Шёпот из темноты

Медвежонок

Анна Владимировна лежала на продавленной больничной койке. Палату с ней делила старуха, закутанная в кокон из одеял, снаружи торчали только ее синюшные ноги с гроздьями варикозных вен.

– Помереть бы скорее, – шептала старуха, – скорее бы уже помереть, больно, распирает меня…

За последние годы Анна Владимировна успела насмотреться на таких симулянтов, всех их выписывали домой. Умирающий человек обессилен, он чувствует леденящее одиночество и готовится встретиться с Богом, а потому либо боится и кричит, либо молчит, но не причитает. Вот и Анна Владимировна была спокойна как никогда. Приходил врач, она глотала горькие пилюли, безропотно подчинялась медсестрам на уколах и обследованиях, а сама знала, что эти стены, пахнущие сыроватым мелом, станут для нее последним пристанищем. Страшная дрянь поселилась в ее груди десять лет назад и с тех пор только росла, клокотала при вздохе и шевелила колючими клешнями при выдохе. Анна Владимировна ее не боялась, потому что она могла убить тело, но не душу.

В больнице каждый день походил на предыдущий, даже в туалет тянуло как по расписанию, и из-за серой однообразности у Анны Владимировны пропали последние часы сна. Она лежала, смотрела на трещину на потолке и думала: «Вот она, моя линия жизни, змеится, то взлетает, то падает, а в конце обрывается. И зачем оно все, кому оно нужно?» Соседка по палате храпела и даже сквозь сон умудрялась причитать. В ту ночь Анна Владимировна впервые услышала топот маленьких ножек в коридоре. Он был далекий и короткий, а на следующий день повторился, только уже громче. Сестры не закрывали дверь в палату, и Анна Владимировна всю ночь до рассвета просмотрела в щель, но так ничего и не увидела.

С утра умерли двое. С одним из них Анна Владимировна играла в шахматы, а теперь он лежал под белой простыней, такой маленький и сухой, в точности ребенок. Его место занял молодой парень с вытаращенными от боли глазами. Он вращал ими и скрежетал зубами. Под вечер болезнь у него обострилась. В коридоре снова затопали ножки, и будто бы тень промелькнула под лампой. Парень орал. Анна Владимировна покрылась холодным потом, раньше она уже слышала похожие крики, давно, в блокадном Ленинграде, той зимой 42-го года, самой холодной в ее жизни.

Аня вжималась в худую, чуть теплую материнскую грудь, чувствуя твердые ребра и слабые удары сердца. А за входной дверью, закрытой на пять засовов, кричали. Кто-то погибал в парадной на грязной лестнице в ледяном плену. Аня не знала, что человек может так громко и надрывно орать. Лишь раз в жизни она слышала подобные вопли, когда в деревне дедушка колол борова и с пьяных глаз промазал огромным ножом мимо сердца. Свин взвился, завизжал и помчался по двору, разбрызгивая струями горячую кровь. Свин был толстый и сильный, а тот, кто лежал в парадной, как все, худой и слабый. Братик Петя, прозванный за косолапую походку медвежонком, лежал рядом и спал. Аня завидовала ему. Она то проваливалась в сон, то просыпалась, а крики все не стихали, от них уже стало не страшно, а тошно. В голове родилась мысль: «Скорее бы, чтобы он так сильно не мучился». Некому было ему помочь, люди и себе-то помочь не могли.

С утра, спускаясь с мамой за водой с санками и ведром, Аня увидела скрюченное тело соседа Коли, инвалида Финской войны. Его обмороженное лицо почернело, и одичалые остекленевшие глаза осуждающе смотрели исподлобья.

– Дядя Коля, нельзя так лежать, простудитесь, – сказал Петя.

Мама одернула его.

– Не смотрите, пойдем.

Аня хоть и знала, что плохо смотреть, а оторвать взгляд не могла. Не стало еще одного, отнесут его в черный сарай, как будто он бревно, а не человек. Задумавшись, Аня не заметила, что мама с братом уже вышли на улицу, побежала и врезалась в мужчину, преградившего ей путь. Она подняла взгляд и увидела Ефима, жившего под крышей, на чердаке. Он был страшно нелюдим и никогда не брился, его лицо заросло так, что на нем виднелись только обветренные побелевшие губы и воспаленные глаза с зеленой слизью в уголках. Его взгляд показался Ане страшнее, чем у погибшего Коли. Она двинулась влево, и Ефим тоже, вправо, и он тоже.

– Пропустите, пожалуйста, мне нужно маме помочь.

Ефим хмыкнул и оскалил черные пеньки зубов. Аня протиснулась между ним и стеной и помчалась по снегу за мамой и Петькой.

Вдали гремели пулеметные трели и взрывы, став ежедневными, они воспринимались буднично, как далекая гроза, а к чему нельзя было привыкнуть – к реву самолетных моторов и свисту бомб. У парадной собрались свободные жильцы, худые и серые, что мужчины, что женщины, все на одно лицо. Ефима среди них не было. Труп дяди Коли положили на связанные санки и повезли по накатанной дорожке, ведущей к черному сараю. Руки дяди Коли тянулись к небу, будто хотели что-то схватить. Мама оглянулась по сторонам и перекрестилась.

– Упокой, Господь, его душу, – сказала она.

Анна Владимировна перевернулась на бок, с той зимы она помнила еще один день, который, как ни пыталась, не могла забыть. Топот в коридоре стал громче и ближе, прямо за дверью.

Аню очень редко отпускали погулять, но в те часы она снова чувствовала себя ребенком. У нее осталось две подружки: Ирка, спокойная и замкнутая, потерявшая родителей и живущая теперь с бабушкой, и Ленка, взбалмошная, едкая, а иногда и злая. Им приходилось играть втроем, но обычные игры Ленке не нравились, ей всегда хотелось добавить соревнования и поставить что-нибудь на кон. Так и сейчас, она предложила играть в крестики-нолики на желание. Ане не повезло, она проиграла трижды.

– Так-так, дай-ка подумать, – Ленка потерла варежкой подбородок.

Вдали холодное зимнее солнце уходило за горизонт. Приближались сумерки.

