Шепчущий

Глава 1

- Мне нужно тебе кое-что отдать, - Ольга проигнорировала приветствие, словно продолжая прерванный минуту назад разговор, - это осталось от Олега.

Наверное, не стоило брать трубку так сразу. Может, если бы она решила, что разбудила меня, ее голос не был бы таким обжигающе холодным. Но я испугался, что она передумает и сбросит вызов прежде, чем я успею ответить.

- От Олега? Какие-то его вещи?

- Записи. Думаю, он бы этого хотел. А мне...

На секунду я решил, что сейчас она оттает, может даже расплачется, и я услышу прежнюю Ольгу, живую, теплую, но - показалось.

- Мне это больше не нужно. Не хочу с этим жить.

Затяжной октябрьский дождь отбивал нервную дробь по жестяному карнизу. В ручейках стекающей по оконному стеклу воды мерцали огни ночного города - искушали, вселяли робкую надежду.

- Хорошо, я приду. Когда тебе...

- Завтра после шести я буду дома, - отчеканила она и сбросила звонок.

Я тут же почувствовал себя неловко, будто сам навязываюсь человеку, которому неприятен. Но я пришел. Ровно в шесть.

Дверь открылась, едва я коснулся запыленной кнопки звонка. Ольга замерла на пороге - белая блузка, черная юбка, голубоватые тени, залегшие под глазами – и несколько секунд внимательно меня разглядывала. "Дурак, - пронеслось в голове, - человек только с работы пришел. Сказали же тебе - ПОСЛЕ шести".

- Привет, - произнес я вслух и виновато улыбнулся, - слишком рано?

- Здравствуй, - наконец заговорила она, опуская неприязненный взгляд, - нет, все нормально, сейчас я вынесу.

Дверь со скрипом проплыла мимо - внутрь меня пускать явно не собирались. Я остался изучать потертую дерматиновую обшивку, раздумывая о том, как мало Ольга изменилась за прошедший год. Тихая, серьезная, бледная почти до прозрачности – такой же она была на поминках Олега, поминках без похорон. Стоит рядом, а через секунду ее уже нет - только почувствуешь, как колыхнулся воздух, будто напрочь лишенный кислорода. Большие серые глаза подернуты влагой, но за весь тот день она ни разу не заплакала. И не проронила почти ни слова. Только все кружилась у стола в каких-то несуществующих заботах. Или с безжизненным выражением лица принимала очередные соболезнования.

Людей пришло немного. Только самые близкие, кого Олег не успел отвадить от себя своим пренебрежительным отношением и отчужденным образом жизни. Ольга со всеми сохраняла холодную вежливость - в разрозненных репликах, жестах, кивках головы. Но иногда она смотрела людям прямо в глаза, и это заставляло их смешиваться, теряя последние крупицы своего комфорта, и искать защиты в узорах линолеума под ногами.

Она ненавидела их, я был почти в этом уверен. Ненавидела всех, кто пришел в ее с Олегом дом, как подтверждение того, что сам он больше никогда туда не вернется. А меня она ненавидела больше всех.

Дверь снова скрипнула, разгоняя внезапно нахлынувшие воспоминания.

- Вот, - в руках Ольги не было ни записных книжек, ни тетрадей, ни распечатанных на принтере листов, как я себе представлял. Только черный кусочек пластмассы - флешка.

- Что там? - принимая странный подарок, я как будто случайно коснулся кончиков ее пальцев. Они оказались холодными и твердыми, словно у вырезанной из глыбы льда статуи.

- Его истории, заметки, черновик романа... Я не все читала. Не смогла...

Она подняла усталые глаза, и мне показалось, что кроме невысказанного упрека в них промелькнула мольба о помощи. Лишь на мгновение.

- В общем, ваши писательские штучки. Может тебе они пригодятся, а я хочу избавиться от всех этих ужасов.

Ольга намеренно подчеркнула последнее слово презрительной интонацией. «Ужасы». Она никогда не разделяла интересы своего мужа, но слишком любила его, чтобы сказать об этом в глаза.

- Романа? – мое удивление было искренним, - я и не знал, что он писал роман...

Это было явно не то, что следовало сказать, но нужные слова никак не приходили на ум, а мне так хотелось хоть как-то продлить нашу встречу.

- Ты много чего не знал, - на этот раз по тону сразу стало понятно, что разговор окончен, - до свидания.

Выйдя из подъезда, я чуть не столкнулся со старухой.

На улице уже стемнело. Редкий свет в окнах пробивался через плотные шторы и жалюзи, расчерчивая серый кирпич пятиэтажки желтушными полосами. В голове роились мысли. С чего это Ольга вдруг про меня вспомнила? Простила ли? Зачем позвала к себе? Если уж я так ей противен, могла скинуть все по электронке...

Старуха застыла на крыльце, словно высеченное из камня изваяние. Серое, пахнущее нафталином пальто. Покрытая горелым жиром кастрюля в скрюченных пальцах. Одутловатое лицо похоже на глиняную маску. Я был уверен, что мы никогда не встречались раньше, но отчего-то она показалась мне до боли знакомой.

- Извините, - пролепетал я, чудом уходя от столкновения с этим неповоротливым "големом". Желтый свет подъездной лампочки преломился в толстых стеклах очков. Губы беззвучно зашевелились, но я расслышал лишь невнятный шепот.

На пустыре, за шеренгой мусорных баков, завыла собака. Старуха дернулась и медленно двинулась на этот тоскливый «зов».

С рекламного баннера, висящего на грязной стене, обнадеживающе улыбалась блондинка в деловом костюме, обещая мне «надежность», «доверие» и «уверенность в завтрашнем дне».

Какие секреты хранит многоликий город? Что скрывают от глаз его мрачные дворы, безымянные проулки и серые пустыри? Какими откровениями могли бы поделиться те, кто познал его темную душу?

...По тротуару, рядом с обшарпанными "хрущевками" гуляет женщина с комнатной собачкой. На лице блуждающая улыбка. Движения заторможенные. Правая рука не находит себе места, то и дело одергивая дутую куртку или проверяя, не разошлась ли "молния". В левой - тоненький кожаный поводок. Обычно они обходят фонари стороной, иногда замирая на самой границе света и тени. Почувствовав приближение посторонних, питомец жмется к ногам хозяйки или прячется в зарослях мертвого кустарника. Песик никогда не лает, а хозяйка никогда его не торопит. Лишь слегка подается вперед, провожая случайного прохожего затравленным, полным боли, взглядом. А потом снова отступает во тьму...

В поисках ответов Ищущий отверг древнейший из человеческих инстинктов - страх. И тогда Откровения сами начали находить его. Они копошились под бетонной шкурой города, подобно червям в раздувшемся трупе. Гул, порождаемый их осклизлыми телами, пробивался сквозь трещины мироздания, сквозь глубокие изъяны, оставленные людской жестокостью, пороками и насилием. Тайны жаждали выйти наружу...

...В маленьком закутке за Макдональдсом, находится настоящий алтарь – кусок потемневшей от времени фанеры, расписанный цветными мелками. Он спрятан в старой телефонной будке с давно отрезанными проводами. На рисунке неуверенной детской рукой выведен Цветочный бог, порхающий над раскрытым бутоном. Взрослому ни за что не проникнуть в этот маленький «храм», но у детей есть свои лазейки. Сюда приходят те, у кого нет друзей, кто устал быть объектом насмешек в школе и пустым местом дома. Они оставляют на алтаре выпавший зуб, любимую куклу или каплю крови из проколотого булавкой пальца и молятся. А Цветочный бог говорит им, что надо сделать, чтобы исправить свое положение...

