Шёлковый мост

Глава 1

Я жажду обрести счастье. В счастье купают младенцев, кутают любимого человека, хоронят забытые драгоценности. Мне выпала честь думать о нём, о счастье в жёлтых тонах, представлять себя бегающим среди детей, видеть вымазанные в краске ладони. Эх, мне повезло… Завтра я пройду Шёлковый мост. Да, пройду, определённо! Наконец, он убережёт меня от злых языков. Не будет яда, плещущего на плечи, не будет сплетен и лести, гуляющих рядом, пока я наливаю кофе, и он не будет лезть мне в рот, пока я встречаю жену. Да, она тянет меня вниз, и я благодарен судьбе за то, как она преподаёт мне уроки. Они приправлены криком, в основном, но так даже лучше, так проще понимать, как ходит и красится истинное несчастье.

Мне суждено от него отвыкнуть. Наш берег так и зовётся – истинное несчастье. Тот берег – спасение. К нему нас и готовят всю жизнь. Гладят парадный костюм, прихорашивают, обмазывают волосы воском, дабы не испугать жителей того берега. Они давно не видели нас, давно им не приходилось наблюдать, как кто-либо из нашей части города пересекает Шёлковый мост. Мы увязли в бытовых ссорах, стали яростней размахивать кулаками и выше забираться по зданиям. На год старше город – на этаж выше самоубийцы. Безусловно, отчаявшихся у нас как-то заметно прибавилось. Встаём под звуки упавшего тела, перемешиваем расплющенные мозги вместо яичницы, а со дна бокалов поднимаем осколки разбитых зубов. Боюсь, что однажды этот утренний ритуал повторится без моего напарника. Он сам отчается, совсем скоро. Мало веры в себя и недостаток цинизма. Я прямо так и говорю ему: «Ты зациклился, оставь их, забудь! Они недостойны твоего сожаления, борись, цепляйся за себя, за свою душу, только не думай о них!». И это помогало на время, несколько дней он бродил по участку с сияющими глазами, но затем, спустя пару самоубийств, они вновь затухали. Я видел цель чётко, как и мой начальник, городской комиссар, комиссар северной части, которому однажды практически удалось пересечь мост. «В конце, - говорил он, - ты задыхаешься. Шёлк обвивает тебя, связывает по рукам и ногам, липнет к нёбу и не даёт попрощаться». Ох, как же он ругал нас за то, что мы его вытащили из воды. Никому не хотелось признавать, что он не справился, что он слишком слаб в своей жажде обрести счастье. Мы не видели его взгляда в дальнейшем. Он простил нас только на пятой неделе. На той самой неделе, когда я объявил о своём намерении пересечь мост. И тогда я вспомнил о нём.

На спутнике много кратеров. Наверное, это особенность каждого спутника. По ним бегала лунная пыль, а песчинки базальта рисовали их чахлые профили. Столь же безжизненные, как и корни пустынных растений. Его прозвали Кататонией… прозвали спутник, на котором захожие астронавты оставляли большие следы. Они задерживались тут до самой смерти, по неосторожности, совершенно случайно. Отчаянье напевало им колыбельные и не отнимало взгляда ни на секунду. «Слушай во тьме, поднимайся без вздоха». Больше эпитафия, чем колыбельная. И он слушал её на рассвете, боясь пошевелиться. Правда, шевелились щупальца, от которых трудно было избавиться. Они вышли из его коленей, из его ступней, из его ладоней. Тело тянуло вниз, с каждым днём на Кататонии он обрастал новыми щупальцами. Он был бы рад солнцу, его испепеляющим безбрежным лучам, чтобы сгореть под ними, вот только, увы, щупальца защищали его. Они держали его в тени кратера, в самой глубокой тени, покрывая струпьями, словно хитином. На щеках сохли песчинки, лунная пыль ухаживала за волосами, и ни единожды они не сумели залезть ему в рот. Ведь ко рту присосалась щупальца, что помогала оставаться в сознании.

Знаете, в моём мире баланс явно скомпрометирован. Тот самый баланс, чья хозяйка – бесстрастная Вселенная. Нет, правда, ему, судя по тому, что происходит, откровенно наплевать на нас, на живых, ведь старухе с косою есть много чего предложить. Это нам приходится всю жизнь околачиваться у порогов, слоняться у высоких обочин, молиться о будущем, а старухе стоит напомнить об энтропии, как всё – мы сразу же бросаем оружие. Беспорядочность привлекательней, её силуэт никогда не станет отчётливым, и потому чаша с нашими душами на весах смело летит в корзину. Без сомнений, мы проигрывали эту гонку. За жизнь бороться становилось всё сложней. И в эти моменты в ход шло последнее, чего определенно не может предложить старуха, - душа за душу, великая жертва, на которую мог пойти только истинно счастливый человек.