– Ленка, мне домой пора, давай в следующий раз.

– Мне папа говорит, что карточный долг – дело благородное.

– Так у нас же не карты.

– А мне все равно, хочу, чтобы ты сбегала к черному сараю и постучала в ворота, а мы издалека на это посмотрим.

Аню передернуло, черный сарай вблизи она видела лишь раз, и с тех пор он снился ей в кошмарах.

– Ни за что.

– Тогда я всем расскажу, что ты трусиха.

– Неправда!

Ленка толкнула ее. Аня отшатнулась, ее ноги заплелись, и она упала на нарисованное поле с крестиками и ноликами. От неожиданности слезы подступили к ее глазам.

– Лен, не стоит, – сказала Ирка.

– Я сказала свое желание.

В небе уже зажглись первые звезды, солнце превратилось в узкую полоску света. Аня посмотрела на свой дом, а потом на накатанную дорожку.

– Хорошо, – сказала она, – но, когда я вернусь, ты больше с нами играть не будешь.

– Трусиха, у тебя кишка тонка.

Аня знала, что у нее ничего не тонко, у нее папа – герой, и она во всем хотела быть похожим на него, потому встала и пошла в надвигающихся сумерках к сараю. Раньше он служил хлевом для животных, пока они еще были, но уже тогда выглядел пугающе: длинный, с маленькими окошками, сложенный из черных бревен, со скрипучими воротами. Когда они болтались на ветру, то будто бы плакали. Аня смотрела на них, и не могла понять, что не так, а потом осознала – ворота приоткрыты. Неужели из них кто-то вышел. Мурашки побежали по коже.

– Это не от страха, это от холода, мертвые не встают, – сказала Аня себе под нос.

Ее походка потеряла уверенность, но где-то вдали Ленка смотрела на нее, поэтому дрейфить было нельзя. Аня медленно шла по хрустящему снегу к открытым створкам, ветра не было, но они все равно поскрипывали. Она остановилась и занесла кулачок, чтобы постучать, но перед этим повернула голову, ей хотелось посмотреть на Ленку, стоящую вдалеке. Она не могла увидеть ее лицо, но знала, какое на нем выражение. Из сарая выскочила рука, схватила Аню за тулуп и уволокла в темноту.

Она не успела закричать – рот зажали холодной грубой ладонью. В слабом свете уходящего дня Аня разглядела лицо Ефима. Он осматривал ее, и было в его глазах что-то животное, грубое. Позже, уже через много лет, Аня встречала такой же взгляд у возбужденных мужчин, горящих от страсти, но тогда, в одиннадцать лет, она еще ничего об этом не знала, однако испугалась до чертиков.

– Ты зачем здесь ходишь? Маленьким девочкам нехорошо поздно гулять в таких местах, – Ефим шепелявил, от чего его вкрадчивый голос походил на змеиное шипение.

Аня представила вместо него огромную гадюку. Ефим нагнулся к ней вплотную, прямо к уху, понюхал волосы, выбившиеся из-под шапки, и коснулся горячим языком мочки уха. Его дыхание пахло давно пропавшими щами. Аня вновь попыталась вскрикнуть, но ее рот зажали сильнее.

– Не нужно кричать, я тебе ничего плохого не сделаю.

Он поднял вторую руку, Аня увидела топор с наточенным лезвием.

– Не бойся, это не для тебя, – Ефим расплылся в улыбке, – это чтобы выжить. Я большой, мне нужно много кушать, а я очень люблю мясо. Хочешь я накормлю тебя вареным мясом с бульоном, хочешь?

Аня не кивнула, она не могла пошевелиться. Ефим тряхнул ее, больно ударив затылком о стену.

– Хочешь? Конечно хочешь, приходи ко мне на чердак, но никому не говори об этом. Мы будем кушать и играть. Я уже очень давно хочу с тобой поиграть, – он нажал ладонью сильнее, средний палец раздвинул губы и уперся в зубы, Ефим просунул его Ане за щеку, – хорошие зубки, но еще не все прорезались.

Рот наполнился гадким соленым привкусом.

– Аня! Аня! – кричала мама.

Ефим вынул палец и стиснул девочке рот до боли. На улице хрустел снег, много людей приближалось к сараю под рыдание и причитания Ленки.

– Если что-то скажешь – убью.

Ефим убрал руку, перехватил топор и отодвинул полу шинели. Аня заметила, как дыбились его штаны, а потом увидела петельки внутри полы, на которые он повесил топор. Ворота распахнулись, и в сарай вбежала мать, в руках она несла тусклый масляный фонарь. Темнота в сарае рассеялась, и показались лежащие штабелями мертвые тела.

– Что вы здесь делаете? – спросила мать.

Аня не успела ничего сказать, ее онемевшие губы не слушались. Ефим сделал шаг вперед.

– Я пришел с Колей попрощаться, мы с ним были не последние люди друг другу, а Аннушка в этот момент прибежала и говорит, что боится по темноте домой идти. Я предложил проводить, как закончу.

Аня хотела возразить, но вспомнила о топоре, висящем на петельках.

Той зимой пропал Петька.

Анна Владимировна дышала тяжелее, чем обычно, и хватала ртом воздух, как лошадь. Соседка перевернулась.

– Помереть бы скорее, – вырвалось у нее.

Дверь в палату скрипнула, хоть и не так, как ворота черного сарая, но Анна Владимировна вздрогнула. В проеме стоял невысокий человек, небольшой даже для карлика, он вошел в палату, переваливаясь с ноги на ногу.

– Вы ходите как мой братик, – сказала Анна Владимировна, – кто вы?

Свет из коридора бил карлику в спину, скрывая лицо.

– Кто вы?

Анна Владимировна шарила рукой в поисках кнопки на подлокотнике, нащупала выпуклый бугорок и нажала на него. Приглушенный свет загорелся над кроватью, соседка недовольно заворчала и еще сильнее укуталась в одеяла. Раньше Анна Владимировна извинилась бы перед ней, но сейчас она смотрела на гостя и не думала ни о чем другом.

– Медвежонок?