"Следуй за Тьмой". Так Ищущий назвал эту игру, когда еще думал, что это игра. Пока не нашел Путь. Правила элементарны - выходишь из дома после заката и просто бредешь по городу. Не нужно заранее продумывать маршрут - направление неважно. Нужно просто взять и пойти в неизвестность. Никакого транспорта. Голова пустая. Рот на замке, даже если кто-то из прохожих сам обратится к тебе...

...Бродяги повсюду. Не те немощные старики, позабытые и всеми брошенные. Не лишенные последних средств к существованию калеки. Не спившиеся забулдыги, коротающие зиму на теплотрассах... Другие. Хитрые, алчные, с хищным блеском в безразлично-черных глазах. Они прячутся в подворотнях и караулят на автобусных остановках, заманивают, провоцируют - охотятся, словно пауки, плетущие свои сети. Но хуже всего, когда это дети. С детьми проще потерять самоконтроль. Проще поддаться эмоциям и забыть про правила. Сострадание недопустимо в этом месте. Сострадание хуже глупости...

Самое главное - на каждом повороте, развилке или перекрестке уходить подальше от света. Туда, где не горят фонари, туда, где больше потухших окон, туда, куда не проникает даже сияние звезд. Пока сама Тьма не превратиться из загнанной жертвы в верного спутника. Пока ткань мироздания не разойдется по швам, и маска повседневности не спадет с города, открывая его истинное лицо. Пока не окажешься в самом его сердце, где тьма становится осязаемой и никогда не смолкает вкрадчивый шепот, так похожий на шелест мертвой листвы под ногами...

Олег пропал прошлой осенью. Просто и банально - вечером ушел из дома и больше не вернулся.

Ольга связалась со мной на следующие сутки. «Не звонил?.. Не заходил?.. Не писал?..». За окном лил дождь, так же как и год спустя. Ее голос заметно дрожал.

- Если вдруг объявится, передай, что я очень волнуюсь…

Я и сам не знал, зачем соврал ей тогда. Наверное, просто еще не осознавал, что в этот раз все серьезнее, чем обычно. Впрочем, она, скорее всего, тоже.

Его звонок разбудил меня в ночь накануне исчезновения.

- Я понял! - по голосу было ясно, что он на взводе. Язык привычно заплетался, не поспевая за мыслями.

- Что? – я непонимающе уставился в потолок. В последнее время Олег совсем помешался на своем творческом поиске. Потерял все границы.

- Чем ударить! Помнишь наш разговор, давно, когда я только начал... Когда...

- Не помню…

- Камерто-о-о-он! - страдальчески протянул Олег, - одно слово, конечно, ничего не значит, но текст... Текст может заставить звенеть...

- Олежа, какой еще текст? - я сел на кровати, свободной рукой протирая залипшие со сна глаза, - ты знаешь, сколько сейчас времени?

- Настоящий! Детище Творца. Каузация… - второй вопрос он проигнорировал.

- Можно скроить ткань бытия из разрозненных кусков... Новую ткань, слышишь? Новую вселенную! На другом уровне реальности... А потом заменить ею…

Я "бросил трубку". Наверняка, он еще долго что-то говорил, даже не заметив этого. На смартфоне высветилось время - 01:30. Мне предстоял очень важный день - презентация моего первого авторского сборника.

Да, мой друг был писателем. Не профессиональным - в том смысле, что он ничего этим не зарабатывал - но Писателем с большой буквы. Из тех, кого при жизни считают безумцами, одержимыми или блаженными, и только после смерти признают их гениальное наследие. Вот только, что осталось от Олега? Маленький кусочек пластмассы?

Мы начинали вместе. Еще в студенческие годы, когда любовь к жанру ужасов и хроническая графомания неожиданно сблизили меня с парнишкой из параллельной группы. Высокий, худой, с россыпью юношеских прыщей на щеках, Олег имел редкий дар находить нечто интригующее и пугающее в самых обыденных вещах. Он видел то, что другим было недоступно, и изливал свои "наблюдения" в виде коротких и по-настоящему жутких зарисовок, из которых общими усилиями впоследствии рождался полноценный текст. На тематических сайтах наше творчество заходило на "ура", но, как и всякому гению, Олегу было этого недостаточно. Он не стремился сделать себе имя. Не торопился печататься и продаваться. Его творчество походило на гонку с самим собой в вечной погоне за совершенством. Меня не устраивало такое положение вещей.

Флешку я просмотрел в тот же вечер. Пришлось продираться через целый "ворох" "вордовских" файлов с порой ничего не значащими названиями - просто случайный набор букв или цифр, попавшихся под руку на клавиатуре. В некоторых было по паре страниц текста, в других - по абзацу или вовсе по несколько фраз. Что-то типа «…её волосы цвета упавшей в парке листвы…» или «…Безликая Тьма под черным капюшоном…». А потом я нашел роман.

В первый раз Ищущий не заметил, когда и как это произошло. Он просто вывалился из очередного грязного проулка и понял, что город неуловимо изменился. Дороги опустели. Куда-то подевались прохожие. Даже свет рекламных вывесок теперь больше напоминал фосфоресцирующее мерцание над безмолвными склепами из стекла и бетона. У одного из таких «склепов» стояла женщина с собачкой.

...Недавно она стала матерью. Все случилось так внезапно. Она даже не успела никому рассказать. Впрочем, некому было рассказывать. Отец ребенка, словно порыв свежего ветерка растворился в душной летней ночи – в ту ночь она была так пьяна, что даже не спросила его имени. Собственная мать давно отвернулась от непутевой дочери, удалив ее номер из списка контактов и поменяв замки на входной двери, а близких подруг нажить так и не получилось. Но, как бы то ни было, теперь она больше не была одинока в этом жестоком и безразличном мире.

Рожала сама, в ванной. Сначала малыш постоянно болел, покрывался желтой слизью и жутко вонял. Зато никогда не плакал. Она кутала его в одеяло и укладывала спать на батарее, чтобы не мерз, а сама садилась рядом и ночи напролет пела колыбельные. Потом недуг прошел. Сморщенное красное тельце съежилось и почернело, теперь лишь отдаленно напоминая крохотного человечка, а выпуклые глаза казались отлитыми из цветного стекла. Но она не перестала любить его и каждый раз с болезненным наслаждением закатывала глаза, когда прижимала высохшие губки к пустой груди, до крови расцарапывая соски. А потом, ей начало казаться, что когда она поет, малыш тихонечко вторит ей в унисон...

- Только находясь в темноте можно увидеть и Свет и Тьму, и то, что притаилось в этой Тьме... - Олег стоял у окна, словно герой "нуарного" фильма, скорбно взирающий на спящий город. Цепкие, похожие на птичьи, пальцы крепко сжимали полупустую пивную бутылку. Это был последний раз, когда мы виделись с ним вживую.

- Кажется, это не твоя мысль, - вяло парировал я. До рассвета оставалось несколько часов. Алкоголь и царящий в комнате полумрак погружали в вязкое дремотное состояние, лишая всякого желания вести диалог. Да и пустое это занятие - спорить с ним, когда он такой.

- Да? - Олег рассмеялся, - А чья? Ты знаешь, кто дошел до этого первым?

- Наверное, кто-то очень древний...

