы с женой прожили душа в душу, счастливо и дружно. А потом, в один далеко не прекрасный день, прибираясь в коридоре, супруга разбила зеркало, висевшее у нас в прихожей. Ну, разбила — так разбила, подумал я: куплю новое, а это склею и повешу у себя в гараже, авось пригодится когда-нибудь.

Он мгновение помолчал:

— С этого всё и началось.

********

Выпустив дым в потолок и бросив уничтожающий взгляд на прикрытый простыней предмет нашей темы, он продолжил:

— Зеркало раскололось на две почти равные половины, и от нечего делать, я решил немного поэкспериментировать. Амальгама с обратной стороны вся пришла в негодность, и я принялся её расславлять паяльной лампой, попутно нанося заново кисточкой. Во мне, видите ли, проснулся древний алхимик, колдующий над колбами в своём средневековье. Перед этим я как раз закончил читать Филиппа Ванденберга «Зеркальщик», и хотел убедиться, что произойдёт с амальгамой, если её расплавить, добавив кое-какие ингредиенты. Несколько дней я колдовал над осколками, склеил их, нанёс новый расплавленный слой, какие-то краски, лаки и примеси, потешаясь, словно ребёнок над новым для себя открытием. И именно с этого момента начался наш разлад с женой. Её будто подменили. Из нежной покладистой спутницы жизни она, что называется, в мгновение ока превратилась настоящую мегеру, скандалящую по пустякам. Дело стремительно подходило к разводу. Я всё чаще стал ночевать в гараже, проверяя и перепроверяя свои опыты с амальгамой. Так продолжалось месяц.

Он вздохнул и налил по второй.

— так продолжалось ровно месяц. Объявив, что я несостоятельный кретин, она ушла, подав адвокатам на раздел имущества. С того дня мне отчего-то стали мерещиться какие-то необъяснимые видения. Квартиру я ей отдал без суда и, прихватив свои нехитрые пожитки, перебрался сюда.

Мой приятель загадочно взглянул на меня:

— Вот тут-то со мной и произошло то первое нечто, о чём я тебе намерен рассказать.

Он как-то странно улыбнулся, выдержав эффектную паузу.

— Собирая вещи, я решил напоследок побриться, став напротив зеркала с бритвой руках. И знаешь что?

— Что?

— Оно… это зеркало… понимаешь ли… ожило.

— Что сделало? — я едва не поперхнулся, ещё не совсем понимая смысл сказанного. Способность соображать тут же великодушно меня покинула. Увидев довольно глупое выражение моего лица, он поспешил добавить:

— Я просто… вышел из зеркала.

В гараже повисла жуткая непонятная пауза. Пролетающая муха залетела мне в рот с отвисшей челюстью.

— Точнее, не я сам, а моё… отражение, — добавил он.

Я застыл на стуле с видом человека, которого только что в живот лягнула породистая лошадь. Затем последовало продолжение.

********

— Отражение сочувственно кивнуло мне головой, улыбнулось и отправилось переодеваться. Я оставался на месте, а мой зеркальный двойник пересёк в зеркале порог ванны, я проводил его взглядом, и он удалился в комнату, где на диване валялись разбросанные вещи, предназначенные для переезда в гараж. Двойник наклонился — всё это я видел в зеркале, а не наяву — принялся перебирать одежду, а я, всё ещё ничего не понимая, перевёл взгляд в комнату и… ничего не обнаружил. Вернее, никого. Понимаешь? Отражение ушло само по себе, а я всё стоял с ошарашенным видом, не решаясь выйти из ванной. Казалось, мой двойник, появившийся буквально ниоткуда, только что зажил своей собственной жизнью, независимо от своего хозяина, иными словами, меня самого. Так, наверное, смотрит на себя в экране актёр, снявшийся в художественном фильме. Отражение перебирало вещи, и мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Всё предстало как в тумане. Войдя в комнату, я, разумеется, никого в ней не обнаружил. Если бы не одно но…

Приятель бросил на меня один из тех взглядов, которые я позже охарактеризовал, как безумные. Будто вбивая гвозди, он отчеканил по слогам:

— Вещи, до этого валявшиеся в беспорядке на диване, были рассортированы по стопкам — трусы, футболки, брюки, носки…

Он махнул рукой в пустоту.