Братик запомнился ей розовощеким и пухлолицым, с добрыми васильковыми глазами, они-то и остались прежними, а лицо посерело, исхудало, но неузнаваемым оно стало по другой причине – его изуродовали. Лоб исполосовали, одно ухо отрезали полностью, а второе – наполовину, губы превратили в куски рваного мяса, а некогда аккуратный носик сломали, и теперь он лежал на щеке, но доброту из глаз искоренить не смогли. Они все также любя смотрели на Анну Владимировну.

– Анечка, какая ты стала старенькая, прям как баба Маня.

Слеза скатилась по морщинистой щеке, упала и растеклась серым пятном на пододеяльнике.

– Петенька, ты же пропал. Что с тобой случилось?

– Это он меня украл, тот дядя с чердака. Он сказал, что ты попала в беду, и тебе нужна помощь. Я пошел с ним. Он обманул меня. Он хотел, чтобы я привел тебя к нему. Когда я отказался, он сделал это, – Петя показал на отрезанное ухо, – но я все равно не сдался. Мама говорила, что немцы тоже пытали нашего папу, он не сдался, и я не мог.

Анна Владимировна последнее время мерзла, но сейчас похолодела, будто легла в лед. Она помнила мамино горе и тяжелые долгие стоны, похожие на собачий вой. Они искали Петю везде, несмотря на разрывы бомб и отсутствие сил. Весь дом разделил их горе, все хотели помочь, и Ефим тоже. Он даже заходил к ним домой, утешал мать, а сам все время посматривал на маленькую Аню. Она сжималась от взгляда холодных глаз и вспоминала запах прокисших щей и заточенный топор. А Петя все это время был на чердаке, маленький, брошенный и раненый.

– Я знал, что вы меня не найдете, что он не даст этого сделать. Ему очень нравилось мучать меня. Он сварил мое ухо, потом совал его мне. Я плюнул ему в лицо, тогда он взял нож. Я закрыл глаза и представил нас с тобой, Анечка, летом в деревне.

Анна Владимировна больше не замечала уродства братика, ей казалось, что она помолодела, что не было всех этих лет, что рядом с ней Петя смеется чистым смехом, что они сидят у отца на коленях, от его рук пахнет землей и свежим хлебом. Ее грудь перестала болеть впервые за много лет.

– И он убил тебя?

– Нет. В последний день он привел Ленку, но она укусила его, и он ее зарезал, а потом хотел и меня. Он шел ко мне весь перемазанный в крови. Я услышал свист и про себя попросил папу: «Пусть бомба упадет на нас, но мама с Анечкой не пострадают». Крышу пробило. Мне уже было не больно, я обнимал папу, а он улыбался и гладил меня. Я не увидел вас и заплакал, но папа сказал, что ваше время еще не пришло.

Соседняя кровать заскрипела, соседка перевернулась на другой бок, а потом обратно. Петя протянул пухленькую ладонь с короткими пальчиками, Анна Владимировна вложила в нее свою.

– А теперь пришло, медвежонок?

Она улыбалась, смотря на брата.

– Пришло, – Петя просиял, – мама уже и блинов напекла, как ты любишь, с медом.

Анна Владимировна вдохнула в последний раз. Соседка по палате подскочила на кровати.

– Ты время видела? С кем ты там треплешься? Даже умереть не дают спокойно, знала бы…

Она не закончила, замерла на полуслове с отвисшей челюстью. В дверях палаты стоял мальчик в рубашке и шортиках на подтяжках, он держал за руку рослую девочку в сарафане и сапожках. Они шагнули под свет коридорной лампы и растворились в нем, но их шаги еще несколько минут разносились по спящей больнице.

Леброн Джеймс — козел

Даня получил мяч под сорок пять градусов к кольцу. Сделал показ. Защитник не повелся, тогда он качнул его влево джебом, перевел под ногой и резко ушел вправо на первом шаге. Такому кроссоверу позавидовал бы и Айверсон в лучшие годы. Тяжелому форварду противника не осталось выхода. Он поднялся из трехсекундной, но Даня был к этому готов и сделал короткий шаг вправо, затем длинный влево – идеальный евростеп по заветам Уэйда. Кольцо уже перед глазами, осталось только завершить, и желанные очки в кармане. Центровой, огромный детина, смесь Шака и Оладжьювона, только белый, выпрыгнул с поднятыми руками. Настало время отдать пас, Даня видел третьего в нуле и пятого под кольцом. Красивая получилась бы передача, если не считать, что ассисты для слабаков. Даня, не боясь контакта, влетел в центрового, в надежде его перевисеть и закинуть хитрый лэйап, как Ирвинг, или хотя бы поймать фол. Ни того, ни другого не вышло, тяжелая ладонь центрового легла на мяч. Даня полетел на паркет, вместо эпичного завершения получился эпичный блок. Публика ликовала, а Даня бесконечно долго падал, пока…

… пока не свалился с компьютерного кресла на пыльный ковер, выдернув геймпад из системного блока.

– Какого хера ты там делаешь?! – отец не выносил шума с похмелья.

Даня всю ночь играл в НБА на компьютере и не заметил, как вырубился. Когда зима по девять месяцев в году, то остается только цифровой баскетбол, а все потому, что из единственной секции тебя выгнал бездарный тренер команды дровосеков. В тот роковой день отец его жестоко избил. Он, видите ли, отдавал половину своей крошечной зарплаты зазря. Дурак не понимал, что Даня мог озолотить его, подписав контракт с НБА.

Дверца шкафа была приоткрыта, Даня подошел к ней и достал свою форму. Желтая, с не очень качественным принтом, она выглядела ужасно, не под стать серьезному игроку. Капля крови застыла на шортах, став точкой в карьере. Даня надел форму и выглянул из комнаты – никого. Из гостиной доносились лепетание телевизора и сочный раскатистый храп, похожий на хрюканье борова. Уснул. Даня вышел и на цыпочках прокрался по коридору на кухню. В красном углу стояла древняя икона с потемневшим ликом Христа и фотография мамы. Единственные две вещи, за которыми отец ухаживал и которые держал в чистоте. Даня часто заглядывал в глаза матери. Какой ты была? Мама умерла при родах, Даня не знал ее, а отец не мог забыть. Напиваясь, он хватал сына за грудки и тряс.

