Шелк

Полночь. Часть I

Проверить ту заброшенную больницу они собирались уже давно — с тех самых пор, как два года назад наткнулись на пожелтевшую газетную вырезку в городском архиве. В статье с размытой фотографией говорилось о «внезапном и срочном закрытии санаторно-лечебного комплекса ввиду неопределённых обстоятельств». Без каких на то причин, эта недосказанность, как заноза, засела в сознании Джонатана Райта, превратив обычную городскую легенду в навязчивую идею. Генри же тогда лишь покрутил у виска, но идею подхватил — ради призрачного шанса найти артефакты прошлой эпохи или хотя бы сделать пару атмосферных снимков для своего блога о забытых местах.

Но руки никак не доходили: то учёба, то проекты, то бесконечные бытовые дела. Мысль о поездке в тот глухой лес, за три десятка километров от города, откладывалась снова и снова, обрастая по пути новыми слухами — о странных огнях в окнах, о доносившихся будто бы криках, о том, что все дорожные указатели к комплексу со временем куда-то бесследно исчезли.

Теперь же, когда последние переводные экзамены были сданы, а все академические долги — закрыты, в их расписании образовалась зияющая пустота, которую нужно было чем-то заполнить. И эта пустота идеально совпала по форме с навязчивым желанием Джона — наконец раскрыть тайну. Свободного времени стало куда больше, а вместе с ним вернулась и та детская, почти инстинктивная тяга к приключениям, которую взросление и рутина старательно хоронили под слоями ответственности.

Джонатан Райт, высокий темноволосый парень с упрямым подбородком и привычкой всё планировать, шёл впереди по едва заметной лесной тропе. Луч его мощного тактического фонаря выхватывал из темноты корявые стволы сосен, сломанные ветки и промоины на глинистой почве. Он двигался целеустремлённо, как человек, следующий по маршруту, который он мысленно прочертил по карте десятки раз.

Генри, от природы более боязливый и склонный к сомнениям, плёлся позади на расстоянии нескольких шагов. Его собственный фонарик метался по сторонам нервными, короткими рывками, выхватывая то внезапно возникший пень, похожий на притаившуюся фигуру, то мерцающие вдалеке глаза какого-то ночного зверька. Он постоянно оглядывался через плечо, и каждый шорох в чаще, каждый треск сучка под его же собственной ногой заставлял его вздрагивать, будто в ожидании не просто опасности, а целенаправленного, тихого преследования.

— Мы нарушили комендантский час, Джон, — не унимался он, едва переводя дух после того, как чуть не споткнулся о скрытый корень. Его голос звучал сдавленно в густом, почти осязаемом лесном мраке. — Могли подождать, пока его отменят, а не рисковать штрафом, а то и чем похуже. Я слышал, патрули теперь с собаками...

— Отменят? — парень иронично хмыкнул, и звук этот, короткий и сухой, затерялся в сырой тишине леса. — Интересно, когда именно. Объясни они хоть какую-то внятную причину, почему мы должны сидеть дома, было бы куда проще. Но знаешь, — он резко остановился и медленно развернулся к Генри, так что луч его фонаря на мгновение ослепил приятеля, выхватив из тьмы широко раскрытые, полные беспокойства глаза. —Недосказанность меня всегда пугала куда больше, чем прямая угроза. Прямую угрозу можно понять, оценить, от неё можно защититься. А вот тишина и намёки... В них всегда может оказаться всё что угодно.

Отойдя на несколько шагов влево, к почерневшей от времени и влаги кирпичной стене главного корпуса, он присмотрелся к плану здания, едва видному на потрёпанной, покрытой слоем пыли и паутины схеме пожарной эвакуации. Стекло защитного короба было разбито, а сама схема, когда-то ламинированная, теперь сморщилась и пожелтела, покрылась причудливыми разводами плесени, похожими на карту неведомых земель. Контуры коридоров и комнат расплылись, некоторые надписи стали почти нечитаемыми.

Джон смахнул с бумаги паутину, и в воздухе взметнулось облачко пыли, закружившееся в луче фонаря. Он прижал схему ладонью, пытаясь разгладить её, и провёл указательным пальцем по линиям коридоров, словно пытаясь прочувствовать маршрут. Его палец остановился на квадратике, обозначавшем их текущее местоположение — «центральный вход» — и медленно пополз дальше, к ответвлению, ведущему в восточное крыло.

— Смотри, — тихо произнёс он, больше для себя. — Тут должен быть служебный ход. И… что это? Отдельное строение, примыкающее к прачечной. Будка охраны, что ли?

Сделав несколько снимков на телефон, аккуратно запечатлев схему со всех ракурсов (батарея уже была на половине, и это его самую малость беспокоило), Джон медленно пошел вдоль шершавой кирпичной стены, водя лучом света по швам кладки, по заросшим плющом оконным проёмам с пустыми глазницами рам. Запах стоял специфический: затхлости, сырого камня и чего-то ещё, сладковато-гнилостного, едва уловимого.

Внезапно луч фонаря выхватил из тьмы массивную деревянную дверь, обитую когда-то черным железом, но теперь покрытую ржавыми подтёками. Петли были толстыми, коваными. Дверь, судя по всему, была главным служебным входом. И она была не просто закрыта. На ней висел здоровенный, покрытый рыжей коррозией висячий замок, а под ним — тяжёлый шкворень, вставленный в скобы наглухо, будто намертво приковавший створки к косяку. Эта дверь была заперта основательно, с очевидным намерением не пускать вовнутрь или, может, не выпускать?

— Ну вот, это знак судьбы, — выпалил Генри, увидев это укрепление. — Самый что ни на есть очевидный знак, что не нужно испытывать удачу, что лучше развернуться и идти домой, пока не стало поздно. Посмотри на этот замок! Он тут лет двадцать, не меньше!

— Заткнись, Освальд! — не выдержал тот, и его голос, обычно ровный и насмешливый, прозвучал резко, отчего Генри вздрогнул не меньше, чем от шорохов в кустах. Джон повернулся к нему, и в бледном отблеске фонаря, падавшем снизу, его лицо выглядело искажённым — скулы были напряжены, глаза сузились до щелочек, в которых мерцало не просто раздражение, а что-то более острое, похожее на подавленную ярость или страх, не желающий признавать себя. — Вообще-то это с самого начала было твоей идеей! Ты же трещал без остановки: «Архитектура модернизма, Джон!», «Атмосфера застывшего времени!», «Легенды, которые нужно задокументировать!». Не тебе теперь трусливо трястись и возникать на ровном месте!

Он сделал резкий шаг к Генри, и тот инстинктивно отпрянул, споткнувшись о корень. Джон же не стал наступать дальше. Вместо этого он с силой ткнул пальцем в хрустящую бумагу схемы, которую всё ещё сжимал в другой руке.

— Вот, смотри сам! — он глянул на схему, а затем резким, почти театральным жестом указал лучом своего фонаря в сторону, за пределы главного здания, в непроглядную темень, где когда-то должен был быть въезд со шлагбаумом. Луч света, слабеющий на расстоянии, выхватил из мрака лишь смутные очертания заросшей колеи и полусгнивший столб, увенчанный клубком колючей проволоки. — Видишь этот квадратик? Отдельно стоящее строение, в двадцати метрах отсюда. Будка охранника! Или пост, или караулка — называй как хочешь. Если кто и мог уйти отсюда в последний момент, имея на руках ключи от всего, так это они. Значит, там может валяться та самая заветная связка, которую мы ищем. Или… — Джон намеренно сделал паузу, позволив словам повиснуть в сыром, холодном воздухе, — …или могут быть следы того, кто хотел уйти, но попросту не успел. Кто запер дверь на этот чёртов шкворень и замок снаружи, а потом… исчез. Или был вынужден остаться внутри.

— Ты же не намекаешь, что мы можем наткнуться на… — тот не договорил. Его взгляд метнулся от лица Джона к тёмному провалу главного входа и обратно. Он мысленно дорисовал окончание: на тело. На скелет в форме. На что-то худшее.

Но Джонатан уже не слушал. Он вдруг встал посреди длинной каменной дорожки, потрескавшейся и проросшей сорняками, и с каким-то странным, почти ритуальным жестом развёл руки в стороны, будто бы пытаясь охватить и объять невидимые масштабы этого места. Его тень, уродливо вытянутая светом фонаря, упавшего на землю, легла на стену здания, превратившись в гигантского, безликого стража.

— Оглянись вокруг, — произнёс он, и его голос внезапно стал тише, но от этого только весомее. Он медленно поднял глаза в небо, где месяц, жалкий серпик света, беспомощно прятался за рваными, быстро несущимися облаками, будто и ему было не по себе здесь. — Это огромный, мать его, самодостаточный комплекс посреди глухого леса! Здесь были свои котельные, прачечные, своя кухня, свои генераторы. Город в миниатюре, отрезанный от мира. Тут мы если и захотим позвонить домой, то попросту не поймаем ни единой палочки сигнала, ибо его тут уже километров тридцать как нет! Ты думаешь, такое место, куда вбухали столько денег и сил, просто так взяли и бросили на произвол судьбы на бог знает сколько лет? И без единой попытки продать?

На мгновение парень застыл в этой позе, раскинув руки, и прислушался. Не к Генри, не к собственному дыханию, а к ночи. К шелесту мокрой от недавнего дождя листвы, к скрипу веток, к далёкому, одинокому уханью совы. Звукам, которые вдруг показались ему не просто фоновыми, а внимательными, оценивающими.

— Пока мы здесь, — медленно, отчеканивая каждое слово, продолжил Райт, опустив руки и глядя прямо на приятеля, — стоит ожидать абсолютно всё.

Передвигаться было трудно даже с фонариками. Местами корни вековых деревьев поднимали асфальт, так, что невозможно не споткнуться. Там, где дорога становилось ровной, был риск ступить в глубокую яму и полететь носом вниз, разбив попутно всю технику. Избежать неровностей, кончено, получится, если смотреть под ноги, но тогда велик шанс напороться на ветки низких елей, высаженных вдоль дороги. Когда в бледном свете показалась сторожка, оба уже трижды успели проклянут всех и вся.

— Погоди, ты же не... — начал Освальд, но было уже поздно.

Джон не стал ждать. Он отбросил всякую осторожность. Взяв монтировку обратным хватом, чтобы использовать её утяжелённый конец как дубинку, он сделал короткий, резкий замах от плеча. Удар пришёлся не по замку и не по раме, а прямо в центр мутного, покрытого грязью и конденсатом оконного стекла бокового окошка сторожки. Звук был не оглушительным, а скорее глухим, хлюпающим — словно разрывали плотную ткань. Стекло, оказавшееся старым и хрупким, не просто треснуло, а рассыпалось — не с мелодичным звоном, а с сухим, коротким хрустом, рассыпавшись на тысячу мелких, тусклых осколков, которые, словно слёзы этого места, брызнули внутрь помещения и упали на грязный пол с приглушённым шелестом.

— Джон! — ахнул Генри, отшатнувшись, будто осколки могли долететь и до него. Его протест утонул в наступившей после удара звенящей — но не в прямом, а в метафорическом смысле — тишине. Теперь в ночи зияла чёрная дыра, из которой пахнуло запахом, в десять раз более сильным, чем снаружи: пыль, мышиный помёт, сырая древесина и что-то ещё, сладковато-приторное, как от забытых в шкафу лекарств.

Парень даже не вздрогнул. Он методично, будто выполняя запланированный этап работы, сунул руку в перчатке в образовавшийся проём, нащупал шпингалет — он поддался со скрипом — и распахнул створку. Теперь доступ был открыт. Он избежал долгого и шумного сражения с ржавым дверным замком, но цена этой скорости висела в воздухе ощутимым грузом разрушения.

— Идиотский варварский метод, — пробормотал Освальд, всё ещё не двигаясь с места. Его глаза были прикованы к зияющему пролому, который больше не казался простой дырой в окне.

Джон его проигнорировал. Он уже действовал дальше: пристроив фонарь на подоконник, чтобы луч освещал внутренность сторожки, он просунул внутрь длинную, похожую на сучковатую трость палку, которую подобрал у дороги. Аккуратно, с видом археолога, извлекающего артефакт, он зацепил её развилкой за большой ржавый гвоздь, торчащий из балки над дверью.

Сняв связку ключей, Райт вытащил руку, долго не думая, сунул связку в карман куртки и так же без лишних слов вернул монтировку Генри. Тот машинально взял её, но его пальцы не сжали рукоять, а лишь обхватили её, и инструмент повис в его руке, как бесполезный груз. Ещё с минуту тот стоял как выкопанный, не понимая, к чему было использовать варварские методы, когда как Джонатан хрипло выдавил:

— Ты только посмотри — дверь-то не снаружи была заперта.

Часть II

Он хотел было лезть назад, отпрянуть, отшатнуться — сделал первое инстинктивное движение, всем телом ощутив внезапный, неслабый толчок чистого, животного страха, вскипевшего в груди при виде того, что открылось в полумраке сторожки. Ноги сами просились оттолкнуться от подоконника, чтобы оказаться снова на безопасной, пусть и зловещей, лесной земле.

Но в последний момент, когда пальцы уже впились в холодную деревянную раму, чтобы оттолкнуться, что-то внутри переломилось. Заброшенное помещение не было большим. Четыре на четыре метра, не больше. Воздух здесь не просто пах – он был густым, осязаемым коктейлем из запахов. Тонкая, едва уловимая, но оттого ещё более противная нота разложения, давно остановившегося, высохшего, но навсегда впечатавшегося в это пространство.

Джон, конечно, заметил его сразу, в тот самый миг, как луч фонаря, дрогнув в его руке, скользнул по дальнему углу. Но мозг отчаянно сопротивлялся, не хотел принимать и обрабатывать информацию, пытаясь выдать картинку за груду тряпок, за брошенную куклу в изношенной униформе. Но это не работало.

Тело распласталось на полу, прижавшись спиной к стене, будто пытаясь вжаться в неё, раствориться. Оно было в серо-зелёной форме старого образца, сильно поношенной и покрытой пылью. Костлявые пальцы одной руки судорожно, с почти молитвенной силой, прижимали к груди потрёпанный, обтянутый бурой кожей блокнот. Вторая рука лежала ладонью вверх на полу, а рядом с раскрытой, окостеневшей ладонью лежало табельное оружие – матово поблёскивающий старый пистолет. Он лежал так, будто выпал в последний момент, или был приготовлен, но так и не использован.

— Вот же Господи, — Джон попятился и высунулся наружу, не столько из-за наступающего запаха, сколько из-за леденящего ужаса. — Что ж тут такого произошло?

Генри, наконец пересиливший парализующий страх, который приковал его к месту у разбитого окна, сделал робкий, неуверенный шаг вперёд. Он всё ещё держал монтировку, но теперь она была не орудием, а скорее жалким щитом, бесполезным против того, что ждало внутри. Его фонарик дрожал в руке, луч прыгал по подоконнику, по рассыпанным осколкам, которые мерцали, как кристаллы льда.

Он наклонился, заглянул в тёмный пролом, и в этот момент луч света, словно по собственной воле, сорвался с его дрожащей руки и упал прямо в дальний угол. Свет упёрся сначала в покрытые плесенью стены, потом скользнул вниз – и замер.

То, что он увидел, стало настоящим ударом по мозгам, желудку, и по самой душе. Всё внутри моментально сжалось в тугой, болезненный комок. Он отскочил от окна так резко, что едва не упал на спину, споткнувшись о собственные ноги. Его рот открылся в беззвучном крике, и по телу прокатилась волна леденящей тошноты. Он кое-как, судорожным движением, сдержал рвотные позывы, прижав ладонь ко рту, и в глазах у него потемнело от накатившего головокружения.

Он уже мысленно смирился со многими вещами сегодняшней ночи и готов был принять призраков, паранормальные явления, странные звуки – всё, что угодно из арсенала городских легенд. Однако к такому жизнь точно не готовила.

— Уходим отсюда, Джонатан! — Освальд попытался вразумить приятеля и вцепился в его плечи. — Иначе мы можем оказаться следующими! Надо вызвать полицию, пусть они и разбираются. Да, это ведь их работа, — он ослабил хватку, — а мы в это время разойдемся по домам, мирно и без шума.

— Тише, — коротко ответил тот и прислушался, сделаны несколько шагов в сторону кустов. — Я с самого начала думал, что мне просто кажется, но нет. Выключи свет и жди.

Генри быстро потушил фонарик и продолжал стоять как вкопанный, пока Джон не зашагал к комплексу, постепенно переходя на бег. Быстро добравшись до входной двери и подобрав нужный ключ, они заскочили внутрь, слушая подозрительную тишину, прерываемую только стрекотанием сверчков и пением ночных птиц.

— Тот охранник пытался спрятаться от чего-то, — прошептал Райт, прикладывая ухо к двери, — но своей глупой осторожностью загнал себя в смертельную ловушку, из которой выбраться так и не сумел.

— И что же могло загнать в угол вооруженного человека? — Освальд указал на пистолет. — Будь это хищный зверь, он бы не стал крутиться у двери настолько долго.

Джонатан пожал плечами, и этот жест в полутьме коридора был красноречивее любых слов — жест человека, у которого просто нет ответов, но который уже слишком глубоко зашёл, чтобы это его остановило. Он тихо, почти презрительно хмыкнул. Звук вышел сухим и коротким, эхом отозвавшись от кафельных стен, покрытых потёками неизвестного происхождения — то ли воды, то ли чего-то более тёмного, давно высохшего.

—Зверь? — повторил он слова Генри, и в его голосе слышалось странное напряжение, смесь сарказма и чего-то похожего на догадку, которая сама ему не нравилась. — Может, и не зверь. Может, что-то, от чего пистолет — просто кусок бесполезного металла. Или кто-то, кто умеет ждать у двери очень долго.

Он замолчал, дав своим словам повиснуть в тяжёлом, пыльном воздухе. Тишина в здании была не абсолютной: где-то далеко капала вода, монотонно и неумолимо. Деревянные перекрытия тихонько поскрипывали, будто здание дышало, сжимаясь от ночного холода. И сквозь это всё пробивалось назойливое стрекотание сверчков где-то рядом и редкие, тревожные крики ночных птиц за толстыми стенами.

Ещё с минуту Джон простоял, прислушиваясь. Не только к звукам, а к самой атмосфере, к тому незримому давлению, которое, казалось, исходило от этих стен, впитавших в себя столько лет молчания и страха. Потом он резко, словно приняв какое-то внутреннее решение, зашагал вперёд.

Его ботинки с глухим стуком отстукивали по потрескавшемуся кафельному полу, когда он двинулся вдоль стены, заваленной тенями. Он перешагивал через разбросанный хлам, который валялся здесь, будто место поспешно покидали: опрокинутая тележка с ржавыми медицинскими инструментами, груда пожелтевших простыней, сваленных в углу, пустые стеклянные ампулы, хрустевшие под подошвами. Его луч фонаря, как скальпель, вскрывал один уголок пространства за другим. Где-то, в нише, стояли грубо сколоченные деревянные ящики, на которых ещё можно было разобрать штампы «осторожно, хрупко», а прямо рядом с ними, будто в насмешку над порядком, стояли ряды металлических коек с провисшими панцирными сетками.

