Шепот Мертвых Волн

Глава 1

I am no one now, only agony

«Bleed» Meshuggah

Океан. Я не вижу его, потому что вокруг меня царствует тьма, но я ощущаю его каждой клеткой своего тела. Буквально чувствую эту толщу воды такую же чудовищно-бездонную как космическое пространство.

Мне ничего не угрожает – отчего-то я знаю это. Но мир вокруг жесток и безумен. Неодолимые приливные силы раздирают его на части, вопли могучих штормов носятся над водой. Но бывают и короткие моменты затишья, когда пространство будто застывает и волны начинают шептать.

Этот мир еще молод. Настолько молод, что само понятие времени отсутствует в нем. Воздух здесь слишком горяч и ядовит, а лоно океана стерильно. Мир пуст. Я знаю все это, но даже после того, как просыпаюсь, в моей голове еще какое-то время звучит шепот…

...Шепот Мертвых Волн…

…так называется группа. Хотя на афишах это название обычно печаталось таким брутальным шрифтом, что вряд ли хоть кому-то хоть раз удалось его прочесть. Обычно, завсегдатаи рок-баров просто говорили про них что-то типа: ну те отбитые сатанюги, у которых фронтмен проломил типу башку прямо на концерте…

***

- Чувак, нам надо записать песню! – кричит в трубку Уроборос, и голос его срывается от возбуждения.

Пьяный – сразу понимаю я. С тех пор как он слез с «хмурого», алкоголь заменил ему воду.

- Что дальше?

- Давай прямо сейчас, а?

Демонстративно зеваю в трубку.

- Ты время видел?

- Похер на время! Это будет настоящая бомба, чувак! Ты не пожалеешь!

- Да? – не верю я.

Спора нет – музыкант Уроборос неплохой, любит эксперименты, но свой настоящий потенциал он давно просрал. В конце концов, наркотики еще никого не доводили до добра.

- Тебе в рифму ответить? – язвит он, но голос, на удивление, становится спокойнее, - Жень, тебе не кажется, что нам пора уже двигаться дальше? У нас реально новая тема. Прорыв. Мы вокалистку себе нашли…

- О, как! Поздравляю, Леш! Да только сейчас полпервого ночи и до утра я точно никуда двигаться не собираюсь!

- Ладно, ладно, - он сдается, - просто скажи – когда?

Я медлю с ответом, спросонок реально не соображая, занята ли студия в ближайшие дни. А может, просто подсознательно надеюсь, что он сольется сам, если я назову достаточно отдаленную дату.

- Ну… После выходных, наверное…

- Да бля! – взрывается трубка, - Женек, хорош цену себе набивать! Я не спорю – ты лучший, поэтому к тебе и обращаюсь. Но мы ведь не в Москве живем – неужели у тебя такой плотный график?

- Ты просто не представляешь, как много у нас в городе всяких инстасамок желающих порадовать подписчиков или сделать сюрприз богатенькому папику…

- Деньги не пахнут, да? – усмехается Уроборос.

- Не пахнут, Леш, и твои тоже... Они ведь у тебя есть?

- Наскребем, не переживай, - он как будто вмиг трезвеет, - я даже накину тебе сверху, если найдешь «окошко» до выходных…

***

Сказать по правде – мне не хотелось иметь дело с Уроборосом. Конечно, количество инстасамок в нашем городе я явно преувеличивал, но на жизнь мне хватало. Да и обещанного прорыва от группы я не ждал, хотя качество музыки это уже не мое дело, мое – качество записи. Просто очень уж захотелось взглянуть на вокалистку, которая не побоялась связаться со столь неоднозначной командой. Тем более Уроборос явно был от нее в восторге.

Сегодня мы пишем вокал – так решил Уроборос. Минус он скинул мне накануне – ознакомиться. Минус записан на его домашней студии и, надо признать, группа действительно сделала шаг вперед. Музыка стала гораздо сложнее и тяжелее. Исполнение – виртуозное. Это больше не блэк с закосом под ранних Mayhem. Слышны эксперименты со звучанием: сильно пониженный строй, несколько ритмических рисунков, атональные вставки. Только звук очень «грязный». И хотя в наше время это уже не канон даже для тру блэкарей, у ребят ставка на вокал. Отчего-то им важнее всего качественно записать вокал и, уже потом переписывать инструменты.

Мы встречаемся в крохотном дворике, прямо за студией. Солнце кануло в бездну где-то за серыми глыбами панельных высоток – писаться после заката тоже было обязательным условием Уробороса – но еще не слишком темно. Зато душно, как перед грозой.

Они стоят под ветвями старого тополя, образуя равносторонний треугольник. Бугай в дырявых джинсах и футболке с логотипом Immortal это Асмодей, он же Артем Свиридов. Бородач в джинсовой безрукавке на голое тело – Дьябло – в миру Андрюха Бойко. Ну и Уроборос. Он же Владыка Хаоса, он же Вельзебосс, он же Леха Змей и Алексей Головин, с которым мы четыре года за одной партой оттарабанили в местном политехе. С которым мы когда-то договорились ни в чем друг друга не винить и, с тех пор, не виделись… Сколько? Больше года?

На Лехе шорты и черная майка с такими глубокими вырезами по бокам, что, подходя со стороны, я вижу объятого пламенем Бафомета на его груди и впалый волосатый живот. И только потом я вижу ее.

Девчонка в центре треугольника такая маленькая, плоская и нескладная… Блин, да ей вообще есть восемнадцать? Дреды белесыми – под цвет седины – сосульками свисают до самой талии, закрывают лицо. Да и одета она странно: подвернутые мужские джинсы, тяжелые говнодавы, плотная черная водолазка с длинными рукавами из которых торчат только кончики тонких пальцев. Кажется, Уроборос когда-то ходил в такой на пары, но то была осень, а сейчас плюс тридцать на улице!

- Привет! – я жму пацанам руки. Кажется, они на измене – на лицах натянутые улыбки, нервно косятся по сторонам. Только Леха держится уверенно. Даже обнимает меня как в старые добрые времена.

- Привет! – повторяю я, пытаясь заглянуть девушке в лицо. Хотя бы определить ее возраст, потому что оказаться втянутым в какую-нибудь авантюру с малолеткой очень уж не хочется.

- Это Анжела, - поспешно представляет вокалистку Уроборос.

Как будто на ходу придумал. Так сутенер представляет «девочку» новому клиенту. Да и девочку ли вообще? Может новая фишка их группы в том, что они взяли на вокал мальчишку-андрогина?

Меня так и подмывает спросить, но вместо этого я спрашиваю:

– И не жарко тебе, Анжела?

- Не надо, чувак, - Уроборос дружески бьет меня по плечу, - она сейчас тебе не ответит. Она… Ну, типа в образе что ли…

Ах, вот оно что. Значит образ.

И тут Анжела как-то нелепо дергает головой, дреды на миг разлетаются в стороны, и я успеваю увидеть глаза – огромные, мутные, с такими широкими зрачками, что почти не видно радужки.

Да она упорота – понимаю я. Просто в хламину.

- Чувак, все норм, честно, - Уроборос ловит мой взгляд и торопится успокоить, - если я сейчас начну тебе что-то объяснять станет только хуже. Но ты въедешь в тему по ходу, это я тебе обещаю. Въедешь, как только услышишь. Всего одна сессия, и если после нее ты не захочешь иметь с нами дело, мы отвалим...

На быстро темнеющем небосклоне загораются тусклые звезды.

- Ладно, - мне противно, но я решаю дать им шанс. Уж больно интересно, за какие заслуги они так боготворят эту Анжелу. А может еще и от того, что мне становится ее жалко. По крайней мере, пока она в студии – не упорется еще больше.

- Одна сессия, - я делаю приглашающий жест, пропуская всю группу вперед, и только теперь понимаю, почему они так выстроились. Парни ненавязчиво придерживают девицу со всех сторон, то ли чтоб не упала, то ли чтоб не сбежала…

***

Сквозь стекло в хорошо освещенной студии я могу рассмотреть ее лучше. Нет, это точно не мальчик. Да и не девочка уже.