- Все творчество - подражательство! - он как будто не услышал меня.

- Кто-то где-то сказал, другой подхватил, переиначил, заставил работать на себя... Ты ведь знаешь, что во всей мировой литературе всего шесть оригинальных сюжетов?

- Слышал.

- Это потому что те, кого мы зовем творцами - жалкие плагиатчики. А в жанре ужаса и подавно. Какие откровения могут родиться в несовершенном человеческом разуме, неспособном постичь абсолютные материи? Абсолютное одиночество, абсолютный ужас, абсолютное безумие...

- А как же Лавкрафт?

- Лавкрафт был визионером. Плюс хорошее образование, знакомство с древней историей и мифотворчеством... Я не преуменьшаю его вклад, но настоящий Творец - лишь тот, кто может создавать из Ничего. Для кого хаос - глина в умелых руках. Кто не оглядывается на опыт предшественников, а сам становится недостижимым идеалом.

- Я все равно хочу попытаться издать наши ранние рассказы, - я откинулся на спинку стула, прислонившись затылком к холодной стене.

- Они ужасны.

- Многим нравится. Они развлекают. Разве не это их основное назначение?

- А разве ты не хочешь большего?! - внезапно вспыхнул он.

- Я просто хочу, чтоб мое творчество, пусть и с маленькой буквы, продавалось.

- Значит, ты никогда не станешь Творцом...

- А ты, значит, станешь?!

В отражении оконного стекла его усмешка показалась презрительной и жестокой.

- Я не против, - произнес он, наконец, - ты же этого хотел от меня добиться? Я отдаю их тебе. Я ВСЁ тебе отдаю. Делай с этим, что хочешь.

Роман назывался "Шепчущий" и рассказывал о начинающем писателе, проводящем жизнь в бесконечном поиске самого себя и истоков своего вдохновения. Безымянный герой, обозначенный только как Ищущий, бродит по ночным улицам, следуя какому-то причудливому алгоритму и постепенно, погружаясь в пучину страстей городского "дна", находит нечто совершенно иного рода. Второе дно. Город под городом. Мир под миром.

Текст являлся автобиографичным, до определенной степени конечно. Кроме того, он совершенно не щадил читателя, откровенно издеваясь над восприятием. Повествование велось сбивчиво и сумбурно. Временные отрезки и события переплетались тугим клубком. Тягучие описания локаций сменялись яркими вспышками действия. А реализму, с которым описывалось насилие, позавидовали бы снафф-фильмы.

Интересно, планировал ли Олег хоть когда-то это издать? В последний год своей жизни он превратился в настоящего затворника. Уволился с работы. Еще больше похудел и осунулся. Стал похож на гигантского жука-палочника с безумно сверкающими угольками глаз на пожелтевшем, как пергамент, лице. Его мир сузился до размеров комнаты, в центре которой, словно костер в пещере первобытного человека, горел монитор компьютера. И все-таки он жаждал признания. Кому как не мне было это знать.

«Мир под миром» назывался Нихиль. Ищущий сам дал ему это имя, потому что имя превращает Ничто во Что-то. С тех пор условия игры потеряли свое значение. Нихиль стал неотрывно следовать за ним, требовать его внимания, проникая в реальность даже при свете дня и рассказывая свои жуткие истории. И чем глубже он погружался в тайны этого гротескного мира, тем громче становился шепот, звучащий у него в голове.

…Мальчик бежит по грязному проулку, с трудом маневрируя между мусорными контейнерами и обломками старой мебели. Тяжелое дыхание отдается в висках бешеным ритмом. Объемный живот покачивается в такт движению.

- Ты попал, жирный!

Под тяжелыми, купленными мамой «на вырост», ботинками предательски трещит битое стекло. Мальчик знает, чем обычно заканчиваются такие погони. Сколько раз ему приходилось вытряхивать из портфеля собачье дерьмо? Сколько раз он застирывал пятна грязи и крови на своей одежде, чтобы отец не выпорол его за неопрятность? Но сегодня не тот день. Сегодня все должно быть по-другому. Его «новый друг» пообещал ему.

Напрягая последние силы, мальчик перескакивает кусок черного брезента и ныряет в ржавый остов телефонной будки. На куске фанеры с наивным детским рисунком запеклись пятна крови – дар Цветочному божеству. Сердце яростно колотиться о ребра, желая вырваться наружу через глотку. Он смотрит на «алтарь» невидящим взглядом, думая только о том, чтобы не задохнуться, а потом слышит пронзительный крик и глухой удар.

Кусок брезента остался снаружи, зацепившись за край открытого канализационного люка, а преследователя больше нет. Только в царящей внизу темноте колышутся белесые тени, и раздается тихий шорох. Мальчик делает несколько осторожных шагов и вытягивает шею, чтобы лучше рассмотреть, что же там происходит. Он не замечает, как его лодыжки медленно опутывают бледные стебли никогда не видевшего свет растения…

На следующий день я стоял на остановке, дожидаясь автобуса. Было еще не поздно, но из-за обложивших небо туч, казалось, не рассветало уже целую неделю. Дождь выстукивал монотонный ритм по орголитовой крыше. В забитых мусором ливневках гулко плескалась вода. Город просто захлебывался в дожде, как и в тот день, когда мы расставались с Ольгой.

Это было уютное кафе на втором этаже торгового центра. По висящему на стене телевизору крутили попсовые клипы. Она устало взглянула на меня и сказала:

- Нам не стоит больше встречаться.

- Ты думаешь, он о чем-то догадывается? - настороженно спросил я.

- Нет, - Ольга отрицательно мотнула головой, словно желая стряхнуть с себя тяжесть переживаний. Волосы цвета упавшей в парке листвы рассыпались по плечам, влажно поблескивая в приглушенном свете ламп.

- Конечно, нет. Если бы он что-то узнал, я бы этого не перенесла. Он сейчас такой... - она задумалась, подыскивая слово, - уязвимый...

- Он все еще в поиске?

- Иногда мне кажется, что он уже нашел...

Ольга машинально разгладила лежащую на столе салфетку.

- Он теперь много пишет. Но, ты знаешь, от этого мне еще страшней...

- Все настолько плохо?

- Он превратился в одержимого. Ничего вокруг себя не замечает, бормочет под нос, пропадает где-то ночи напролет, а утром закрывается в своей комнате и стучит по клавишам... Иногда засыпает прямо на столе...

Она отвернулась к окну, всматриваясь в какую-то видимую только ей точку на перекрестке. Бескровные губы сжались в нитку. Темные веки подрагивали, словно крылышки насекомого. Я накрыл ее кисть ладонью, но она, казалось, даже не заметила этого.

- Знаешь, что самое страшное? Он не подпускает меня к себе. Игнорирует все расспросы. Запрещает входить в комнату и даже прикасаться к его компьютеру. Но однажды, когда его не было, я посмотрела, что он пишет. Это настоящее безумие...

- Тебя так напугало его новое творение? - я невольно улыбнулся, - Оля, ты не фанат жанра, тебя многое может шокировать, но это только текст, выдумка. Не стоит относиться к этому так серьезно.

- Ты не понимаешь, - на мгновение Ольга повернулась ко мне и глаза ее сверкнули сталью, - этот текст как будто живой. Он сводит меня с ума…

Она снова уставилась в окно, словно боясь потерять кого-то из вида. Я проследил за ее взглядом, но перекресток был пуст.