Пройдя так ещё несколько метров, парень остановился у глубокой двери, ведущей, судя по табличке, в боковое крыло. Там стена уходила вглубь, образуя короткий, узкий коридорчик, больше похожий на щель. В конце его, едва видная в тени, маячила ещё одна дверь. Она не была плотно закрыта — приоткрыта на пару сантиметров, и из щели лился чёрный, густой мрак, казавшийся почти физически плотным. На двери, чуть выше глазка, висела потускневшая от времени табличка с едва читаемыми цифрами.

— Номер сто двенадцать, — машинально прочитал вслух Генри, остановившись в нескольких шагах позади. Его голос прозвучал гулко в тесноте коридора. — Джон, моё прошлое предложение всё ещё в силе. Оно даже стало в тысячу раз разумнее. Предлагаю не ходить туда, где нас явно не ждут и, судя по всему, даже не жаловали...

— Кабинет врача, скорее всего, — пока тот причитал, парень уже потянул дверь, отворив ее полностью. — Вот шкаф с лекарствами, может и успокоительного тебе найдём, — отшутился Джон и бросил Освальда упаковку знакомых таблеток. — Но пить бы я отсюда ничего не стал.

— Пошел ты, Джонатан! — крикнул тот и отбросил маленькую коробочку в сторону. — Я, похоже, единственный голос разума в этих стенах!

Парень не отозвался, а лишь подошёл к столу и заглянул в один из ящиков. Крайне небрежно лежащие бумаги казались простой медицинской писаниной, все, кроме одной.

— Здесь есть и подземные этажи, Генри, - негромко проговорил Джон, — Идём…

Глава III

Лестница уходила вниз и исчезала в темноте с такой пугающей стремительностью, что даже мощный пучок фонаря Джона не мог осветить её до конца. Луч упорно разгрызал мрак, выхватывая из черноты лишь несколько ступенек впереди: грубые бетонные плиты, потрескавшиеся по краям, покрытые скользким налётом влаги и грибка, а дальше — снова ничего, лишь бездонная, сгущающаяся чернота, казалось, поглощавшая сам свет. Спуск напоминал падение в утробу здания, в его самые потаённые, спрятанные от солнца и времени внутренности.

Джон осторожно ступал по ступенькам, при каждом шаге проверяя их надёжность, и его тело было напряжено, как пружина. Взгляд его постоянно метался между тенью впереди и потрёпанным листком. Жёлтый свет просвечивал сквозь тонкую бумагу, на которой кривым, торопливым почерком была нацарапана схематичная карта подвалов с условными обозначениями.

Генри же продолжал плестись в хвосте, на расстоянии двух-трёх ступеней, и казалось, он боится не только того, что впереди, но и того, что осталось сзади. Он постоянно смотрел наверх, на крошечный квадрат слабого света от приоткрытой двери первого этажа, который с каждым шагом становился всё меньше, превращаясь в бледную, тонущую звезду. Каждый неожиданный звук — шорох, скрип, далёкий удар, который мог быть и воображением, — заставлял его шарахаться, прижиматься к холодной, сырой стене, и его дыхание сбивалось, становясь громким и частым в звенящей тишине лестничного колодца.

— Сколько же здесь подземных этажей? — наконец проронил Освальд, и его голос, заглушённый бетоном, прозвучал приглушённо и жалобно. — Будто бы вечно спускаемся, где-то тут грунтовые воды, наверное.

— Попасть мы можем на два, — отозвался Райт. — Судя по записям, третий давно опечатан.

Бесконечный спуск, наконец, завершился. Лестничный пролёт упёрся в ровную бетонную площадку. Джон остановился, переводя дух, и поднял фонарь выше. Свет, уже ослабленный поглотившей его темнотой, дрожащим пятном пополз по стене, покрытой грубой штукатуркой странного, больнично-зелёного цвета. На этом зелёном фоне, прямо перед ними, серой, потускневшей от сырости краской было выведено короткое «2А».

Цифры и буква казались нанесёнными небрежно, почти по-варварски — широкой кистью, с подтёками. Это была не официальная табличка, а скорее отметка, сделанная кем-то из тех, кто когда-то здесь работал.

— Кажется, прибыли, — тихо сказал Джон, и в его голосе прозвучала не столько радость от достижения цели, сколько глубокая настороженность.

Перед ними открывался узкий коридор, уходивший в темноту. Но вскоре, всего через несколько метров, он внезапно расширялся, образуя нечто вроде небольшого холла или приёмной. В конце этого пространства, подобно бункерной двери, возвышалась массивная металлическая конструкция. Дверь. Она была вся в вмятинах, будто по ней кто-то бил с другой стороны, а по нижнему краю и вокруг замка расползалась рыжая, пузырящаяся коррозия. И всё же, несмотря на повреждения и ржавчину, она выглядела парадоксально цельной, менее заброшенной и более... намеренной, чем всё, что они видели наверху. Как будто её специально укрепили. Или заперли изнутри нечто, требовавшее такой изоляции.

— Подержи, — парень передал Генри фонарик и записи, после чего взялся за ручку и что есть силы дёрнул.

Скрипя, металл сперва прогнулся, а потом в нос ударил запах сырости и медикаментов.

— Надо же, открыто, — ухмыльнулся Джон, после чего насторожился: — И почему я не удивлён.

Освальд, прежде всегда стоящий сзади, дернулся идти вперёд даже быстрее, чем Райт. Протиснувшись в узкую щель, парень уже шагал, подсвечивая себе дорогу. Джонатан не ожидал от приятеля такого рвения и кое-как за ним поспевал. Бумаги, разбросанные по полу, прилипали к подошве, что легко поскользнуться, всё будто несколько раз перемешали в блендере. Парень аккуратно поднял с кафеля нечто похожее на вырезку из разных газетных номеров. Пожелтевшую от времени бумагу едва ли можно держать в руках, но текст сохранился куда лучше. Разложив куски на столе, он присмотрелся к карандашным пометкам, которые смог разглядеть в бледном свете. Пробежавшись глазами по многочисленным фотографиям и заметкам, Райт записал несколько слов.

Внезапно раздался металлический звон — резкий, высокий, болезненно громкий в гробовой тишине подземелья. Он замер в воздухе, превратившись в долгий, вибрирующий гул, который пополз по кафельным стенам, отразился от металлических дверей и растворился где-то в темноте коридоров.

Джон вздрогнул и резко обернулся, луч его фонаря метнулся к источнику шума. Свет выхватил из полумрака Генри. Тот стоял в углу комнаты, возле массивного металлического шкафа с выдвижными ящиками. Но он не испуганно сжимался от неожиданного звука, как можно было ожидать. Напротив. Его поза была странно сосредоточенной, почти небрежной. Одним резким, будто отстранённым движением руки он стряхнул со стола, стоявшего рядом, целую стопку старых папок, связки бумаг и несколько пробирок в деревянных подставках. Всё это с грохотом обрушилось на пол, подняв облако пыли, которое закружилось в луче фонаря, словно призрачный хоровод.

Затем, не обращая внимания на хаос, который он только что устроил, Генри ухватился за край тяжёлого стола и с нечеловеческой, тихой силой принялся двигать его. Металлические ножки проскребли по кафелю с пронзительным визгом, от которого заскребли на зубах. Он отодвинул стол в самый центр комнаты, освободив участок стены, который тот скрывал.

Секунду он просто стоял, уставившись на голый бетон, покрытый слоем серой штукатурки. Потом его тело дёрнулось, будто по нём прошёл разряд тока. Он резко одёрнул на себе рюкзак, сбросил его на пол рядом, не глядя, и его рука потянулась не к фонарику, а к монтировке, которая всё это время болталась у него на ремне через плечо.

Схватив её, Генри, не говоря ни слова, не глядя на Джона, прицелился и нанёс первый удар по стене в её нижней части, там, где плинтус давно отвалился, обнажив грубую кладку.

Удар отдался в костях и в ушах. Штукатурка осыпалась сухим снегом.

— Алло, придурок! — крикнул наконец Джон, опомнившись от шока. Он подскочил к Генри и толкнул его в плечо, пытаясь вывести из ступора. — Ты какого хрена делаешь? Очнись!

Но тот лишь качнулся от толчка, будто манекен, и тут же вернулся в прежнюю позу, занося инструмент для нового удара. Его глаза были широко открыты, но взгляд казался остекленевшим, смотрящим куда-то сквозь стену, в нечто, что видел только он.

— Ты не поймёшь, — односложно, с какой-то механической интонацией ответил Генри и снова всадил монтировку в бетон. Звук стал глуше — он бил в одно и то же место. — Нет, он не может слышать.

— С кем ты разговариваешь? — голос Джона сорвался на крик, в нём уже не было злости, а только нарастающая паника. Он схватил того за плечо, пытаясь развернуть к себе. — Генри! Освальд!

— Прискорбно, но что поделать, — пробормотал Генри в ответ, нанеся решающий удар.

Штукатурка осыпалась. За ней, в запечатанной полости почти все место занимал ящик, чем-то похожий на военный. Потёртый зелёный цвет и неизвестная эмблема, расположившаяся на крышке, выдавали его странное происхождение и не оставляли вариантов по поводу содержимого. Ловким движением сорвав замок, Генри вытащил оттуда белоснежного цвета волокно и принялся разглядывать его под фонариком. Батарейки были на последнем издыхании, свет стал совсем бледным, но тот будто бы не замечал этого.

— Невероятно, — шептал Освальд и продолжал всматриваться, — должно быть, это и есть наивысшее благо...

Терпение закончилось быстрее, чем он договорил.

— Да что ты несёшь, — Джонатан схватил того за шиворот. — Понимаю, за сегодня ты насмотрелся лет на десять вперёд, но какого ты... — он выхватил отобрал нити. — Что это?

На ощупь волокно ощущалось мягким даже через перчатку.

— Очень смахивает на шёлк, — он посмотрел на Генри, — И что в нем особенного?

Часть IV

Парень продолжал рассматривать нити — тонкие, почти невесомые, будто сотканные из лунного света или паутины, забытой в тёмном углу. Они переливались под слабым светом фонарика, то уходя в молочную белизну, то отливая призрачным серебром. Казалось, они живут своей собственной, неспешной жизнью: извиваются на ладони, цепляются за пальцы, тянутся к потолку, как будто ищут путь назад, в темноту, из которой были вытянуты. Он водил по ним подушечкой большого пальца, пытаясь понять структуру. Мысли путались, внимание сужалось до этих странных волокон, пока Генри не исчез из поля его зрения, растворившись в тени.

В следующее мгновение запахло горелым. Освальд, стоя у груды разбросанных бумаг, будто играя, щёлкал зажигалкой и поджигал листы, что попадались ему под руку. Огонь пожирал пожелтевшие страницы с неровными краями, оставляя после себя чёрные, курчавые пепельные языки.

— Ты что творишь, идиот! — Парень бросился вперед, сбивая пламя рукой, ощущая на коже горячий воздух и летящие искры. Джон потушил огонь, придавив его подошвой, и тут же принялся спасать уцелевшие листы, сгребая их в охапку. — Приди в себя, наконец!

Не раздумывая, он отвесил Генри знатную оплеуху — шлепок прозвучал глухо и влажно в замкнутом пространстве. Тот отшатнулся, схватился за нос, пальцы прилипли к горячей коже. Удар лишь слегка задел его, не причинив настоящей боли, но даже этого хватило, чтобы вырвать парня из странного оцепенения. Глаза его прояснились, в них мелькнуло сначала недоумение, потом испуг, а затем — вспышка гнева.

— Да за что? — выпалил он, отстраняясь. — Какого хрена, Райт?

— Это я хочу спросить, какого хрена! — Джон щёлкнул отобранной зажигалкой, и маленькое пламя осветило его напряжённое лицо. — Ты, видимо, решил всех нас сжечь! Только подумай: закрытое помещение, целая куча различных бумаг и первое, что ты подумал сделать — это начать пламенное шоу! — Парень отбросил волокно в сторону, и оно мягко опустилось на пол, словно не желая участвовать в ссоре. — Всё, насмотрелись, пора уходить. А кому-то — ещё и голову лечить нужно! Эй, я с кем говорю?!

Но Освальд уже не слушал. Он медленно опустился на колени, затем на пол, и вновь поднял белоснежные нити, теперь уже обеими руками, как будто держал нечто хрупкое и бесценное.

— Нет, ты всё равно не поймёшь... — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, обращённым больше к самому себе.

— Потом разберёмся, — Джон выхватил их у него из рук и, не колеблясь, чиркнул зажигалкой прямо у кончика пучка. — А пока — посмотрим, что это за материал.

Пламя коснулось волокон — и в воздухе резко запахло жжёной кожей и, будто бы, перьями. Запах был густым, неприятным, с горьковатой сладостью. Нить вспыхнула неярко, но быстро, с лёгким потрескиванием. Парень в мгновение выронил её из рук, словно обжёгся, и несколько раз наступил, дабы сбить пламя, оставив на полу тёмный оплавленный след.

— Похоже на натуральные волосы, — констатировал он, брезгливо сморщившись. — Что вообще творится в этом месте?

Он подхватил Генри под руку, всё ещё растерянного, и решительно направился обратно к лестнице, вверх, к выходу, прочь из этой наполненной странными находками и тяжёлым воздухом темноты. Добравшись до уже знакомой надписи, Джонатан развернулся и со всей силы захлопнул дверь. Освальд попытался вновь открыть её, но ещё одна оплеуха помогла ему передумать. С каждой минутой становилось всё неспокойнее, а сверху больше не было ни следа былой тишины. Дело шло к рассвету, самое время выдвигаться, дабы успеть домой к обеду. Машина была оставлена в кустах на съезде на заброшенный рабочий поселок, покинутый более тридцати лет назад.

Освальд совсем обмяк и едва ли мог стоять на ногах. Он и не помнил, ка к добрался до дома, почему остался у Райта и то, как тот тащил его на плечах. Очнулся парень ближе к вечеру, когда Джон громко ругался с кем-то по телефону. Отложив трубку в сторону, он схватил пульт и включил телевизор.

— Доброе утро, принцесса, — парень протянул ему стакан воды. — Надеюсь, здесь ты чудить не начнёшь. И ещё, — он сразу указал на металлическую ручку на подставке, — никаких острых предметов.

— Я что, псих по-твоему? — тот лишь усмехнулся, — Эй, старина!

В семь начались ежедневные новости. Райт уже и привык, что там никогда не показывают ничего стоящего, как и сейчас.

"Нововведения касательно часов всех граждан. В связи с переходом на летнее время министерство приняло решение о смягчении в рамках комендантского часа, — голос ведущей звучал холодно и отточено, словно читали заранее отредактированный и одобренный свыше текст. На экране мелькнул сухой инфографик: схематичные часы, стрелка, сдвигающаяся на один сектор, и безликая фигурка человека, переходящая из красной зоны «запрещено» в оранжевую «разрешено с ограничениями». Камера ненадолго задержалась на гладком, лишённом эмоций лице дикторши, её безупречно уложенных волосах и строгом жакете. — Теперь перейдем к новостям в сфере спорта".

Экран оживился кадрами с футбольного матча — яркая зелень поля, мелькание форм, крики трибун, искусственно поданные как фон. Джонатан уже и привык, что там никогда не показывают ничего стоящего, никакой настоящей жизни, одни лишь обтекаемые формулировки и картинки для отвлечения внимания. Он машинально следил за мячом, но мысли были далеко.

— Плюс час к нахождению на улицах, слышал? — Райт резко перевёл тему, щёлкнув пультом и убавив громкость до шепота, заглушаемого шипением старых динамиков. На экране теперь бесшумно прыгали гимнасты. — Радостная весть для тех, кто в самом деле придерживается рамок. Целый час дополнительной свободы. Будто отмеряют её по крохам, как милость.

— Ты странно себя ведёшь, Джон, — Освальд присел на край дивана, пружины под ним жалобно скрипнули. Он сделал несколько маленьких, будто пробующих, глотков воды, наблюдая за другом поверх края стакана. Глаза его, ещё не до конца ясные после недавнего забытья, сузились. — Эй, ты в самом деле сама серьезность.

— Временами нужно быть и серьезным, — тот отвёл взгляд к телевизору, где теперь показывали заплыв. Он решил перестраховаться: встал, взял громоздкую деревянную подставку с разложенными на ней ручками, ножницами и степлером и убрал её в дальний угол комнаты, за кресло. Металлические предметы глухо звякнули при перестановке. — Особенно, когда не понимаешь, в чем дело.

Генри встал, поставил стакан на тумбочку с лёгким стуком и потрепал сидящего Райта по плечу, стараясь вернуть в разговор нотку привычной, натянутой лёгкости.

— Эй, дружище, прекращай корчить такие серьезные гримасы, это тебе не к лицу, — он звонко засмеялся, но смех прозвучал немного вымученно, сорвался на высокой ноте. — Мы ведь с самого детства знакомы! Лазили по одним развалинам, прятались от одних и тех же патрулей. Помнишь?

— С тобой — да, — Джон медленно повернул голову, и его взгляд стал тяжёлым, изучающим. Он больше не смотрел на Освальда как на старого друга, а будто пытался разглядеть что-то чуждое, спрятанное за знакомыми чертами. Голос его упал почти до шёпота, перекрывая фоновый шум телевизора. — А что насчёт неё?

Часть V

Повисло неловкое, тягучее молчание. Оно заполнило пространство комнаты, вытеснив даже фоновый шум телевизора, который теперь казался немым пятном синеватого света на стене. Генри ещё с минуту постоял молча, его рука, только что лежавшая на плече Джона, медленно опустилась. Он смотрел в сторону окна, за темными стеклами которого уже глухо синел вечер, прежде чем произнёс, тщательно подбирая слова:

— О чем ты вообще? Смотри на вещи проще, без лишнего напряга, Джон. — Голос его звучал нарочито спокойно, почти расслабленно, но в уголках губ дрожала едва уловимая судорога. Он сделал широкий, развязный жест, будто отмахиваясь от надоедливой мухи.

— Само собой, — односложно, почти механически ответил Джон. Его взгляд не отрывался от Освальда, сканируя каждое движение, каждую микроскопическую перемену в выражении лица. — Так и поступлю, пожалуй. — Он медленно поднялся с кресла, кости слегка хрустнули. — Но только тогда, когда во всем разберусь.

Парень резко развернулся и зашагал на кухню, оставляя Генри в одиночестве перед мерцающим экраном. Дверь на кухню скрипнула на заведомо расшатанных петлях. Холодильник гудел старчески, когда Джонатан достал оттуда пару заветренных бутербродов в прозрачной плёнке — сыр пожелтел по краям, ветчина приобрела сероватый оттенок. Он поставил их в микроволновку, старую, с облупившейся краской на панели, и ткнул в кнопки. Загудело, зажужжало.