— Помнится, я едва ли не в беспамятстве чиркнул бывшей супруге записку, что покидаю квартиру навсегда, вышел с рюкзаком и чемоданами на улицу, поймал такси, и как угорелый помчался от этого мистического места прочь.

Я сидел как заворожённый, а он сделал паузу, переводя дух.

— С тех пор и пошло. Где бы я ни встречал своё отображение, оно всегда двигалось и производило те же действия на два-три шага вперёд меня. В любом зеркале — в магазине, библиотеке, общественном туалете, на вокзале, — везде, где бы мне оно не попадалось, мой зеркальный двойник двигался впереди меня на несколько секунд вперёд, а затем я уже сам повторял его движения. Отражение зачастую подмигивало мне, кривлялось, корчило рожи, иногда смеялось прямо в глаза, в то время как я сам этого абсолютно не делал. Стоило мне начать причёсываться у зеркала, как мой двойник в нём, уже причесавшись, подмигивая, уходил куда-то в сторону за границу стекла, а потом и я следовал за ним, словно та Алиса в Зазеркалье — разве что сюжет иной.

Мы залпом выпили и закурили. Окурков в пепельнице прибавлялось с каждой минутой его рассказа.

— Со временем я, впрочем, даже привык как-то. Никому из знакомых не рассказывал, ни с кем не делился. Подозреваю, что в тот период я был сам не свой, и по мне плакала психушка. Несколько раз в общественных местах я бил камнями попадавшиеся зеркала, совершенно теряя голову от преследующих меня фантомных наваждений. Люди всё чаще стали за спиной оглядываться и перешёптываться, крутя у виска пальцами, а наряды патрульной полиции присматривались ко мне ещё издали, как только я появлялся в поле их зрения. Дошло до того, что возвращаясь в гараж, я подолгу разговаривал со своим отражением в этом склеенном зеркале у тебя за спиной, делясь событиями прошедшего дня.

— Так это оно? — обернулся я на предмет нашей беседы. — То, которое разбила жена? Из коридора твоей квартиры?

— Оно самое. С той амальгамой, что я собственноручно изготовил и нанёс заново.

Я было поднялся откинуть простынь и посмотреть, но он силой усадил меня на место.

— Собственно говоря, я стал настоящим психом, помешанным на зеркалах. Я ежедневно общался со своим дубликатом, словно он был живым. И ведь знаешь…

— Что?

— Он мне отвечал взаимностью.

Мой приятель хитро подмигнул.

— Говорить отражение, разумеется, не могло, но кивать, подмигивать, удивляться, разводить руками, ржать что твой конь и передвигаться в пределах границы стекла — это, пожалуйста. Оно как бы жило вне меня, вне моего разума и сознания. Съезжая всё больше с катушек, я постепенно опускался на самое дно социальной прослойки человеческого общества. Борода и длинные нестриженные волосы дополняли мой облик бездомного бродяги, и я дошёл до того, что не ложился спать, пока не пожелаю спокойной ночи своему виртуальному фантому. Никто кроме меня его не видел. Так и висит оно здесь над умывальником, а я всё больше превращаюсь в тихого, умственно отсталого идиота. Пока висит простыня, я могу спокойно ходить по городу, смотрясь в любые отражения. Это напоминает, когда ты накрываешь клетку с попугаем, чтобы он прекратил свои словесные фонтаны красноречия. Только здесь иначе. Накрыл простынёй, и двойник в зеркале меня не преследует. Открыл — появляется вновь.

У меня перехватило дыхание.

— Так он и сейчас там? За куском накрытой ткани?

Он кивнул:

— Последний раз был там. Дней пять-шесть назад. Своими дьявольскими опытами с амальгамой я, по всей видимости, приоткрыл какую-то мистическую «дверь» в неведомый мне мир, в потусторонний портал, в иное измерение, что ли…

Приятель махнул в сторону занавески:

— Боюсь к нему даже приближаться. Не хочу вновь оказаться на грани помешательства.

Наступила пауза.

— Так ты меня позвал, чтобы я помог от него избавиться?