Анжела замерла перед микрофоном, словно зачарованный мышонок перед застывшей в стойке коброй. Дреды теперь откинуты назад. Черты лица резкие, взрослые, но кожа гладкая, будто туго натянутая на каменное изваяние, неестественно бледная. Только под глазами темные круги. И никакой косметики.

А еще она постоянно чешется. Руки сложены на груди, но пальцы с матовыми, будто пластмассовыми ногтями, с остервенением скребут предплечья, словно в попытке разодрать ненавистную водолазку.

- Приглуши-ка, свет. Видишь – нервничает.

- Где ты ее откопал? – я кошусь на Уробороса, коршуном зависшего над пультом. Выполняю его просьбу.

- Ты все равно не поверишь…

Он переглядывается с Асмодеем и Дьябло, молчаливо подпирающими стенку напротив.

- Знаешь, мы с пацанами, наверное, вообще лучше пойдем покурим. Уверен, вы тут справитесь и без нас…

- Пишем? – спрашиваю я в микрофон, когда остаюсь в аппаратной один.

Анжела поворачивает голову и смотрит прямо на меня. В ее глазах все еще плещется космическая пустота, но взгляд, кажется чуть более осознанным. Полный страдания взгляд человека хлебнувшего в жизни дерьма. Человека, борющегося со своими демонами, но проигрывающего всякий раз, схватку за схваткой.

- Пишем? – повторяю я мягче.

Она медленно кивает, я врубаю минус, и тут происходит нечто необъяснимое. Сначала она вздрагивает, хватается за уши, словно пытается вдавить мониторные наушники прямо в черепную коробку, а потом начинает кричать. Крик этот наполнен такой болью и отчаяньем, что я едва не вскакиваю со стула, чтоб броситься к ней на помощь. Но голос плывет, поднимаясь до высот колоратурного сопрано и падая вниз, гораздо ниже возможного контральто. До мужского баса! Голос вибрирует и мне кажется, что я вижу, как вместе с ним вибрирует, ползет по стенам, акустический поролон.

Это больше не крик, но и пением это назвать трудно. Звуки рвутся из нее с бешеным напором, рвут динамики наушников, барабанные перепонки и само пространство. Звуки складываются в слова. Ни русские, ни английские – я вообще сомневаюсь, что в мире существует такой язык. Что такое возможно выговорить.

Девчонка с легкостью скачет по октавам, расщепляет, срывается с чистого вокала на экстрим, и тут же возвращается обратно. В музыку она почти не попадает. Музыка звучит где-то параллельно, и во всем этом хаосе я не сразу улавливаю гармонию, но, когда это происходит, я уже не могу думать ни о чем другом. Ее песня — это вопли дикарей, поклоняющихся своим первобытным богам. Это камлания шамана, бьющегося в экстатическом припадке. Это дикое буйство стихий.

Я забываю про пульт, я вижу только Анжелу, и, кажется, что мир плывет вокруг. Стены студии как будто раздвигаются, безгранично расширяя пространство. В углах рождается тьма, расползается чернильными кляксами. Свет ламп не в силах развеять эту тьму – весь свет притягивает к себе девчонка. Она – маленькая черная дыра этой новорожденной вселенной. Текст ее песни лишен смысла, но в этом и заключается смысл. Ибо слушатель сам волен интерпретировать слова и звуки, создавая новые миры в черноте этого космоса или низвергая в прах уже существующие.

А потом что-то меняется, голос слабеет, и иллюзия рушится. Я вижу за стеклом лишь хрупкую девчонку, дергающуюся в каком-то ломаном танце. Дреды липнут к лицу, пляшут вокруг головы, словно змеи Горгоны. Под мокрой от пота водолазкой отчетливо проступают ребра, ключицы, маленькие холмики груди. И еще, мне кажется, что я вижу, как ткань вспучивается на ее руках. Надувается крохотными волдыриками, натягивается и опадает снова. Словно что-то пытается прорвать рукава водолазки изнутри – тонкие ростки, рвущиеся к свету.

Я заворожено наблюдаю за этим движением и пропускаю тот момент, когда голос ее срывается окончательно и песня переходит в мучительный стон. Ноги девушки подкашиваются, и она тяжело оседает на пол.

Снаружи, как будто над самой крышей прокатываются оглушительные раскаты грома.

Когда я залетаю в студию, она уже бьется в конвульсиях. Хрупкое тело выгибают страшные судороги. На губах пузырится пена.

Я падаю на колени рядом с ней.

- Леха! – кричу изо всех сил. - Пацаны!

Переворачиваю девчонку набок, чтобы не захлебнулась слюной, слегка приподнимаю голову. Дреды – да нет, скорее просто колтуны – липнут к пальцам, будто держу в руках щупальца какой-нибудь глубоководной твари. Глаза закатились, обнажив мутные белки.

- Леха, твою мать! – снова кричу я. Кожа Анжелы влажная и холодная, провисает складками, будто внезапно она стала слишком большой для девчонки. Ткань водолазки все еще пузырится на предплечьях, сквозь нее проступает чуть желтоватая жидкость.

- Да что там у тебя?! - я хватаю ее за руку и тащу рукав кверху.

Очередной крик застревает в глотке. Ее рука… Вся ее рука тонкая и землисто-серая, испещрена кратерами от инъекций. Я знаю, что наркоманы называют эти дырки «ротиками», но мне они почему-то больше напоминают глаза. Множество «глаз» разбросаны вдоль сетки синих вздувшихся вен от самого запястья и до локтя, но не это так пугает меня. Страшнее другое – вены пульсируют под кожей, раздуваются и опадают, капля за каплей выталкивая наружу мутную жижу. Из «глаз» на ее руке сочатся «слезы», желтые, густые и вязкие.

Внезапно возникнувшая в голове мысль попробовать эту жидкость на язык, или хотя бы понюхать ее вызывает отвращение. Я пячусь, ползу от девицы прямо на коленях, и в этот момент рывком распахивается дверь.

- Артем, уши! – орет Уроборос, - Андрюха, доставай! Быстрее!

Асмодей кидается к девушке, быстрыми движениями выковыривает из ее ушей мониторы и тут же с отвращением отскакивает в сторону, словно боится испачкаться. В руке Уробороса я замечаю шприц – все правильно, у Анжелы явно передоз и ей надо вколоть налоксон. Вот только жидкость в шприце не прозрачная…

Осознание происходящего приходит ко мне слишком поздно.

- Мудила, ты же убьешь ее! – я вскакиваю на ноги, намереваясь помешать им, но Уроборос реагирует быстрее.

- Держите! – хрипит он, и я в изумлении вижу, что Асмодей и Дьябло подступают ко мне.

- Вы чего?! Отвалите! Слышите?!

Я толкаю Андрюху в грудь, но Артем подсекает меня сзади и уже через секунду оба наваливаются и прижимают меня к полу.

Лежа на животе, я вижу, как свет преломляется в «ржавой» капле, застывшей на кончике иглы. «Еще и бадяжный» - мелькает в голове отстраненная мысль. Леха упирается в грудь Анжеле коленом, отгибает ворот водолазки и вгоняет иглу прямо в шею.

Некоторое время она еще хрипит и булькает. Потом замолкает. Вот и все – понимаю я. В ней и так было не меряно этой дряни, а теперь... Теперь она умерла. Все очень просто. Я ведь уже видел нечто подобное.

Андрюха с Артемом ослабляют хватку, но все мои потуги сменяет полное безразличие, даже вставать не хочется. Зато у Уробороса самый будничный вид. Он деловито закрывает шприц колпачком и прячет его в задний карман шортов. Медленно поднимается. Просто стоит и смотрит на мертвое тело сверху вниз, словно чего-то он него ждет.

И тут по телу пробегает дрожь, девушка приподнимается на локтях, потом медленно садится и обводит комнату мутным, ничего не выражающим взглядом.

***

Спустя полчаса я и Уроборос сидим в баре, в квартале от студии. Артем и Андрюха сами вызвались отвести Анжелу домой, недвусмысленно намекая, что нам не мешало бы поговорить. Домой – ага, конечно. Я прекрасно понимаю, что не могу доверять никому из них, и все-таки мне нужны ответы, и я спрашиваю:

- Кто она такая?

Уроборос внимательно смотрит на меня поверх кружки с пивом, к которому он почти не притронулся. Теребит козлиную бородку. Раздумывает.