- Может, ты будешь смеяться, - на этот раз ей потребовалась почти минута, чтобы собраться с мыслями, - но иногда мне кажется, что я вижу тех существ, его персонажей... В реальности, понимаешь?

Прошел всего год, а многие события того периода уже успели сгладиться из моей памяти, словно происходили в другой жизни. Звонок Ольги и ее странный подарок заставили многое вспомнить и о многом задуматься. Я не мог понять только одного – что заставило ее так внезапно вернуться в мою жизнь?

- Она дала тебе...

Слова настигли меня, родившись из невнятного бормотания за спиной. Я вздрогнул и обернулся. Приземистая фигура отделилась от сгустившейся в углу остановки тьмы и шагнула в мою сторону. Лишенная интонации фраза - толи вопрос, толи утверждение - так и повисла в сыром воздухе вместе с кислым запахом мочи.

- Что?

Бомж смотрел на меня с таким любопытством и участием, что просто проигнорировать его я не смог.

- Дала, да? – его землистые ладони беспрестанно елозили по грязному синтепону, торчащему из боков разодранной болоньевой куртки - толи он пытался придать себе более презентабельный вид, толи просто вытирал их. В безумных глазах, словно в двух маслянистых лужах, отражался свет неоновой рекламы.

- Дорогу... Теперь ты найдешь дорогу... Надо будет заплатить...

- Денег у меня нет, - я, наконец, догадался, что происходит.

- У тебя есть ключ! – брызги слюны вылетели из скривившегося рта и растворились в зарослях спутанной бороды, - а если есть ключ, найдется и дверь...

- Слушай, мужик, - я постарался придать голосу решимости, - тебе че надо, а? Ментов вызвать или...

- Он жде-е-ет... - бродяга сообщил это таким тоном, словно вообще меня не слышал.

- Тьма принимает каждого...

Он говорил что-то еще, но я больше не воспринимал его слов. Я видел грязное, искаженное безумной гримасой, лицо, кривые зубы, серый язык, трещины на полопавшихся губах. А еще я видел, как что-то дергалось под полами его бесформенной куртки, бугрилось и перекатывалось с места на место резкими рефлексивными волнами. Что-то живое было там. Словно подобранный на улице котенок, которого суешь за пазуху, чтобы согреть, а он лезет наружу. Только у этого типа там мог оказаться целый выводок кошек. Или крыс.

Я заворожено наблюдал, как зашевелились куски синтепона, как тени сгустились вокруг, превращая их в подобие живых отростков. Что-то готовилось выйти наружу, и я был обречен это увидеть. Но не успел.

Мокрый шорох шин за спиной развеял наваждение. Фыркнула выхлопная труба автобуса, со скрипом разъехались в стороны металлические створки дверей. Меня окатило волной душного воздуха с запахом бензина, и я попятился к спасительному проему, все еще не в силах отвести взгляд от бродяги.

- Когда Безумный Слепец начнет говорить, ты не сможешь заткнуть уши!

Пальцы впились в гладкий поручень, и я спиной вперед ввалился в полупустой салон. Двери со скрипом съехались, но это не спасло меня от последних слов старика.

- Ты сам станешь его языком...

…Они сидят на трубах центрального отопления, весело о чем-то переговариваясь. На первый взгляд - обычные подростки. Среди них даже есть девочка. Худенькая, угловатая, она прячет грязные патлы под капюшоном толстовки с волчьей мордой на груди. Большие, широко посаженные глаза мерцают холодным антрацитовым блеском – у девчонки, не у волка – но в целом, они неуловимо похожи. Тот же хищный оскал, то же ощущение превосходства над окружающими во взгляде.

Мальчишки другие. Большеротые, лобастые, с явными признаками вырождения на лицах. Они толкаются и смеются, подтрунивают друг над другом, но они уже давно не дети. Это легко понять по их липким взглядам, ощупывающим пустынную улицу в поисках новой жертвы для своих развлечений.

Они беспризорники. Днями "тусются" у дверей гипермаркетов и на автостоянках, в руках неумело намалеванные таблички - "Маме на операцию" или "Не ел три дня". А когда стемнеет - высыпают собранную мелочь в хлюпающие сливные канавы. Маленькая жертва, чтобы Тот, Кто Присматривает за ними, даровал удачу в другом промысле. Насилие и страдание - неотъемлемая часть их жизни.

В руках у девочки дорогой смартфон. Брезгливо, словно само существование гаджета вызывает в ней омерзение, она касается экрана тонким пальчиком - листает фотографии. Пацаны довольно хохочут. Корчат гримасы, видимо пародируя кого-то на фото. Это длится несколько минут, а потом им становится скучно. Девочка разжимает пальцы, и плоский прямоугольник падает в бетонную крошку. Не переставая хихикать, подростки "снимаются" с насиженных мест. Ветер треплет полы драных курток, ерошит волосы. Толпа медленно растворяется во мраке…

Ищущий видел те фотографии. Не смог справится с любопытством и просто пройти мимо. На расчерченном тонкой сеткой трещин экране - мужчина лет сорока, предположительно хозяин смартфона. Вспышка выхватывает из темноты лишь отдельные элементы общей картины. На каждом фото - что-то новое. Скрученные толстой алюминиевой проволокой запястья и лодыжки. Неподдельный ужас, застывший на бледном лице. Искромсанная в лоскуты кожа и грязные иглы использованных шприцов, впившиеся во вздувшиеся вены. Силуэты мучителей едва проступают в окружающем жертву мраке, но их глаза горят отраженным светом вспышки, и от того кажется, что это вовсе не люди…

А еще он успел увидеть, как резкий порыв ветра сорвал с девчонки капюшон, и редкие волосы взвились в воздух, открывая белесые шишковатые наросты на кривом черепе, отдаленно похожие на недоразвитые антенны насекомого.

Ночью мне приснился кошмар. Автобус мчался по ломаным улицам мертвого города. В пустом салоне пахло псиной и дождем. За окнами, будто живая, пульсировала тьма, и только сзади можно было различить слабо освещенную остановку и маячивший на ней силуэт бродяги. Силуэт оставался неподвижным, но я знал, что стоит только отвести глаза, как он превратиться в нечто огромное и смертоносное, догонит автобус и вскроет ржавые бока своими когтями, словно консервную банку. И я пялился в мутное стекло, молясь только о том, чтобы поскорее скрыться из вида этого жуткого существа, но остановка все так же оставалась позади, и казалось, становилась только ближе. А потом двери автобуса распахнулись, и я понял, что все это время мчался навстречу тому ужасу, от которого так жаждал убежать.

Я проснулся, и новые воспоминания захлестнули меня. Они поднимались со дна памяти, словно безымянные глубоководные монстры, разбуженные внезапным штормом.

Вот Олег хлопает дверью, даже не попрощавшись со мной. Я стою в темноте и довольно улыбаюсь. Он мне больше не нужен. Я получил от него все, что хотел. А он может сходить с ума и дальше, если ему это так нравится...

Вот я провожаю Ольгу до остановки. Тонкие пальцы сжимают мою ладонь. Сухие губы быстро "царапают" щеку, шепчут:

- Не оставляй его сейчас, хорошо? Я не справлюсь одна...

А потом… Ольга кричит на меня из трубки телефона:

- Ты обещал! Ты бросил его! Почему ты его бросил?!

Но я вспоминаю и другое. На самом деле, вся эта история началась гораздо раньше.

- Знакомься, это Ольга.