Его взгляд упал на радио, стоящее на полке у холодильника. Коричневая коробка, покрытая толстым слоем пыли, вроде бы еще работала, а антенна была согнута под неестественным углом. Оно пылилось уже несколько лет, будто молчаливый свидетель другой эпохи. Почти на автомате, выдернув вилку холодильника из тройника, он воткнул в свободное гнездо штекер радио. Раздалось шипение, гул трансформатора — чистый, ничем не модулированный белый шум, звук пустоты эфира. Но стоило лишь покрутить массивную чёрную ручку настройки частоты, скрипящую от старости, — и из репродуктора, сквозь треск и помехи, прорвалась задорная, бодрая мелодия. Трубы, чёткий ритм ударных, звук, от которого веяло дешёвым вином, сигаретным дымом и наивным оптимизмом лет тридцати назад. Как удачно, что удалось попасть на ретро-волну.

Слегка перекусив безвкусными бутербродами, Джонатан оставил посуду в раковине с налётом ржавчины на дне, после чего вернулся в гостиную и, не глядя, нащупал кнопку на боковине телевизора, выключив, наконец, мерцающую картинку. Экран с щелчком погас, оставив после себя призрачное свечение на сетчатке и внезапную, оглушительную тишину.

Генри не был доволен таким исходом. Он метнулся вперёд, схватился за пульт, лежащий на столе, и с нажимом ткнул в большую красную кнопку. Телевизор вновь ожил, заливая комнату холодным светом и безэмоциональными интонациями того же диктора.

— Я же не досмотрел, — заявил Освальд, откидываясь на спинку дивана, но его поза была напряжённой, а пальцы сжимали пульт так, что кости побелели. — Будь добр хотя бы изредка учитывать мнение своих гостей. Или я уже не гость?

— Не делай вид, будто тебе интересно, — протянул Джон, не оборачиваясь. Он стоял спиной к экрану, глядя в тёмное окно, где теперь отражалась вся комната и сидящая в ней тень. — Готов поставить на то, что ты даже не запомнил, о чем там говорилось с минуту назад. Ты просто смотришь в эту шкатулку, чтобы не смотреть на меня.

Райт понимал, что ничего ещё не закончилось и что события сегодняшнего дня будут долго откликаться эхом, но объяснить этого не мог даже самому себе. Настороженность, раскрывшаяся ещё в заброшенном комплексе, не утихала и всё сильнее давила.

— И почему ты так думаешь? — ухмыльнулся Освальд, но улыбка получилась кривой, натянутой, как маска. Он отвёл взгляд к телевизору, где теперь показывали репортаж об уборке урожая где-то в южных областях — безликие фигуры в одинаковой спецодежде на фоне бескрайних полей. — Чувак, это ранит в самое сердце, понимаешь? Я твой старейший, если не единственный, друг. А ты смотришь на меня, будто я принёс в твой дом заразу.

Он говорил с пафосом, размахивая руками, но голос к концу фразы сбавил обороты, стал тише, почти виноватым. Пальцы его нервно теребили край футболки.

— Если захочешь поесть — найди чего-нибудь на кухне, — Джон всё так же не поворачивался, его голос был лишён интонаций, плоским и усталым. Он больше не хотел играть в эти игры. — Холодильник почти пуст, но макароны, думаю, найдутся. А я пойду прилягу. Спина болит. От таскания на себе чьих-то обмякших тел.

Последние слова он произнёс чётко, ударно, давая им повиснуть в воздухе, прежде чем медленно, слегка сутулясь, направиться к дивану. Боль в спине была не выдумкой — мышцы ныли от напряжения и неловкого положения, в котором ему пришлось тащить Генри, но сейчас эта физическая боль была лишь фоном, якорем, удерживающим его в реальности, слишком зыбкой после сегодняшнего дня.

Развалившись на просевшем диване, он старался лишний раз не думать о событиях прошедшего дня. Но мысли, как назойливые мухи, возвращались к темным коридорам, запаху гари, странному, живому блеску белых волокон на ладони и пустому, потерянному взгляду Освальда, когда тот их рассматривал. Солнце уже окончательно зашло, затянув небо густой сине-черной тканью. Густые, темно-бордовые шторы были задернуты наглухо, отсекая комнату от внешнего мира. Из источников света оставалась только лишь настольная лампа на письменном столе. Она отбрасывала на стены и потолок дрожащие, расплывчатые тени, которые казались сегодня особенно беспокойными. Парень с головой укутался в мягкий, потертый плед из грубой шерсти, пахнущий старым домом, и попытался силой воли отбросить все сомнения.

Тишина и спокойствие. Монотонное, размеренное тиканье старинных напольных часов с маятником в углу комнаты обычно никогда не мешало ему спать: этот звук был частью дома. Испугать могла разве что та механическая птица, что выскакивала из дверцы часов только в ночное время, чтобы пропеть положенное количество раз. Выключатель, маленький чёрный рычажок, располагался на задней части корпуса и всегда упрямо показывал положение «выключено», но это не мешало гадкой заводной птахе действовать на нервы в самый неподходящий момент, будто она жила по своим собственным законам. Дедушка объяснял, мол, проблема в изношенном механизме боя, и нужно обратиться к часовых дел мастеру, но при жизни этого сделать так и не успел, а после него не нашлось ни денег, ни желания возиться со старьём. Живя здесь столько времени, Райт научился высчитывать ночи, когда механическое существо решало проявить активность, и дергал накануне рычажок, что давало хоть какой-то, но не стопроцентный результат. Иногда птица молчала вопреки всем расчётам, а иногда пела невпопад.

А дремота сегодня никак не могла перейти в настоящий, глубокий сон. Сознание скользило по поверхности, цепляясь за обрывки мыслей и звуков. Слегка подняв голову из-под пледа и нащупав на столе мобильник с потёртым чехлом, Джонатан добавил в список несколько будильников, расставив их с интервалами, и поставил на максимальную громкость, дабы точно встать пораньше, до восхода, пока мир ещё спал и не начинал шевелиться. От скуки и чтобы заглушить внутреннюю тревогу, он пролистнул несколько новостных страниц в приложении.

«Хоть бы чего нового написали. Все так возрадовались этому часу, — подумал Джон, уставившись в потолок, где тень от лампы принимала форму странного, изогнутого клюва. — Вот ещё с десять лет назад всё было куда проще. Или, может быть, я просто был ребенком и ничего не понимал?».

Вдруг, нарушая ход его мыслей и тиканье маятника, раздалось пение — резкое, металлическое, с лёгким скрежетом. Из маленьких резных дверок в корпусе часов выпорхнула, дернувшись, птичка размерами с ладонь, и, поворачивая голову на пружине, отбила полночь. Но по его внутренней формуле, составленной за годы наблюдений, отзвонить она должна была только через две ночи.

«Значит, перемены коснулись даже этой пташки, — Он поднялся с дивана, сбросив плед. — Всё идет не по плану». На автомате, с отработанными движениями, он набросал на место, где лежал, подушки, накрыл их пледом, создав подобие спящей фигуры, пока сам доковылял до часов. Дерево корпуса было прохладным на ощупь. Несколько раз, с силой, он щелкнул чёрным рычажком туда-сюда.

И только тут, прислушавшись к тишине, которая после боя часов казалась ещё глубже, Джонатан огляделся и не мог понять, куда же лег Освальд, если ключ от, комнаты, той самой, что всегда была заперта в его отсутствие, прямо сейчас нахолодился у него, Джонатана, в кармане джинсов, отдавая холодком металла. Диван был пуст, кроме имитации, которую он только что создал. В кресле никого. Медленно, стараясь не скрипеть половицами, шагая в сторону террасы, откуда доносился едва слышный шелест ночного ветра в старых рамах, он насторожился. Рука его потянулась к пояснице, под толстовку, где для уверенности лежала, прижатая ремнем, одна из его «находок».

Добро пожаловать! Часть I

Он осторожно ступал по деревянному полу, стараясь не издавать лишних звуков. Старые доски, однако, предательски скрипели под его весом, но не сплошняком, а отдельными нотами — тихим, растянутым стоном, который, казалось, сливался с ночным гулом за окном. Свет от настольной лампы, отброшенный в сторону, выхватывал лишь часть его фигуры: растянутую по стене тень с застывшей в ней рукой. Тот подошёл близко к дивану и навис над ним, застыв в неестественной позе — спина прямая, голова слегка наклонена, будто прислушиваясь к дыханию, которого не было. В его руке, сжимаемой так, что суставы побелели, сверкнуло острие кухонного ножа — длинное, узкое лезвие, которое он, должно быть, взял из блока на кухне, когда Джонатан отвернулся. Луч света скользнул по металлу, оставив на потолке короткую, дрожащую полоску. Одернув плед грубым, резким движением, дабы взглянуть на спящего в последний раз, он понял, что просчитался. Там, где должен был оказаться Джонатан, лежала лишь бессмысленная куча подушек разной величины и жесткости, накрытая пледом, а поверх них — его же мобильный телефон, с экрана которого тихо, на повторе, доносились искусственные звуки дождя.

— Меня ищешь? — за его спиной, из темноты у входа в коридор, раздался голос. Негромкий, ровный, но натянутый, как струна. Вслед за ним прозвучал холодный, отчётливый механический щелчок, не оставляющий сомнений в том, что оружие теперь взведено.

Освальд — или то, что выглядело как он — медленно, почти театрально, повернул голову и посмотрел за плечо. Он не скрывал своей улыбки, но это была странная смесь: холодная, расчетливая усмешка в глазах и в уголках губ, и поверх нее — явная, почти детская растерянность, будто он пойман на шалости, а не на попытке убийства. Поразмыслив секунду, он с преувеличенной осторожностью, как будто кладет хрупкую безделушку, положил нож на край дивана, лезвием от себя, и развернулся уже полностью, лицом к Джонатану, расставив руки в стороны.

— Неожиданно, в самом деле... — произнес он тем же голосом Генри, но интонации были чуть более плавными, чуть более выверенными, будто говорящий тщательно обдумывал каждое слово перед тем, как его произнести.

Под прицелом пистолета, который Джон держал в вытянутой, неподвижной руке, «Освальд» с невозмутимым видом, как будто его просто попросили пройти в другую комнату, направился к столу. Он набрал в пустой стакан немного воды из графина и осушил его залпом, запрокинув голову. Казалось, направленный в его сторону пистолет ничуть не напрягал, а наоборот — забавлял. Он поставил стакан со звонким стуком, вытер тыльной стороной ладони мокрый уголок рта.

— Я самого начала понял — дело пахнет керосином, — Джон сделал шаг вперед из тени, но не приближался, держа дистанцию. Его голос был низким и хриплым от напряжения. Он подошел чуть ближе, дабы видеть это существо при полном, хоть и скудном, свете, не упуская ни одной детали. — Тебе следовало чуть тише говорить или качественнее играть его характер.

— Допустим, — «Освальд» наклонил голову, будто рассматривая интересный экспонат. — Я бы могла заставить его молчать, как миленького. Но даже так — ты бы бросил его там, в той темноте, при таком исходе? Оставил бы своего старого друга на съедение... чему бы то ни было?

То, что выглядело как его друг, вело себя совсем иначе. Спокойное и сдержанное, почти отрешенное, оно видело его, Джонатана, насквозь, и ловко, без усилий, парировало каждое слово, будто заранее знало сценарий.

— Тоже верно, — парень пожал плечами, но рука с оружием не дрогнула. — Я бы всё равно тащил его на себе, если бы пришлось. Мы ведь друзья, как-никак.

— Именно поэтому ты не выстрелишь, даже при всём желании, — «Генри» подошёл так близко, что дуло смотрело практически в упор. — Что бы ты не ответил, как бы не поступил по всей своей непредсказуемости — спусковой крючок ты не нажмёшь.

— Мне глубоко плевать, что ты такое и откуда, — Райт отступил на несколько шагов назад, — но не думай, что можешь что-то выкинуть.

Тот лишь хохотнул и присел на стул, продолжая вертеть в руке пустой стакан.

— Друзья... — он пристукнул по столу. — Знаешь, когда я смогла попасть в его голову, мне открылись удивительные мысли самого разного розлива. Даже то, что с твоей стороны выглядело как долгая дружба, с его представало как зависть, обида, иногда даже ненависть. И как быстро ты, Джонатан Райт, понял бы это без этого разговора?

— И? — парень старался не выпускать существо из виду, а то и не стремились спрятаться. — Что с того?

— Генри Освальд, конечно, не такой смелый, как некоторые, но и не глупый. — он улыбнулся. — Рано или поздно ваши действия, ваше пренебрежение привело бы к необратимым последствиям.

— Надо же, а ты, оказывается, тот ещё психолог, — выдохнул Джон, и в его голосе зазвучала усталая, почти сардоническая усмешка. Он всё ещё не опускал руку, но пальцы, сжимавшие рукоять, уже слегка онемели от долгого напряжения. — Разобрал нас по полочкам, проанализировал все скрытые обиды и зависть, которые даже я не замечал.

— О, — существо в облике Освальда издало короткий, похожий на щелчок звук, который должен был быть смехом. Его улыбка стала ещё шире, почти до ушей, и от этого лицо Генри исказилось, стало чужим и неприятным. — Ты даже не представляешь, как часто я слышу подобное замечание от тех, кто считает свою примитивную болтанку чувств чем-то сложным и непостижимым. — Оно протянуло руку — плавным, почти грациозным движением, совсем не похожим на угловатые жесты настоящего Генри, — и щёлкнуло выключателем настольной лампы. Свет погас, и на секунду комната погрузилась в почти полную тьму, нарушаемую лишь слабым свечением экрана телефона на диване. Потом оно щёлкнуло снова, и свет вспыхнул вновь, резкий и ясный. — У меня достаточно опыта, чтобы считаться компетентной не только в вопросах социологии или психологии.

— И почему же такой «всесторонний специалист» сейчас здесь, в моём доме? — Джон всё ещё держал наготове оружие, но его мозг уже лихорадочно искал выход, оценивал расстояния, преграды. Рука от плеча до кончиков пальцев горела огнём статического напряжения. — Не припомню, чтобы рассылал приглашения на симпозиум по изучению человеческой натуры в столь поздний час.

— Плохая попытка в иронию, — протянуло существо, и в его тоне впервые появились нотки лёгкого, почти презрительного раздражения. Оно откинулось на спинку стула, сложив руки на груди. — Я просто гость, ни больше, ни меньше. Туда, где я сейчас нахожусь, солнечный свет не попадает никогда.

— Аж на слезу пробило, — огрызнулся Райт, чувствуя, как гнев и отвращение подступают к горлу горячим комом. — Сейчас соплями подавлюсь, ей-богу. Такой лиризм, прямо как в плохой поэзии. «О, солнечный свет, как я по тебе тоскую».

В этот момент на столике в гостиной, среди разбросанных бумаг и пустых чашек, засветился экран заброшенного телефона. Синеватое свечение осветило нижнюю часть лица существа снизу, придав ему ещё более нечеловеческий, скульптурный вид. Это было рекламное сообщение, отправленное на почту каким-то магазином. Оно пришло всем сразу же в рамках рассылки, но всё равно зажгло дисплей в этой тишине, как сигнал из другого, нормального мира.

— Ладно, хватит лирики, — Джон резко качнул головой, будто стряхивая оцепенение. — Давай-ка ближе к сути. Откуда ты такое взялось на мою голову, а?

Существо вздохнуло — долгий, искусственный звук, будто выпуская пар.

— Ты не поймёшь, если не начинать с теории…

— Как же часто я это слышу от всяких умников! — он сорвался на крик, и голос его сорвался, зазвенев в тишине комнаты. Все нервы, всё напряжение последних часов вырвалось наружу. — Маскировка у тебя, кстати, тоже на два балла с натяжкой.

На лице «Освальда» наконец исчезла последняя тень улыбки. Оно смотрело на него теперь абсолютно пустым, безжизненным взглядом, в котором не было ни злобы, ни насмешки, ни даже интереса.

— Уж от тебя мне точно нет никакого смысла скрываться, Джон, — произнесло оно, и голос его вдруг изменился, стал чуть ниже, более механическим, лишённым тех полутонов, которые делали его похожим на Генри. — Давно это, однако, было…

Часть II

Просмотренные газетные вырезки будто бы вновь замелькали у него перед глазами, отражаясь на темный фон стен и на безмятежное, чуждое лицо существа. Те самые статьи о «технических работах», о «временных ограничениях», о счастливых гражданах, принимающих «новый распорядок». И за ними — другие, более старые, полустертые воспоминания из детства: шепот взрослых за закрытыми дверьми, внезапные переезды друзей, окна соседних домов, гаснущие одно за другим, и нарастающая тишина в некогда шумных дворах. Под наплывом этих мыслей Джонатан попятился назад, наткнувшись бедром на край стола.

— Да на тебе лица нет, — ехидно, с оттенком клинического интереса произнесло существо, наблюдая за его борьбой. Оно сидело неподвижно, как истукан, только глаза, слишком яркие и внимательные, следили за каждым микродвижением. — Побледнел. Зрачки расширились. Частота дыхания увеличилась. Неужели ты, наконец, до чего-то додумался? До какой-то жалкой крупицы вашей запутанной, мелкой правды?

— Вспомнилось кое-что, — ответил парень, вытирая ладонью внезапно выступившую на лбу испарину. — Непонятно только, в чём вообще смысл.

Райт, с трудом, через горнило страха, гнева и отчаяния, но всё же научился правильно — или так ему казалось — воспринимать то, что завладело телом его друга. Теперь, глядя ему в глаза, он уже не видел только знакомую карою радужку Освальда. Он начинал различать что-то иное: холодную, мерцающую глубину за ней, будто за тонкой плёнкой скрывался целый мир, состоящий из одних лишь теней, не имеющих другой формы. Истинную природу твари, пусть и выходящую за рамки его понимания.

Дело шло только к часу ночи, но Джон спать больше не собирался. Отложив пистолет в сторону, на полку у телевизора (положив его так, чтобы рукоять торчала наружу, в зоне досягаемости), но держа достаточно близко, на случай возможной выходки.

— И когда ты освободишь это тело? — Он потянулся к вазе с фруктами на столе, взял небольшое, слегка сморщенное яблоко и надкусил его. — Нет, ты просто тоже пойми: я спрашиваю не из вежливости. Выдворить тебя силой я, видимо, не могу, ибо пока не придумал, как это можно провернуть, не навредив ему. Но утром, с рассветом, его начнут искать. — Закончив, он стал расхаживать по кухне, его шаги отдавались гулко по кафельному полу. — Допустим, ты как-то сможешь обмануть родителей своими... фокусами с голосом и мимикой на день, может, на два.

— Что же ты предлагаешь, мой "лучший друг" Джонатан?

— Договор, — он произнес это слово четко, с металлическим отзвуком, и для пущей убедительности слегка, но звонко ударил костяшками пальцев по столу. — Простой и взаимовыгодный. Ты уступаешь контроль с рассвета до заката. Генри просыпается и живет своей жизнью. А ты получаешь ночь и можешь делать что хочешь.

Джон остановился напротив существа, упираясь руками в столешницу и наклоняясь вперед, так что их лица оказались на расстоянии менее полуметра.