— Да. Если не трудно. Выкинь его куда-нибудь подальше на свалку. Только не приоткрывай занавеску. Не хватало, чтобы и тебя постигла та же участь.

— Но ведь я не экспериментировал с амальгамой, — слабо запротестовал я. Уж больно и мне захотелось посмотреть, войдя своим сознанием в потусторонний мир иной реальности. Меня буквально потянуло узнать, что ТАМ…?

Не дав мне опомниться и видя моё внезапно изменившееся состояние, приятель схватил занавешенное зеркало и, швырнув на пол, принялся с ожесточением топтать его ногами прямо через простыню.

— Так не пойдёт, — приговаривал он, круша ботинками осколки, отчего весь гараж наполнился скрежещущим звоном давимого стекла.

— Помогай! — крикнул он, всё более входя в азарт. — Я тебя породил, я тебя и убью!

Повинуясь его внезапному приступу ярости, я как в тумане принялся шагать по хрустящим осколкам некогда потустороннего пространства, а теперь уже бесполезной кучи мусора.

Спустя несколько минут всё было кончено. Завязав в узел груду стёкол, я вынес всё это на мусорную свалку. Мы ещё немного посидели, допили коньяк, но разговор больше не вязался. Ему, очевидно, хотелось побыть одному и привести в порядок свою внешность, заодно избавившись от фантомных наваждений. Меня же в первую очередь поскорее тянуло домой. Может, и мне попробовать расплавить амальгаму, добавив в неё лак и краски, думал я? Уже покидая его, я намеренно поставил себе цель, что если нанесу новый слой на обратную сторону зеркала, то буду пользоваться им отнюдь не расколотым, а непременно целым.

Кто его знает, какие откроются мне миры? Может, мой двойник уведёт меня туда, где Вселенная в образе горизонтальной «восьмёрки Мёбиуса» имеет совсем иные законы, неподвластные ни сознанию, ни разуму?

Может, я попаду в БЕСКОНЕЧНОСТЬ?

Может, познаю тайны параллельных миров?

Может…

Мне вдруг непременно захотелось прочесть книгу Филиппа Ванденберга «Зеркальщик».

Но вначале нужно купить зеркало.

Новое.

…И я что есть сил, отгоняя непрошенные мысли и пробираясь сквозь толпу ничего не подозревавших людей, поспешил домой.

******** КОНЕЦ РАССКАЗА ********

Рассказ 6. Маршрут №69. Автобус в никуда

До меня давно доходили слухи об этом необычном и таинственном маршруте, будто люди там пропадали бесследно, да и номер-перевёртыш был, собственно говоря, таким же загадочным и вызывающий в сознании всякие необъяснимые вопросы. Очень уж хотелось проехаться и самому выяснить, правду ли молвит людская молва о всяких предрассудках, связанных с этим автобусом.

Однажды утром, захватив с собой удочки и прочие рыболовные принадлежности, собрались мы с приятелем посетить загородное озеро, к которому лежала дорога как раз по этому маршруту. К остановке подошли ещё затемно, присели в ожидании, закурили. В рюкзаках были термосы, бутерброды, куртки и сапоги на случай дождя. Кроме нас под навесом козырька ютились пожилая пара и родители с шестилетним ребёнком — заспанным и постоянно хнычущим. Был конец сентября. Пробирал утренний холодок.

На стоянку подрулил невзрачный жёлтый венгерский «Икарус» ещё времён социалистического содружества, непонятно каким образом, сохранившимся до наших дней. Молодая пара с ребёнком сразу заняли места за перегородкой водителя, а пожилые супруги прошли внутрь салона. Мы меж тем уселись на самых задних поперечных сидениях — путь предстоял неблизкий, можно и полежать.

Водителя в сумерках не различили. Отъехали. До ближайшей остановки полчаса, затем двери будут открываться ещё реже. Больше в салоне никого — следующие подсядут позднее.

Отвинтили термосы, налили себе кофе, слегка разбавленный коньяком. Автобус подскакивал на ухабах; за окном в сером предрассветном мраке мелькали загородные дачи, вспаханные огороды, кукурузные поля, уже убранные. Приятная истома разливалась по всему телу, и под тихое укачивание, я сонными глазами провожал проплывающие за окном тёмные силуэты деревьев. Сам не заметил, как начал клевать носом. Безмятежная полудрёма овладела мной, словно невесомое покрывало прозрачного савана.