Девушка глянула из-под опущенных ресниц, легонько кивнула. Маленькая, серенькая мышка с неоскверненным косметикой лицом и разбросанными по плечам волосами.

- Пойдем! - мой друг, даже не потрудился сообщить мне в каком качестве стоит ее воспринимать. А я мысленно посмеялся над ними: "Олег и Ольга - какое совпадение".

- Я тут кое-что нащупал...

- Еще одна жуткая городская легенда?

Комната, которую он называл своим кабинетом, больше походила на книжный склад. Сотни томов усеивали пол, письменный стол и подоконник - потрепанные и не очень, исчерканные между строк черной гелиевой ручкой, с вырванными страницами и относительно целые... В основном мистика и философия.

- Типа того, - Олег сгреб со стола внушительный томик Канта. Книга с грохотом рухнула на деревянный пол. Под обоями "потекла" штукатурка.

- То есть, нет. Я не про то. Мироздание... Это целая теория, понимаешь? Это... У него есть свой ритм, понимаешь?

- У кого?

Лучи июльского солнца пробивались сквозь запыленное стекло, как острые стрелы, пронзающие ржавые рыцарские доспехи. Занавесок на окнах не было. Олег говорил, что они мешают ему видеть город, по ночам, когда он пишет.

- У мироздания! Это как камертон, звон которого отделяет реальность от хаоса... Нет, не так. Лепит из хаоса реальность. И если попасть в резонанс с этим ритмом... Понимаешь?

В дверном проеме застыла Ольга. Руки скрещены на груди. В глазах - осторожное любопытство, смешанное с недоумением. Такие чистые, пронзительные глаза...

Я покачал головой, сбрасывая внезапное очарование, но Олег ничего не заметил.

- Помнишь, как говорил Эйнштейн?

- Про хаос?

- Про материю. Ее не существует. Есть только энергия, частота вибрации которой настолько низка, что мы можем воспринимать ее при помощи органов чувств.

- Если честно я пока не вижу в этом сюжета...

Олег театрально всплеснул руками и возвел глаза к потолку.

- Ну, хорошо, хорошо... Допустим, я тебя понял. Камертон, мироздание, ритм... Но ведь чтобы камертон звенел, по нему нужно чем-то ударить...

Впервые за вечер он посмотрел на меня осознанно.

- Об этом я еще не думал...

...Со временем Ищущий узнал целое множество Историй. Откровения неприкаянных душ и мертвой плоти, исповеди вечных страдальцев и садистов, причинявших эти страдания, описания крадущихся во тьме тварей, и бесплотных духов, ворующих людские сны и подменяющих их бесконечными кошмарами. Порой он чувствовал себя аквалангистом, достигшим самого глубокого дна, но не сохранившим достаточно кислорода для возвращения.

Шепот не смолкал ни на секунду, напротив, становился все настойчивей. Линии улиц ломались под неестественными углами, замыкаясь сами на себя. Обветшавшие строения скручивались в спирали и переплетались между собой щупальцами гигантского кальмара. Городские трущобыказались воплощением каких-то чуждых и безжизненных инопланетных пейзажей.

Мир развалился надвое, лопнул, словно переспелый арбуз, и уже невозможно было понять, что реально, а что является лишь порождением больного разума. В разломе бурлила Тьма, порождая немыслимых существ, попирающих сами понятия логики и эволюции. Но даже Тьма была не властна над тем, кто ждал его на самом дне.

Шепчущий знал обо всем, что когда-либо происходило в Нихиле от самого его зарождения, ибо он стоял у истоков этого мира. Шепчущий узнавал все о том, что будет происходить в Нихиле до самого его конца, ибо у всего есть конец. Над ним были не властны даже местные злобные божества, ибо он был выше богов. Он был Творцом. Но бесконечные знания породили бесконечное безумие, и демиург добровольно лишил себя всех органов чувств, в бесплодной попытке хоть как-то остановить их необузданный поток.

Теперь он скитается по «Миру под миром». Истории переполняют его, лезут наружу бессвязным потоком слов, перетекающим в невнятный шепот. И хотя мозг представшего перед ним Ищущего был так ущербен и слаб, Шепчущий жаждал поделиться своим знанием. Он так устал нести это бремя в одиночку....

Следующим вечером я дочитал роман. Черновик оказался недописанным и оборвался, едва я решил, что начал разбираться во всех хитросплетениях сюжета. Главный герой так и остался блуждать по улочкам потустороннего города, спасаясь от его фантасмагорических жителей. Любовная линия осталась нераскрытой из-за внезапного исчезновения возлюбленной. Ничто не предвещало "хеппи энда".

А потом мне снова позвонила Ольга.

- Ты прочел?

- Что?

Ее новая манера игнорировать приветствия сбивала с толку.

- Ты уже прочитал роман? - голос звенел натянутой струной.

- Ааа... Жаль, что он не окончен.

Она тяжело выдохнула.

- Удали его!

- Зачем? - снова опешил я.

- Удали все файлы и выбрось флешку! А лучше уничтожь ее. Разбей, сожги... Может еще не поздно, - струна лопнула и я, как полнейший дурак, стоял и слушал в трубке ее рыдания.

- Прости меня... Я не хотела, чтобы так вышло... Но я не могу... Не могу сопротивляться ему... - доносилось сквозь прерывистые всхлипывания.

- Сопротивляться кому?

В трубке раздался скрипучий шорох помех и все стихло.

- Ольга, - позвал я, - Оля, ты слышишь меня? Давай я приеду, и мы все обсудим…

- Нет, не надо, - голос в трубке вернулся, и я снова не успел заметить, как сменился его настрой. Теперь он звучал ровно и отрешенно. От слез не осталось и следа.

- Просто пообещай мне…. А впрочем, ладно, забудь.

Несколько секунд я еще вслушивался в воцарившуюся на том конце тишину, потом швырнул телефон на кровать и начал одеваться.

Сначала я хотел вызвать такси, но тут же понял, что проще будет дойти пешком, чем отвоевывать метр за метром в вязком потоке вечерних пробок. Тем более что нас разделяло лишь несколько кварталов.

Впервые за последние дни дождь иссяк. Густые сумерки плавились в горнилах уличной рекламы, разваливались на куски под скальпелями ксеноновых фар. Город выглядел непривычно безмятежным и чистым, даже стерильным.

Странное поведение Ольги заставило меня по-настоящему за нее испугаться. Далеко ли до безумия одинокой женщине потерявшей любимого мужа и целый год прожившей затворницей? А если эта женщина и раньше жила в тени его амбиций, словно послушная марионетка в руках кукловода? Что, если она захочет прервать такую жизнь? Ведь нечто подобное происходило и с женским персонажем этого проклятого романа. Если Ольга читала его, она могла неосознанно перенять модель поведения.

У подземного перехода за мной ненавязчиво увязался корявый силуэт. Я заметил краем глаза, как он отделился от угла давно брошенного киоска с выбитыми стеклами, и слышал осторожное эхо шагов, отражавшееся от бетонных стен за моей спиной. Уже поднимаясь наверх, я обернулся, но переход оказался пуст. Только серая тень колыхнулась в нише под потолком. Тень, похожая на огромного жука в куртке.

На дорогу ушло не более получаса, было еще не слишком поздно, но когда я вышел к Ольгиному дому в окнах почему-то не горел свет. Древнее строение, украшенное старинной лепниной, казалось немощным и умирающим. На кровоточащей кирпичной крошкой стене меня встретил уже знакомый баннер. Только сейчас блондинка не улыбалась, а хищно скалилась двумя рядами кривых желтых зубов. "Безысходность! Обреченность! Забвение!" - гласил рекламный лозунг.