— И почему я должна согласиться на такие, с позволения сказать, условия? — оно не отклонилось назад, а, напротив, слегка подалось навстречу. Его рука потянулась к подставке с канцелярией, отыскала там простую шариковую ручку с прозрачным корпусом и принялась постукивать её тупым концом по дереву, отбивая неровный, нервный такт. — Ты предлагаешь мне половину суток проводить в его голове, с ограниченными сенсорами и примитивными реакциями?

— А похоже, что у тебя есть другой выбор? — Джонатан усмехнулся, но в его глазах не было веселья, только холодная, расчетливая твердость. — Ты, конечно, можешь остаться при своём, играть Генри и днем, и ночью, но тогда я, — он сделал паузу, давая словам осесть, — под тем самым прицелом, аккуратно и не причиняя ему лишних повреждений, загоню в ту самую кладовку, что в конце коридора. Там нет окон, как ты и привыкла, а потом еще и запру на три замка. Один у меня точно есть, остальные придется купить. А там буду сидеть перед ней, пить кофе и думать, как же выкурить тебя отсюда.

Существо продолжало оставаться внешне спокойным. Джон, пристально всматривающийся, уловил крошечную задержку в движении зрачков, микроскопическое напряжение в мышцах шеи под кожей Генри.

Джон, прежде всегда державший дистанцию, как от дикого зверя, теперь делал всё, чтобы оно никуда не делось и чувствовало его давление. Он шагнул ещё ближе, уже вторгаясь в личное пространство, его тень накрыла сидящую фигуру.

— Ну, что думаешь насчёт нашей маленькой договорённости? — произнёс парень уже тише, почти доверительно, и протянул руку, чтобы включить выключенную ранее настольную лампу. Мягкий, тёплый свет вспыхнул, отбросив резкие тени и высветив каждую пылинку в воздухе между ними. — Никто ничего не теряет. Ты получаешь своё время, а я получаю иллюзию, что могу хоть что-то контролировать в этом бардаке. Можно сказать, оба вышли в плюс.

— Ты само коварство, Джон, — засмеялась оно. — Кто бы мог подумать, что из того милого мальчика вырастет такой манипулятор.

— Послушай, — тот едва сдерживался, дабы не переходить на крик. — Само твое появление — неисправимое вмешательство, скорее, в жизнь Генри, чем в мою, но пожалуйста, прекрати делать хуже.

Повисла гнетущая тишина, прерываемая лишь ритмичным стуком часового механизма. Райт набрал стакан холодной воды из-под крана, чтобы передохнуть и успокоиться, когда как Освальд пересел на соседний стул.

— Думаю, мы договорились, — бросил тот после долгой, тягучей паузы, в которой слышалось только тиканье часов. — Я принимаю твои условия. Твой друг получит контроль над телом в светлое время суток, но, самое важное, Джонатан — он ничего не будет помнить о своих ночных «выходках».

Оно наконец перестало вертеть ручку и положило её на стол с тихим щелчком.

— Я могла бы и не блокировать его память, конечно, — продолжило существо, и в его тоне вновь проскользнул тот же клинический интерес. — Просто позволить ему просыпаться с полным осознанием того, что его тело использовали, но тогда, поверь моему обширному опыту, он сошёл бы с ума гораздо быстрее. Да и незачем ему, в конце концов, лишний раз задумываться о том, на что он никак не может повлиять.

— И после этого я здесь злодей-манипулятор? — Джонатан не смог сдержать горькую, хриплую усмешку. Чувство облегчения, смешанное с глубочайшей горечью и грязью от самой сделки, подкатило к горлу. Он сделал глубокий вдох, выдох, и затем, медленно, как будто преодолевая невидимое сопротивление, протянул руку через стол. — Рад, что мы смогли прийти к общему мнению. Утром я позвоню его родителям и скажу, что их сын оставался у меня на ночёвку. А вот придумать, куда делся его мобильник, будет гораздо сложнее.

Мысль о телефоне, будто острый осколок, вонзилась в сознание. Парень напряжённо пытался восстановить в памяти цепочку событий. Он не помнил, в какой именно момент Освальд мог выронить свой телефон. Может быть, ещё там, на лестнице в подземелье, когда тот впал в то странное оцепенение? Или позже, когда Джон тащил его на плечах через лес? Может быть, он прямо сейчас лежит посреди мха и валежника, пока обеспокоенная, всё ещё ничего не подозревающая мать пытается безуспешно дозвониться, слыша в трубке только бесконечные гудки, переходящие в голос автоответчика. А может, он остался там, в пыльном кабинете за тяжелой железной дверью, рядом с пеплом от сожженных бумаг и следами от странных, белёсых нитей.

— Ладно, — проронил он наконец, отгоняя мрачные мысли, — что-нибудь придумаем. К тому же, — он посмотрел на неподвижное, замершее в ожидании рассвета лицо друга, — это, наверное, меньшее зло во всём происходящем.

— И меньшая из всех твоих проблем...

Часть III

Парень не успел обдумать эти слова, как существо, стоявшее у окна, резко развернулось. Но вместо того чтобы атаковать, оно метнулось к столу. Его рука схватила пистолет, который Джонатан так небрежно отложил раньше. Теперь же холодное дуло было направлено прямо на него, не оставляя ни малейшего шанса куда-либо деться.

— Какая неожиданность, — иронично, с преувеличенным сарказмом произнёс Райт, застывая на месте. Он медленно поднял руки вверх, ладонями вперёд, в классическом жесте капитуляции. — Я-то думал, мы уже всё обсудили, а ты меняешь правила игры ещё до её начала!

Он начал медленно, очень медленно подходить ближе, ступая по скрипучим деревянным доскам и стараясь не спотыкаться в полутьме, которую ещё не разогнал рассвет. Расстояние между ними сокращалось с каждым его неуверенным, но настойчивым шагом, и вскоре он снова мог заглянуть существу в глаза.

— Ты думаешь, я не ожидал такого исхода? — с горькой, кривой ухмылкой прошептал он, уже почти рядом. Его дыхание стало видно в холодном воздухе комнаты. — После всего, что ты наговорила? Меньшая из проблем — звучит как обещание больших, знаешь ли! Можешь прямо сейчас выстрелить — и покончим со всем этим! Игра наверняка стоит свеч, да? Только вот вопрос: каков твой выигрыш? Убийство лучшего друга в его же доме? Тебе придётся разбираться с последствиями уже в одиночку, в теле, которое начнут искать через пару часов. Не лучший план, даже для «всестороннего специалиста».

Освальд (или то, что им управляло) продолжал держать Райта на прицеле, но его рука, казалось, дрогнула. Существо медленно отпустило пистолет ниже, направив дуло не в грудь, а затем палец нажал на спусковой крючок.

Раздался негромкий, сухой щелчок. Звук пустого ударно-спускового механизма, направленный в сторону Джонатана, прозвучал, казалось, даже громче любого выстрела.

На лице Райта медленно растянулась широкая, торжествующая улыбка.

— Ты, должно быть, патроны забыла проверить, — засмеялся он, низко и хрипло. Его правая рука, всё ещё поднятая, разжалась, и в тусклом свете предрассветного окна что-то блеснуло у него между пальцами. Он повертел перед собой гильзу патрона бурого цвета, извлечённую из патронника ещё час назад, когда впервые положил пистолет на полку. —Попытка, конечно, хорошая, драматичная. Но вот реализация даже не на двойку. И неужели не хватило ума, такого всезнающего и опытного, хотя бы просто заглянуть внутрь? Или ты так уверена в силе своего внезапного натиска, что пренебрегаешь мелочами?

— С таким подходом долго проживёшь, Джон, — коротко бросило существо. — С такой лёгкостью обмануть всех и вся, конечно, надо уметь.

— О, ты за меня переживаешь? — он вырвал оружие из ослабленной хватки Генри. — Я и сам, признаюсь, не ожидал, что придется угрожать кому-то пустым пистолетом. Как говорится, держи друзей рядом, а врагов — ещё ближе. Но это всё лирика...

Приложив Освальда ударом наотмашь, Джон даже не успел осознать силу собственного движения. Всё произошло на чистом адреналине, смешанном с яростью от минутного унижения под дулом и с холодным расчётом, который кричал: «Сейчас или никогда». Его кулак, сжатый так, что суставы хрустнули, описал короткую, жёсткую дугу и со всей силы пришелся по челюсти существа, всё ещё застывшего в ошеломлении от щелчка пустого пистолета.

Звук удара был глухим, влажным — не стук кости о кость, а скорее тяжёлый шлепок сырого мяса. Голова Генри дёрнулась назад с неестественной скоростью, шея изогнулась под опасным углом. Тело не упало сразу, а сперва качнулось, как маятник, сделав неуверенный шаг назад, наткнулось на край стола и лишь потом рухнуло на пол, тяжело и нелепо, с глухим стуком о половицы. Одной рукой оно зацепилось за скатерть, стащив на пол несколько чашек, которые разбились с хрустальным звоном.

Джон стоял над ним, тяжело дыша, кулак всё ещё сжат, по костяшкам медленно расползалось горячее онемение, а затем и острая боль. Он не думал, не рассчитывал, что тот рухнет без сознания. В его планах был удар, чтобы вывести из равновесия, отобрать инициативу, но не нокаут. «Боже, я мог его убить. Настоящего. Не её, а его».

Мысль пронзила его ледяной иглой. Он бросился на колени рядом с неподвижной фигурой, отшвырнув осколки фарфора. Пальцы его, дрожащие, нащупали шею под челюстью — там, под холодной кожей, отдававшей теперь странной, пониженной температурой, всё же бился пульс.

Только убедившись в этом, он позволил себе выдохнуть. Он осторожно осмотрел голову Генри: на скуле, уже багровея, росла огромная, некрасивая шишка, кожа была содрана, но череп, кажется, был цел. Никаких явных следов других серьёзных травм, если не считать вероятного сотрясения.

«Положительный прогноз», — с горькой иронией подумал он, снова вздохнув, на этот раз уже со слезами на глазах, которые он яростно смахнул тыльной стороной руки.

Теперь нужно было действовать. Он вскочил, почти поскользнувшись на разлитой воде, и побежал в ванную. Потом рванул к холодильнику, вытащил полупустой пакет с замороженным горошком (льда не было), обернул его кухонным полотенцем.

Перетащить Освальда на диван было делом нелёгким. Джон, кряхтя, вцепился в него подмышки, волоком, стараясь не бить головой о мебель, затем осторожно приложил холодный компресс к распухшей скуле. Под кожей уже наливался синяк, обещавший быть впечатляющим.

Райт и думать не мог, что у него вообще хватит сил для такого. Опустошённый, с болью в разбитой костяшке и гудящей от перенапряжения головой, парень заснул сидя, опустив голову на стол рядом с диваном и подложив под щёку согнутую в локте руку для мягкости. Последнее, что он видел перед тем, как сознание поглотила чёрная волна, — это бледное, избитое лицо на подушке и слабый рассветный свет, уже отвоевывающий пространство у ночи за окном.

— Доброе утро, принцесса, — произнёс Джон, когда глаза Освальда открылись после долгого сна, а на диване послышалось копошение. — Ты как, в порядке?

— Голова болит, — отозвался тот. — Принеси таблетку, пожалуйста.

— Я даже знаю, почему, — парень протянул ему стакан с холодной водой и белую капсулу. — Не знал, что ты тот ещё лунатик, — он указал на его припухшую щеку. — Просыпаюсь я, значит, от грохота, дело к полуночи идёт. Думаю, мол, влез уже кто-то, а это ты на полном ходу влетел лицом в шкаф! Благо, хоть всё обошлось.

— Извини, — коротко прохрипел тот, — за мной никогда не замечалось, чтоб я бродил спросонья.

— Всё бывает в первый раз, расслабься, — ответил Джонатан. — Как отойдешь немного, позвони матери, а там по ходу дела разберемся.

«Значит, с этой стервой мы договорились, на первое время, — подумал он и поставил на плиту чайник. — Чувствуя, дело пахнет жареным, но до следующей ночи доказать ничего не смогу...»

Почтальон в потёртой куртке оставил газету в почтовом ящике и умчался на своем велосипеде. Парень ещё с минуту смотрел ему вслед, прежде чем вышел и забрал свежий номер. Там, прямо над фотографией высокого кирпичного здания, огромными буквами было выведено: «Юбилей городских архивов, или сто десять лет со дня основания». Это место Джон знал хорошо, так как там работал его дядя, да и сам он часто бывал там.

«Если и есть в этом городе место, где собрано всё, — прошептал тот, натягивая куртку, — то это именно оно. Вперёд, солнце ещё высоко...»

Архивные тонкости. Часть I

На улицу, где стояло здание архивов, редко когда сворачивало больше двух человек. Кажется, расположение было выбрано неудачно, но сами работники вдохновлялись тишиной и не особо радовались шумным гостям. Сегодня обычный расклад вещей переменился. В архивы, прежде пустующие годами, ввалилась целая толпа народа. За всю историю посетителей было меньше, чем с утра, поэтому открываться пришлось чуть раньше. Работники, давно не видевшие солнца и спокойного сна, старались держаться подальше от активной зоны, взвалив праздничную речь на несчастного экскурсовода. Джон не стал торопиться у главного входа и стоять в очереди, а просто зашёл с задней двери. Охранник ни капли не удивился странному парню, пролезающему между стеной и ограждением, а лишь пожал плечами и с пульта открыл ему турникет.

— И откуда их столько стянулось, матерь божья, — причитал охранник себе под нос, глядя на нескончаемый поток людей, лениво тянущийся через главный вход. Он был мужчиной лет пятидесяти, в поношенной форменной куртке, с лицом, на котором усталость и равнодушие высекли глубокие морщины. — Как та саранча, чтоб их. Надо же, городским архивам юбилеи справлять. Сидим тут тихо-мирно, никого не трогаем, и вдруг — нате вам праздник. Всех подняли, видимо, по разнарядке. — Он с отвращением наблюдал, как какая-то женщина в ярком платке пытается сфотографироваться на фоне выцветшей вывески. — Твой дядя, кстати, сегодня тоже перебрался повыше, дабы вся эта... публика ему не мешала. Он людей, мягко говоря, не жалует в последнее время. Поэтому, — охранник обернулся к Джону, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание, — тихо, а я тебя, понятное дело, не видел.

— Буду должен, мистер Фрост, — Райт перестал пытаться втиснуться в узкий проход между ржавым ограждением и стеной, выложенной грязным кирпичом. Охранник лениво ткнул кнопку на пульте, и турникет с глухим жужжанием открылся. Джон прошел через калитку, ощущая на спине тяжёлый, но благожелательный взгляд. — Удачного вам рабочего дня и побольше терпения.

— И тебе не хворать, — протянул мужчина, уже отворачиваясь и прячась за разворотом газеты с кроссвордами. — Хотя, глядя на всё это, одним терпением не отделаешься

«Времени ещё предостаточно, — подумал Джонатан, кивая всем мимо проходящим. — Маловероятно, что найду что-то подробное, но узнать бы, с чем имею дело».

После двух практически бессонных ночей Джон мало отличался от тех бледных, вечно уставших служащих, что работали в архивах не один десяток лет. Такие же глубокие, фиолетовые тени под покрасневшими глазами, в которых горел лихорадочный, нездоровый блеск, такая же напряжённая, сгорбленная поза, будто невидимый груз давил на плечи — не будь в главном зале сегодня этой шумящей толпы, его бы, наверное, приняли за своего и без лишних вопросов впустили в главный зал. Там, за массивными дубовыми дверьми, хранилась вся история города, чуть ли не с его основания, аккуратно разложенная по папкам. И целый стеллаж с еженедельными газетами, что не оставляли, кажется, ни одного мало-мальски значимого события незамеченным.

Пробравшись через толпу у входа, Джонатан нырнул в знакомый боковой коридор, ведущий к служебным помещениям. Словно на автопилоте, он шел мимо закрытых дверей с табличками, мимо груды старых папок, ожидавших своей участи у стены, до стола, где в перерывах обычно сидели служащие.

— Привет, Джон, — раздался знакомый, хриплый от многолетнего курения голос, когда парень приблизился. Мужчина за столом, заваленным стопками бумаг и толстыми фолиантами, поднял на него усталый, но не лишённый тепла взгляд. — Пришёл с классом на экскурсию?

— Почти, дядя Николас, — Райт поставил свою потрёпанную сумку у арки и присел на свободный стул рядом, чувствуя, как его ноги наливаются свинцом от усталости. — Слушай, а у тебя есть какие-нибудь записи, вырезки, может, отчёты, — он ненадолго задумался, подбирая формулировку так, чтобы не вызвать лишних вопросов, — о самых необычных случаях за последние, скажем, лет десять-пятнадцать?

Николас медленно отложил в сторону карандаш, которым что-то помечал на полях. Он снял очки, протёр их уголком рубашки и устало, беззвучно засмеялся.

— Оглянись вокруг, сынок, — он сделал широкий жест рукой, очерчивая бесконечные ряды стеллажей, уходящие в полумрак. — Всё, что ты ищешь, и всё, чего не ищешь, — тут, в этих бумажках, бери не хочу. Проблема в том, что без спасательного круга ты тут утонешь. Ты же не хочешь закончить, как я, за этим столом в тридцать лет, вылавливая справки о ремонте водопровода 45-го года? Может, нужно что-то более конкретное?

Райт наклонился ближе и прошептал:

— Понимаешь, тут одна городская легенда появилась, — он написал несколько слов на небольшом клочке бумаги и протянул его дяде. — Очень уж интересно стало, есть ли какие-то упоминания об этом в архивах.

Николас пробежался глазами по выведенным буквам и убрал листок в карман рубашки, после чего щёлкнул ручкой.

— Значит, ты всё-таки помнишь о том случае? — он больше не выглядел уставшим, скорее, настороженным. — Я всегда знал, что память у тебя фантастическая.

Джон и не знал, что ответить. Что это: туманные обрывки из детства, Смутное чувство тревоги, которое всегда витало на окраинах его сознания?

Мужчина между тем не стал ждать ответа. Тот короткий момент настороженности, сменивший его обычную усталость, уже прошёл, сменившись решимостью. Он быстро, почти незаметно, сунул записку во внутренний карман своей поношенной рубашки, и резким движением щёлкнул автоматической ручкой, будто ставя точку в каком-то внутреннем споре.

— Пойдём, — просто сказал Николас, его голос теперь звучал куда тише. — Здесь не место для таких разговоров.

Он толкнул тяжёлую, обитую темным дерматином дверь, ведущую не в главный зал, а в один из боковых коридоров — узкий, плохо освещённый. Джон, не раздумывая, послушно последовал за ним, чувствуя, как по спине пробегают мурашки, которые были лишь отчасти от холода.