– Это ты виноват! Ты виноват! Ты! – с его губ летела слюна, Даня морщился, а отец орал, пока не срывал голос, а потом прижимался к сыну и рыдал, покачиваясь. – Ты… ты… прости меня… прости…

Даня в его руках лежал как кукла и ждал, когда можно будет снять футболку, мокрую от слез и соплей.

Рядом со стаканом ползал таракан.

– А ну иди отсюда, – Даня сбил его щелбаном.

Напившись воды, он сходил в туалет, но не смыл, чтобы не разбудить отца, а потом вернулся в комнату. За окном в темноте валил снег, значит солнце уже отработало свой час. Свет в комнате моргнул, а когда зажегся вновь, одна лампочка взорвалась. Храп стих. Даня напрягся в ожидании шарканья тапочек по паркету. Тишина.

– Хочешь тако?

Даня обернулся.

– Кто здесь?

– Сегодня вторник, это день тако.

Голос показался Дане знакомым, даже очень. Красивый, глубокий баритон.

– Я не понимаю. Где вы?

– Я жду тебя в спальне.

Отец снова захрапел, и Даня вышел в коридор. Дверь в спальню отца оказалась открытой. Даня заглянул в нее. Темно. Он потянулся к выключателю.

– Не нужно, не включай, у меня после перелета болит голова.

Даня присмотрелся. Тусклый свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь грязное окно, обрисовывал только размытые очертания, но и их хватило, чтобы узнать его. Номер «23» на груди, желтая форма «Лейкерс», татуировки на руках, край фирменной бороды. Перед Даней стоял Леброн Джеймс. Раньше ему не доводилось видеть профессиональных баскетболистов вживую, Леброн оказался таким высоким, что его плечи почти дотягивались до потолка, а длинные руки, оканчивающиеся узловатыми пальцами, свисали до колен. При вздохах он издавал кроткие хрипы.

– Леброн Джеймс? – спросил Даня.

К Дане протянулась рука, на ладони лежала свернутая лепешка с мясной начинкой.

– Тако?

Даня взял. Леброн довольно хмыкнул.

– Конечно, ведь сегодня, – дальше они продолжили вдвоем, – тако-вторник!

Даня осекся и замотал головой. Как бы отец не проснулся, за него будет стыдно перед Леброном.

– Что-то не так?

– Все в порядке, – Даня надкусил лепешку.

Либо тако – самая вкусная еда на свете, либо он слишком давно не ел, либо и то, и другое вместе.

– А что вы…ты…а…

– Называй меня просто Брон. Мы оба крутые баскетболисты, обойдемся без формальностей.

– Хорошо, Брон, а что ты делаешь здесь?

– Я прилетел к лучшему игроку в России.

Он похлопал Даню по плечу. На его руке росли короткие волоски, похожие на шерсть.

– Мне жаль, что мой сын не такой, как ты. С тобой бы мы были отличным дуо, даже лучше, чем с Ди Уэйдом.

У Дани на щеках загорелся румянец, но он быстро прошел, лицо его помрачнело, и крупные слезы навернулись на глаза.

– Что случилось, чемпион?

– Меня…меня, – Даня всхлипнул, – выгнали из команды.

– Как?! – Леброн сжал руки в кулаки. – За что?

– Тренер сказал, – Даня не сдержал слез, – сказал, что это не мое, что я тупой, не делюсь мячом. Я просто хотел быть как ты, тащить в клатче, брать игру на себя.

Одна рука легла Дане на плечо, а другая потрепала по голове. От их запаха в носу защипало как от черного перца.

– Мелкие тренеришки боятся сильных игроков, боятся, что они затмят их, возьмут управление командой на себя. Они, как никчемные отцы, которые завидуют своим сыновьям, как папочка-неудачник Пикассо, который мешал своему сыну всю жизнь, пытался отнять его величие. Твой, наверное, не такой. Он поддержал тебя?

Звуки снова стихли в квартире, лишь бы отец не подслушивал их разговор с Леброном. В телевизоре заржали, а после раскатился храп.

– А в какой команде играл Пикассо? – Даня зарделся и сменил тему. – Мой отец ходил на каждую игру, давал идиотские советы, а когда узнал, что меня выгнали, избил, но потом напился и извинялся.

– И ты простил его?

– Нет. Он свинья, я так завидую Бронни и Брайсу Максимусу, ты их отец, круче тебя никого нет, ты G.O.A.T., лучший игрок всех времен.

Леброн похлопал себя по груди и сделал фирменный жест, поднимая колени.

– Приятно слышать такие слова. Знаешь, я люблю своих мальчиков, хотя у них нет шансов стать великими баскетболистами, в отличие от тебя.

– Как? – Даня замер, даже перестал дышать.

– Как думаешь, почему я великий?

– Потому что ты уникум, у тебя рост 206 сантиметров, 110 килограмм мышц и невероятный интеллект.

– А еще?

– Ты очень много тренировался с самого детства.

– А еще?

– У тебя прыжок больше метра, ты пробегаешь площадку за четыре секунды, ты гений.

– А еще?

Дане казалось, что он знал о Леброне все, но больше ему сказать было нечего. Он развел руками.

– Я не знаю.

– Я великий, потому что у меня нет отца.

– Что?

Даня конечно же знал, что мать растила Джеймса в одиночку.

– Как это связано с баскетболом? – спросил он.

– Дело не в баскетболе, дело в величии. У меня нет отца, и я великий игрок. У Джордана убили отца в 93-м, и он тоже стал, – Леброн цокнул языком, – очень неплохим игроком. Как и Кавай Ленард, и многие другие. Величие не распространяется только на баскетбол. Ты знаешь Стивена Кинга?

Даня видел это имя на обложках книг в папином шкафу, но сам не читал, поэтому робко кивнул.

– У него тоже не было отца, и он достиг величия.

– Но…но у меня-то отец жив.

Леброн щелкнул пальцами и ткнул указательным в грудь Дане.

– В этом-то и проблема. Имя Зевс тебе знакомо?

– Я что-то слышал, но прогуливал уроки истории, чтобы побросать мяч.