На спутнике настали дни холода. Он ощущал, как мороз берёт верх, особенно тут, в самой глубокой тени. Он мечтал о горячем дыхании солнца. Да чего уж, хотя бы о призраке солнечного тепла, ведь нутро угасало. Да, с каждым днём он терял свои силы, новое щупальце нарастало на старое, и склизкая влага облепляла его со спины. На теле не осталось мест, где бы спутник не поиздевался над ним. Его слабость была выставлена на потеху, а страх оголён, как кожа, покрытая струпьями. Та превращалась в камень, а склизкая жидкость в бальзам, готовя его к древнейшему из прощальных обрядов. На Кататонии не зарывали в землю, нет, здесь при кончине из тебя делали самую настоящую мумию. Он боялся пошевелиться, дабы не ускорить процесс, хотя холод уже достиг нутра.

Щупальце не давало ему угаснуть… полностью. Оно копошилось во рту, как только могло, и лезло дальше, в гортань, стараясь посильнее надавить на лёгкие. Нужно ударить по ним, ещё раз и ещё раз, а затем ещё… и всё для того, чтобы вместе с лёгкими по груди продолжало двигаться истощённое, проигравшее гонку сердце.

- Ступай смело, сынок, не смотри на нас, – приговаривал комиссар сегодня, в мой знаменательный день, - на том берегу давно нас не видели, не оборачивались в нашу сторону, так что дерзай, покажи им, покажи, кого они так бессовестно игнорируют!

Я стоял у мощённой тропы. Она начинала его, предваряла подъём по Шёлковому мосту. Он был в метре, да, он был в метре, наконец-то! Наконец годы ожиданий подошли к финалу. Я сделал шаг. Затем второй. Я зажмурился. Веки слиплись, настолько сильно, что в глазах потемнело. «Верь, цепляйся, борись за свою душу, только не думай о них!», - я почти выкрикнул это, но мне хватило ума промолчать. Шёлковый мост чувствует, ощущает фальш, лишний нагоняй, и ему не составит труда расквитаться с твоим шарлатанством. Я выбросил руку, на десятом шагу я захотел дотронуться до шёлковых поручней. Они источали тепло, от них так и веяло домашним уютом, а потому я зарыл ладони поглубже. По ступням тоже прокатилась приятная теплота, но ума хватило и теперь, я не повёлся. Меня испытывали, мост хотел, чтобы я избавился от ботинок и пошёл свободно, с чистыми мыслями и с обнажившимся телом. Он бы дошёл и до носков, заставил бы снять рубашку, майку, трусы, ради потехи, ради цели выставить меня дураком, извратить решимость, с которой я подошёл к нему, а также рассмешить берега, наблюдавшие за тем, как я бесцеремонно отворачивался от своей сути. Быть несчастливым… как я устал от этого. Я хочу просто похоронить утешение, в чьих объятиях без конца просыпаюсь, и дотронуться счастья, что научит меня детским невинным слезам. Я отнял руку от поручней. Шёлк огрубел, переняв грубость от рук, и я заметил, как дошёл до середине моста.

Колени разворотило. Там, где рождалась плеяда толстенных щупалец, показалась его мясная изнанка. Спутник покрылся мраком, он задвигался против своей оси, отворотился от солнца и спасовал, бросив планету, вокруг которой плясал целыми тысячелетиями. Вот, началось. Первыми посыпались ногти. Вторыми – зубы, обросшие гнилью. За этим попадали волосы. Он резко вспомнил… да, точно, он вспомнил! Их вырывали не единожды, эту процедуру он проходил чуть ли не каждый месяц, отец пристально следил за ним, стоял за решетчатым грязным оконцем и стыдил себя за то, какое семя он нёс. Сожалел, какое уродство породил на свет. Однако это не пробуждало обиду, обрастая базальтовым коконом, он принимал сейчас удар за ударом, гордо поднимал голову и полз по обличию тени, из которой не было выхода. Несмотря на разочарование в их глазах, он бы хотел увидеться с ними, точно, увидеться напоследок с отцом, увидеться с матерью и сказать, как слаба их ненависть на фоне его бесконечной любви. Он вспомнил, что лежит на их лицах, ведь на спутнике много кратеров. По ним бегала лунная пыль, а песчинки базальта рисовали чахлые профили. Точнее, портреты. Портреты тех, кого ты успел порядком разочаровать. И тут ему вспомнился берег, где один из несчастных искал для него источник спасения.

Я переступил середину. Мост не отверг меня, он продолжал терпеть, терпеть мои медленные назойливые шаги. Я двигался, словно эквилибрист. Подо мной замирало минное поле, а в голове только и толпились мысли, что о дурацкой яичнице поутру. «Там она наверняка будет вкуснее, - уверял себя я, - запах насытится блажью, а по краям посыплют райским горошком». Подумав об этом, я почувствовал, как шёлк под ботинками слегка надорвался. Вот оно. Началось. Я замер и вспомнил о нём, и мысли о великой жертве ненароком прорвались наружу. С неба спустился голос. Это был его голос. Им он мне и запомнился. Слегка резкий, в меру сумбурный, но бесконечно, бесконечно живой… ни у одного из близких не получалось изобразить его. «Слишком прост и одновременно недосягаем». Ха, до чего же смешно вспоминать эти слова теперь, когда не только его голос погрузился в бездну, но и он сам. Хотя нет, он бы сказал «затерялся в зените». Всё так, его больше привлекали аналогии с космосом, ведь он с детства обожал представлять, как лежит среди звёзд и машет руками, не страшась шевельнуться. Да, теперь, когда я стоял на пороге чьего-то спасения, я полностью осознавал, как же всё-таки нелегко прощаться с добрыми воспоминаниями.