Дверь захлопнулась, приглушив доносящийся издалека гул толпы. Они оказались в небольшом зале-хранилище, который, судя по всему, использовался редко, если использовался вообще. Высокие стеллажи из темного дерева, уходящие ввысь, к закопченному потолку, были забиты папками, коробками, свёртками в пыльной обёрточной бумаге. И повсюду — пыль, причем не лёгкий, привычный слой, а плотный, сантиметровый покров. Она лежала на всех поверхностях, свисала с углов папок и висела в неподвижном воздухе, заставляя Джона невольно сдержать дыхание, чтобы не закашляться.

— Сюда давно не заходили? — невольно, почти шёпотом произнёс парень. — Не похоже, чтобы тут кто-то работал в последнее время. Да здесь от пыли задохнуться можно!

— Ты прав, — так же тихо отозвался дядя, стоя у входа и оглядываясь, будто проверяя, точно ли они одни. — Последний раз это помещение открывалось, мягко говоря, давненько. Лет пять, наверное, прошло, а может, и все десять. — Он оборвал себя, махнул рукой. — Но неважно. Сейчас даже подниматься на этот этаж никто не спешит. Считается, что всё ценное давно перенесли в новое крыло. Здесь архив от архива, свалка, проще говоря. Единственное, чем я могу тебе помочь сейчас — это показать нужную полку. А потом я сделаю вид, что потерял ключи от этой двери, если кто-то об этом, не дай Бог, прознает.

— Тебя накажут за это? — с искренним удивлением и внезапной тревогой спросил Джон. Он не хотел втягивать дядю в серьёзные неприятности.

Николас горько усмехнулся, и эта усмешка исказила его усталое лицо.

— Хуже, Джон, — коротко бросил он. — Меня уволят, без выходного пособия и рекомендаций, а в моём возрасте найти другую работу, особенно связанную с архивами, будет невозможно. Так что давай быстрее и под ноги смотри.

Часть II

В и без того тихом помещении повисло тяжёлое, давящее молчание. Слова Николаса об увольнении звучали не как пустая угроза, а как приговор, вынесенный самому себе много лет назад. Джонатан, уже начавший тихо, сдавленно кашлять от раздражённой пылью гортани, не удержал в потных пальцах мобильник. Гаджет выскользнул и с глухим, приглушённым ударом упал на пыльный пол, но парень даже не вздрогнул — его внимание было полностью приковано к тому, что он держал в другой руке: приличных размеров, толстая папка из плотного картона, перетянутая потертым шпагатом. На обложке чернилами, выцветшими до ржаво-коричневого цвета, что-то значилось, но разобрать в полумраке не представлялось возможным.

— Уволят? — наконец выдавил он, всё ещё не в силах осмыслить приоритеты в этом абсурдном мире. — Серьёзно? Из-за этой кучи никому даром не нужных бумажек?

Николас стоял, прислонившись к стеллажу, и смотрел куда-то мимо него. Его лицо в слабом свете, проникающем из коридора, казалось вырезанным из старого воска.

— Если бы всё было так просто, — ответил он, и его голос звучал устало, но без тени самооправдания. — Я не святой, Джон. В молодости, когда всё это казалось игрой в секретных агентов, когда думалось, что мы храним историю, понаподписывал всяких бумаг, соглашений о неразглашении. А теперь — ни назад, ни вперёд. Как говорится, я уже часть корабля. Поэтому не напрягайся лишний раз.

Джон медленно покачал головой, чувствуя, как тяжёлая папка в его руке становится символом чего-то гораздо большего, чем просто старые документы.

— Теперь я не смогу просто так уйти, — отозвался он тихо. — Я не хочу создавать тебе лишних проблем, понимаешь? Своих-то по самое горло уже нахватал.

Он дважды подумал, открывать ли дяде всю правду. Но слова застревали в горле. Как объяснить то, во что сам до конца не веришь? Николас, словно прочитав его мысли, оттолкнулся от стеллажа и махнул рукой, отгоняя тяжёлые размышления.

— Ладно, не сейчас. Хватай то, что нужно, — он указал на несколько конкретных коробок на средней полке, едва заметно отличавшихся от других чуть более свежим слоем пыли. — Грузи в свою сумку, что можешь унести, и выходи. Если что-то и случится — как-нибудь разберёмся, не первый раз, в конце концов. Живём ведь пока.

Джонатан кое-как уложил бумаги и застегнул замок, прежде чем вновь пройти через заднюю дверь. Провозился он здесь недолго, но на душе все равно было неспокойно. Ощущая на улице странные взгляды, парень понимал, что накручивает себя, однако всё равно ускорил шаг. Чем ближе тот подходил к дому, тем сильнее нарастало странное чувство тревоги, объяснить которое Райт не мог.

«Сегодняшний улов Освальду лучше не показывать, — сухо подметил для себя Джон, тяжело шагая по знакомым улицам. — Даже если он проснётся и будет вести себя как ни в чём не бывало, эта тварь, наверняка не даст мне продохнуть».

Мысль о том, что теперь ему придётся жить на два фронта, вызывала тошнотворную слабость в коленях, но отступать было некуда. Эти бумаги, добытые такой ценой, казались единственной нитью, ведущей из лабиринта.

Родные стены его дома, обычно дававшие ощущение хоть какого-то укрытия, сегодня встретили настороженной тишиной. Он потянул за ручку входной двери — она была не заперта. Сердце ёкнуло. Переступив порог, он сразу же увидел на подоконнике в прихожей небольшой, аккуратно сложенный листок бумаги. Рядом с ним лежал ключ — тот самый, что обычно висел на крючке у двери.

Джон подошёл ближе, не снимая рюкзак. Записка была без обращения. Чётким, но чуждым почерком (почерком Генри, но без его характерных закорючек и наклона) было выведено: «Спасибо за гостеприимство, ключ возвращаю. До заката».

Понимание пришло мгновенно: существо ушло, исполнив свою часть договора. Но ясно было и другое: оно явится снова, ближе к закату, как ночной хищник, возвращающийся в свою берлогу.

Джон осторожно сунул записку в карман. Затем, с привычным уже движением, повернул ключ в замке изнутри, заперев дверь.

Сбросив наконец тяжёлую ношу со спины на пол в гостиной, он разложил на большом деревянном столе заинтересовавшие его папки. Свет падал из окна, освещая клубы пыли, поднявшиеся в воздух. В большей части бумаги напоминали не официальные отчёты или протоколы, а чьи-то личные, поспешные заметки, черновики, переполненные техническими терминами и полустёртыми схемами. Научный язык был сухим и сложным, не позволяя просто вчитываться в каждое второе слово: требовалось напряжение всех умственных сил, чтобы просто представить примерный их смысл. Изредка между этих записей, будто по ошибке попав туда, попадались финансовые отчёты какого-то подразделения, ведомости, списки закупок — обычная бюрократическая шелуха.

Но кое-что всё-таки бросилось в глаза почти сразу. Несколько листов, скреплённых вместе обычными стальными скобами, были подложены в одну из папок слишком аккуратно, будто кто-то хотел, чтобы они смотрелись не только как часть целого, но и были при этом незаметны. По крайней мере, с точки зрения того, кто решил перемешать документацию, этот план мог бы выглядеть идеальным, однако сама эта неестественная аккуратность, этот излишний перфекционизм в попытке замаскировать вкрапление, вызвали у Джона немедленные подозрения. Началось все со сбитой нумерации. Страницы, пропечатанные темной краской, шли по порядку и были сшиты нитями, пока несколько листов держались на честном слове. Между десятой и пятнадцатой кто-то вверх ногами поместил совсем другие записи, но номер поставил верный, пусть и выбрал другой оттенок. Отделив старые скобы с помощью перочинного ножа, парень получил записи, далёкие от бухгалтерии, публицистики или науки. Долгое время он смотрел на заголовок и не мог понять, что вообще происходит, пока гнетущая атмосфера не заполонила весь дом.

Неизвестная сила, острая и безотчётная, словно чья-то невидимая рука, резко дёрнувшая за ниточку, заставила его оглянуться на окно. Инстинкт, отточенный последними двумя днями постоянной настороженности, сработал быстрее мысли. Взгляд его метнулся к занавескам, почти непроницаемым для вечернего света, но, как и следовало ожидать в этой постепенно сгущающейся атмосфере паранойи, Райт ничего там не увидел. Однако это не принесло облегчения, а напротив, вызвало ощущение, что за этим движением ткани скрывается нечто большее.

В постепенном, неудержимом развитии этих страхов он винил, в первую очередь, чудовищную усталость. Глаза слипались, тело ныло, а разум, перегруженный страхом, странными текстами и необходимостью постоянной бдительности, начинал подкидывать сенсорные глюки. «Это просто нервы, — пытался убедить себя Джон, потирая виски. —Надо отдохнуть, иначе к следующей ночи я просто лягу, как подкошенный».

Чтобы не «сложиться», нужно было выкроить хотя бы час сна. Он собрал разбросанные по столу бумаги, стараясь не смотреть на те самые, подозрительные листы, и сунул их в глубокий нижний ящик письменного стола, под груду старых тетрадей и дисков, а после задвинул его до щелчка.

Потом, почти не думая, Райт повалился на диван, даже не раздеваясь. Выставив будильник на телефоне на половину девятого, он положил телефон на грудь, чтобы вибрация точно разбудила. Парень и не заметил, как погрузился в глубокий, беспросветный сон.

И там, в этой пропасти, начался тот еще кошмар: знакомые образы перемешались в кашу и стали собираться обратно, но уже в новые конструкции. Детские воспоминания о солнечных дворах внезапно дополнялись кадрами из последней вылазки, звук щелчка незаряженного пистолета сливался со скрипом половиц в его же доме. И сквозь этот хаос пробивалось настойчивое, мучительное чувство дежавю. Нереальность происходящего во сне больше не вызывала вопросов, мозг принял правила этой игры, но и понять, что всё это — всего лишь плод воображения, парень уже не мог.

Его вырвало из этой пучины резко, болезненно. Он подскочил на диване, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки. В темноте, ещё не до конца отличив сон от яви, он инстинктивно схватился за телефон на груди, большим пальцем нащупал кнопку, и экран вспыхнул, ослепительно яркий в кромешной тьме. Дрожащий луч света он направил туда, откуда, как ему казалось, донёсся скрип. Дверь была закрыта, как и прежде, а на полу перед ней не было никого.

— Приснится же такое. — выдохнул он хрипло, больше для самоуспокоения, пытаясь вложить в голос шутливую нотку. Экран телефона погас, снова погрузив комнату во тьму.

«Слава богу, — подумал он, заставляя себя дышать глубже, — просто глюки уставшего мозга…»

— Ты о чём? — раздался спокойный, знакомый голос прямо из темноты.

Друзья. Часть I

Джон подскочил на месте, как от удара током, и схватился за первое, что попалось под руку: за шариковую ручку, торчавшую из подставки на столе. Его пальцы сжали пластик так, что он затрещал, а взгляд метнулся в сторону голоса, но в кромешной темноте не мог ничего разглядеть, кроме смутных очертаний мебели.

— Не надо так пугаться, — прозвучал тот же голос, теперь уже с лёгкой, едва уловимой насмешкой. — Спокойствие, только спокойствие.

И прежде чем Джон успел что-либо сказать или сделать, раздался лёгкий, чёткий щелчок. Включилась настольная лампа, две небольшие жёлтые лампочки вспыхнули, заливая комнату тёплым светом.

— Десять вечера, Райт, — существо показало ладонью на большие настенные часы с громким маятником. — Примерно в это время сейчас заходит солнце. Что, хорошо тебе спалось? — протянуло оно, и в его тоне сквозила лёгкая, раздражающая снисходительность. — Я на тебя с полчаса смотрела, прежде чем ты соизволил очнуться. Лежишь, сопишь, глазки подёргиваются. Довольно мило, если честно, а как встал — так перепугался, будто тебя сейчас резать будут.

Джон медленно опустил руку с ручкой, чувствуя себя идиотом. Адреналин ещё гулял по венам, заставляя сердце биться часто и глухо.

— Знаешь ли, — начала было Райт, пытаясь взять под контроль голос, который всё равно выдал лёгкую дрожь, — я чуть коньки не отбросил, когда на мои внутренние монологи начали отвечать из темноты! Я уж подумал, что сошёл с ума окончательно!

— Прости-прости, — засмеялась сущность, — не хотела пугать, но ты сам виноват. Давай разберём по полочкам: между скрипом дверей, который тебе, по-видимому, приснился, и твоим экстренным пробуждением прошло больше двадцати минут. Я зашла, а ты лежал себе тихо-мирно, посапывая, пока этот идиотский будильник твоего телефона заходился на полу. Должно быть, он упал, когда ты ворочался.

После этих слов парень машинально потянулся к карману, потом стал шарить рукой по дивану рядом с собой, пытаясь нащупать свой телефон.

— Я же сказала, он под столом лежал, — с преувеличенным терпением протянуло оно. —Ты меня совсем не слушаешь, да? Пропускаешь мимо ушей важную информацию? Это на тебя совсем не похоже.

— Как мне к тебе обращаться, погань? — выпалил Джон, всё ещё пытаясь прийти в себя и сбить спесь с этого самодовольного существа. — Я, может быть, и не очень умный, но кое-что, всё-таки, заметил: ты о себе говоришь всегда в женском роде. Это что, намёк?

Существо в кресле слегка наклонило голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение, перемешанное с насмешкой.

— Какой внимательный стал, — хохотнуло оно, — прям душа радуется. А ведь раньше, помню, ты мог из-за собственных фантазий и имя своё забыть, не то что чужие грамматические особенности подметить. — Оно сделало паузу, словно вспоминая что-то давнее, а затем протянуло руку через пространство между ними. — Ладно, раз уж ты так настойчиво интересуешься этикетом, можешь звать меня просто Фрилл. Легко запомнить, не правда ли? И впредь обращайся только так, и никак иначе. Не «оно», не «существо», и уж тем более не «погань».

Райт медленно кивнул, не торопясь принимать протянутую руку. Его собственный жест ответного «рукопожатия» был задержан на секунду, пока он обдумывал это имя. Звучало оно странно, ни на что не похоже, но в нём была какая-то лёгкость, беззаботность, которая резко контрастировала с происходящим. Что-то на секунду кольнуло в глубине памяти, мелькнуло неуловимым образом, будто отголосок очень старого сна или прочитанной в детстве сказки. Будь сегодня обычный день, он списал бы это на собственную странность или на игру уставшего воображения, однако в свете теперешних событий такие мимолётные видения больше таковыми не казались.

— Конечно, это имя тебе ни о чём, ровным счётом, не говорит, — снова рассмеялась Фрилл, словно прочитав его замешательство. — Не ищи ассоциаций там, где их нет. Ты бы со стороны на себя посмотрел — зависаешь через каждые полтора слова, ей-богу.

— Раз у «Фрилл» теперь появилось имя, — парировал он, наконец опуская руку и решая перейти в более практичную плоскость, — то пусть она сделает что-нибудь полезное или хотя бы бутерброды нарежет, а? В счёт моральной компенсации за испорченные нервы и недосып, само собой.

— У тебя там ничего не треснет, Джон? — протянула та, приподняв бровь с мастерским выражением скепсиса. — Я что, по-твоему, похожа на прислугу или кухарку? Я в этом доме гость, а гостей, между прочим, принято угощать, а не заставлять мыть полы.

— Да нет, что ты, — отшутился тот, с силой потирая лицо, пытаясь стряхнуть остатки сна, — ты похожа на моего старого приятеля. Прям точная копия, честное слово.

Фрилл в ответ лишь громко, неестественно хохотнула и, не удостоив шутку ответом, поднялась с кресла. Она плавно развернулась и исчезла за кухонной аркой, оставив Джона наедине с тишиной, нарушаемой лишь тиканьем часов.

Оставшись один, парень вздохнул. От скуки он потянулся к пульту и включил телевизор, но почти не слушал, уставившись в одну точку, пока минут через десять Фрилл не вернулась. В её руках были два примитивных бутерброда: ломтики белого хлеба, смазанные майонезом, с парой тонких кружков дешёвой колбасы.

— На, угощайся, хозяин, — произнесла она, но её голос теперь звучал суше, без прежней игривости. — Кстати, насчёт твоего приятеля. Его мать не заметила за мной ничего странного. Ходила вокруг меня, что-то вынюхивала, глазами буравила, но, видимо, ничего не нашла.

— Вечно ты не сможешь её обманывать, — подметил Джон, откусывая бутерброд без всякого аппетита. — Мы с тобой оба это прекрасно понимаем. Даже если ты играешь его идеально, она почувствует, что что-то не так, отчего нам нужно найти другое, более разумное и долгосрочное решение.

— Твой друг, кстати, тоже не вечный, не забывай, — холодно ответила Фрилл, доедая. — Чем дольше я здесь, тем тяжелее ему приходится каждое утро. Ты видел, в каком он состоянии просыпается? Его ресурсы отнюдь не безграничны.

— Так взяла бы и переехала, — с горькой, почти злой шутливостью произнёс парень, разглядывая остатки еды. — В чём проблема-то? Можно подумать, людей в этом городе мало. Выбирай не хочу — молодых, здоровых, с крепкой психикой, главное, чтоб новый «хозяин» не упирался слишком долго. Нашла бы добровольца, честное слово.

Фрилл медленно повернула к нему голову. Её выражение было теперь совершенно серьёзным, даже усталым.

— Думаешь, мне большая охота торчать в этой пассивно-депрессивной, вечно ноющей голове? — её голос понизился до шёпота, полного странного, почти человеческого раздражения. — Ты, конечно, этого не слышишь, ведь мысли читать не умеешь. Я сделала так, что он не может помнить наши с тобой душевные ночные посиделки, иначе ему, поверь, было бы куда, куда хуже.

Джонатан вопросительно посмотрел на неё, переваривая её слова, а затем выдал с деланной простотой:

— Так что там на самом деле с этим самым «переездом»? Есть какие-то технические проблемы?

Фрилл на секунду задумалась, потом усмехнулась, но уже без веселья.

— Если бы ты не носил эти дурацкие перчатки в тот день, когда нашел эти нити, то, может, узнал ответ на собственной шкуре. — съязвила она, откладывая остатки бутерброда в сторону. — А что касается Генри, говоря на самом простом, примитивном языке, который ты, надеюсь, поймёшь: разъединить нас сейчас — всё равно что пытаться разделить сиамских близнецов, сросшихся на уровне нервной системы, чем-то похожим на нож для масла. Я-то своё, возможно, переживу, а вот справится ли он? — Она вдруг потянулась и похлопала Райта по плечу в почти братском жесте. — Да и нет у нас таких возможностей, солнце мое.

Часть II

— Видимо, час чтения хорошо прошёл? — голос Фрилл прозвучал прямо над ухом, заставив Джона вздрогнуть и отпрянуть от стола. Теперь она стояла рядом, указывая пальцем на несколько одиноких, выпавших из папки бумажек, лежащих на столе рядом с его локтем. — Понимаю, финансовая отчётность очень утомляет: цифры, столбцы, печати, всякие таблицы. В своё время я тоже пробовала заниматься подобным, — она сделала небольшую паузу, и в её глазах промелькнуло что-то отдалённо похожее на скуку. — Не рекомендую, одним словом.