– Это мамба-менталити, парень, не зря я пришел к тебе, скучные мифы сможешь прочитать, когда тебе будет как мне, уже за сорок. Зевс – греческий бог-громовержец, капитан их команды, но был таким не с рождения. Он шлепнул папочку, тирана Кроноса, который любил полакомиться своими детишками. Сечешь?

– Не совсем.

– Отцы довлеют над нами, парень, под их гнетом невозможно раскрыться, и единственный выход – это чик, – Леброн провел узловатым пальцем по шее, – и готово. Мой отец не покидал нас, как пишут, это я убил его. Джордан долго сопротивлялся, но в итоге выбрал правильный путь.

– Нет! – Даня крикнул на всю квартиру и закрыл рот руками.

– Да! – Леброн постучал длинным ногтем по его лбу. – Подумай сам, убийцу так и не нашли, следов борьбы не было, его застрелил кто-то, кому он доверял. Такова цена шести чемпионств, двойного три пита. А ты готов стать великим?

Даня вздрогнул.

– Я не хочу убивать его.

Леброн протяжно выдохнул, его борода колыхнулась, когда он покачал головой.

– Я раньше никогда не ошибался. Ты мечтаешь о величии, а не можешь пойти на такую мелочь.

– Это же мой отец…

– Парень, мы говорим о ве-ли-чи-и, в твоих венах должен быть лед, иначе тебе не быть в финале. Я тащил «Кливленд» на своих плечах, заряжал трехочковый на последних секундах в лицо защитнику. Как ты собираешься брать игру на себя?

– Я не знаю, мне страшно.

– Это не ответ победителя. Нельзя думать о промахе, пока не совершил бросок.

– Но мой папа. Как я буду дальше?

– Он бьет тебя просто так, продолжая гнить, парень, а ты вскроешь ему горло и сделаешь лучше для всех. Все в твоих руках.

– Мне не совсем понятно…

– Может быть твой тренер и не такой уж идиот, – Леброн перебил его и растворился.

Даня побежал в угол, где он только что стоял, но не нашел там ничего кроме шторы, колышущейся из-за сквозняка, прижался к ней и заплакал:

– Тренер – идиот! Идиот, не способный разглядеть талант.

А что если нет? Что если нет никакого таланта? Что если Даня Пенкин – обыкновенный двоечник, живущий на краю света в огромном сугробе? И все это потому, что отец не захотел уйти со службы и переехать, не захотел поговорить с тренером, не захотел вести маму в нормальный роддом. Леброн был прав. Человек, набравший больше 50 тысяч очков в НБА, не мог ошибаться.

От громкого храпа задрожали стены. Даня на ватных ногах зашел на кухню. Из горы посуды в раковине на него смотрела ручка кухонного ножа, измазанная жирными пятнами. Рыжий таракан сидел на ней и поигрывал усами. Черные глазки уставились на Даню.

– Сам вали отсюда, трус, – сказал таракан, – тебе не стоит и мечтать о величии, будешь, как папаша, яблоко от яблони.

– Заткнись!

– Что ты мне сделаешь, слабак?

Головка таракана превратилась в одутловатое лицо тренера.

– Твой уровень – во дворе инвалидов обыгрывать, могу оставить тебя в команде водоносом.

Даня заскрежетал зубами. Лицо тренера вывернулось наизнанку и сменилось на отцовское. Его красные глаза сверлили сына, он шмыгал сопливым носом.

– Мне стыдно за тебя. Она умерла, чтобы появился ты. Лучше бы было наоборот, лучше бы ты сдох на руках у акушерки.

Даня сбил таракана на пол и раздавил, но тот чудом остался цел.

– Трус и слабак. Ничтожество.

Даня наступил еще.

– Сильнее. Даже со мной справиться не можешь!

Даня прыгнул на него, вдавил и размазал, чтобы от таракана осталась только мокренькая клякса на плитке. Футболка прилипла к потной спине. Даня тяжело дышал. Он вытащил нож из раковины.

– Брон? – Даня вошел в спальню.

Тишина, лишь сквозняк трепал шторы. У Дани ком застрял в горле – он разочаровал Джеймса, а такие не дают второго шанса, потому что сами никогда не упускают первый.

– Леброн, – Даня позвал еще раз и вышел в коридор.

Из гостиной появилась рука Джеймса, длинная и в татуировках, едва различимых на фоне темной кожи. Указательный палец манил к себе. Даня сжал нож.

Отец спал, запрокинув голову, его пузо вывалилось из-под серой майки, грязные клетчатые шорты съехали, обнажив волосатый лобок, а на губах застыли крошки недоеденных чипсов. Телевизор больше не показывал идиотские передачи, а рябил белым шумом. Леброн стоял в углу комнаты, по-прежнему наполовину окутанный мраком. По сравнению с его мощью, отец казался не свиньей, а гадким опарышем.

– Ты готов стать великим? Готов доказать это?

– Да.

– Увереннее. Или ты все еще боишься, что он проснется?

– Да!

– Тогда вперед, тайм-аут окончен.

Даня выставил перед собой нож, он казался таким тяжелым, что перевешивал все тело. Отец шевельнулся и слизал крошки, зачавкал, а потом выпустил газы и растянулся в улыбке. Рядом с креслом на журнальном столике лежала пепельница, ощетинившаяся окурками, как еж, и кружка с побелевшим принтом. На нем Даня целовал отца в щеку во время их единственной поездки на море. В те две недели жизнь казалась прекрасной, как сон.

Даня поднес лезвие вплотную к шее. На металле играли блики от телевизора. Леброн наблюдал, почти подпирая плечами потолок. Даня решился и двинул кистью вперед. Кончик ножа скрылся во втором подбородке. Плоть будто бы сама засасывала сталь – так легко она входила в нее. Отец распахнул глаза, Даня испугался и выдернул нож. Кровь брызнула из шеи, полилась изо рта. Отец схватился за рану и попытался встать с кресла.