Странное было ощущение. Непонятное. Блики отсветов на сидениях; подпрыгивающие на ухабах тени наших попутчиков: казалось, они тоже уснули, положив головы друг другу на плечи. И только свет впереди бегущих фар, и только призрачный силуэт склонившегося над рулём водителя в зеленоватом ореоле мерцающих лампочками панели.

Я зевнул. Посмотрел на друга — тот уже дремал.

********

…Вот и первая остановка. Тёмный комбинат в предрассветных сумерках уходил своими чернеющими в небе трубами куда-то далеко ввысь, и растворялся в клубящемся тумане, оставляя напоказ только свой мрачный фасад с центральным входом — как раз напротив моего окна.

Что-то необычное показалось мне в этом громоздком сооружении из стекла и бетона.

Над козырьком проходных турникетов висел красный, широкий, во всю длину транспарант с лозунгом: «Вперёд, к победе коммунистического труда!». Сбоку от входа, закрывая весь первый и второй этаж, располагалось огромное брезентовое полотно с изображением Леонида Ильича Брежнева при всех его регалиях. На ближайшей от меня трубе белой краской сверху донизу вертикальной строкой было выведено: «Слава КПСС», а на самой крыше трёхэтажного комбината размещались светящиеся в темноте буквы: «Текстильный цех — орденоносный ударник коммунистического строя». И орден Ленина рядом.

Тут же, возле проходных, на аллейке стоял газетный киоск «Союзпечать», на крыше которого рдел в порывах несильного ветра красный флаг с серпом и молотом в верхнем левом углу. Чуть сбоку стоял стенд, под стеклом которого угадывались приклеенный развёрнутые листки газет «Правда», «Известия» и «Труд».

Чудно как-то, подумал я. Акция у них, что ли какая, посвящённая временам Советского Союза?

И не успел удивиться, как в салон вошли двое. Двери тотчас с шипением закрылись, автобус тронулся дальше.

Вошедшие, очевидно, были из ночной смены, уже переодевшиеся и едущие к себе домой после работы. Одеты они были на удивление как раз в стиле «восьмидесятых». У одного вязаная лыжная шапка на голове, другой держал спортивную сумку с надпись «Аэрофлот» — именно такую когда-то носил мой отец, будучи ещё студентом. У обоих в руках были зажаты коробки конфет с нарисованным олимпийским мишкой, под которым красовался логотип Олимпиады-80 с пятью переплетёнными кольцами внизу. Оба уселись позади стариков, молча, тихо, без эмоций и разговоров.

На кой-бес мне это надо? — пожал я плечами и вновь уставился в окно. Может, у людей корпоратив какой, верно?

Приятель мой спал без задних ног. Зевнул и я.

Странно всё это. Пора бы уже чуток светать. Но нет. Снова тени за окном, снова впереди бегущий свет фар, и внутренняя, всепоглощающая тишина, будто мёртвого салона. Тихая качка, скрип шин по асфальту и полный, умиротворяющий душу сплошной покой.

Не заметил, как снова провалился в дрёму. Следующая остановка минут через сорок.

********

Проснувшись от шипения открывающихся дверей, я протёр глаза и уставился в окно. Всё так же сумрачно и туманно. Здесь должен быть старый железнодорожный вокзал, который за давностью лет закрыли, перенеся ближе к центру города, но технически он ещё продолжал функционировать, принимая тепловозы, дрезины и мелкие платформы, гружённые улём, мазутом и прочим материалом.

Вокзал должен был быть…

Но его… не было.

Вместо него стояла срубленная из дерева сторожка с двумя окнами без занавесок, покосившимся крыльцом и опущенным рядом шлагбаумом. К перилам была привязана лошадь, запряжённая в телегу, жующая овёс в свисающей торбе. Рядом пёс на привязи. У ступенек — ржавое ведро, а чуть поодаль — колодец с намотанной на барабан цепью. И совсем уже не к месту — старый допотопный семафор времён тридцатых годов прошлого столетия, который работал, показывая путь какому-то невидимому мне транспорту.