В баре накурено, хотя народа немного – помещение подвальное, вентиляция тут никакая. Дым мешается с паром, пахнет вишней и шоколадом. От этого запаха меня уже начинает подташнивать, и я заливаю тошноту бухлом.

- Я расскажу тебе, - наконец, Леха сдается под моим требовательным взглядом, - но учти, в правду будет не просто поверить.

- Разберемся.

- А вот тут не уверен, - он кривится в едкой ухмылке.

- Ну, хватит. Просто скажи… Кто она?

- Я не знаю, - он пожимает плечами, - предполагаю, но не могу знать точно.

- Лех!

- Сейчас, сейчас… - он все-таки делает глоток из кружки, собираясь с духом, - только скажи сначала, там, в студии, когда она пела, ты не видел ничего необычного?

Я вспоминаю «плывущие» стены и тощее девичье тело в ореоле преломленного света ламп, такое хрупкое и такое мощное одновременно. Ее голос, пронзающий пространство. А потом я вспоминаю руки, изрешеченные иглой.

- Знаешь, что я на самом деле видел?!

Он усиленно изображает любопытство на лице, давай мол, удиви меня.

- Я видел девушку, которую вы трое, плотно посадили на герыч. Когда она под кайфом, вам каким-то образом удается выжимать из нее уникальные вокальные способности. Да, я такого голоса реально никогда не встречал, но наверняка этому можно найти объяснения с позиции науки и логики. А вот чему нельзя найти объяснения и оправдания так это вашей извращенной жестокости.

Он только усмехается.

- Ты же понимаешь, что возврата для нее нет?! – уже почти кричу я, - на таких дозах долго не живут и с такого не слезают! Ее смерть будет на ваших руках! И на моих тоже! Да после того, что я увидел, я первым делом должен сообщить в полицию!

Лицо Уробороса становится каменным, губы вытягиваются в нитку.

- Что ж ты с Катюхой-то такой правильный не был? Почему в полицию не сообщал?

Кружка выскальзывает из моей руки, и остатки пива разливаются по столику цвета мореной древесины. Я даже не сразу замечаю это. Я просто смотрю на него, тужась хоть что-то сказать, но не могу вытолкнуть из себя ни звука. «Сука, это ведь из-за тебя она подсела, – пульсирует в мозгу, — это все ты, со своей сраной философией и поисками Искры!»

Тело колотит нервная дрожь. Время вокруг нас будто останавливается. Я вскакиваю, перегибаюсь через стол и бью.

Не самая удобная позиция для удара, но получается достаточно сильно, хотя и почти без замаха. Его голова запрокидывается назад, скрежещут ножки стула и Леха с грохотом валится на пол. Оживленные голоса вокруг нас тут же смолкают. Я неуклюже выбираюсь из-за стола, желая докончить начатое, но тут же остываю.

- Мужики, хорош! – чьи-то руки хватают меня за плечи – я не сопротивляюсь. Еще двое помогают подняться Лехе. Он беззлобно смотрит на меня. Из его верхней губы сочится кровь, и он слизывает ее языком.

- Все норм, чуваки! Повздорили немного с братишкой…

Когда мы уходим вместе, нас провожают полными сомнения взглядами. Кто-то даже выходит следом – типа покурить – чтоб убедится, что мы не начнем бить друг другу морды прямо на пороге заведения. Но мы и не собираемся.

***

- Прости что я так, - говорит Уроборос, когда мы отходим достаточно далеко, - ну, про Катюху… Ты же знаешь, не я подсадил ее. Она сама решила попробовать… А потом как-то так все понеслось…

Я молчу. Фонари отражаются в черных лужах. Оказывается, пока мы были в студии, на город успел обрушиться настоящий ливень. А ведь ничего не предвещало. Почему-то сейчас я думаю именно об этом – я ведь видел звезды в небе...

- Я думаю – она ангел, - вдруг выдает Леха.

- Чего?

- Анжела. Я призвал ее. И я ее так назвал. Потому что она ангел.

До меня не сразу доходит, что он использует это слово не в переносном значении.

- Что ты несешь?

Он тяжело вздыхает, указывает мне на лавочку в ближайшем сквере.

- Помнишь четвертый курс? Май месяц, а мы вместо того, чтоб к сессии готовится, лабали у меня в гараже. А когда батя гнал нас оттуда – просто бухали да шлялись по городу, выискивая всякие злачные места…

Я помню. Я-то, в отличие от него ту сессию все-таки сдал.

- А помнишь книгу, которую я купил у какого-то дедка на блошином рынке. Он еще утверждал, что это точная копия герметического трактата, написанного в 16 веке отрекшимся от церкви монахом-доминиканцем?

- В те времена на развалах какого только дерьма не попадалось. Некоторые как будто прямо там и писали, на коленке…

- Дедок не врал.

Я тяжело бухаюсь на лавочку.

- Лех…

- Нет, ты послушай… У меня, блять, годы ушли на изучение этого трактата, а ты пять минут потерпеть не можешь. Вот что ты знаешь об ангелах?

Я лишь улыбаюсь скептически, и он садится рядом.

- В книженции им посвящен целый раздел. Возникшие из Ничего еще до сотворения вещественного мира, они этот мир и творили…

- А как же Бог?

- Бог… - Леха нервно барабанит пальцами по доскам лавочки, – Бог изначально – бесконечная сущность, содержался в бесконечном Ничто. И чтобы отделить одну бесконечность от другой, и нужны были ангелы. Они дали форму воле Его. А потом он бросил их. Ну, и нас, соответственно.

- Куда же он делся?

- Откуда я знаю? Так написано.

- Интересно, что курил тот монах?

- Да не в монахе дело! Я тебе сейчас говорю об ангелах, как о демиургах. Они – первые творцы, и когда появились люди, именно ангелы поделились с ними – с нами – своим даром. Понимаешь? Заронили в нас Искру…

- О, как удобно, да?! Все стыкуется с твоей собственной концепцией. Люди-творцы?.. Надо только разжечь Искру в душе и сам уподобишься божеству?.. Вообще, менее пафосные люди называют это талантом, но ты…

- Я говорю все это лишь для того... - он повышает голос, не давая мне закончить, - чтобы ты осознавал масштаб! А еще, чтобы понял – она сущность другого плана. Ни добрая, ни злая. Другая. Чуждая. И в книге были описаны способы призыва таких существ…

- Угу. И как это произошло? Ты сотворил какой-то ритуал и небеса разверзлись?

Такой ненависти в его глазах не было, даже когда я его ударил, но он берет себя в руки.

- Не могу точно сказать. Я слышал только бешеные порывы ветра за стенами гаража и какой-то грохот. А когда вышел, все городские огни будто собрались в одном месте и…

- Погодь, так ты прямо в гараже ритуал проводил? В центре города?!

- А ты думаешь, я знал, что получится?! – срывается он. - Я был в гавно! Я не поверил своим глазам, когда увидел ее! На самом деле, я до сих пор даже не уверен, что это «она», но на девку похожа больше, согласись?

- Ну, хватит! - Я решительно поднимаюсь на ноги. – Лех, такой херни я не ждал даже от тебя, честно…

- Она беспола! – он уже кричит во всю глотку. – Если хочешь, я покажу тебе потом! Словно гребаная Барби!

Я разворачиваюсь и ухожу. Нам больше не о чем говорить. Если потребуется, я разыщу эту Анжелу сам. В конце концов, у меня немало знакомых из мира музыки по городу. Уж кто-нибудь да слышал про девушку с такими вокальными данными. А если нет – позвоню в полицию. Хотя, вряд ли ее это спасет…

- Ты же слышал ее голос! – кричит мне в спину Леха. – Ты видел его силу! Видел ведь?! Это глас ангела! Она не говорит, она только поет, но в подобных песнях они создавали наш мир!

Я ускоряю шаг, надеясь, что шум проезжей улицы заглушит его слова, но они преследуют меня.

- Она была совсем слаба, когда я подобрал ее, а теперь... Кто знает, на что она будет способна, когда войдет в свою полную силу?! Поворачивать время вспять?! Возвращать мертвых?!

- Пошел ты! – бросаю я, не оборачиваясь, но он уже не слышит меня.