– Скорую…

Он не закончил, потому что Леброн выпрыгнул из угла, отнял его руку от шеи и усадил назад, а потом прислонился губами к потоку крови и стал жадно пить. Его губы были не человеческие, а козлиные. Вместо залысин у Джеймса росли рога, и плотная черная шерсть покрывала всю голову. Прямоугольный зрачок уставился на Даню, у которого нож вывалился из рук, и подкосились ноги. Он бесконечно долго падал, пока…

… пока не свалился на паркет, но это не сбило его настрой на победу, а только распалило. Противник уже разгонял атаку. Даня поднялся на ноги и вернулся в защиту. Когда форвард шел на двух шагах к кольцу, он накрыл его. Поставил смачный блок об щит, в духе легендарного блока Джеймса в финале. Потом сам подобрал мяч и пустился в контратаку. Центровой уже ждал его под кольцом, расставив огромные руки. Даня знал – его не остановить. На штрафной линии он оттолкнулся и взмыл в воздух, также как Его Воздушество Джордан. Центровой прыгнул на блок. Даня поставил на него постер, воткнул чудовищный данк, как Картер на Олимпиаде в Сиднее. Огромная туша центрового упала на паркет без чувств. Даня перешагнул через нее и поднял руки. Тренер противника сразу же взял тайм-аут, но свисток судьи растворился в реве толпы. Она чествовала Даню. Он был велик.

В глубине души твоей

В российском городе на побережье Тихого океана жил китаец Чанг. Он ловил рыбу, пьянствовал и в свободное время чаще ползал, чем ходил. Руки у него пахли моторным маслом, потому что его баркас, ржавая посудина, покрытая наростом моллюска, как псориазом, постоянно ломался.

Чанг проснулся, сел на кровати и зашелся приступом влажного кашля. Сплюнув мокроту на пол, он нащупал пачку сигарет и затянулся. Голова трещала, только одно лекарство могло помочь ей – недопитая банка пива на кухне. Путь до нее показался вечностью. Дрожащей рукой он сбил банку на пол, ценнейший нектар расплескался. Чанг слизал лужу с пола и, разогнувшись, ударился макушкой об открытую дверцу шкафа.

– Твою мать, – он с силой захлопнул ее.

За дверцей висели отрывной календарь с фазами Луны и маленькие часы. Чанг отмечал галочкой каждый день, настало пятое июля, полнолуние. Часы показывали четырнадцать десять.

– Нет! – Чанг сорвал их, – нет!

Он напился, как свинья, и проспал.

– Врут. Они врут.

Чанг забежал в комнату, включил старый телевизор и, сморщившись от писка ультразвука, переключил канал. Новости его не интересовали, он пялился на голубой прямоугольник с датой и временем. Пятое июля, четырнадцать десять. Ужасно, значит тургруппа уже на пути к сопке.

«Откажись, – сказал голос в голове, – разорви круг».

Чанг посмотрел на обои в углу комнаты. На них застыло темное пятно от кровавой пены. Однажды он пытался бороться и поплатился за это: кровь вскипела в нем, повалила наружу через рот, уши, задницу и остановилась, когда он пошел на дело. Чанг заскулил, как раненый пес, обхватил сальную голову руками и затрясся. Тараторящий ведущий раздражал его, и он почти швырнул пультом в экран, но в последний момент передумал. Новый будет не по карману. Чанг поплелся в чулан, в котором хранил рыболовные снасти, высокие сапоги, экспедиционный рюкзак, альпинистскую веревку и молоток, дорогой, увесистый, с прорезиненной ручкой и головкой из нержавеющей стали, на которой застыли багровые разводы. Чанг хотел быть пойманным, потому и не мыл его, но сам сдаться не мог. На глаза ему попался изодранный капитанский мундир, когда-то он им гордился. Те времена ушли, теперь это просто черное тряпье с дырками от когтей. Ее когтей.

Натянув сапоги, Чанг взглянул на фотографию жены, приколотую булавкой к стене.

– Ты все поймешь, обещаю. Не веришь? – Чанг убрал молоток за пояс и застегнул куртку, – не смотри на меня так! Не смотри! Я стараюсь ради нашего блага.

Он тяжело дышал, но быстро пришел в себя, сделал глубокий вдох и успокоился.

– Прости, ты же знаешь мой характер. Скоро, Мариночка.

Чанг накинул рюкзак на плечи, закрыл квартиру и спустился к своей ржавой «четверке». У него оставалось мало времени.

Лысая сопка, похожая на бугристую родинку, возвышалась над лесом. На парковке стояли две легковушки и одна туристическая газель. Чанг рассматривал ее, проезжая мимо. Пустая, значит опоздал. Он остановился на вытоптанной поляне, развернувшись багажником к кусту бузины, вышел из машины и раздвинул сухие ветки. За ними звенело журчание воды. Оно доносилось из черного зева открытого люка. Если бы его залили бетоном, Чанг бы остановился. Скорее всего.

Он перебежками мчался по тропинкам, параллельным основной дороге, пока не нагнал пару туристов. Парень шел тяжело, немного ссутулившись, и постоянно прикладывался к бутылке с водой. Его лицо было красное и мокрое от пота.

– Давай вернемся в автобус, если тебе плохо, – сказала девушка.

– Все нормально, сейчас полегчает, – его живот заурчал, – видимо тёша оказалась просрочена. Гребаный рынок! Надо было брать в магазине.

– А я тебе говорила.

– Вик, не начинай. Подожди меня тут.

– Опять? Не уходи так далеко, мне здесь не по себе.

– Я иначе не могу, вдруг кто-то из группы увидит.

– Боже…

Парень скинул рюкзак, вынул из него влажные салфетки и побежал в чащу, держась рукой за живот. Когда он скрылся, Чанг сжал молоток в потных ладонях и вышел из кустов. Под его тихой поступью не хрустнул ни один камешек.

«Остановись! – снова чертов голос».

Луч солнца ударил Чангу в глаза, он чуть не выронил рукоятку. Вика заметила его тень, дернулась, но молоток уже прилетел ей в затылок. Раздался приглушенный треск, словно разбили яйцо. Чанг подхватил девушку и унес в кусты. Он старался шагать по камням, чтобы не оставить следов. В тени деревьев положил Вику и проверил ее дыхание. Жива, она должна была остаться жива. Чанг связал ее, заклеил рот скотчем и обыскал. Он водил руками по горячему женскому телу, но его цель была не похоть, а телефон, который нашелся в нагрудном кармане ветровки.