Двери хищно клацнули за спиной ржавыми пружинами. Трель звонка, одиноким переливом прокатилась в недрах запертой квартиры и тут же утонула в тягучих волнах тишины. Тишина расползлась по всему дому, казавшемуся пустой бетонной коробкой, все жильцы которой в одночасье решили ее покинуть. Или умерли.

Я позвонил еще раз. А потом еще. Уже настойчивее, удерживая кнопку звонка настолько долго, насколько позволяла совесть. В какой-то момент мне показалось, что за дверью послышались осторожные шаги.

- Ольга! – позвал я и тут же сам испугался своего голоса, эхом прокатившегося по лестничной площадке.

- Ольга, открой, пожалуйста...

Ответом мне была все та же душащая тишина. Тьма висела в углах липкой паутиной. Я достал из кармана мобильник и нажал на вызов. Несколько секунд ничего не происходило, а потом, прямо за дверью, заиграл навязчивый рингтон. Вызов тут же сбросили. Я улыбнулся в дверной глазок и шутливо пожал плечами, давая понять, что хозяйка выдала себя, и теперь ей не отвертеться. Щелкнул замок, и яркий электрический свет заставил меня сощуриться. Все те же блузка и юбка. Все тот же непокорный локон, прилипший к щеке. Только голубые тени под глазами превратились теперь в бездонные синие озера. Пугливый взгляд быстро скользнул по лестнице за моей спиной, и только потом остановился на мне.

- Заходи, - она тяжело вздохнула и сделала шаг назад, уступая мне дорогу. Я шагнул следом, погружаясь в обволакивающее тепло. Какое-то время Ольга просто стояла рядом и молчала, ожидая пока я стягивал с себя куртку и ботинки, потом спросила:

- Ты уже видел его? Нихиль...

В прихожей тут же стало холодно и неуютно. Я вспомнил сумасшедшего бродягу, странную тень, порожденную растревоженным воображением, плакат, явно распечатанный местными подростками ради шутки...

- Нет. Что за чушь? Это же всего лишь...

Я осекся, увидев, как в ее глазах промелькнула злая ирония. Они будто спрашивали: «Что же ты пришел, если все это выдумка? Чего испугался»? Но я выдержал этот взгляд, и Ольга махнула рукой в сторону комнаты - неопределенный жест, толи приглашающий войти и располагаться, толи говорящий: «делай что хочешь, мне все равно», - а сама прошла на кухню.

- Ты чай будешь?

Я ответил что-то невразумительное, что должно было означать согласие, и услышал, как в чайнике зашумела вода.

В «кабинете» Олега мало что изменилось с тех пор, когда я еще бывал здесь. Только батареи потрепанных книг теперь заняли почетные места на книжных полках, а рассохшиеся рамы окон спрятались за тяжелыми шторами. Сам не зная зачем, я потянул за край плотной ткани.

- Не трогай! - Ольга возникла на пороге, словно мать, не рискнувшая надолго оставлять ребенка без присмотра. Я изобразил обезоруживающий жест, разведя руками, и сделал шаг в сторону.

- От кого ты прячешься?

В серых глазах колыхнулся настоящий ужас, но Ольга тут же взяла себя в руки. По крайней мере, постаралась это сделать.

- Разве они еще не приходили к тебе?

- А кто должен был прийти?

Она задумалась, прикусила нижнюю губу.

- Погоди, я кое-что тебе покажу...

Ольга достала из секретера скоросшиватель и, выудив из него несколько листков бумаги, протянула мне.

- Вот, документы на эту квартиру. Когда-то были.

Я недоуменно взглянул на нее - бумага была абсолютно чиста - но Ольга опередила мой вопрос.

- А вот здесь... - на этот раз в ее руке возникла испещренная мелким шрифтом, газетная вырезка. "Аварийное жилье, - успел прочитать я, - дома под снос".

- Здесь говорится, что наш дом был признан аварийным и расселен... По всем документам, его снесли еще весной.

- Какая-то ошибка, - предположил я.

- Да? А ты встречал кого-то из соседей, когда приходил ко мне в прошлый раз? Или сегодня? Слышал разговоры на площадке? Музыку, громко работающий телевизор, детский плач или смех? Может, чувствовал запах сигарет в подъезде? Дом пуст!

- Стой, - я почти поверил, но тут же чуть не хлопнул себя рукой по лбу, - в прошлый раз я видел старуху на пустыре рядом с мусоркой, полная такая, в очках. С какой-то кастрюлей...

Ольга горько усмехнулась.

- Она умерла, уже давно. Сердечный приступ, прямо там, на улице - что-то очень сильно ее напугало. Ужасная история...

Худые плечи дрогнули под тонкой кофтой. Я терпеливо ждал продолжения.

- Полицейским пришлось вскрывать дверь в квартиру. Там оставался ее муж, прикованный к кровати, но еще живой. Она сама перерезала ему жилы на руках и ногах. Вырезала язык. В молодости он избивал ее, а она была медработником и разбиралась в анатомии. А потом она отрезала от него кусочек за кусочком... Все думали, что старуха просто подкармливает собак, но там, во тьме, было что-то другое, вовсе не собаки. И оно убило ее.

Я смотрел на Ольгу не в силах произнести ни слова. Мои самые худшие подозрения сбывались.

- Разве ты не помнишь? - ее губы расплылись в страдальческой, полубезумной улыбке.

- Олег писал об этом в одной из своих историй. Ты ведь сам опубликовал ее...

Я вспомнил - словно разряд тока пробежал по спине до самого затылка - и тут же попытался оправдаться.

- Это были НАШИ рассказы...

- Нет, - горько рассмеялась она, - все к чему он приложил свою руку, принадлежало только ему. До сих пор принадлежит. У него получилось, разве ты еще не понял?

- Что ты хочешь этим сказать?

- Что они существуют на самом деле. Все его рассказы. Все существа, порожденные его больным воображением... Мать Тлена, Цветочный Бог, Мясной Колосс... Роман объединил их в одну извращенную вселенную, а потом эту вселенную оживил!

- Ты действительно в это веришь? - я старался оставаться спокойным.

- Думаешь, где-то в городе гуляет женщина с мертвым младенцем на поводке? Оля, Олега больше нет. Я все понимаю, ты потеряла близкого человека. Это была потеря для нас обоих, но…

- Иногда я слышу его, - доверительным тоном сообщила она, - Олег не умер. Ты ведь знаешь, что тело так и не нашли. Его шепот пробивается с той стороны. Он говорит мне, что нужно делать, и я не могу противиться. Я пытаюсь, но не могу. Знаешь, я уже даже не уверенна, реальна ли я сама. Может я просто персонаж очередной истории?

Я сделал осторожный шаг в ее сторону.

- Оля…

- Ты думаешь, я сошла с ума? Просто взгляни в окно. Мир изменился, надо быть слепцом, чтобы этого не заметить. Это его мир! Его совершенное произведение, которое он жаждал создать всю свою жизнь!

Я покосился на тяжелые шторы и легонько коснулся ее запястья.

- Хорошо, покажи мне. Давай сделаем это вместе.

- Не-е-ет, - она испуганно замотала головой, - не заставляй меня...