Я протёр глаза, бросил взгляд на спящего друга, с сомнением заглянул в пустую кружку из-под кофе, и только тут уставился на входящих пассажиров.

Зашли две женщины. Но это ещё полвопроса. Вторая половина заключалась в том, что вошедшие были… самыми настоящими крестьянками.

В платках, передниках деревенских нарядов, с лукошками в руках, они олицетворяли собой героинь далёких советских фильмов «Кубанские казаки» или «Свинарка и пастух». Молча прошли по салону, молча уселись позади молодой семьи, и так же молча прикрыли глаза. Автобус тронулся, и последнее, что я успел увидеть за окном, это внушительный бюст Сталина, весь уложенный цветами, стоящий посреди искусственного газона сразу за сторожкой. Вскоре и он исчез, когда автобус, набирая скорость, скрылся за поворотом. Было слышно только далёкое прощальное ржание лошади, но и оно со временем превратилось в растекающееся по холмам эхо.

Впору было удивиться. Телега, семафор, крестьянки, мраморный бюст Сталина…

Впрочем, создают же люди какие-то закрытые секты, коммуны, поселения… верно? Я даже слышал, что где-то у нас есть «Братство Кольца» по произведениям Толкина. Там живут в хижинах, пользуются мечами и носят средневековую одежду. Отчего же здесь нельзя? И тут же ответил сам себе: хижин — хижинами… А вокзал тогда где?

Пожал плечами и зевнул.

Оно мне надо? Следующая остановка — через час.

*********

…Мне показалось, что кто-то трясёт меня за плечо. От сладкой дрёмы едва разлепил очи и всмотрелся в сумрак салона. Автобус последний раз качнулся, остановился и замер, словно соляной столб в пустыне. Все спят. Чёрт, когда же утро?

Двери с шипением раскрылись. Интересно, почему никто не выходит, а только входят?

Вошли. Один за другим. Босоногий чумазый мальчишка весь в грязных лохмотьях, держащий в руках маленького ягнёнка, который жалобно блеял и норовил вырваться. За ним — видимо, его отец, бородатый, в какой-то хламиде, подпоясанной кушаком. На ногах — старые лыковые лапти, от вида которых у меня на лоб поползли брови. Сразу уселись и животинка утихла.

Двери. Шипение. Толчок. Медленно тронулись.

Вот тут я уже растерялся до предела. Бросил взгляд в окно. Увидел удаляющуюся прочь золоту карету времён императрицы Анны Иоановны с её гербом на дверцах. Сзади на подмостках восседали два лакея в шитых серебром ливреях, впереди — кучер, стегающий восьмёрку лошадей в цуге. И над всем этим, в небе — ошеломляющий фейерверк с радужной иллюминацией, сверкающей, словно блёстки россыпей алмазов. Карета укатывала в сумрак, и с двух сторон её скакали кавалергарды в пышных камзолах.

Тут я вконец ошалел.

Хватит! Ну, положим, киоск «Союзпечать» и плакат Брежнева на фасаде комбината. Ну, ещё бюст Сталина, телега, семафор, крестьянки с лукошками — может, община какая. Но упряжка с каретой 1730-х годов — это уж слишком! И лапти к нашему автобусу имеют такое же отношение, как гипотенуза треугольника к утреннему омлету на завтрак. Что он добавил в кофе? — я взглянул на спящего друга. Утро не наступает, в салоне едва заметные тени, молчаливые люди из прежних эпох. Автобус, чем дальше едет, тем глубже удаляется в исторические пласты времени. Вначале восьмидесятые года Олимпиады, затем тридцатые и крестьянки в сарафанах, только что — мужик в лаптях и промелькнувшая карета с гербом императрицы XVIII-го века. Что будет дальше?

Иван Грозный?

Или сразу Крещение Руси?

Так и до распятия Христа недалеко добраться!

Нужно пройти сквозь салон и обратиться к водителю, решил я.

А когда поднялся и бросил взгляд на друга, тут же похолодел от оцепенения.

…Моего приятеля… не было.

********

Исчез.

Растворился.