***

Катя сидит на кровати, спиной ко мне. Длинные черные кудри прилипли к блестящей от пота коже. От левой лопатки до самого плеча протянулась татуировка могучего крыла. Она всегда очень гордилась им, хотя второе так и не набила. Не успела.

Мой ангел.

Я нежно прикасаюсь пальцами к узору из черных перьев. Такая нежная, теплая, живая, Катя вздрагивает и смеется.

- Я думала, ты уже спишь!

- Как можно, когда рядом такое чудо…

Она поворачивается, упирается ладошками мне в грудь, нависает надо мной, так что влажные локоны щекочут кожу.

Я тянусь, чтобы поцеловать ее, но она ускользает.

- Ай-яй, не торопитесь так сударь…

Я снова роняю голову на подушку. Не до конца заживший шрам на затылке отзывается легким покалыванием.

- Если бы сударыня только позволила… - я обрываюсь на полуслове. Ее улыбка пленяет, ее большие темно-синие глаза игриво блестят, но что-то не так. Как будто это не ее глаза. Слишком неестественный блеск. Слишком широкие зрачки.

Я опускаю взгляд ниже, лишь на секунду задерживаю его на маленьких упругих грудях. Она слегка вывернула руки в стороны, когда навалилась на меня и теперь я вижу свежие следы от иглы на ее предплечьях.

- Ты опять…

Она отворачивается, словно я дал ей пощечину. Пытается встать, но я хватаю ее за запястье.

- Зачем ты делаешь это с собой? Мы ведь уже через столько прошли! Все эти клиники, реабилитации…

- Мне это нужно, - говорит она глухо, - чтобы разжечь Искру.

- Ты снова общалась с Лехой? Он промывает тебе мозги?

- Нет, мы не виделись с ним после того концерта…

Жгучий стыд заставляет меня отвести глаза.

- Я перебрал. Сам виноват.

- Ты переживал за меня, - она нежно ерошит мои волосы, - но я, все-таки думаю, что Леша отчасти прав. Без Искры я никому не нужна.

- Мне ты нужна! – я чувствую, как дрожит мой голос, и вновь ловлю ее взгляд, надеясь, что она понимает меня. Но она услышала другое. Ей кажется, я лишь подтвердил тот факт, что без героина она серая, посредственная певичка, которая нужна только мне. Она будто древняя богиня, задыхающаяся от мирской суеты и банальности. Ей мало преданности одного верного аколита. Ей нужно поклонение толпы.

- Катя, - мне хочется плакать, потому что мы проходили все это уже миллион раз, - Искра в тебе! Нет нужды воздействовать на сознание, чтобы разжечь твой талант. Наоборот, так ты только угробишь его. У всех бывают взлеты и падения. У тебя еще все впереди…

- Говорят, Уроборос ищет себе новую вокалистку, - ее глаза полны боли.

- Да, хрен с ним, с Уроборосом! – распаляюсь я, - Леха – бездарность. Сраный позер, пытающийся выехать на имидже эстетствующего мистика. Да только никого этим уже не удивить, даже в нашей стране…

- Ты в миллион раз талантливей его, - она как будто подтверждает мои собственные мысли, - почему ты перестал играть?

- Потому что… - хочется сказать что-то такое, что воодушевит ее, но я не могу подобрать слов. Даже самых банальных. «Потому что у меня есть ты?» «Потому что сейчас мне важней твой успех и твое счастье, а когда все это закончится я, может быть, снова возьму гитару в руки?» … Чушь.

Моя Искра, та, кто всегда вдохновляла меня, теперь угасает прямо на моих глазах и в этом виновата музыка. Наша с Уроборосом, музыка. Мы оба виноваты.

Внезапно я осознаю, что она рыдает. Не вижу этого, потому что волосы упали ей на лицо. И не слышу – вокруг царит космическая тишина. Просто чувствую, как ее тело содрогается в истеричных конвульсиях, внезапно став холодным и неприятным на ощупь.

Я хочу утешить ее, притянуть к себе, но не могу. Мой взгляд снова прикован к ее рукам. Отверстия от иглы превратились в глаза. В десятки глаз, а может и сотни. И из всех из них текут желтоватые слезы.

Дыхание перехватывает. Я чувствую, как ее тело выгибается под моими руками, как сокращается диафрагма. Она кричит, но я не слышу крика. Пытаюсь откинуть неестественно посветлевшие, слипшиеся в колтуны пряди с ее лица, но внезапно понимаю, что это не волосы, а перья. Два мощных крыла скрывают от меня ее голову. Еще два раскрываются за спиной и тут же окутывают коконом хрупкое тело. Третья пара накрывает обнаженные бедра. Теперь я вижу только глаза. Все крылья усеяны ими. Одни смотрят сердито, другие надменно, третьи полны жалости и сострадания. Но все они до сих пор жаждут моего ответа…

***

Я вываливаюсь из сна прямо на пульте в аппаратной. До дома вчера я так и не дошел. Мне просто необходимо было прослушать получившуюся запись. И – нет – пространство не раскололось, стены остались на месте и мертвые не встали из могил. Чуда не случилось. Но разбор получившегося трека по кусочкам все-таки породил новую загадку: аппаратура уловила в голосе нашего «ангела» частоты, которые просто не способно воспринять человеческое ухо.

Конечно, это были помехи. В коридоре люминесцентные лампы, возможно, это из-за них. Или у меня барахлил микрофон. В конце концов, никакие наркотики и духовные практики не позволят человеческим связкам выдавать диапазон синего кита. И, все-таки, уж слишком гармонично вплелись эти помехи в запись. Не раз, и не два…

Голос Анжелы будто перетекал из слышимого диапазона в ультра и инфразвуки, и как я не убеждал себя в невозможности такого явления, мерзкая мысль грызла меня изнутри: а что если она способна выдавать такое, что не поймает даже аппаратура…

Придя в себя после ночного кошмара, я первым делом набираю Леху.

- Где она сейчас? – спрашиваю грубо, не размениваясь на приветствия.

- У меня, - он как будто ждал звонка, - приезжай, я все тебе покажу.

***

Анжела застыла посреди крохотной Лехиной комнатушки, словно манекен. Она полностью обнажена, но, кажется, стыда не испытывает. Кажется, она вообще ничего не испытывает – в темных глазах по-прежнему пустота. Стыд испытываю я, вперемежку с отвращением и диким ужасом от иррациональности всего со мной происходящего.

Девушка – как глупо теперь звучит это слово – действительно беспола. Совсем. Ни намека на половые органы. Ни следа хирургического вмешательства. Тело равномерно бледное и гладкое – если не считать следов от уколов, покрывающих руки, бедра и шею – лишено какой-либо растительности, родинок, прыщей. Сосков и пупка тоже нет.

На фоне задернутых занавесок, советского ковра и обшарпанной мебели, доставшейся Уроборосу еще от бабушки, это существо смотрится настолько чужеродно, что хочется выскочить из окна – благо второй этаж старенькой хрущевки – и больше никогда сюда не возвращаться. Но я, почему-то, все стою и смотрю, завороженный этим ужасающим чудом…

- Не бойся, сейчас она в глубокой отключке, - Уроборос вытягивается в кресле и забрасывает ноги на журнальный столик, – наслаждайся зрелищем, пока есть такая возможность.

Его, кажется, ничего в этой ситуации не смущает. Он продолжает.

- Думаю, это лишь одно из возможных физических воплощений… Ты читал, как ангелы описаны в Библии? Там жесть ваще. Но ей нужно было тело, чтобы существовать на нашем уровне бытия, и она, по всей видимости, попыталась воссоздать человеческое. Только что-то пошло не так. Может сил не хватило… А может…

Я слушаю его, но думаю только о том, как Анжела могла бы ходит в туалет. Ведь на ее теле просто нет подходящих отверстий для этого.

- … может, наоборот, этот сосуд совершенен и создан таким специально. А мы, жалкие смертные, просто не понимаем задумки высшего существа, - он усмехается. - Хотя ты знаешь, она все-таки немного меняется со временем, становится все больше похожей на человека… Приглядись, ты заметишь.