- Оля,я тут, с тобой. Тебе нечего бояться, ты не одна. Если только захочешь ты никогда больше не останешься одна. Позволь мне помочь тебе...

Я несильно потянул ее за руку, и Ольга поддалась, неверными шагами последовала за мной к окну.

- Готова?

Она кивнула, хотя во взгляде не было уверенности, и я отдернул штору.

За окном уже вступила в свои права ночь, но мы смогли разглядеть и серый дворик, с облупившимися скамейками, и черные кляксы луж на тротуаре, и нахохлившихся на проводах ворон. Дом напротив «подмаргивал» нам желтым светом окон, а где-то вдали и чуть сбоку, сверкая мириадами красных глаз, ползла пестрая змея автострады.

Я нерешительно обнял Ольгу за плечи - она даже не отвела завороженного взгляда от окна. В тот момент меня для нее не существовало, и если бы я просто взял и ушел, она бы этого даже не заметила. Вместо этого я наклонился и поцеловал ее в сухие твердые губы. Ольга вздрогнула, словно от холода, но не отстранилась. Тогда я обнял ее крепче. Она поморщилась, наконец, переводя на меня взгляд. В глазах читались облегчение и благодарность. Рот слегка приоткрылся, будто в удивлении. На этот раз поцелуй длился значительно дольше.

Ольга сидела на кровати, закутавшись в длинный махровый халат. В полумраке спальни я видел только очертание ее профиля и темные волосы, рассыпавшиеся по плечам.

- Я люблю тебя, - зачем-то сказал я, - всегда любил.

Она не ответила.

- А давай куда-нибудь уедем? Бросим все, сорвемся за границу. Ты ведь всегда мечтала посмотреть Стоунхендж, я помню. Или просто за город, на недельку. Забудем все, как страшный сон...

Она легонько раскачивалась в такт моим словам. Я понял, что будет нелегко.

- Оль, целый год прошел. Мы должны двигаться дальше... Скажи хоть что-нибудь, Оля...

Мои пальцы коснулись ее плеча, и мягкая ткань под ними сама поползла вниз, открывая мраморно-белую кожу. На ощупь она оказалась холодной и шершавой, будто и впрямь была высечена из камня. На лопатках и предплечьях провисли тяжелые складки. Я коснулся их и отдернул руку.

- Оля? С тобой все в порядке?

Вместо ответа из ее рта вырвалось сдавленное бульканье.

Я увидел, как кожа натянулась в области шеи, став почти прозрачной, а потом с треском лопнула и поползла вниз, словно чулок с ноги. Надсадно хрустнули ключицы. Голова упала набок, почти развернувшись ко мне лицом. Это все еще было лицо Ольги, но тело ей больше не принадлежало. Набухли багровые пучки мышц. Жилы прорвали плоть и натянулись под потолком медными струнами. Тело подскочило с кровати и задергалось на них, словно искалеченная марионетка. И я закричал. Я кричал, пока не проснулся.

В спальне гулял промозглый ветер. Тюль трепетал в лунном свете у проема распахнутого настежь окна, словно оборванный парус на мачте корабля-призрака. Я привычно зашарил рукой слева от себя, в поисках лежащего на тумбочке телефона, но тумбочки на месте не оказалось. А потом я вспомнил, где нахожусь и с опаской посмотрел на окно.

- Оля! – постель еще несла на себе запахи ее тела и волос, но ответа не последовало. Пол обжег ступни ледяным холодом. Почти на ощупь я доковылял до окна и замер, всматриваясь в темноту. На мокром асфальте лежал человек. Не Ольга - это я понял стразу. Серое пальто, перевернутая кастрюля, тусклый отблеск в стеклах очков... «Она умерла, уже давно. Что-то очень сильно ее напугало», - всплыло в памяти. Вокруг тела кружком сидели дворовые псы.

- Оля! – я захлопнул окно и включил в комнате свет. На всякий случай заглянул на кухню. Принялся собирать по комнате свои вещи.

- Ольга, отзовись!..

Во дворе пронзительно завизжала собака, послышалась какая-то возня. Не уверенный, что действительно хочу это видеть, я прижался лицом к стеклу. «Находясь на свету, ты видишь только свет»… - вспомнились слова Олега.

...Распростертое на тротуаре тело вздрогнуло и зашевелилось. Пальто вздыбилось, словно под ним вставала в стойку огромная змея. Черное, лоснящееся щупальце выпросталось во тьму, схватило ближайшего пса и потянуло его внутрь.

Исступленный визг огласил пустынный двор. Когти заскребли по асфальту. Стая провожала "товарища" мутными глазами, словно под гипнозом наблюдая, как могучая сила сминала его в бесформенный комок из мяса и шерсти. А потом серая ткань сползла в сторону, как будто открылся занавес. То, что находилось под ним, больше напоминало огромный ком мясного фарша. Фарш шевелился, пульсировал, беспрестанно меняя свою форму. Два тела внутри него слились в одно целое. Сплелись узлы мышц, "спаялись" кровеносные сосуды. Под тонкой пленкой серой кожи бугром перекатывалась собачья голова, "ползла" вверх внутри исковерканного Мясного Колосса, пока ее полные боли и еще живые глаза не уставились в единственное горящее в доме окно...

... И тогда Тьма всматривается в тебя...

Я бросился к выключателю и с силой ударил по нему ладонью. На улице завизжала еще одна собака.

…Я бегу, захлебываясь вязкой темнотой словно туманом. Направление давно потеряло всякий смысл. Угрюмые проулки, хищные улочки и безразличные тупики сплелись в причудливый узор - письмена давно умершего наречия, летопись никогда не существовавшего мира. Я не могу прочесть ее, но существует тот, кто может. Его навязчивый шепот преследует меня, не позволяя сбавить шаг. Он рассказывает Истории…

...Черный силуэт движется по отвесной стене. Он похож на тень отбрасываемую ветвями мертвого дерева - такой же уродливый, с множеством сучковатых отростков. Но тень не может перемещаться так быстро, и нет источника света, который мог бы ее породить.

Внизу, в узком проулке - жертва. Медленная, неповоротливая, испуганная. Человек не знает, что за ним наблюдают матово-черные глаза, видят каждое его движение, словно в замедленной съемке.

Короткими перебежками силуэт спускается вниз. Болоньевая куртка трещит по швам от напряжения в мышцах четырех дополнительных конечностей, «проросших» сквозь ее бока. Острые шипы скрежещут по кирпичной кладке. И только один точный прыжок отделяет жертву от верной гибели...

…За спиной раздается скрежет и странный гул, похожий на вой ветра. Отражаясь от каменных стен и исполинских заборов, он многократно преломляется, принимая самые жуткие формы - то цокот когтей, то семенящая дробь чешуйчатых лап гигантского насекомого. Всего лишь эхо моих собственных шагов, но мне не хватает решительности развернуться и убедиться в этом...

...Цветочный бог умер много лет назад. Он не вынес всей той боли, что изливали ему дети. Но Цветок остался. Он поглотил тело своего хозяина, так же как поглощал сначала насекомых, а позже - мышей, крыс и бродячих собак. И он рос, потому что это единственное, что умеет Цветок. А потом он начал слышать их. Наивные молитвы улавливали чуткие собачьи уши. Носы грызунов реагировали на приносимую в жертву кровь. Мозг мертвого божества подсказывал нужные ответы. Потому что все, кого он поглощал, становились его частью. Они были обречены провести вечность в его нутре. И, конечно, ему не было дела до глупых проблем обиженных на весь мир малышей. Ему просто надо было есть...