Пропал в пространстве, словно растаявший весенний лёд в журчащей полынье. Даже вмятина на обивке сиденья осталась.

Обомлевшим взглядом я посмотрел в окно. Где-то далеко, у края горизонта, начинал различаться едва заметный рассвет, и меня вдруг потянуло к нему всеми фибрами своего существования. Автобус нёсся по дороге закрытым запечатанным коконом, отгороженный от реального мира какой-то неведомой мне оболочкой, внутри которой существовало своё собственное, отличное от реальности, пространство. Так ведёт себя капля раскалённого растительного масла, попавшая в воду — свернувшаяся в шарик и никого не пускающая в свой внутренний микромир.

Я находился сейчас именно в этой капле.

Всё глубже и глубже проваливаясь в небытие, я, сквозь охватившую меня мистическую сущность чего-то непонятного, услышал шипение открывающихся дверей, вслед за которым в салон хлынули звуки гремящих барабанов, ритуальных песнопений и далёких завываний шаманов. Запах древних кострищ повис в спёртом воздухе салона: дышать стало трудно, и я постепенно растворился в пустоте. Последним, что я увидел, исчезая в пустоте, был приближающийся сумрачный рассвет за окном, возникший из-за холмов, и в нём, как в тумане, огромную мохнатую тень с закрученными кверху гигантскими бивнями.

Мамонтов заказывали? — пронеслось у меня в мозгу.

Дальше был сплошной вакуум.

Я пребывал уже не здесь. Я оказался в четвёртом измерении.

Через секунду двери со скрипом закрылись, и машина, набирая скорость, понеслась вперёд, сквозь время, сквозь пространство, сквозь условные линии горизонта — в НИКУДА.

Как физическая величина, я перестал существовать в этом мире.

******** КОНЕЦ РАССКАЗА ********

Рассказ 7. Шесть незнакомцев Подкаменной Тунгуски

Правду говорят, тайга — одна из загадок природы. Чужого к себе не пускает, а побывавший там однажды, навсегда остаётся под её неизгладимыми впечатлениями на всю оставшуюся жизнь.

Мой отец в силу своей геологической профессии таскал меня с собой по всему, тогда ещё Советскому Союзу: от Амура до Якутии, от Енисея до Каспия, от Обской губы до Черноморского побережья, бывая и на Алтае и на Урале и в горных отрогах Кавказа. Мне в ту пору было лет девять-десять, и как сейчас помню, наши совместные посиделки у костра в обществе таких же бородатых геологов, как и он сам. Расположившись полукругом у тлеющих углей, каждый изыскатель принимался рассказывать ту или иную истории, связанную с тайгой, где он бывал не один раз, покоряя её в изыскательских походах. Вот в один из таких вечеров, разместившись у уютного пылающего костра, я и услышал впервые ту загадочную историю, которая впоследствии будет преследовать меня в снах всю оставшуюся жизнь. Как далее выяснится, всё, что рассказывал тогда мой отец, представляло собой чистейшую правду, подтверждённую фактами и научными анализами. Вот только каких-либо объяснений этому мистическому феномену так никто и не находил. Позднее над данной необъяснимой аномалией, произошедшей в урочище Подкаменной Тунгуски, кто только не ломал свои учёные головы, но, к сожалению, по прошествии времён и до сей поры, эта история так и остаётся полнейшей неразгаданной тайной.

А теперь, собственно, и сама история, рассказанная когда-то моим отцом.

Итак…

Где-то в 1977–1978 годах занесло моего отца в составе очередной экспедиции в тайгу близ легендарной реки Подкаменной Тунгуски. Команда состояла из шести геологов и двух проводников-эвенков. Нужно было обследовать на наличие полезных ископаемых урочище притоков и располагающихся поблизости болот, а так же войти в саму зону некогда упавшего когда-то здесь метеорита, который продолжал будоражить умы всех научных кругов планеты ещё со времён экспедиции Леонида Кулика. Приходилось идти по трясинам, буреломам, пустынным участкам без деревьев, мха и лишайника, преодолевая за день едва ли не шесть-восемь километров непроходимого маршрута. На большее не хватало сил, к тому же зачастую останавливались на непредвиденные привалы из-за тех или иных неурядиц. Страшно одолевали комары величиной почти с полпальца, а мелкий таёжный гнус забирался под любые складки одежды, вызывая непомерный зуд во всём теле.