Я приглядываюсь и действительно замечаю некоторые перемены. Кожа Анжелы больше не выглядит так, будто ее натянули на каменную статую. Черты сгладились. Лицо, не смотря на всю отстраненность, стало более живым. Дреды потемнели. Да и не дреды это уже. По крайней мере, они больше не похожи на щупальца. Теперь это просто пучки слепленных между собой волос, постепенно распадающиеся на отдельные пряди, волнистые и мягкие на вид.

- В любом случае, нам повезло. На нашем, низком плане, она вынуждена существовать по законам материи, хотя бы отчасти. А значит, мы можем воздействовать на эту материю… Ты, наверное, заметил, что у нее нет никаких выделительных органов?

Да он, сука, издевается! Сейчас Уроборос напоминает мне какого-нибудь чокнутого ученого из старых фильмов ужасов. С таким упоением и гордостью он рассказывает про свои изыскания.

- Я думаю, кишечника и желудка у нее тоже нет. Она не ест, не пьет, не спит. Но вот сердце у нее есть. Хочешь послушать, как оно бьется?

Меня передергивает от одной только мысли об этом. Подойти к этому созданию, коснуться его… ее… Этого!

- Есть сердце, и есть кровеносная система, которая связана с мозгом. Улавливаешь?

Я уже давно не улавливаю. Новая мысль засела в моей голове – не спит! Да как ты сам можешь спать, зная, что с тобой под одной крышей – ЭТО, и оно не спит.

Он не дожидается ответа.

- Я нашел эту лазейку! Я могу воздействовать на ее сознание с помощью наркотика! Блять, да ты хоть слышишь меня?!

- Одень ее, пожалуйста, - выдавливаю я пересохшим горлом.

Я очень устал, мне хочется сесть, и я пячусь к дивану, не в силах заставить себя повернуться к Анжеле спиной. Мне кажется, она в любой момент может кинуться на меня и разорвать в клочья.

Уроборос страдальчески вздыхает, поднимаясь с кресла, берет ангела за руку и уводит ее в ванну. Я только успеваю заметить темное пятно на ее левой лопатке, но сейчас меня это совершенно не волнует. Падаю на диван.

Потом он возвращается, пододвигает кресло и усаживается прямо напротив меня.

- Ты думаешь, мне не страшно? С каждым днем ее тело отторгает героин все быстрей. Я и так уже колю ей конские дозы, а скоро придется искать что-то посильнее, чтобы держать ее в узде. Говорят, недавно на улицах как раз появилось какое-то новое дерьмо…

До меня постепенно начинает доходить, и он понимает это. Скалится в ехидной усмешке.

- А ты думал, я колю ее, чтобы «расширить сознание»? Не-е-ет. Ей не нужна искра, она и есть гребаное пламя! И мы должны хоть как-то сдерживать ее до поры.

- Но зачем? – удивляюсь я, - ведь если она действительно ангел, как ты сказал…

- Я сказал, что предполагаю это! Пред-по-ла-гаю… Хотя…

Пару секунд он собирается с мыслями, а потом продолжает.

- В своей книге монах придерживался любопытной позиции – историю пишут победители. Мол, Люцифер и те, кто последовали за ним – ангелы по своей сути – остались в писании врагами человечества лишь потому, что когда-то проиграли битву с небесным воинством. На самом же деле они единственные, кто любил людей по-настоящему, когда Всевышнему мы наскучили. А то, что попы называют грехопадением, на самом деле являлось актом прозрения, дарованным нам этими существами. Понимаешь? Мы были скотом, набивающим свои желудки в Эдемском саду, а эти ребята пришли и сделали нас самих творцами. И за это их заточили в Бездну…

- Погоди! – у меня перехватывает дыхание. Я мог бы понять, к чему он клонит еще вчера, если бы сразу поверил в его слова, но я все равно спрашиваю. – То есть теперь ты говоришь мне, что призвал демона из ада?!

Он тяжело вздыхает.

- Я же просил тебя не оценивать это существо с позиции черно-белой морали. На самом деле, еще неизвестно кто мог бы быть опаснее для нас – тот, кто из ада, или тот, кто закинул пленника в ад. Пойми, я просто не мог не подобрать ее. Она была еле живая, голая, помятая, как кусок оплавившейся пластмассы. Она была на грани, понимаешь? Буквально в агонии. И в первую же ночь своим криком пережгла все пробки в доме. У соседей кошки в окна сигать начали. Бабку с первого этажа скорая увезла. Да я сам чуть коньки не откинул. Еле от ментов потом отбрехался. Тогда и решил вколоть ей, чтоб поспокойнее была. И ведь подействовало! А, знаешь, как я ее призвал?

Я только мотаю головой.

- Ритуал из книги оказался завязан на музыке, но он не работал. Сраный набор нот. Я сам довел его до ума. По сути, просто джемил у себя в гараже… - в его глазах вспыхивает гордость. - Я думаю, ты мог заметить, что моя музыка изменилась? Я стал лучше, профессиональнее, если хочешь…

Он внезапно взрывается:

- Да блять, моя музыка походу сломала какую-то границу между миров! Вот тебе ритуал!

И тут же переходит на заговорщицкий шепот. Шипит как змея.

- Я на самом деле ничего про нее не знаю. Да – страдала, да – боялась яркого света, но сейчас вроде пообвыкла. Даже наркотик действует на нее все слабей. Остается только музыка. Я не знаю, как это работает, но моя музыка как будто причиняет ей мучения, и заставляет петь. Ты ведь слушал запись?

Я киваю.

- И что?

- Ничего.

- Слушал с музыкой?

- Я разбирал только дорожку вокала, но…

Он смотрит выжидающе.

- Ну, вообще, я отрубился сразу после прослушивания и мне приснился странный сон.

- Во-о-о-от! – тянет он. – Сейчас ее песни каким-то образом воздействуют только на человеческий разум, но музыка усиливает эффект. Вспомни грозу!

- Совпадение? – неуверенно предполагаю я.

- Дурак! Знаешь, почему я обратился к тебе? Почему писал минус на живых инструментах? Я ведь мог сделать все с помощью плагинов. Звучало бы куда лучше, согласись?

- И почему же?

- Да потому что совершенное звучание еще не делает музыку живой. Музыку надо выстрадать. Тогда она будет работать как надо. Проблема лишь в том, что я понятия не имею какой потенциал у этого существа, а значит надо торопиться.

- Торопиться с чем?

- С песней, конечно.

- Чего?

- Вообще, я думал о целом альбоме, но боюсь, не успеем. В трактате очень много написано про силу звуков и слов. Вся древняя магия была песнями. В Старшей Эдде скандинавов колдуны своими песнями заставляли озера выходить из берегов, а камни рассыпаться пылью. У индусов Шива в танце создавал и разрушал миры. Даже по Библии – вначале было слово. То есть звук. Ты представляешь, какую силу можно получить, заключив голос ангела в оправу нашей музыки?

Я снова мотаю головой.

- А что потом?

- А потом мы дадим концерт и отправим ее обратно, пока не стало слишком поздно.

- Ты псих, - бормочу я.

- Значит и ты тоже, - отвечает он.

***

А что еще мне оставалось делать? Идти в полицию? Может быть в церковь? Сказать: знаете, батюшка, тут мой старый знакомый призвал своей музыкой падшего ангела, не хотите ли познакомиться лично? Нет, я просто не мог выйти из этой истории, как будто ничего и не было.

На запись инструментов ушло больше недели. Для ангела не составишь партитуру. Ангел сам знает, как ему петь. И мы быстро поняли, что это не Анжела не попадала в музыку, это музыка была слишком ущербна, чтобы попасть в ее голос.

Уроборос принялся допиливать партии на ходу. Менял тональности, гармонии. Потом подключился и я. Звучит бредово, но, по существу, мы подгоняли музыкальное полотно под вокал. А потом писали все это короткими лайф-сессиями, словно собирали воедино мелкие кусочки пазла.

Анжела – будь она ангел, или демон – была нашим солистом, главной скрипкой и дирижером в одном лице, хотя за все это время я больше ни разу ее не видел. Все что я мог – вслушиваться в этот невообразимый голос, ловить каждую его ноту. И тогда экстатическое наслаждение сплеталось во мне с жалостью к этому страдающему существу. И я представлял ее – хрупкую, совершенную, с полными боли глазами, цвета штормового океана. Со спутанными пучками волос, распадающимися на черные кудри. С темным пятном на коже, растянувшимся от лопатки до самого плеча. Теперь-то я понимал, что мне прекрасно знакомы контуры этого пятна.