...Рядом с открытым канализационным люком лежит голова ребенка. Синий язык вывалился изо рта, глаза провалились внутрь черепа. Приманка.

Я слышу, как неумолимо приближается хруст суставчатых конечностей, как острые шипы высекают искры из бурого кирпича, и в последний момент резко бросаюсь в сторону... Мимо пролетает тело гигантского насекомого облаченного в обрывки человеческой одежды. Тут же из-под земли вырываются длинные щупальца-лианы, хватают свою жертву и тянут в темный зев туннеля, ломая длинные хитиновые ноги... "Жук" сопротивляется изо всех сил. Режет хищные силки когтями, выдирает их "с мясом" из белесой студенистой массы, заполонившей собой все подземное пространство. Я решаю не дожидаться исхода этого поединка...

… Она уже почти забыла те первые бессонные ночи, сводящую с ума боль внизу живота и пронзительный взгляд маленького существа, безмолвно наблюдающего за своей нерадивой матерью.

Она не хотела его. Радовалась, как дура, что этот багровый, обвитый пуповиной комок плоти решил выйти из нее раньше срока. И молилась всем богам лишь об одном – пусть он окажется достаточно маленьким, чтоб не застрять в канализационных трубах. Но он не собирался ее отпускать. А потом она поняла, насколько крепко они связаны...

Дома расступаются - мертвецы, слепо пялящиеся в ночь пустыми глазницами окон - и я вижу фонари. Они не светят, они флюоресцируют, словно бледные грибы на длинных бетонных ножках. Под одним из таких «грибов» стоят они. Нет - оно.

Нас разделяет только узкая лента тротуара. Женщина широко и призывно улыбается. У ее ног безжизненно застыло крохотное иссохшее тельце. Но этому существу не обмануть меня. Я вижу уходящий под полы куртки поводок-пуповину, и вижу, как бурые капли срываются вниз и разбиваются об асфальт, когда он натягивается.

Я снова бросаюсь бежать, и сразу два крика летят мне в спину – истеричный женский и пронзительный вопль младенца.

Города больше нет. Осталось лишь гротескное подобие, мертвая декорация. Потухшие светофоры, нависшие над пустынной трассой безглазыми черепами. Ржавые "скелеты" брошенных машин. Скопища домов и их частей - иногда всего одна комната, или лестница, уходящая в пустоту.

Сквозь грубые шрамы трещин я вижу признаки какого-то чужеродного присутствия - сервированный на три персоны стол с идущим от тарелок паром, душ, оставленный литься в ванной, рябящий помехами телевизор, даже не подключенный к сети. Интересно, кто может населять это жуткие апартаменты?

…У бездомных свой бог - ненасытный, коварный, порочный. Его алтари - гниющие мусорные кучи. Его храмы - грязные подвалы и коллекторы. От его посланников не укрыться ни днем, ни ночью, но сам он не любит свет. Он говорит с бродягами во тьме, посылая им безумные образы прямо в мозг. И всегда награждает тех, кто служит ему с особым рвением.

Их легко отличить от остальных, если знать, на что смотреть. У слепца, стоящего в переходе с протянутой рукой, под черными стеклами очков шевелятся выпуклые фасеточные глаза. Бомжиха, собирающая бутылки в парке, с легкостью может выудить кошелек из кармана своими многосуставчатыми пальцами. У старика, стреляющего сигареты на остановке, под застарелыми корками грязи и гнойными нарывами проступают прочные хитиновые наросты...

Когда сталкиваешься с ними - главное не дать понять, что ты знаешь. Иначе они будут преследовать тебя до тех пор, пока не загонят в какую-нибудь изощренную ловушку. А потом принесут твое тело в жертву своему божеству и пожрут то, что останется...

Широкий проспект, незаметно перетекает в серый пустырь. За ржавой металлической сеткой раскинулась городская свалка. Целлофановые пакеты кружатся в восходящих воздушных потоках. На неширокой расчищенной площадке горит костер. В его метущемся свете я вижу подростков-беспризорников, застывших в неестественных для людей позах у подножия мусорных холмов. Ветер доносит обрывки голосов - звенящие, скрежещущие, визгливые. Кажется, они поют, поют до тех пор, пока мусор не начинает шевелиться и опадать в разные стороны, истекая едким фильтратом. Вонь ударяет в ноздри. Костер коптит беззвездное небо, бросая тусклые блики на лежащее рядом тело, с торчащими в разные стороны обломками хитиновых пластин. Я узнаю его - Цветочный бог не смог удержать свою добычу. Конечности человека-жука еще дергаются в мучительных судорогах, но он обречен, я вижу это. То, что поднимается из горы мусора больше похоже на гигантского таракана.

У бродяг свой бог. Он всегда награждает тех, кто служит ему с особым рвением. Но он может и сурово наказать тех, кто не оправдал его доверия.

Когда я медленно отступаю во тьму, чтобы убраться из этого места, бездомные начинают жрать.

Я бежал лишь для того, чтобы попасть из одного кошмара в другой. Не знаю, сколько это продолжалось. В этом мире не существует времени, а пространство складывается и раскладывается, подобно подзорной трубе. Но - "у всего есть свой конец".

Теперь я стою и смотрю на тускло поблескивающие «обрубки» трамвайных рельсов, нависшие над безграничной черной пустотой. Вниз осыпается крошка асфальта. Корни иссохшего дерева торчат из-под земли, словно окаменевшие щупальца. Мир оказался не прописан. Только черновик, робкий набросок начинающего художника, оказавшегося достаточно талантливым и безумным, чтобы его полотно зажило собственной жизнью.

Он тоже здесь. Как и всякому автору, ему интересна реакция своего читателя. Я слышу шепот прямо у себя за спиной, а потом вижу, как из пустоты проступает закутанная в лохмотья фигура - дергающаяся, искореженная, словно смятая тяжестью несомого им бремени. В нем не осталось почти ничего от человека, и когда кривые, похожие на птичьи, пальцы хватают меня, я вижу, что у него нет даже лица. Только Тьма клубится под черным капюшоном. Но я все равно узнаю своего друга. По голосу.

Бесконечная космическая чернота выедает мои глаза. Абсолютная тишина выдавливает барабанные перепонки, рождая настойчивый шепот прямо в мозгу. Истории пропитывают меня, разрывают изнутри, и я мечтаю о смерти. Но смерть - недостижимое благо, и я его лишен. Я обречен услышать все.

...И когда Ищущий познал Откровения, Тьма расступилась перед ним, и он увидел свет...

Свет исходит от монитора, стоящего на столе в центре крохотной комнатки. Вокруг угадываются очертания разбросанных книг – только очертания, непрорисованные текстуры. Лишенное занавесок окно зияет черным бездонным провалом. Я сажусь за стол, и руки сами ложатся на клавиатуру. Я так рад, что все еще могу видеть и осязать.

Олег добился своего. Ему больше нечего мне доказывать. Он Творец. Он лепит из Хаоса. И у него, конечно, еще появятся последователи. Но и он оказался не всесилен. Или ему просто стало одиноко творить одному?

Моего мира больше не существует. Мироздание вошло в резонанс и разлетелось на куски. Ничего не существует – только монитор и клавиатура. Этого достаточно, чтобы записывать все те истории, которыми поделился со мной мой друг. Чтобы расширять и прорабатывать новорожденную вселенную ужаса. У меня впереди вечность.