И вот в один из таких дней, проходя вереницей по кочкам очередного нескончаемого болота, впереди идущий проводник, вдруг предостерегающе поднял руку, указав ею на небольшой выступающий пригорок. Когда все осторожно приблизились, то увидели какого-то незнакомца, лежащего лицом вниз, будто он только что пытался выбраться из вязкой засасывающей болотной топи. В том, что это был незнакомый нам геолог не вызывало никаких сомнений. Его унты, кожаная куртка, москитная сетка поверх капюшона — всё говорило о том, что человек был основательно снаряжён для экспедиции, однако удивляло другое. А именно…

Каким образом этот изыскатель, судя по одежде времён Леонида Кулика и его экспедиции полувековой давности, мог так прекрасно сохраниться, не имея ни признаков разложения, ни трупных выделений, ни смрадных миазмов разлагающейся плоти? Даже одежда с амуницией в виде офицерского планшета, фляги и сумки с противогазом выглядела настолько сохранившейся и нетронутой временем, что вызвало у путешественников настоящий шок.

Отец с группой обследовали его, перевернув и проверив всё, вплоть до шерстяных носков, сфотографировали, занесли месторасположения на карту, разведали местность вокруг в радиусе полукилометра, однако ничего более не обнаружили. Ни следов иных участников похода, ни каких-либо личных вещей, ни фотографий и даже документов. Безымянный человек, неизвестно каким образом, оказавшийся посреди центра болота, да ещё в таком абсолютно сохранившемся состоянии, так и был похоронен тут же у кочек трясины, установив на холмике самодельный крест из кедровых веток. Отец перед этим обратил внимание всех на царапины, прорезавшие руки незнакомца, будто он пробирался сквозь колючие кустарники, которых в этой климатической зоне, в общем-то, не было и в помине. Было ощущение, что безымянный изыскатель взялся вот только что, ниоткуда, выпав из портала времени в настоящую реальность окружающего его незнакомого пространства. Абсурдность ситуации заключалась ещё и в том, что в его планшете геологи обнаружили почти новую карту незнакомой им местности, датируемой… двадцатыми годами текущего века.

Начальник экспедиции распорядился вызвать по рации вертолёт и объявить о непонятной находке. Но вот что оказалось странным…

Рации, работавшие до этого в режиме приёма и передачи, с момента обнаружения незнакомца умолкли напрочь, совершенно перестав издавать какие-либо звуки. Даже привычных помех и статики в эфире геологи больше не слышали, сколько не пытались вернуть им рабочее состояние. Делать было нечего6 оставалось только покинуть это место и двигаться дальше намеченным ранее маршрутом.

Отец потом рассказывал, что всё это время, пока они находились подле незнакомца, осматривая и проверяя всё необходимое, невдалеке от них по кругу бродил какой-то зверь, утробно рыча, словно охранял свой пост.

Пройдя за два дня ещё около пятнадцати километров и выйдя к очередному скалистому притоку, экспедиция вновь наткнулась на того же самого незнакомца, лежащего в той же самой позе, что и прежде. В той же одежде, унтах, с планшетом и царапинах на руках. Перевернув в изумлении второе тело, группа геологов с отцом увидели то же самое лицо, совершенно не отличающееся от предыдущего. Первой мыслью было, что это брат-близнец того изыскателя, но когда досконально обследовали царапины, у всех сложилось непреклонное мнение, что перед ними самый настоящий зеркальный фантом прежнего незнакомца. Всё совпадало до таких мельчайших подробностей, что впору было показаться невропатологу — так, во всяком случае, подумали оторопевшие геологи.

— Может, мы сделали крюк, и вышли на прежнее место? — спросил один из команды, но тотчас запнулся, понимая всю абсурдность ситуации. Местность была совершенно иной, болота давно сменились скалистыми берегами Подкаменной Тунгуски, да и само появление ниоткуда из уже выкопанной могилы сводило на нет все научные и ненаучные домыслы. Сам-то мертвец не мог самостоятельно выбраться после погребения, даже если бы и был жив. Верно?