Парень вышел из леса, поправляя ремень.

– Можем идти дальше, – сказал он.

Чанг зажал кнопку, но телефон не выключался. От паники сердце забилось в горле.

– Вика? – парень остановился у своего рюкзака. – Ты что, обиделась?

Тишина.

– Вика! – парень достал свой мобильник и приложил к уху. – Вика, не шути так!

Чанг побелел, кинул телефон на землю и разбил молотком, но короткий писк успел вырваться из динамика. Чанг сжался и прислушался.

– Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети, – сказал робот парню.

Чанг медленно потащил Вику вглубь леса. Она была красивая, с черными, как флотский мазут, волосами, пухлыми губами и высокими скулами. Копия Марины, кроме родинки на щеке. Увидев ее вчера, Чанг не поверил своим глазам. Он сразу же понял, что она должна стать четвертой.

Парень охрип и уже скорее лаял, чем кричал. Чанг понимал боль утраты и из-за этого еще больше ненавидел себя.

«Верни ее, – сказал голос, – сдайся».

– Не могу, – прошептал Чанг.

Он заплакал от собственной трусости и закусил губу, жилы на его шее натянулись, как канаты при швартовке. Чанг разложил свой рюкзак, похожий на личинку с раскрытой пастью. Вика тихо дышала, ее тело стало податливым и мягким. Чанг подогнул ее ноги, сложив девушку в позу эмбриона, натянул на них рюкзак, потом перевернул ее на спину и протиснул глубже, пока она не скрылась в темноте. Он подсел, накинул лямки на плечи и затянул стяжку на груди. Викин рюкзак он взял в руку.

Чанг нес ее перелесками к ближайшему люку в ливневый коллектор, соединяющийся с подземной рекой. При советах в нее сливала отходы войсковая часть, от которой теперь остались руины, а почти все люки предприимчивые люди сдали на «чермет».

В темной трубе журчала вода, Чанг заглянул в люк и удостоверился, что ее уровень не выше лодыжки. Он достал заготовленную альпинистскую веревку, подвязал рюкзаки и, уперевшись ногами, спустил их в трубу, а потом сам спустился по лестнице. Эти тоннели он облазил еще мальчишкой и мог ходить по ним вслепую. У кого-то запах детства пирожки, у кого-то сигареты, а у кого-то плесень и сырость. Труба тянулась к океану, но Чангу нужен был люк, ведущий к кусту бузины. Сначала он вылез сам, потом на веревке поднял свою ношу. Мышцы вдоль позвоночника свело судорогой. С трудом Чанг дотащил рюкзак до багажника. Он вздрогнул, когда услышал хлопок по металлу. Парень одной рукой опирался на капот «четверки», а другой держался за сердце.

– Ты, – он сплюнул набежавшую слюну, – ты никого не видел?

Чанг медленно закрыл багажник и смахнул мокрую челку со лба.

«Сдайся, – сказал голос».

– Не понимать руска, – Чанг помотал головой.

Парень ударил по капоту.

– Девушка! Ты не видел девушку?

Глаза Чанга сами тянулись к багажнику, а он старался их отвести, деть куда-нибудь, лишь бы не на багажник и не на парня.

– Куда она делась? – парень размышлял вслух, – в группе ее нет, в ГАЗеле тоже. Еще и телефон у нее сдох, сука.

– Не понимать.

Парень приблизился к Чангу. От него кисло пахло потом.

– А ты что здесь делаешь? А?

– Лыба, лека, лыба, икла, – Чанг похлопал по багажнику, а у самого внутри все заледенело, – лыба ловить, лека.

Парень схватил его за грудки.

– Это ты, падла, торгуешь на рынке? Ты мне тухлятину продал? – его лицо перекосилось, он дернулся и отпустил Чанга, – Извините…я не хотел…я… места себе не нахожу.

Парень замер и уставился на багажник. С приоткрытым ртом, всклокоченными волосами и слюной на губах, он выглядел как отсталый.

«Открывай, – подумал Чанг, – открывай, там она, там, останови меня, я сам не могу, я трус, я боюсь ее».

«Нельзя жить в страхе, – сказал голос».

Парень достал телефон.

– Нужно звонить в полицию, вдруг она заблудилась в лесу.

– Да.

– Они найдут ее.

– Да.

Чанг как болванчик мотал головой. Потом он сел за руль и, выехав на дорогу, заорал до кровавого кашля.

На пристани баркас, как паршивая овца, стоял крайним. Чанг забрался на палубу скинул рюкзак и отвязал судно от причала. Мотор затарахтел и выплюнул клубы черного дыма. Чанг направил баркас в Тихий океан. Достаточно отплыв, он развязал рюкзак. Вика была без сознания, кровь натекла с затылка и залила ее голову, превратив красивые матовые волосы в свалявшиеся колтуны. Чанг протянул руку и замер в нерешительности, а потом убрал мокрые пряди со лба.

– Прости, но так нужно, – сказал он.

Вернувшись к штурвалу, Чанг закурил, бескрайний простор океана и шум двигателя погрузили его в транс. Шуршание нарушило это состояние. Чанг медленно обернулся и встретился с остекленевшим взглядом карих глаз Вики. Изолента, закрывающая ее рот, пошла пузырями. Из-под нее хлынул поток воды. Один конец ленты отклеился, и она повисла на щеке, обнажив улыбку. Между ровных белых зубов сочилась вода. Вика, залитая кровью, смотрела на Чанга и улыбалась, а он вглядывался в ее лицо и никак не мог понять, что в нем изменилось. Глаза наткнулись на родинку на щеке. Или это капля запекшейся крови? Чанг отвернулся и зажмурился.

– Кажется, мне это кажется. Кажется, кажется, – он повторял эти слова без перебоя, пока они не слились в единый звук, похожий на стон.

Холодная рука легла на его плечо. От нее пахло тиной и гнилой рыбой.

– Прости, но это все, что ты хочешь сказать?

Чанг отшатнулся. Девушка стояла посреди рубки, а мокрый мешок и разорванные путы валялись в луже у стены.

– Ты не рад меня видеть, Чанг?