Парень, всё ещё пытаясь скрыть лёгкую панику от её внезапного приближения, ещё с мгновение пробежался глазами по нескольким старым записям, затем, решительным движением смахнул их со стола прямо в стоящую рядом пластиковую урну.

— Эй, — протянула Фрилл, наблюдая за этим актом вандализма без особого осуждения, скорее с любопытством. — Разве тебе не надо вернуть всё это своему дяде? Я думала, в архивах материалы берут на почитать, под расписку, а не нести домой и безжалостно выбрасывать в мусорное ведро.

Вопрос был задан невинно, но Джон почувствовал в нём стальной крючок. Он медленно, стараясь не выдать волнения, переложил оставшиеся бумаги.

— Откуда ты знаешь, что я был там сегодня? — настороженно, почти выдохнул он, поворачиваясь к ней. — Ты всю дорогу за мной следила, да?

Фрилл склонила голову набок, как птица, рассматривая жука.

— В целом, можно сказать и так, — ответила она с лёгкостью, от которой у Джона похолодело внутри, — но не я, а Генри. Твой дорогой друг пошёл за тобой, когда ты, такой решительный, направился к архивам, но охранник его не пропустил и сказал, мол, посторонним сюда нельзя. — она сделала грустное лицо, которое выглядело жутковатой пародией. — Думаю, объяснять, что его память — это, по сути, и моя тоже, не нужно? Всё, что он чувствует и видит, откладывается тут. — Она легонько постучала пальцем по виску. — Больше никаких секретов от старшей сестренки.

Наконец паззл сложился: чувство преследования, возникшее на пути домой, не было случайным — за ним в самом деле шел Освальд. Но вот почему он не заметил этого раньше, ещё на подходе к зданию, парень не понимал. С каждым часом загадок становилось будто бы больше, из-за чего вся надежда оставалась на те листы, что ждали своего часа в глубине стола и о которых сущность, скорее всего, пока не знает. Не оставалось другого выбора, кроме как подыгрывать и собирать информацию по кусочкам, действуя днём.

— И по какому запросу, интересно, в городском архиве могли выдать финансовую декларацию компании «Вест-Айленд» за октябрь какого-то там года? — она наклонилась поближе к одной из случайно оставшихся на столе бумажек, её глаза быстро пробежали по дате, Двенадцатилетняя давность, — Фрилл откинулась назад, и её лицо выражало преувеличенное недоумение, смешанное с едва скрываемым интересом. — Что это вообще за контора такая, что хранит свои пыльные бухгалтерские отчёты в государственных архивах, а не в собственном подвале? Обычно так делают, когда есть что прятать или хотят, чтобы это нашли, но не сразу.

— Может быть, есть грешок за душой, — парировал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, и принимая тон легкой, циничной шутки. — Тебе-то откуда знать все тонкости коррумпированного бизнеса? Вдруг они отмывали деньги с каких-нибудь африканских рудников с помощью своего бренда, не знаю, одежды для активного отдыха? Закрытая часть архивов — самое надёжное место, чтобы спрятать концы в воду, ведь никто не полезет туда добровольно.

— Угомонись ты, великий теоретик и отмыватель капиталов, — фыркнула Фрилл, но в её глазах не было настоящего раздражения, только насмешка. — В современном обществе, конечно, многое работает похожим образом, соглашусь, но не сравнивай реальную, скучную жизнь с сюжетами низкосортных фильмов.

— Почему сразу низкосортных? — возмутился Джонатан, подхватывая эту неожиданную, почти бытовую тему. — Существует достаточно хороших, даже гениальных примеров кинематографа на эту тему, а некоторые клише давно превратились в классику жанра. Ты когда последний раз новинки смотрела, скажем так, в кинотеатре?

Вопрос был рискованным, почти провокационным, отсылающим к её неестественной, нечеловеческой природе. Фрилл замерла на секунду, её взгляд стал отстранённым, будто она смотрела куда-то сквозь стены комнаты.

— Ты не слишком глуп, Джон, — наконец произнесла она тихо, и её голос внезапно утратил всю иронию, — но слишком слеп для этого несправедливого мира. — Она вновь усмехнулась, — Однако твой вопрос, конечно, правильный. Я никогда не ходила в кино, по понятным, думаю, причинам.

В её словах прозвучала такая странная, почти человеческая нота сожаления, что Джон на миг забыл об осторожности.

— Может быть в следующей жизни, — неловко, почти машинально бросил он.

— Может быть, — без эмоций согласилась Фрилл. — Главное, верить и ни в чём себе не отказывать, пока есть возможность

Закутавшись в плед, она переместилась на диван и уставилась на включённый телевизор, где беззвучно мелькали картинки какой-то кулинарной передачи. Она сидела неподвижно, не моргая, пока её фигура постепенно не притихла окончательно, слившись с тенью. Подойдя поближе, Джон понял: видимо, она тоже мучается от проблем со сном. Щелкнув выключатель обратно, парень занял диван и стал листать новостные сайты в поисках чего-то нового, но, кроме спорта и политики, смотреть было не на что. Куда сильнее Райта удивляло столь доброе отношение Фрилл к нему, пусть и не без постоянного ожидания предательства, отчего тот и переложил пистолет в безопасное место, известное лишь ему одному.

«Что за «Вест-Айленд»? — возник вопрос в его голове. — Что на этот счет думает старая часть интернета?»

Первый же запрос в поисковой строке, набранный дрожащими от нетерпения пальцами, удовлетворил его любопытство: на устаревшем, но всё ещё доступном в закромах интернета сайте-визитке, оформленном в стиле первой половины нулевых, с обилием синих оттенков и неудобной навигацией, он нашёл несколько скупых строчек. Компания была обозначена как «одно из подразделений Северо-Западного исследовательского центра прикладной бионики и экологической рекультивации».

Подробной информации, как он и ожидал, старый сайт не давал. Была страница «О нас» с парой общих фраз, страница «Контакты» с телефонным номером, начинавшимся на код их города, и адресом. Интуиция, та самая, что заставляла его копать глубже, подсказывала проверить контакты.

«Перепишу себе, на всякий случай, — подумал Джон, — Может, позвоню завтра от лица студента, пишущего курсовую».

Он потянулся за ручкой и клочком бумаги, но в этот момент страница в браузере вдруг зависла, а затем вместо синего шаблона на экране появилась стандартная ошибка браузера. Сайт компании «Вест-Айленд», только что доступный, теперь словно испарился из сети. Все ссылки вели в никуда, ссылаясь на «неизвестные ошибки» или «несуществующий домен», словно кто-то, наблюдающий за его действиями, только что выдернул вилку из розетки.

«Значит, оздоровление», — прошептал Джон, откидываясь на спинку стула. Тихо, стараясь не скрипеть лишний раз, поставил на телефоне будильник на самое раннее время — за полчаса до восхода, в надежде найти следующую ниточку.

Вызов

С самого утра Джон не мог усидеть на месте, беспокойство грызло его изнутри, постепенно превращаясь в физическое. Мысли были где-то там, в архиве, среди пыльных папок, и с внезапно исчезнувшим сайтом, а каждая минута ожидания казалась упущенной возможностью. Стоило только настенным часам отбить половину девятого, как он сорвался с места, набросил на плечи первую попавшуюся куртку, схватил ключи и рванул за дверь, едва не забыв её запереть.

Райт бежал по ещё пустынным городским улицам, мимо сонных витрин и редких прохожих. В глубине души парень лелеял слабую надежду, что ему не придётся превращать эти побегушки в ежедневный ритуал и, может быть, всё разрешится быстро, но остальная часть плана оставалась туманной. Сущность, по крайней мере, больше не проявляет открытой агрессии, да и после договора установилось шаткое перемирие.

Архивное здание, ещё вчера кипевшее праздничной суетой, сегодня выглядело как выдохшийся баллон. После прошедшего юбилея здесь было неестественно тихо, выставку с фотографиями и стендами близ главного входа уже начали сворачивать. Несколько работников в синих халатах лениво снимали растяжки и флажки, которые аккуратно складывались в большие картонные коробки, чтоб убрать куда подальше на следующие десять лет. Среди них, сжавшись от утреннего холода и явного нежелания быть здесь, копошился Николас. Работа на воздухе, да ещё и после вчерашнего столпотворения, нравилась ему еще меньше. Заприметив издалека знакомую фигуру племянника, тот с облегчением поспешил к служебной калитке, оставив своего коллегу возиться с остатками праздника.

— Ты сегодня ещё раньше пришел, Джонатан, — протянул мужчина, когда парень, запыхавшись, подошёл ближе. — Неужели смог найти чего-то поинтереснее нашей бухгалтерии?

Джон, всё ещё переводя дух, лишь покачал головой. Он отошёл в сторону, пропуская грузчика с очередной коробкой, после чего толкнул массивную дубовую дверь служебного входа. В этот раз никакого столпотворения не было, все работники уже разошлись по своим кабинетам, пока те, кто оставался снаружи, заканчивали уборку.

Как только они оказались в узком коридоре у лестницы, парень повернулся к дяде.

— Слушай, тебе часом не знакомо название «Вест-Айленд»? — выпалил он, стараясь говорить так же тихо, но в его голосе прорывалось напряжение. — Может, слышал чего?

Мужчина кивнул, не задумываясь ни на секунду, но лицо его не выразило ни удивления, ни особого интереса.

— Спонсоры, — коротко ответил тот, вытирая руки о бока своего поношенного пиджака. — На грант от их фонда, лет, наверное, десять назад, и был проведён капитальный ремонт всех наших помещений.

— А вы храните их какую-то финансовую отчётность? — продолжал он, не сводя глаз с входной двери в дальнем конце коридора, будто ожидая, что оттуда сейчас выйдет кто-то нежеланный. — Мне вчера попалось на глаза что-то схожее.

Николас лишь пожал плечами.

— Может и храним, чёрт его знает. Я тебе по большому секрету скажу: мы сами не всегда знаем, что всплывёт в этой горе самых разных бумажек, которые к нам десятилетиями свозили.

Снова открывать старый читальный зал Николас не стал, сославшись на царившую вокруг тишину и слишком любопытных коллег. Джонатан ещё немного посидел на скамейке у его кабинета, после чего спустился к охраннику.

— Доброе утро, мистер Фрост, — начал было Джон, подходя к знакомой стойке охраны у служебного входа, где обычно восседал старик с газетой-кроссвордом, но слова застряли у него в горле: на привычном месте сидел совершенно другой человек.

Мужчина, лет на двадцать пять моложе, с аккуратной, короткой стрижкой и внимательным, настороженным взглядом, был одет в такую же синюю форменную куртку, но на нём она выглядела совсем новой, отглаженной. Перед ним лежала не развернутая газета, а тонкий планшет, но в руках он всё же держал бумажную чашку с дымящимся кофе.

— Доброе, — отозвался новый охранник. — Чем могу помочь? Вы посетитель? Запишитесь в журнал и представьтесь, пожалуйста. Ваша фамилия?

— Райт, — автоматически ответил Джон, всё ещё не веря своим глазам. — Джонатан Райт. Но я не посетитель в привычном смысле, я прихожу к своему родственнику, который здесь работает.

— Не положено «просто проходить», даже к родственникам, — коротко, без интонаций, бросил тот. — Впредь все посетители, включая родственников сотрудников, обязаны оставлять запись в журнале, а также оформить временный пропуск необходимого уровня доступа, без которого проход запрещён.

— Что за новая система? — возмутился парень, и в голосе прозвучала искренняя злость. — Я хожу сюда уже столько лет, с самого, наверное, детства! И никогда ничего подобного не требовали!

Охранник, чью фамилию Джон успел прочитать на аккуратно приколотом бейдже — «Адлер» — лишь слегка нахмурился, как будто ему задали неудобный, но предсказуемый вопрос.

— Ничем не могу помочь, — повторил он, уже с лёгкой, едва уловимой ноткой раздражения в голосе. — Кадровые перестановки не в моей компетенции. Если у вас остались какие-то вопросы или претензии касательно правил — обговаривайте их с начальством отдела безопасности или администрацией.

Джон смерил его взглядом. Спорить было бесполезно — это был не тот человек, с кем можно договориться. Парень молча покачал головой, развернулся и зашагал прочь от стойки, чувствуя на спине пристальный, неотрывный взгляд.

Не став начинать бесплодный спор, парень снова оказался на холодной улице. Его мозг лихорадочно пытался осмыслить произошедшее. Что могло случиться за одну ночь? Почему добродушный мистер Фрост, проработавший здесь, кажется, дольше, чем стоит само здание, вдруг исчез? В голове крутились самые разные, одна страшнее другой мысли, но ни для одной из них не находилось разумного, успокаивающего объяснения. Паранойя, которую он сумел загнать глубоко внутрь, теперь вырывалась, окрашивая мир в тревожные тона.

«А если его уволили по моей вине? — не мог успокоиться Джон, сжимая кулаки в карманах куртки. — Если кто-то подслушал наш вчерашний разговор у калитки? Или заметил, как я уносил папки? Если и так, то я уже заложил старика Фроста, а скоро могу заложить и дядю».

Мысль о том, что его любопытство может стоить работы, а может, и чего-то большего, людям, которые пытались ему помочь, была невыносимой. Чувство вины, острое и жгучее, подступало к горлу. В этот момент весёлый, нарочито беззаботный рингтон заиграл у него в кармане, словно насмешка над его состоянием. В глубине души парень уже ненавидел эту мелодию, которую когда-то выбрал за оптимизм, а работы все еще непочатый край. Он всё равно свернул в тихий переулок между глухими стенами складов, достал телефон и, не глядя на экран, поднял трубку.

— Доброго времени суток, Джонатан Райт, — прозвучал в трубке ровный, монотонный, лишённый всяких эмоций мужской голос. — Помните, что все разговоры записываются и по необходимости могут быть использованы против вас в суде.

Джон замер. Воздух в переулке показался ему вдруг ледяным.

— Вы кто? — вырвалось у него, и его собственный голос прозвучал чужим, сдавленным. — Откуда у вас мой номер?

На том конце провода была короткая пауза, словно абонент сверялся с каким-то текстом.

— В свете сегодняшних событий, — продолжил тот же голос, не отвечая на вопросы, — вынужден настаивать на личной встрече в ближайшее время.

Затем, прежде чем Джон успел что-либо сказать, послышался короткий, отчётливый гудок, завершающий вызов.

Десятым кругом. Часть I

Возвращался домой он с тяжёлой головой. Ещё раз взглянув на документы, спрятанные под стопкой книг в ящике стола, Райт заметил ещё кое-что. На самой последней странице, в правом нижнем углу стояла печать, форма которой показалась ему слишком знакомой. Парень долго расхаживал по кухне, пытаясь вспомнить, где в последний раз видел эту эмблему, пока не взглянул на найденный, казалось, ещё в прошлой жизни, блокнот.

«Значит, придется туда вернуться, — приметил для себя Джон. — Главное, ничего не подцепить, иначе помочь нам обоим уже никто не сможет».

Быстро, почти с лихорадочной поспешностью, собрав всё, что казалось необходимым, в свой потрёпанный рюкзак, Джон превращался в подобие солдата, готовящегося к вылазке на вражескую территорию. Он аккуратно, стараясь не мять, уложил те самые распечатки и вырванные листы. Пистолет, предварительно проверив патронник и магазин (урок с Фрилл пошёл впрок), он обернул в тряпку и засунул в самый низ, под сменную одежду. Туда же отправились все дубликаты ключей, какие только нашлись в доме. Фонарик с запасными батарейками, складной нож, бутылка воды, немного еды — всё это заняло своё место. В последний момент он сунул в карман куртки блокнот с полустёртыми детскими зарисовками местности и свой телефон, хотя и знал, что сигнала в тех краях не будет.

План был прост до безрассудства: добраться до заброшенного комплекса, но в этот раз одному, пока Фрилл не владела телом Генри и не могла помешать или последовать за ним.

Парень попытался завести машину, однако двигатель проскрежетал, кашлянул и замолчал. Джон выругался, ударил ладонью по рулю, искать причину сейчас, под давлением времени и паранойи, было бы настоящим безумием. Решение пришло быстро: вызвать такси через приложение и указать адрес на самой окраине, откуда можно будет дойти пешком.

Машина подъехала быстро. Удивлённый водитель, мужчина средних лет, бросил взгляд на его рюкзак и напряжённое лицо, но, видимо, насмотревшись на разное за свою карьеру, не стал задавать вопросов. Он просто кивнул, включил счётчик, после чего помчался по пустеющим улочкам к городской черте. Молчание в салоне было тяжёлым, но Джону оно было только на руку. Тот сидел, сжавшись, и смотрел в окно, где городской пейзаж постепенно сменялся промзоной, а затем и вовсе превратился в пустыри. У последней автобусной остановки водитель остановился, высчитал сдачу и молча протянул её Джону. Парень выскочил, и такси, развернувшись, скрылось в пыли, будто стремясь поскорее покинуть это неприветливое место.

Теперь он остался один, а перед ним расстилалось бескрайнее, унылое пространство: слева — заброшенный шахтёрский посёлок с покосившимися крышами, справа — бесконечный лес, а где-то в его чаще, как он знал, должна была быть хижина лесника, давно необитаемая.

Джон поправил лямки рюкзака, вдохнул полной грудью воздух, пахнущий пылью и хвоей, и зашагал сначала по дороге, но потом, свернув в лес, стал пробираться по едва заметной тропе. Перескакивая через овраги, размытые прошедшими дождями, и продираясь сквозь завалы валежника, оставшегося после недавней бури, он быстро вышел на более-менее натоптанную тропу, что вела вглубь леса. Впереди предстояло не меньше десяти километров по лесополосе. Единственная надежда была на то, что никто не бросится искать его именно сегодня. Комары, тучами поднявшиеся с болот, не давали проходу, облепляя лицо и руки, доставая даже сквозь ткань куртки. Их назойливое жужжание сливалось с гулом в ушах, но стоило подняться ветру, как их сдувало, и наступала короткая, драгоценная передышка.

Ещё в детстве, под чутким, суровым, но всегда справедливым руководством своего деда, он научился не просто ходить по лесу, а читать его как открытую книгу. Бывший геолог и страстный краевед не верил в городские удобства и считал, что настоящий мужчина должен уметь ориентироваться по солнцу, мху на деревьях и форме муравейников. Он водил маленького Джонатана в многодневные походы, учил разводить костёр под дождём, находить съедобные коренья и, главное — никогда не теряться. Эти уроки, вбитые в голову много дет назад, сейчас были единственным его капиталом в этом безлюдном царстве деревьев и тишины. Он шёл, почти не сверяясь с картой, по памяти находя правильное направление. Никто, кроме родителей матери, по-настоящему не занимался его воспитанием. Отец, вечно занятый своими делами, появлялся эпизодически, а мать, мягкая и болезненная, оставила его на попечение стариков. Именно это, а не детские сады и школьные компании, и привело его к образу жизни немого отшельника, больше доверяющего тишине.