Тут уж все было подумали, а не сошли ли мы с ума, братцы? Может, испарения какие-то влияют на наше сознание, вызывая столь явные галлюцинации. Бывают же групповые помешательства, описанные в медицинских справочниках…

И тут же сами себе ответили: какие, к чертям собачьим, галлюцинации, если тело можно поднять, перевернуть, сфотографировать, похоронив его вторично? Тут явно попахивало какой-то мистикой. Проводники-эвенки ночью куда-то запропастились, не взяв с собой даже провизии: очевидно данный феномен напугал их до смерти, раз решили покинуть экспедицию в середине её маршрута, а до перевалочного ближайшего пункта было никак не менее трёхсот километров по лесам, болотам и непроходимым трясинам.

Отец в таких случаях у костра говорил, озвучивая загадочную историю:

— В общем, чтобы вас не утруждать ожиданием финала, закончу тем, что наша экспедиция, спустя несколько недель, так или иначе всё же добралась до населённого пункта, все измождённые, голодные, но на удивление живые. За время продвижения намеченного маршрута мы насчитали ещё четверых одинаковых изыскателей, лежащих всегда в одной и той же позе, той же одежде и абсолютно идентичными царапинами, настолько свежими, что ни у кого в конце не вызывало сомнений о психическом состоянии целой группы. Проводники так и не появились.

— И вот что самое интересное, — продолжал он, отбрасывая в огонь окурок. — При каждом обнаружении незнакомца вокруг него в радиусе ста метров всегда бродили какие-нибудь огромные медведи. Причём, уточню, совершенно разные. Мы их видели издалека, но к нам они не подходили, выполняя, очевидно, какую-то только им известную функцию. Вроде как сторожили… — задумывался он. — Если бы это было групповой галлюцинацией, то и медведи должны были быть одинаковыми, верно? Нам ничего не оставалось, как просто фотографировать, заносить обнаруженных незнакомцев на карту и немедленно удаляться, не потревожив мохнатых стражей.

Отец смотрел на огонь и заканчивал примерно так:

— Прибыв в перевалочный пункт, наш начальник экспедиции телеграфировал в столицу, чтобы в тот район выслали ещё одну группу изыскателей, уже на правительственном уровне. В качестве доказательств, прилагались проявленные фотографии различных и, не похожих между собой местностей, с неизменным незнакомцем в центре снимков. Одним и тем же, только с разных ракурсов.

********

На этом, к сожалению, мои воспоминания исчерпывались.

Что было дальше, я не знаю. Отец позднее пропал без вести в одной из экспедиций где-то в ущельях Алтая. Мы с матерью очень горевали: он был прекрасным человеком, геологом с большой буквы, и забыл бы я всё это — столько времени прошло, но…

Внимание!

Буквально недавно мне чисто случайно попалась в руки старая подшивка журналов «Техника — молодёжи» времён восьмидесятых годов прежнего столетия. И в одном из номеров я с изумлением наткнулся на статью какого-то профессора: «Незнакомцы Подкаменной Тунгуски». В ней описывалась экспедиция, посетившая ту загадочную безлюдную местность уже после моего отца. Они так же видели мёртвого изыскателя, и по-прежнему вокруг каждого из них бродили медведи — всегда разные. В журнале была приведена карта, где экспедиция их обнаруживала. Шесть крестиков — шесть незнакомцев.

Одинаковых.

В одной и той же позе.

Без запаха разложения и со свежими царапинами на руках.

В одежде и амуниции времён Леонида Кулика.

В шести разных местах, имея между собой расстояния едва ли ни в полсотни километров.

Выходит, что отец мой был прав, рассказывая у очередного костра эту таинственную историю.

Значит, была ещё одна экспедиция, уже правительственная, на высшем уровне. Значит, видели члены команды всех этих загадочных незнакомцев.

Выходит…

Впрочем, к чему теперь беспочвенные домыслы. Предоставляю читателю самому разобраться в этом необъяснимом и непонятном феномене. Я лишь передал рассказ моего отца.

А Вы говорите, чудес не бывает…

******** КОНЕЦ РАССКАЗА ********