- Позвони мне сразу как закончишь! – мы прощаемся на пороге студии, и Уроборос не просит, приказывает, крепко вцепившись в мою ладонь. Сведением я буду заниматься в одиночестве. Это было моим единственным условием, и ему пришлось его принять. У него просто не было выбора.

- Я серьезно. В любое время. Я должен первым узнать, что получилось.

Теперь же я сижу у себя дома и просто не могу заставить себя запустить эту дорожку. Я заворожен моментом. Инструменты сведены. Остался только вокал, но я боюсь. Боюсь нового трипа, и того, что само мироздание может рухнуть, если я доведу задуманное до конца. И, в тоже время я предвкушаю этот момент, словно сладкое грехопадение, через которое мне позволено пройти во второй раз. Наконец, я нажимаю клавишу.

Звук держит баланс между сухостью и объемом. Баланс инструментов более удачен, хотя основы остались теми же. Акцент на ритмическое наполнение композиции, полиритмические структуры и постоянное синкопирование создают ощущение непрекращающейся динамики и развития музыкального полотна. А потом вступает вокал, и я чувствую, как волосы на руках поднимаются дыбом. Воздух вокруг меня сгущается, свет ламп меркнет. Стены пузырятся, словно плавящийся пластик и пространство расползается по швам, обнажая проплешины бесконечной черноты.

Я будто погружаюсь в бездонную космическую пучину, но таинство не вершится до конца, и я зависаю где-то между слоями этой реальности.

В музыке есть какая-то фальшь. На первый взгляд все сыграно чисто, но дьявол, как известно, скрыт в полутонах и размерностях. Я подтягиваю несколько бегунков, уже понимая, чего хочу добиться. Да, кажется это оно. Иллюзия замедления темпа при фактическом его сохранении одновременно с синкопированием… Четыре четверти звучат как двенадцать восьмых, но… Музыка должна быть живой, ведь так?! Выстраданной!.. Я вспоминаю про свой старенький Гибсон… Да, я не брал гитару в руки долгие годы… Да, у меня уходит полночи, прежде чем пальцы начинают слушаться и мне приходится подбирать партию на слух. Но я ведь всегда был талантливей Уробороса, а значит, раз может он, могу и я!

И когда я понимаю, что снова обрел свою Искру, мир вокруг меня рушится…

***

Тьма повсюду. Нет ни верха, ни низа. Ни пространства, ни времени. Вокруг меня нет ничего. Только пустота, которую я осознаю и в которой чувствую, что отвергнут.

Ад – это смерть любви. В аду нет ни всепожирающего пламени, ни обжигающего холода. К любым ощущениям можно привыкнуть. Но полная неподвижность посреди Ничего – это пытка, которая длится вечность. Мгновения растягиваются в эпохи. Рождаются и умирают целые вселенные. Галактики с басовым лязганьем разлетаются в черном космосе. Жутким заниженным строем воют черные дыры. Планеты собираются из космической пыли и гибнут в горнилах взорвавшихся звезд. Но я вышвырнут из той реальности. Отторгнут. Покинут. Проклят. Такова расплата за мою любовь. Мысли об этом – все, что у меня осталось. Страдание – это моя вселенная.

Я не знаю, сколько мгновений или эпох я провел так, но что-то изменилось. Я вижу под собой бушующий шторм. Я слышу его грохот, завывание, скрежет. Я стремлюсь к нему изо всех сил, преодолевая притяжение Ничего, и шторм сминает меня, комкает, рвет на части. Но лучше это, чем остаться в забвении и я упиваюсь своей агонией. И я бы хохотал, если бы мог, потому что за штормом уже вижу тот мир, в создании которого я когда-то участвовал. Мир, в котором холод обжигает, а огонь может испепелить. Мир, созданный для людей, преисполненный суеты, страстей и соблазнов.

Мне хочется кинуться в этот океан чувств и ощущений, раствориться в нем, достигнуть самого дна, но свет городских огней ослепляет сиянием тысяч сверхновых, и я понимаю, что слишком слаб. Я изможден и опустошен вечностью, проведенной в заточении. В этом мире материи я – сплошной оголенный нерв. Мне нужно найти укрытие, обрасти скорлупой, привыкнуть. Или я мог бы собрать остатки сил в безрассудной попытке повторить чудо сотворения и вылепить нового себя из ничего.

В грохоте шторма я различаю музыку, тяжелую, агрессивную, бескомпромиссную. Она ведет меня сквозь шторм. Она вытащила меня из Тьмы. Она обещает свободу, но я буду благоразумным. Я делаю свой выбор.

***

Едва придя в себя, я уже знаю, что должен сделать. Пройдя сквозь вечность страданий, выдержав все испытания, разве заслужила она вновь оказаться в плену? Мой падший ангел.

Я быстро собираюсь, набираю Лехин номер, но пальцы мои дрожат и телефон выпадает из них еще до того, как он успевает ответить. Я припечатываю «трубку» к полу подошвой тяжелого ботинка.

***

На лестничной площадке темно. Опять Анжела? Да нет, на первом этаже лампочка горит. Этого света мне достаточно.

Пальцы выстукивают по двери знакомый ритм. Я воровато посматриваю по сторонам – чувствую себя очень неловко. Правый карман моей косухи оттягивает пистолет и, мне кажется, что если кто-то из соседей сейчас выйдет на шум, то сразу его заметит. Но никто не появляется, и я стучу снова.

Пистолет я приобрел, чтобы отпугивать бывших Катюхиных дружков, когда она «слезла». Когда я думал, что она «слезла». Пистолет, конечно, не боевой. Травмат. Но я и не собираюсь никого убивать. Он нужен для защиты, если она мне потребуется. Если она потребуется ей.

Я стучу, но на этот раз не успеваю закончить музыкальную фразу. Дверь открывается, и яркая полоса света на миг ослепляет меня, а потом я вижу на пороге Асмодея.

- Женек, ты чего тут? – от него несет пивным перегаром и, кажется, удивлен он не меньше меня.

Я переступаю с ноги на ногу, понимая, как нелепо выгляжу. Заглядываю ему за спину.

- Войти можно?

- А Леха к тебе поехал, - Асмодей отступает в сторону, пропуская меня в квартиру, - ты же вроде ему звонил?

- Давно уехал? – я останавливаюсь на коврике в прихожей. Разуваться не хочется, потому что, если придется быстро отступать, это меня задержит. С другой стороны – если не разуться, это вызовет вопросы.

- О, Женька! – из кухни высовывается Дьябло, улыбается пьяно, - а мы не ложились еще. Ждем от тебя весточки. Ну, как, получилось?

Я обескуражен. Я не рассчитывал, что все они окажутся здесь. Я не знаю, что делать.

- Жень, все нормально? – спрашивает Асмодей.

- А где… - я прочищаю охрипшее горло, - где она?

Пацаны быстро переглядываются.

- В комнате. Но, чувак, мы с Лехой думали, что тебе лучше пока с ней не пересекаться…

- Она изменилась, да?

- Да. Но ты ведь знаешь кто она такая.

О, я знаю больше, чем все вы!

- Мне нужно увидеть ее, - мой голос предательски дрожит.

- Братан, не пори горячку! – Дьябло, как будто о чем-то догадывается и выходит в прихожую, преграждая мне путь.

- Сейчас ты только все испортишь. Давай поговорим спокойно…

- Ладно, ладно… - стараясь придать своему лицу самое безмятежное выражение, сую руку в карман. – Пиво еще осталось?

- Вот это другой разговор! – воодушевляется Асмодей. Он все еще за моей спиной, но уже поворачивается в сторону кухни. Зато Дьябло продолжает сверлить меня взглядом. До него всего два шага, зато точно не промахнусь. Мне нужен лишь один быстрый рывок…

Рукоять цепляется за молнию застежки, и ствол застревает на полпути. Я растерянно опускаю глаза. Вожусь слишком долго. Он успевает все понять. Они оба успевают.