– Уйди, наваждение.

– По-моему, ты делал все, чтобы мы встретились вновь.

Чанг вжался в стену.

– Разве ты не узнал меня? Это же я, Марина.

Краем глаза Чанг заметил ящик со снастями и крохотными шагами двинулся к нему.

– Ты не моя жена.

– Почему же?

– Потому что она погибла четыре года назад.

– Мой милый, ты всегда был такой невнимательный.

Она подняла руки и, будто выполняя па, покружилась. Мокрые джинсы и футболка сменились на летнее сафари, волосы высохли и распрямились, а лицо стало бронзовым и блестящим от загара. Такой Чанг запомнил Марину, такой мечтал увидеть ее вновь.

– Тебе, конечно, не хватает капитанского мундира, – Марина улыбнулась.

Чанг все ближе подбирался к ящику.

– Ты хочешь видеть меня такой? Такой я прихожу к тебе во снах?

До ящика оставалось не больше метра.

– Ответь мне, Чанг.

Он кивнул, а она рассмеялась.

– Я на дне, как и твой лайнер. Нам не подняться.

Чанг коснулся ящика ногой.

– Это не так. Она вернет тебя.

– Кто, Чанг?

– Она.

– Даже не можешь выговорить ее имя от страха.

– Цзяожэнь! Довольна?

Марина покачала головой.

– Отважный капитан доверился русалке, пообещавшей за четыре души вернуть возлюбленную. Ты знаешь, зачем они ей?

– Чтобы сшить рубаху подводному императору, тогда он отпустит ее.

– Где в этой цепочке ты?

– Она спасла меня. Мы заключили договор.

– Ты считаешь его честным? Посмотри, во что ты превратился, Чанг. Ты обманул этих туристов, продал им отравленную рыбу, чтобы убить.

– Я привозил их к ней, но сам никого не убивал.

– Мне можешь не врать, – Марина покружилась перед ним, – Думаешь, такой она вернет меня?

Кожа Марины посинела, вздулась, стала рыхлой и разошлась. Из-под нее на пол посыпалось черное мясо, выглянули пожелтевшие кости, поросшие водорослями. Глаза вытекли. К Чангу обратились две глазницы, залитые тьмой.

– Я стала такой на дне, – голос Марины превратился в скрежет металла, – я не нравлюсь тебе?

Она шагнула к Чангу. Он распахнул ящик и вытащил из него нож.

– Не подходи ко мне. Не подходи!

– А что не так, любимый? Мы снова будем вместе. Я сгнила снаружи, а ты прогнил изнутри. Мы оба утонули на твоем лайнере.

Чанг согнулся как от удара и выронил нож. Марина подошла к нему и провела костлявым пальцем по переносице. Раньше она часто так делала.

– Откажись, Чанг. Не рушь чужие жизни, если потерял свою.

– Я не могу, – Чанг закрыл глаза и беззвучно заплакал.

– Ты пробовал бороться?

– Она почти убила меня.

Марина приблизилась к Чангу. Гнилая губа коснулась его уха.

– Почти.

Он оттолкнул ее и выбежал на палубу. На небе взошла полная луна. Луна цзяожэнь. Сквозь пелену слез Чанг смотрел на серебристую дорожку света на воде и видел на ней пару: себя и Марину, кружащихся в свадебном танце. Никогда прежде и никогда после он не был так счастлив.

«Ты прогнил изнутри».

Марина сказала страшную правду, от которой он прятался. Она не поймет его. Ему уже не воскреснуть. Настоящий Чанг утонул. Он бы не превратился в труса и лгуна.

Чанг вернулся в рубку. Марины в ней не было, а Вика, связанная, лежала в мешке и приходила в себя. Ее перепуганные глаза бегали из стороны в сторону. Чанг подобрал нож с пола и подошел к девушке. Она затряслась и попыталась от него отползти. Он взял ее руки и полоснул ножом. Путы упали. Чанг сдернул изоленту с ее рта.

– Где я? Что происходит? Кто вы? Где мы?

Чанг дал ей пощечину.

– Замолчи. Видишь кнопку «SOS» на передатчике? – он показал пальцем на радиоузел. – Когда я уйду, нажми на нее и жди помощи.

Вика непонимающе заморгала. Чанг вынул ее из мешка и срезал путы с ног.

– Я закрою тебя, чтобы она не добралась. Питьевая вода и еда в кладовке.

Он вышел на палубу и заглушил мотор. Наступила тишина. Чанг вдохнул прохладный воздух, перегнулся через борт и коснулся воды рукой. Из темных глубин появилась она – цзяожэнь. Бледная, почти белая, с серебристыми волосами, полной грудью с темными набухшими сосками, глазами с перламутровыми зрачками и плавниками, растущими прямо из щек. Она была прекрасна до ужаса.

– Где жертва, Чанг? – голос ее шелестел.

– Перед тобой.

Цзяожэнь улыбнулась.

– Ты не можешь нарушить договор.

– Я обещал четырех, я их привел, бери.

Цзяожэнь зашипела.

– Не глупи, Чанг. Всего одна душа, и ты получишь ее.

Она провела когтистой лапой по воде, и Чанг увидел в ряби лицо Марины. Она беззвучно кричала.

– Она твоя, Чанг. Приведи мне жертву и забирай ее.

Чанг знал истинную причину беспокойства цзяожэнь. Его душа испортит рубаху, станет черным пятном на ней. Император не обрадуется такому подарку.

– Бери меня, и покончим с этим.

– Приведи мне ее!

Чанг упал на палубу и затрясся в припадке, кровавая пена повалила из его рта. Он дергался, но цеплялся за мысль: «Скоро пройдет, скоро пройдет».

«Почти, – сказал голос».

Чанг встал. Цзяожэнь зашипела. Ее губы разъехались и обнажили треугольные акульи зубы.

– Я четвертый. Забирай, – сказал Чанг.

Вода потемнела вокруг цзяожэнь, она задрала голову. Хрустнули кости челюстей. Перед Чангом распахнулась широкая пасть. Он шагнул во влажную горячую глотку.

«Я люблю тебя».

Марина.

Чанг вернулся к жене.