Джонатан был почти уверен, что никто из его семьи — отец, его новая жена, их общие дети — даже не заметил, как он, едва достигнув совершеннолетия, стал жить один в этом старом дедовском доме, но, с другой стороны, и мешать тоже никто не собирался. Пару раз отец появлялся на пороге и спрашивал, нужна ли с чем-то помощь, не нужны ли деньги. Получив односложные отрицательные ответы, он вскоре оставил всё как есть, ограничиваясь теперь редкими, раз в полгода, звонками на мобильный, разговоры во время которых сводились к «Как дела? — Нормально. — Денег хватает? — Хватает».

И сейчас, шагая по лесу, Райт ловил себя на мысли, что это одиночество, которое так давило в четырех стенах, здесь, на природе, оборачивалось преимуществом. Он никому не должен был отчитываться, никто не ждал его дома с упрёками, кроме, возможно, Генри или Фрилл.

Мысль о них заставила его нахмуриться. Под вечер, в обычных условиях, он ожидал бы услышать с десяток звонков или сообщений от Освальда, но здесь, в глубине леса, связи не было уже километров десять, если не больше. Телефон в кармане был просто куском пластика и металла, а цифровая тишина стала одновременно и облегчением, и новой, непривычной тревогой. Когда солнце скрылось за верхушками старых сосен, впереди показалась крыша и повреждённый забор у комплекса. Отсюда, с холма, здание казалось не таким уж большим, но то, что оно уходило вниз на две своих высоты, по настоящему пугало.

« Когда всё закончится, эти три дня будут самыми тяжёлыми в моей жизни, — бормотал Джон, но быстро переключился. — Как представлю, что ещё назад тащиться, так коленки дрожат».

На будку охранника он не бросил и взгляда. С лёгкостью отворив дверь, Райт вновь увидел знакомые коридоры. С последнего визита здесь ничего не поменялось, разве что тишина теперь казалась какой-то другой. Может, это связано с тем, что он пришел сюда один и не вынужден кого-либо подгонять? Лестница, а затем и второй подземный этаж встречали его все так же: облезлый зелёный оттенок стен и запах затхлости не позволяли нормально дышать, но это далеко не главная проблема. Тяжёлая дверь, прежде висящая на одной петле, просела окончательно, отрезав путь к тому кабинету, где все началось. Вопреки здравому смыслу и движимый своей идеей, Джонатан спустился ещё ниже и через пять минут предстал перед отпечатанным помещением. Переступив через заградительную ленту, он не без труда расковырял пломбы. Вспомнив про брошенную где-то в комплексе монтировку, парень задумался, пригодится ли она ему. Взвесив все мысли «за» и «против», он бросил входа рюкзак и поднялся обратно. Далеко ходить не пришлось: заветный инструмент аккуратно стоял у стены этажом выше.

«Маловероятно, что кому-то взбредёт в голову спуститься и проверить их спустя столько лет, — подумал Райт и прицепил его к рюкзаку. — Да и остались ли те, кому есть хоть какое-то дело до этих развалин?»

Часть II

Под натиском дверь сдалась куда быстрее, чем можно было ожидать. В механизме что-то несколько раз хрустнуло, а запах спёртого воздуха, пыли и чего-то сладковато-гнилостного ударил в нос. Если наверху ещё оставались отсветы сумерек, пробивавшиеся через забитые окна, то здесь, в подвале, царила сплошная, почти осязаемая тьма. Поэтому шагать пришлось в неизвестность, буквально на ощупь, в кромешной тишине, нарушаемой только собственным дыханием и скрипом половиц под ногами. Джонатан подсвечивал себе путь тусклым фонариком телефона, но его слабой, дрожащей яркости хватало лишь на то, чтобы выхватывать из мрака толстый, бархатный слой пыли, клубящийся при каждом движении, да очерчивать смутные контуры в двух-трёх метрах впереди.

Спотыкаясь о невидимые неровности пола и едва не падая, парень наконец смог дойти до развилки: одна часть коридора уходила резко влево, вгибаясь в ещё более густую темноту и бесследно исчезая, а другая, чуть шире, шла прямо и едва заметно спускалась ниже. По обе стороны, с равномерным, почти неестественным промежутком друг от друга, зияли тёмные прямоугольники дверей — кабинеты, или, может, комнаты, заходить в которые он пока не решался, чувствуя на себе незримый взгляд пустоты. Койки, стоявшие рядами вдоль стен, отзывались глухим, ржавым скрежетом, когда Джон случайно задевал их локтем или ногой.

Первые две минуты этот металлический звук пугал его не на шутку, заставляя вздрагивать и замирать на месте, но нервы, уже изрядно потрёпанные за сегодня, быстро привыкли к хаотичному аккомпанементу. Райт перестал вздрагивать, лишь стиснув зубы покрепче. К его удивлению, пожелтевший, местами порванный план этажа, висевший на покосившемся деревянном стенде у развилки, показывал совершенно иную, запутанную картину подземных ходов, нежели он себе предполагал, глядя на современные чертежи. Кое-как сделав снимок, парень, продолжил идти левее, решив повременить со спуском вниз. Всякий хлам то и дело мешался под ногами, цепляясь за шнурки ботинок, но дойти до конца коридора он так и не смог: примерно в пятнадцати метрах от развилки проход был наглухо заставлен громоздкими деревянными ящиками, сложенными в баррикаду. Пролезть между ними никак не получалось, оставалось только медленно и шумно разбирать завалы.

Без нормального освещения невозможно было даже разглядеть, как далеко уходит этот проход и что скрывается за ним, поэтому Джон, смирившись, сосредоточился на том, что оставалось доступным. Держа в свободной руке холодную металлическую монтировку как единственное утешение, парень упёрся плечом в ближайшую дверь и, после короткой борьбы, смог её открыть. Проверить каждый кабинет — дело не одной минуты, поэтому заходить он решил пока лишь в те, куда мог попасть без лишних усилий.

Интерьер помещения разительно отличался от того, что находился этажом выше. Если там ещё теплились следы хоть какой-то деятельности, пусть и застывшей, то здесь царила законсервированная пустота, пропитанная сыростью и запахом старого дерева. Вместо удобного стола с наведённым когда-то порядком и массивных шкафов с пустыми теперь склянками — лишь одинокая железная койка, её облупившаяся эмаль ржавела в темноте, а изорванный матрас свисал клочьями, будто внутренности. Рядом, прислонённая к стене, стояла массивная деревянная доска, чем-то похожая на школьную, но без единой буквы, лишь с тёмными, жирными пятнами неизвестного происхождения. Единственным источником света, которого здесь, судя по всему, никогда и не было в достатке, служила голая лампочка под потолком, теперь покрытая вековой паутиной и пылью. О каком-либо намёке на комфорт или человеческое присутствие тут и думать никто не стал.

По-другому дела складывались в соседней комнате, куда Джон перешёл, чувствуя контраст ещё на пороге. Книги и стопки пожелтевших записей, ровными рядами стоявшие на полках, тянувшихся вдоль стен параллельно входу, напоминали скорее заброшенный архив или библиотеку учёного, застигнутого катастрофой. Восковые свечи в массивных подсвечниках давно прогорели до основания, их фитили почернели и окаменели в лужицах застывшего воска, как маленькие памятники угасшему времени. А чемодан, лежавший посреди пола, выглядел странно и чужеродно в контексте обстановки, будто его принесли сюда в последний момент и бросили, не в силах нести дальше.

Джон попытался передвинуть его ногой, но сразу почувствовал неожиданную тяжесть. Для таких размеров он должен был быть забит вещами доверху, но ни один из карманов или ремней не выпирал, форма была неестественно правильной и плотной. Положив телефон на пол рядом, чтобы луч освещал операцию, парень ловким, но осторожным движением расстегнул все молнии, что поддались с тихим вздохом, и на мгновение замер, не зная, как действовать дальше.

Под грудой документов самого разного содержания, пустых бутылок из-под неизвестного раствора и банок консервов, своё место нашло что-то массивное, занимавшее всё свободное пространство на дне. Даты изготовления на этикетках консервов показывали двенадцатилетнюю давность продуктов, а штампы на бумагах были и того старше, будто их собирали годами. Натянув перчатки понадёжнее, чтобы ткань не сползла в самый неподходящий момент, Райт принялся осторожно, с почти археологической бережностью, перекладывать всё ненужное в сторону, приближаясь к самому главному, что лежало в основе этой странной коллекции.

В свете фонаря его встретил уже знакомый по недавнему инциденту ящик. Все тот же тускло-коричневый, почти землистый цвет, тот же зловещий, выжженный на крышке непонятный знак — не то переплетённые змеи, не то искажённые руны. И, самое главное, отсутствующий замок, будто содержимое не нуждалось в защите от чужих, а только ждало своего часа. Джонатан замер. Воздух вокруг словно сгустился, стал тяжёлым и вязким. Он не знал, как ему поступить, ведь совсем недавно на своей шкуре испытал то, что может находиться внутри.

«Господи, — прошептал он, и голос сорвался, превратившись в хриплый выдох. Глядя во все глаза на зловещий предмет, он пытался не споткнуться, не упасть, сохранить хотя бы видимость контроля. — А если и в этот раз произойдёт что-то подобное?»

Сердце колотилось, а пальцы в перчатках непроизвольно сжались в кулаки. Но парализующий страх, от которого немели конечности, медленно начал отступать, уступая своё место другому, более опасному чувству — неудержимому любопытству. Оно жгло изнутри, заставляло забыть об осторожности. Стиснув зубы, он приоткрыл крышку носком ботинка — та поддалась с тихим, податливым скрипом, а взгляд скользнул на перчатки из чёрной кожи, потёртой на костяшках пальцев. Сейчас они казались ничтожно тонкой защитой. Медленно, будто против воли, парень наклонился, сокращая расстояние, что разделяло его и загадочный предмет. Страх окончательно растворился в тёмном пространстве вокруг, и остался лишь неподдельный, всепоглощающий интерес. Оставалось только заглянуть внутрь.

Часть III

Внутри, к счастью, ничего не осталось, только густая пыль, осевшая на грубых стенках, да несколько скомканных, пожелтевших листов бумаги, брошенных на дно в спешке. В том самом углубление, где в прошлый раз покоилась зловещая, пульсировавшая тусклым светом колба с шелковыми нитями, теперь лежал лишь мусор. Напряжение в плечах спало, и он уже мысленно собирался захлопнуть крышку и уйти прочь, повернувшись спиной к этой мрачной находке, но взгляд, скользнувший мимо, зацепился за что-то другое. На краю тяжелого стола, рядом с пустыми коробками спичек, почти сливаясь с тенями, лежала аккуратная, ровная стопка документов. Во мраке подвала она почти не выделялась, но когда луч фонарика телефона, дрожа, упал в тот угол, белизна официальной бумаги бросилась в глаза резким, почти болезненным контрастом.

«Отчёт о состоянии объекта на двадцать первое октября, — медленно прочёл он заголовок. — Не похоже на финансовый вычет или медицинскую справку».

Без хорошего словаря разобрать смысл написанного не представлялось возможным. Язык документа сперва был сухим и официальным, но уже через абзац плавно перетекал в латынь, а затем и вовсе перешел в какой-то неизвестный, который мозг Райта отказывался воспринимать вообще. Он попытался одним глазом пробежаться по страницам, выхватывая знакомые корни, но быстро запутался в частоколе терминов и непонятных отсылок. С раздражением швырнув самую верхнюю страницу обратно на стол, Джонатан быстро собрал всю стопку и сунул её в рюкзак. Это гиблое дело он отложил до лучших времен или, хотя бы, лучшего освещения, чувствуя лишь нарастающее раздражение от собственного невежества.

Сдавленный гул тишины, нарушаемый теперь лишь скрипом собственных шагов, вновь обрушился на него, когда тот зашагал по бесконечному коридору, периодически бросая настороженные взгляды по сторонам, в чёрные провалы дверей.

Следующая комната, в которую он смог попасть, была набита до отказа различным медицинским оборудованием. Это был не склад, а скорее законсервированная операционная или лаборатория. Воздух здесь был другим: не пыльным и затхлым, а стерильно-холодным, с едва уловимым запахом антисептика, что за годы не выветрился полностью. В атмосфере всеобщего разрушения и запустения, царящей в комплексе, меньше всего ожидаешь наткнуться на оснащение, которого с головой бы хватило на полторы городские больницы. Стальные тележки с инструментарием, покрытые тонкой плёнкой пыли, кем-то аккуратно расставленные вдоль стен, и стекла шкафов, за которыми поблёскивали ряды пробирок, скальпелей, запечатанных упаковок со стерильным материалом, сильно выделялись на общей картине.

«Ничего не вывезли, — прошептал парень, — точно уходили впопыхах, бросив всё, что не могли унести в руках. Чёрт с теми бумажками: документы легко уничтожить или переделать, было бы желание, но оставлять такие бешеные вложения вот так просто пылиться в подземельях старого комплекса?»

Джон не мог даже представить обстоятельства, которые могли принудить человека в один миг отказаться от многолетних, дорогостоящих трудов и заставить бежать без оглядки.

«Имея столько имущества, — рассуждал он про себя, медленно обходя один из аппаратов и проводя пальцем по холодному металлу, — любого банкротства с лёгкостью удалось бы избежать, продав хотя бы часть?»

Ещё одна лестница уходила вниз, словно втиснутая между стенами в последний момент. Ступени, сбитые из необструганных досок, прогибались и скрипели под ногами с таким надрывным звуком, что, казалось, вот-вот рухнут в сырую пустоту под ними. Воздух здесь был другим — не таким тяжёлым и спёртым, больше с примесью запаха старой древесины, ржавчины. Этот спуск уже не сопровождался ответвлениями или манящими дверями, лишь голые каменные стены по обе стороны, по которым местами сочилась влага, оставляя тёмные, причудливые подтёки. Единственным исключением была небольшая, неприметная дверь слева, почти в самом конце лестничного пролёта. На ней, криво прибитый гвоздём с ржавой шляпкой, висел потускневший жестяной знак, на котором угадывался символ производственной опасности.

Сердце учащённо забилось, предвкушая азарт. Наконец нашлось хоть какое-то отклонение от монотонного пути в преисподнюю. Поддев лёгкую, рассохшуюся деревянную дверь концом монтировки, Джонатан с усилием вдавил его в щель рядом с замком. Та подалась внутрь, открывшись с протяжным, жалобным скрипом. Помещение, в которое он шагнул, напоминало школьный класс труда, но вымерший и пустой. Ощущения мастерской, наполненной жизнью и стуком молотков, здесь не было и в помине. Запах старого дерева, металлической стружки и пыли висел в неподвижном воздухе.

Верстаков не было видно — лишь пустое пространство, заваленное доской. Кто-то, и, судя по всему, очень давно, впопыхах разбросал по грязному полу заляпанную маслом спецовку из грубой ткани. Инструменты валялись где попало, будто их бросили в момент внезапной тревоги. На спинке единственного уцелевшего стула, стоявшего у стола, висела рабочая кепка из синего брезента. И так естественно, словно её владелец отлучился на минуту — выйти перекурить или за гвоздями — и вот-вот должен был вернуться, но на деле с того момента прошли, вероятно, годы.

Сюда, судя по всему, даже не удосужились провести электричество: на краю стола стояла керосиновая лампа с закопчённым стеклом, выглядевшая как экспонат из краеведческого музея. В самом дальнем, тёмном углу комнаты, куда луч фонарика пробивался с трудом, расположилась топливная канистра. Запах, что исходил от неё даже сквозь закрученную крышку, когда Джон осторожно приблизился, не напоминал ничего знакомого — ни бензина, ни керосина. Цвет жидкости, мелькнувший в щели, оказался неестественно тёмным, почти чёрным, с маслянистым, зеленоватым отливом, больше похожим на лак или застоявшееся машинное масло.

Здравый смысл остановил его от бездумного желания чиркнуть зажигалкой. Пальцы уже машинально потянулись к карману куртки, но мысленная картина вспыхнула ярче любого огня. Маловероятно, что в застоявшемся воздухе ещё витают взрывоопасные пары, но опилки под ногами вспыхнули бы мгновенно, словно фитиль. От одной-единственной искры мог разгореться настоящий ад, а пути к отступлению, не осталось бы. В отличие от сырой атмосферы остального комплекса, воздух в этой подсобке был удивительно сухим. Доски на стеллажах не ощущались отсыревшими; когда Райт осторожно, почти невесомо провёл по одной из них рукой, под пальцами не было привычной липкой влаги. Он старался не нажимать сильно, чтобы не порвать тонкую кожу перчаток на торчащих сучках, но пара мелких, невидимых глазу заноз всё же коварно впилась в материал.

Закончив беглый, поверхностный осмотр и не найдя ничего, кроме древнего хлама, парень смахнул с полки пыль и взял в руки ту самую рабочую кепку. Энергично отряхнув её, парень решил прихватить её с собой как мрачный сувенир. Поймав своё отражение в замутнённом осколке зеркала, висевшего на гвозде, Джон невольно улыбнулся: из-под широкого, но короткого козырька на него смотрел заблудившийся матрос с баржи, что в контексте этих подземных катакомб выглядело очень нелепо.

Ещё немного — и спуск, который до этого петлял между грубыми бетонными стенами, превратился в длинный, невероятно широкий коридор, больше похожий на подземный тоннель. Здесь с лёгкостью проехала бы не то что легковая машина — несколько грузовиков могли бы разминуться, не задев друг друга. Пол под ногами, прежде неровный и заваленный хламом, здесь стал относительно чистым и покрыт толстым слоем пыли.

Впервые за всё своё пребывание в этом погребенном под землей комплексе Райт почувствовал на себе не просто сырость и гнетущую тишину, а нечто иное — движение воздуха. Холодные, стремительные потоки, рождённые где-то на поверхности, проносились по тоннелю, закручивая вихри пыли и оставляя на его коже под курткой ледяные мурашки.

«Сквозняк? — удивился он вслух, и его слова тут же раздались эхом. — Неужели существует ещё один вход?»

Мысль о возможном выходе и глотке свежего воздуха, ударила в голову с силой адреналина. Ускорившись, парень почти побежал вперёд, шаги стали широкими и небрежными. Напрочь забыв об осторожности, Джон не заметил во тьме металлическую трубу и, не успев среагировать, с размаху зацепился головой за какой-то другой, невидимый за пеленой мрака выступ. В ушах зазвенело, а руки рефлекторно разжались — телефон, его единственный источник света, выскользнул из пальцев, с глухим стуком ударившись о каменный пол.

На мгновение экран вспыхнул ярким светом, но тот быстро погас, уступив свое место всепоглощающей темноте.

«Второй Септим». Часть I

Ничего сверхъестественного на этой работе никогда не требовалось, только чёткое соблюдение приказов, отлаженные протоколы и холодный расчёт. Разве что в этот раз всё пошло наперекосяк ещё на стадии планирования, прямо посреди ночи, из-за чего до места назначения пришлось добираться двумя машинами. Обстановка накалилась ещё на рассвете, когда начальство, собрав всех, коротко объявило, что ехать придётся в ночь, полным составом. В воздухе повисло тяжёлое напряжение, никто не мог нормально сосредоточиться на подготовке, зная из горького опыта, что подобные «внезапные сюрпризы» сверху никогда не сулят ничего хорошего, а одну лишь кровь и грязь.