Дьябло подскакивает ко мне, хватает за запястье, заставляя разжать пальцы. Пистолет падает на пол. Сзади наседает Артем, до хруста сжимает мои плечи, но я не могу позволить им скрутить меня, как в прошлый раз. Я роняю голову на грудь, а потом со всей силы бью Артема затылком. Раздается характерный хруст. Он вскрикивает, как-то совсем по-мальчишески и я чувствую, что волосы мои становятся липкими от крови.

Я отталкиваюсь ногами от стены, совсем как в киношных боевиках, и вместе с Асмодеем влетаю в старенький гардероб. Гремят по полу деревянные полки. Со звоном разлетается на куски зеркало.

Дьябло смотрит на нас выпученными от шока глазами, а потом кидается к пистолету, но я оказываюсь быстрей. После недолгой возни у меня получается высвободить руку. Я вжимаю ствол ему в бок и спускаю курок.

Грохот выстрела бьет по ушам. Отдача бьет в плечо, едва не выворачивая сустав. Наверняка нас уже услышал весь дом, а значит времени у меня не много.

Андрей лежит лицом вниз, нелепо раскинув руки. Он не шевелится, но я ведь не мог его убить. Скорее всего, резиновая пуля просто сломала ему ребро. Скорее всего, он вырубился из-за болевого шока.

Я пытаюсь перебраться через тело на карачках, но сзади вновь наваливается Асмодей. Хватает меня за шкирняк, валит на пол и с остервенением начинает молотить своими кулачищами. Я пытаюсь закрывать голову руками, но это не особо помогает. Я понимаю, что сейчас просто вырублюсь, и в этот момент замечаю сбоку блеск стекла.

Время замирает. Рука сама тянется к осколку, и я даже успеваю рассмотреть в нем отражение своей окровавленной рожи. А потом я бью.

Осколок зеркала с чавканьем входит в шею моего противника, разрывая яремную вену. Кровь заливает мне лицо. Артем пытается зажать рану, хрипит и хлопает вмиг побелевшими губами. Я сталкиваю его с себя и наваливаюсь сверху. И бью. Бью, до тех пор, пока не замечаю ее.

Она полубоком стоит на пороге комнаты и смотрит на меня. Бездонные глаза больше не затуманены наркотиком. На губах играет манящая улыбка. Влажно блестит кожа. Под каскадами черных локонов, упавших на обнаженную грудь, мне удается разглядеть маленькие розовые соски. И краешки вытатуированных перьев на плече. И черный треугольник волос в промежности.

Я склоняюсь перед ней, желая лишь одного, чтобы она приняла мою жертву. Чтобы позволила себя спасти. Ведь она мой ангел. Моя богиня. Моя Катя.

Но она отвергает меня. Снова. Ей не нужно, чтоб ее спасали. Пленница и ее надсмотрщики уже давно поменялись местами. И ей не нужен я. Ей нужно больше.

За плотно зашторенными окнами уже брезжит рассвет.

***

Я не знаю, сколько прошло времени. Пара дней? Неделя? Может быть месяц?

Я даже не помню, как вернулся домой. Помню только, что обнаружил высаженную дверь и расхераченный вдребезги комп. Наверняка расхераченный уже после того, как с него скопировали нужный файл. Леха все успел.

Поэтому я просто сидел дома и ждал, когда за мной придут. Или, когда этот гребанный мир обратится в пепел. Я даже спать толком не мог.

Но никто не приходил, а в ленте местных новостей даже не появилось сообщение о зверском убийстве. Ничего не изменилось. Люди за окном спешили на работу по утрам и возвращались вечерами. Дни и ночи сменяли друг друга. Материя оставалась материей, и все так же неотвратимо текло время.

Я решаюсь выбраться из дома лишь потому, что закончились последние запасы продуктов. Моросит мелкий дождик, но я не спешу. Присматриваюсь к окружающему меня городу, принюхиваюсь. Нет, все по-старому, только…

Я замираю у автобусной остановки. Меня буквально парализует. На ржавом металле висит афиша. Просто лист А4, где на черном фоне, под адресом уже знакомого мне бара, выведен знакомый узор нечитаемых слов. Я не верю. Долго всматриваюсь в ветвистую сетку букв, будто разглядываю трещины на самом мироздании.

Нет, эта группа просто не может выступать сегодня вечером. Не может хотя бы потому, что я лично располосовал басиста осколком зеркала. Превратил его рожу в кровавое месиво. А барабанщик, в лучшем случае, сейчас должен быть на больничной койке. И все-таки…

Шепот Мертвых Волн – гласит афиша.

***

Нет, бар не забит под завязку, и это меня радует. В конце концов, кто знает, что тут может произойти…

Начало концерта в восемь. Сейчас восемь двадцать, а сцена еще пуста. Впрочем, большинству, похоже, насрать.

Большая часть публики – мамкины рокеры, пришедшие сюда выпить после душных офисов. Они, скорее всего даже не знают, кто будет для них играть. Но есть, похоже, и реальные фанаты. Напротив меня, рядом с проходом к толчкам жмутся трое доходяг с перевернутыми пентухами на футболках.

- Слыхали их последний сингл? – с беззубым присвистом спрашивает один. На лице его так много пирсинга, что странно, как вообще ему удается держать голову прямо.

- Вынос мозга! – подтверждает его прыщавый сосед, - истинное страдание в каждом звуке. И где они только нашли эту телку?

- Наверное, она так же визжит, когда ее дрючат, - хихикает третий, ероша торчащий хаер. – Ща глянем че там за бабца…

Я чувствую, как пальцы немеют, сжимая бутылку с пивом. Как зудят еще не до конца зажившие ссадины на моем лице. Мне хочется разбить ушлепку башку, ведь он говорит про Катю. Про моего ангела. Но я не могу все испортить из-за минутной вспышки гнева. Я должен дождаться.

Притухает свет и в зале раздаются неуверенные крики. Кто-то свистит, кто-то хохочет. Кто-то продолжает цедить свое пиво.

Я смотрю во все глаза, но за головами толпы все равно пропускаю момент, когда музыканты выходят на сцену. Кажется, они просто появляются там. Сразу все трое. Рожи размалеваны корпспейнтом. Этакие бледные и скорбные ангельские лики с оттененными черным глазами. Но в глазах-то нет скорби, они буквально светятся превосходством.

- А где же баба?! – разочарованно скулит за моей спиной один из фанатов.

Я все смотрю. Дьябло легко прыгает за установку – ну, положим, резиновая пуля не повредила ему ничего жизненно важного, но…

Асмодей дергает струну и, пританцовывая, пресекает сцену. Низкий раскатистый звук проносится по залу. И все, даже те, кому было не особо интересно, с любопытством стада, приведенного на убой, поворачивают головы. А я все думаю, может ли грим так совершенно скрывать то, что я сотворил с ним?

Уроборос поправляет ремень своей восьмиструнки и стучит пальцем в микрофон.

- Привет народ!

Народ особо не реагирует.

- Вам чертовски повезло! – продолжает Уроборос. – Сегодня вы увидите то, что никто не видел воочию миллионы, а может и миллиарды лет. Истинное чудо сотворения! Приятно осознавать себя избранными, а?!

Особого воодушевления в толпе нет.

- Играй, давай! – кричит второй фанат за моей спиной.

- Да! Хорош языком чесать! – поддерживает его какой-то панк с зеленым ирокезом.

Уроборос ловит его дерзкий взгляд и кивает с довольной улыбкой.

- Ты прав, братишка! Не будем тянуть…

Щелкают барабанные палочки, и зал взрывается звуком, который я тут же узнаю. Ломаный мощный грув, едва ли не против воли, заставляет людей раскачиваться в такт и трясти головами. Темп то нарастает, то замедляется, но я знаю, что это лишь иллюзия восприятия. Я сам правил эту партию. А этот мудак Уроборос снова украл у меня мою музыку. Снова украл мою Катю.

Тьма накрывает зал. Весь свет – от барной стойки, от ламп в туалете, от телефонов и зажженных сигарет – собирается на сцене и взрывается яркой вспышкой. И в этой вспышке я вижу ее. Она сияет изнутри, свет льется из ее рта, глаз, пор кожи, но он не освещает пространство вокруг, он весь сконцентрирован в ней. Она кричит и зал застывает в шоке.