Пройдя следующую пару метров, я вдруг почувствовал, как нога моя проваливается в тонкий разрез. Я задвигался медленней, руки от греха попрятал в карманы и выставил грудь, быстро вдохнув. Нужно было поторопиться. В воздухе ощущалось присутствие моря, я вдыхал влагу, под завязку набитую хрустальной росой, и тут же забывал, что минуту назад в попытке одурачить Шёлковый мост намеренно вдалбливал в голову мысли о свежей сытной яичнице на том берегу.

Руки мои затряслись, мой обман показался мне глупой издёвкой. Мне самому стало стыдно. Я шёл, плюя на чужие мечты, на желания, которых у меня не было отродясь. Всё, финита, отныне я не имел права даже обернуться туда. Берег несчастья закрыт, остался лишь берег, к которому мне не суждено сегодня прийти. У комиссара остановится сердце, когда он узнает, насколько я оказался циничен. Я наступил на новый разрез, шёлк размяк и я пустился к воде, забыв о жажде, которую она, увы, не могла утолить.

Спутник содрал с него кожу. Он попытался вскрикнуть, но щупальце, что копошилось во рту, тотчас же заткнуло его. Оно продолжало массировать его грудь, изнутри, ломая рёбра и донимая хребет, из которого вмиг выросли хищные когти. Они начали кромсать невесомость, разделывать её и отбрасывать в тень, где армии щупалец уже не оставалось места. Они вытолкнули из кратера лунную пыль, базальтовые песчинки, оставив для него лишь портреты. Портреты родителей… и старшего брата, что тщетно искал способ навалять судьбе. Тот отплясывал румбу перед балансом, пытался отвлечь его от даров смерти и играл обычного детектива. И он не опускал руки, ни разу, несмотря на то, каков неутешителен был диагноз. Не имея понятия, как агонизирует разум, брат понимающе и болезненно кивал, глядя ему в глаза, и с грустью на лице начинал зачитывать новости, о которых гудела планета. «Брат где-то там, внизу, ищет спасение для меня», - проскользнуло в его угасающих мыслях сейчас, и на этом почуял, как когти впервые коснулись его разворочённой мясной изнанки.

«Я иду, брат, держись, только держись», - подумал я за мгновение, как оказался в воде. Шёлк последовал вглубь, повторяя за мной. Он прикоснулся ко мне и первым делом сбросил с меня ботинки. Затем он дошёл до носков, скинул рубашку, майку, трусы, брюки, и оставил меня следовать ко дну голышом. Моя сила была выставлена на потеху, а решимость оголена, как кожа, покрытая панцирем. Я весь превращался в нечто бесформенное, во что-то, напоминающее эфир, и мне хотелось побыстрее стать частью древнейшего из обрядов, в котором твоё тело при всём желании не смогут никак зарыть в землю.

Он заметил, как кожа вернулась и когти внезапно отсохли. Они выпали на хребет и рассыпались, обратились в прах, отдав невесомости то, что успели значительно растерзать. Неожиданно над кратером появилось солнце, затем оказалось, что спутник задвигался в обратную сторону, как и задумано, по своей оси, а через мгновение он полетел к планете, которую когда-то ревностно оберегал и не оставлял наедине целые тысячелетия.

Шёлк стал связывать его, связывать по рукам и ногам, залезая в рот и прилипая к разбухшему нёбу. «Брат, прощай, - говорил я, не раскрывая губ, - живи для других, цепляйся, борись за них. Ведь они не протянут и дня без твоего глубочайшего сожаления».

Он сбросил кокон. Волосы вернулись на место. Новые ногти и белые зубы. Он пошевелил пальцами и пополз подальше от глубокой тени. Дни холода завершились, а значит, пора возвращать рассудок.

Никто не полез в воду, чтобы вытащить меня. Никто напоследок не бросил на голову осуждающих взглядов.

Щупальца истончились. Их выбросило прочь от коленей, прочь от ступней, прочь от шершавых ладоней, и он поднялся над кратером, медленно вылезая из Кататонии.

Я жаждал счастья. И я обрёл его, спасая близкого человека.

Он протянул руку к высыхающей щупальце, копошащейся во рту, и резко выдернул её.

Я жаждал обрести счастье. И я обрёл его. И Шёлковый мост мне в том совсем ни к чему.

Вместо щупальца - кислородная маска… он услышал протяжный писк… несколько коротких... и сердце забилось… то самое сердце, что секундами ранее проигрывало в беспорядочной гонке.

Конец.