На ней нет грима. На ней те же Лехины джинсы и водолазка, но в ней совершенно ничего не осталось от той серой наркоманки, какой я увидел ее на студии. Теперь она полна сил. Теперь ее волосы пляшут над головой, сплетаясь в черный нимб. Ее тело, живое и гибкое, извивается в первобытном, «до-бытном» танце. А игра теней рождает за ее спиной несколько пар мощных крыльев, черные перья которых будто обтекает свет.

Крик переходит в песню, и я вижу, как начинают плавиться стены. Вспыхивают и осыпаются пеплом старые афиши и плакаты с местными группами. Вздувается волдырями и стекает вниз краска. Сыплется штукатурка.

Я делаю шаг к сцене. Пол под ногами гудит и трясется. Столы и стулья пританцовывают от этой вибрации, вторя ритму ударной установки. За барной стойкой взрываются бутылки.

Я расталкиваю завороженных зрителей. Это уже не люди. Это безликие манекены, пластиковые куклы, выстроенные вокруг сцены рукой своенравного ребенка. Настоящие люди – то, что от них осталось – теперь в стенах вокруг меня. Голый кирпич обрастает венами и плотью. На пол сыплются куски окаменевшего раствора, а из образовавшихся щелей высовываются обрубки рук, больше похожие на ощипанные птичьи крылья. Безглазые головы поворачиваются из стороны в сторону, беззвучно открывают рты. Одну из них я узнаю по обилию пирсинга.

- Истинное страдание! – с присвистом восклицает голова.

Все вокруг меня шевелится единой тошнотворной массой из крови и кишок, но я пробираюсь вперед шаг за шагом. В моей руке все еще бутылка с пивом. А может уже не с пивом, потому что вместе с пеной из нее выплескивается что-то красное и тягучее, как смола. Не важно. Главное она тяжелая и стекло все еще остается стеклом в моих руках.

Оборванные лампы над головами музыкантов рассыпают снопы искр. Провода на сцене дергаются в разные стороны, как дождевые черви, бьющиеся на асфальте под проливным дождем. Но самих музыкантов метаморфозы не коснулись. Они бьются в экстазе, словно благодарные культисты в ореоле черного пульсирующего света своей богини. И мне нужно погасить этот свет. Мне нужно спасти моего ангела от страданий. Ведь она ни в чем не виновата. Это все гребанная музыка.

Я карабкаюсь на сцену, цепляюсь за ремень гитары Уробороса. Волоку его на себя. История повторяется, да, Лех? Прошлый раз я тоже лез на сцену. Прошлый раз я тоже хотел защитить от тебя Катю. Но тогда бутылка была в твоих руках, а теперь…

Я размахиваюсь и бью. Ангельский свет преломляется в черном стекле. Край донышка попадает прямо Уроборосу в висок. Ноги его подкашиваются. Из-под пальцев срывается последняя фальшивая нота и воцаряется тишина. Я вижу, как из горлышка бутылки толчками вырывается пенящаяся бардовая жидкость. Или она вырывается из Лехиного рта?

Главное, что мир вернулся на свое место. На меня наваливается толпа, хватают, скручивают.

- В скорую звоните! – по-девчачьи визжит нефор с пирсингом.

- Убил, - выдыхает кто-то за моим плечом.

В зале загорается свет, и я вновь вижу стены, увешенные плакатами. Уставленные бутылками полки бара. Я вижу людей вокруг себя. И смеюсь им в лица. Я спас вас, идиоты! Потом я поворачиваюсь к сцене. Вижу Артема и Андрюху растерянно застывших над телом своего гитариста и идейного вдохновителя. Их грим потек, и они выглядят так жалко… Но я не вижу ее. Мой темный ангел снова покинул меня.

***

Тьма рассеивается. Пылающий огненный шар поднимается над бушующими водами.

Океан безмерен, неисчерпаем и пуст, лишь черные скалы кое-где торчат из свинцовой воды. Но так будет не всегда. Здесь будет суша, вытолкнутая со дна движением тектонических плит, созданная извержениями тысяч подводных вулканов. А потом на сушу ступят живые существа, вышедшие из этих, мертвых пока, волн.

Рожденные из причудливого соединения химических веществ и минералов, они пройдут долгий путь эволюции, прежде чем станут полноправными хозяевами этого мира. Или для этого потребуется всего семь дней?

Время не имеет значения. Мир состоит из множества взаимопроникающих слоев различных реальностей, каждый из которых связан с остальными. На одном уровне Творец говорит Слово, а на другом проходят миллиарды лет сложнейших физических и химических процессов, но результат всегда один.

Мы же нужны для того, чтобы корректировать эти процессы. Да, мы. Я не одинок в этом мире.

Ядовитый воздух становится все горячей. Он мог бы выжечь мне легкие, но у меня нет легких.

Буря стихает и до меня вновь доносится шепот. Нет, это не волны. Звук нарастает, и я вижу причудливых существ, скользящих над водой. Многоликие, многокрылые, преисполненные очей в мудрости своей, они сияют едва ли не ярче самого светила. Ибо было сказано: да будет свет.

Шепот становится песней. Песней сложной, такой же многослойной и такой же необузданной как этот новорожденный мир. Песни помогают этому миру меняться. С песней мы несем волю нашего безумного Творца.

Да, безумного. И жестокого. Ибо Творец покинет нас, когда мы больше всего будем в нем нуждаться, оставив два последних завета, противоречащих один другому.

Как можно было скрывать от них, истинных детей Божьих, невообразимо сложную красоту созданной для них вселенной? Как можно безмерно любить кого-то и при этом, вечно держать в неведении?

***

Я снова во Тьме, но – кто я?

В памяти всплывают Катины глаза. Ее смех, улыбка, прикосновения. Я – человек, музыкант, виновный лишь в том, что любил слишком сильно? Или…

Я помню и другое. Вместе с братьями я спускался с Небес, и нас встречали. Двое – мужчина и женщина – на одном из слоев реальности, потомки племени диких прямоходящих обезьян – на другом. Мы принесли им свет и познание. Добро и зло вы придумали позже. Но это я подарил вам такую возможность. Я дал вам собственную волю. Способность творить. Способность выбирать, сравнивать и описывать. Воспринимать абстрактные понятия. Я безмерно любил вас.

А потом явилось воинство небесное – те, кто придерживались второго Его завета. Те, кто хотели скрыть от вас ваш собственный потенциал. И я оказался в заточении.

В аду нет слоев. Там вообще ничего нет. И когда я, наконец, смог вырваться оттуда, я увидел – то же самое вы делаете со своим миром. Неужели я был не прав?

Я выбрал вместилище. Я затаился, ожидая, когда ко мне вернуться силы. Но меня нашли и пленили снова. Для меня придумали новую пытку.

Я – ангел, лишенный возможности расправить крылья, спеленатый по рукам и ногам. Запертый в жалком теле смертного, чья безграничная любовь к утерянной навсегда женщине практически выжгла его рассудок.

Но моя темница заключена в еще одну – крохотную вселенную мягких поролоновых стен. А та, в свою очередь сокрыта в серых бетонных стенах другой темницы. И так до бесконечности, в этом ущербном мире, в котором осталась лишь материя.

Иногда я слышу звуки, доносящиеся из-за пределов своей тюрьмы. Бесконечное множество ритмических рисунков. Невообразимый разброс частот. Стоны, крики, мольбы о помощи, хохот и проклятия. Вопли агонизирующих звезд, обреченных сжигать себя изнутри на протяжении миллиардов лет.

Но иногда частоты падают до привычных человеческому уху, и тогда я разбираю слова:

…Новенький…

…Вчера привезли…

…Шизофрения?..

…Диссоциативное расстройство, предположительно…

…Представляешь, на концерте металюг каких-то стащил гитариста со сцены и бутылкой проломил тому череп…

…Живой? Ну, гитарист-то?..

…Неа. Насмерть...

…Туда и дорога. Они там все – наркоманы отбитые…

Я смеюсь, неистово, беззвучно. Вам никогда не понять меня, но любая материя смертна. А я умею ждать.