Совсем недавно он перешёл из стажёров в основной штат оперативной группы, обойдя на целый круг более опытных, но менее удачливых коллег. Такое стремительное повышение само по себе было тревожным знаком: мало кому удавалось за полгода перейти от работника тихого склада с конфискатом в ряды группы.

— Первое настоящее задание нашего зелёного, — шутливо, но с лёгкой ноткой озабоченности подметил командир, майор Лэнгли, хлопая его по плечу так, что аж зуб на зуб не попадал. — Не подведи. Наведите там шороху с ребятами, но голову не теряйте. Мне все вас назад в целости вернуть.

Радостное, по мнению штабных, известие о «временном оперативном соединении» двух отделов в рамках некоей «особой тренировки» было воспринято бойцами в штыки. В прошлый раз подобное «сотрудничество» кончилось тремя гробами под флагом и долгим, мучительным разбором полётов, где виноватых, как водится, не нашлось. За свои неполные двадцать лет службы, начатой ещё мальчишкой, Лэнгли насмотрелся такого, что, как он говаривал в минуты откровения, «хватило бы на три жизни вперёд».

— Сколько, говорите, человек в этих «Алых баронах»? — вполголоса обсуждали в углу спортзала те, кому выпал сомнительный шанс «проявить себя и заслужить», как значилось в приказе, «повышение оперативного статуса».

Новая, неизвестная группа, созданная, по слухам, совсем недавно при самом высоком покровительстве, получила громкое название «Второй септим», в честь какого-то мифического старшего и более успешного звена, о котором никто толком не слышал. Действуя на «локальном, специальном уровне», она, по обрывочным данным, чаще находилась на территории закрытого полигона, чем где-либо ещё, что само по себе было странно.

— Да кто их знает, — отозвался другой. — Я и не слышал раньше, что у нас в структуре есть такое подразделение. Папки, может быть, и есть, а вот лиц — ноль.

— Они не местные, — властно перебил разговоры голос, и в тренировочный зал, пропахший потом и маслом, вошёл сам майор Лэнгли. Лицо его было непроницаемо, но в глазах стояла та самая усталая, стальная тяжесть, которая появлялась перед самыми плохими выездами. Он швырнул на стол синюю картонную папку с грифом. — Всё, что мне удалось выцарапать у начальства о вашей предстоящей работёнке, записано в этих бумагах.

— Товарищ майор, это чистой воды безумие, — один из старослужащих уже пробежался глазами по первой странице и никак не мог успокоиться, тыча пальцем в строки. — Там чёрным по белому: совместные действия с неустановленными силами в неразведанной зоне. Мы все ещё ничего не знаем о тех, с кем нам, получается, предстоит стоять плечом к плечу!

— Отставить панику, сержант, — голос Лэнгли прозвучал тихо, но так, что все замолчали. — На брифинге через полчаса, куда мы все и проследуем, станут известны другие подробности, которые я узнаю, скорее всего, не раньше вас.

Мужчина удалился, вверив финальные проверки оружия и экипировки старшему группы, чьё лицо, изрезанное шрамами и морщинами, не выражало ровным счётом ничего, кроме привычной сосредоточенности. За подготовкой, в ритме щелкающих затворов, лязга магазинов и приглушённого ворчания время летело быстро, нервы натягивались как струны, а душный воздух казался густым от запаха оружейной смазки и пота. Когда же, наконец, из динамика раздался сухой, металлический треск и короткий приказ, все уже были собраны, подтянуты, застёгнуты на все молнии и сосредоточены.

В просторном, освещённом яркими лампами спортивном зале, уже было сложено всё дополнительное снаряжение — ящики с маркировкой, свёрнутые в тугие рулоны кабели, приборы в чёрном анодированном корпусе, назначение которых угадать было невозможно. И посреди этого бесстрастного арсенала, прислонившись к гимнастическому брусу, стоял и дожидался седовласый мужчина в безупречном, словно только что из-под утюга, тёмно-сером деловом костюме. Он небрежно стряхнул невидимую пылинку с лацкана пиджака и поднял глаза на входящих, будто оценивая товар.

— Мы не работаем с гражданскими специалистами, — резко, отсекая всякие сомнения, протянул майор Лэнгли, нарочито громко хлопнув тяжёлой дверью, чтобы скрип петель прервал неловкое молчание.

— Задача — сопровождение и оказание поддержки, — мужчина в костюме не обратил на его слова и тон ровным счётом никакого внимания, как на фоновый шум. — Наверху всё уже согласовано. Ваши возражения запоздали и неуместны.

— В чём конкретно заключается наша роль? — переспросил Лэнгли, шагнув вперёд и смерив «гражданского» холодным взглядом. Его люди стояли сзади, неподвижной стеной.

— В частности, контроль за исполнением основной части плана, переданного оперативнику «Алых баронов». Все детали и точные инструкции отряд получит уже на месте, — он на мгновение перевёл этот бесстрастный взгляд на молодые, напряжённые лица бойцов, — Путем долгих рассуждений и многофакторного анализа, было выявлено, что именно ваше подразделение, по совокупности навыков и дисциплины, лучше всего подходит для выполнения данной задачи. Считайте это комплиментом.

— С кем мы, собственно, имеем дело? — Лэнгли намеренно сделал паузу, ожидая имени, которое так и не прозвучало.

— Согласно подписанному вами и всем личным составом договору о неразглашении и полном подчинении на период спецопераций, мистер Лэнгли, — костюм произнёс это со слабой, едва уловимой ухмылкой в уголках губ, — вы не вправе требовать раскрытия идентификационных данных контрагентов или подробностей выше установленного вашим командованием уровня допуска. Наша организация ценит конфиденциальность.

В воздухе застыла напряжённая атмосфера. Кто-то из молодых бойцов просто не понимал, что происходит, чувствуя лишь нарастающую тревогу, пока другие, постарше, уже догадывались, что их втягивают в какую-то тёмную, грязную историю, и просто ждали, когда чаша терпения их командира переполнится. Майор Лэнгли, чьи скулы побелели от сдерживаемой ярости, изо всех сил старался держать себя в руках, но его терпению, и без того иссякшему за этот день, быстро пришёл конец. Он сделал резкое движение вперёд — и тут же двое крепких сержантов, как по команде, встали у него на пути, заблокировав дорогу своим телом. Они не сказали ни слова, лишь обменялись с командиром быстрым, понимающим взглядом. Мужчину славила не только его физическая сила и тактическая находчивость, но и легендарно вспыльчивый характер. В своих подопечных он видел не просто солдат, а членов семьи, младших братьев, которых вырастил из зелёных новобранцев, поэтому всегда был готов рвать глотки за них, даже если это значило идти против начальства. Хотя многие из этих парней уже были давно взрослыми, опытными бойцами, он помнил их ещё неопытными кадетами с дрожащими руками на первом стрельбище.

— Выдвигаемся, — коротко, сдавленно проронил он, отведя взгляд от насмешливого лица в костюме и обернувшись к своим людям. Голос его был хриплым, но твёрдым. — Впереди долгая ночь, омрачать которую ещё больше личными склоками я не хочу.

— Разумное решение, майор Лэнгли, — кивнул «гражданский», и в его тоне прозвучала откровенная снисходительность.

Тот уже было развернулся, чтобы вести группу к выходу, но на самом пороге остановился. Не оборачиваясь, лишь через плечо, он бросил в пространство зала, откуда доносился лишь тихий гул вентиляции, свою последнюю фразу, отточенную, как клинок:

— Поэтому мы, солдаты, и не работаем с гражданскими. Слишком много чести для делового костюма и бумажек с печатями…

Часть II

Машина прибыла на место как раз к назначенному времени, когда полная луна, вынырнув из-за рваных облаков, залила лесную просеку серебристым светом. По левую сторону от грунтовой дороги, почти сливаясь с чёрными силуэтами молодых елей, стояла обычная, неприметная тёмная легковушка. Отряд, высыпавший из бронированного внедорожника, сразу же обратил на неё наметанный взгляд, пальцы инстинктивно легли на скобы оружия, но приказа «взаимодействовать» или «проверить» не поступило.

— И где эти ваши «бароны»? — сдавленно, сквозь зубы возмутился Далтон, опытный боец с ястребиным профилем, пока остальные, как тени, рассыпались по периметру. — Что-то не видать нашу дорогую элиту?

Сарказм повис в морозном воздухе, но ответ пришёл не по рации: из чащи леса, откуда не ждали, на них медленным, абсолютно бесшумным шагом вышла девушка, одетая в чёрные практичные штаны, тёмную куртку без опознавательных знаков, и при ней, судя по всему, была лишь одна кобура на бедре. Ничего, что выдавало бы в ней оперативника в привычном для бойцов понимании. Её лицо в лунном свете казалось бледным и совершенно спокойным. Молча, не глядя ни на кого, та подошла к старшему группы и передала ему ещё одну, на этот раз тонкую чёрную папку, даже не пытаясь как-либо реагировать на удивлённые, а где-то и откровенно недоверчивые взгляды бойцов.

Пока новичок нервно пытался поймать связь с базой, тряся портативной радиостанцией и получая в ответ лишь шипение белого шума, девушка наконец нарушила молчание:

— Связи в окрестностях не будет некоторое время. Придётся действовать в рамках поставленной задачи и опираться на обстоятельства.

Отряд замер, наблюдая за поведением своего старшего и загадочной незнакомки, мало похожей на оперативника. Ее одежда хоть и сочетал в себе темные тона, но не выглядела защищённой, а кроме пистолета при ней ничего не было, не считая нагрудной камеры и шариковой ручки.

— Вы и есть те самые «Алые бароны»? — голос молодого солдата прозвучал с нарочитой, почти издевательской небрежностью. Он с силой потрепал по плечу новичка, того самого, который всё ещё беспомощно тыкал пальцем в мертвеющий экран радиостанции, заставляя того вздрогнуть. — Брось это гиблое дело, салага. Смотри-ка — вся наша «элита» в одном флаконе. А где же, собственно, основные силы вашего призрачного подразделения? По кустам, что ли, рассредоточились?

Его слова, громкие и резкие, разнеслись по тихому лесу. Девушка же не отреагировала на сарказм и стояла неподвижно, опустив руки вдоль тела, лишь её глаза, холодные и оценивающие, скользнули по лицу говорившего, будто ставя мысленную галочку напротив его имени в невидимом отчёте.

— Разглашение полного состава и дислокации группы не входит в мои текущие должностные обязанности, — парировала она тем же бесстрастным тоном. Казалось, её эмоциональный спектр ограничивался одним состояниям. — Рекомендую сосредоточить все когнитивные ресурсы на предстоящем выполнении специальной операции.

— Ну уж нет, милая, — Далтон, подогретый её спокойствием и собственным напряжением, сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до угрожающе малой. К его удивлению, это не вызвало на её лице ни тени испуга, ни даже капли человеческого беспокойства. — На простой вопрос всё же придётся ответить. Мы тоже не щенки, которых водят на поводке!

В мгновение ока приоритетом для старослужащих стало не столько выполнение таинственной миссии, сколько недопущение открытого конфликта внутри этой хрупкой, шитой белыми нитками «объединённой» группы.

—Ты охренел там? Остынь! — прошипел старший, мощной хваткой оттягивая горячего парня назад, подальше от девушки, одновременно своим телом стараясь прикрыть его от направленной на них нагрудной камеры. — Оставь её в покое, чёрт возьми! Устроишь тут цирк — и у нас у всех потом будут такие проблемы, что домой ногами не вернёмся, понял?

— Я — само спокойствие, сержант, — огрызнулся тот. — Что за бред? До утра прочесать несколько квадратных километров этого бурелома в поисках кого-то. Это что, шутка?

— Уже не нужно, — раздался её голос, по-прежнему ровный и тихий, но перекрывший его возмущение. Все взгляды снова устремились к ней. — Я смогла кое-что предварительно локализовать, ожидая вашего прибытия.

Махнув рукой идти следом, она безо всякого освещения нашла нужную тропу и уже переступала через коряги. Пока группа еле за ней поспевала, та вышла на большую поляну и резко взяла правее, исчезая среди стволов вековых деревьев. Когда извилистая дорожка перешла в грязь, а лес начал рядеть, незнакомка остановилась и посмотрела вдаль. Там, где растения отступали, из холма выходила длинная железная дверь. Через тонкую щель между железом и землёй человек бы не протиснулся, да и зверь не полезет, но ветер, гуляющий по просторам, проникнет запросто.

— Что это за место? — удивлённо спросил новичок, расхаживая вокруг и пытаясь понять, что к чему. — Нам придется идти внутрь?

— Искать будем с этой стороны туннеля, — девушка, не оборачиваясь, бросила через плечо, и её голос, ровный и безэмоциональный, прозвучал особенно громко в наступившей лесной тишине. Она будто бы специально проигнорировала вопрос, сосредоточившись на осмотре массивной железной двери, вросшей в склон холма. Её пальцы в тонких перчатках скользнули по ржавой поверхности, ощупывая сварные швы и ища замаскированные механизмы.

— Что это за место? — не выдержав, удивлённо спросил новичок. Его фонарь выхватывал из мрака лишь массивные петли двери и толстый слой лесного перегноя у её основания. — Нам придется идти внутрь?

Девушка не ответила. Она лишь отступила на шаг, оценивая обстановку.

— Самое время, леди, наконец-то рассказать, на кой черт мы все сюда, в эту глушь, притащились, — вмешался старший группы. — Шутки и секреты в сторону, пришло время вскрыть карты. Кого мы ищем, в конце концов, что это за дыра и что за «обстоятельства», на которые мы должны опираться?

Та медленно повернула к нему голову. Не отвечая, она резко поднесла палец к губам в универсальном жесте «тише», одновременно её свободная рука плавным, отработанным движением легла на рукоять пистолета в кобуре.

Сердце у новичка ёкнуло. Остальные бойцы, считывая ситуацию быстрее слов, мгновенно отреагировали: без лишних команд они рассыпались в стороны, заняв позиции, образовав неровное, но эффективное защитное кольцо. Прозвучали щелчки снятий с предохранителей, спины прижались к стволам деревьев, фонари были мгновенно приглушены или направлены в землю. Взгляды, острые как лезвия, впились в окружающий лес, выискивая малейшее движение в хаосе теней и ветвей.

— Не стрелять! — её команда, тихая, но чёткая, прорезала воздух, как лезвие бритвы. — Он нужен нам целым и невредимым! Что делать с остальными — ориентируйтесь по ситуации, но того в капюшоне — не трогать. Повторяю: цель в тёмном капюшоне. Хаотичные движение в разных направлениях возникали всё чаще, будто бы сжимая тиски. Никто не мог ожидать, что Безумцы нацепят одинаковые атрибуты, что в ночной темноте сделает их абсолютно одинаковыми. Неизвестные фигуры носились вокруг, пока группа пыталась догадаться, какой именно капюшон нужен незнакомке.

На мгновение всё стихло, будто сама ночь затаила дыхание, однако иллюзия длилась не больше пары секунд. Затем, как по невидимому сигналу, одиночные фигуры бросились врассыпную, растворяясь в темноте. Те из них, кто был ближе или случайно попал под удар, больше не сопротивлялись, а падали на сырую землю, издавая лишь хриплые, клекчущие звуки. Другие же, словно стая испуганных теней, рванули в противоположную от группы сторону, быстро исчезая в непроглядной чаще.

Девушка-оперативник не теряла времени даром: она быстро, с ледяным спокойствием подошла к ближайшему пойманному и, не церемонясь, резко дернула его за плечо, перевернув на спину. Склонившись, та всмотрелась в бегающие глаза и искажённую гримасу на небритом лице, затем резким движением порвала ткань на шее, проверила что-то на коже, и, не найдя искомого, перешла к следующему. Её движения были методичными, словно она проводила неприятный, но необходимый осмотр скота.

— Что это за мать его, сестрёнка?! — не выдержал Далтон, всё ещё на взводе. Он жестом указал на лежащие вокруг тёмные комки. — Первый выезд за, наверное, полгода куда-то, кроме стрельбища, а ловим каких-то бродячих сумасшедших!

— Этого здесь нет, проклятье, — её голос, впервые за весь вечер, выдал нотку раздражения. Она выпрямилась, отряхнув перчатки. — Отправьте одного поискать рубильник или щиток, он должен быть где-то у входа или на опоре. Возможно, придётся запустить резервный генератор, если основной мёртв. Поэтому ещё двое — сходите, принесите канистры с бензином из багажника моей машины. А мы тем временем, — она бросила взгляд на массивную железную дверь, вросшую в холм, — попросим нашего строптивого друга заглянуть на огонёк, негоже ему где попало лазить.

Небо. Часть I

Когда Джон очнулся, вокруг было уже светло. Редкие уцелевшие лампы, встроенные где-то высоко в потолочные ниши, мигали болезненно-желтым светом. Они перегорели через одну, оставляя длинные чередующиеся отрезки почти полной тьмы и призрачного освещения, которое не столько показывало, сколько искажало очертания. Но даже такого, жалкого света хватало, чтобы различать грубые контуры, видеть груды хлама и собственную руку перед лицом.

Взявшись за голову, где пульсировала тупая, разлитая боль, он стёр со лба липкую, уже подсохшую кровь, смешавшуюся с потом. Мир качнулся, поплыл. Кое-как, цепляясь за холодную, шершавую стену, парень поднялся, чувствуя, как пронзает боль в колене и отдаёт в спину. Найдя под ногой обломок металлической трубы подходящей длины, он, скрипя зубами, опёрся на этот импровизированный костыль и, волоча ногу, поплёлся дальше по туннелю, назад к тому месту, где уронил телефон. Одного неприятного, оглушающего падения, казалось, хватило надолго, чтобы инстинктивно заставлять себя смотреть только под ноги, выискивать каждый камень, каждую выступающую деталь и больше не нарываться.

Мобильник лежал неподалёку, у подножия кучи какого-то тёмного мусора. Экран был безнадёжно разбит, паутина трещин расходилась от точки удара, но где-то в глубине, под слоем сколотого стекла, ещё теплилась жизнь — тусклая подсветка что-то показывала. Припав на одно колено и с трудом сфокусировав зрение, Джонатан смог различить среди мозаики осколков цифры в верхней части: половина шестого утра.

«Это ж во сколько я сюда спустился, — прокряхтел он, и голос прозвучал хрипло и глухо в пустоте туннеля. — И сколько провалялся без сознания? Час? Два? Больше?»

С каждым медленным, осторожным шагом становилось немного легче, острая боль постепенно отступала, превращаясь в глухой, терпимый фон. Остановившись передохнуть и прислонившись спиной к холодной бетонной стене, он сделал несколько жадных, скупых глотков тёплой воды из фляги и, переведя дух, снова зашагал. Теперь, по крайней мере, не было необходимости напрягать глаза, вглядываясь в дрожащий лучик фонарика. Этот жуткий, моргающий свет был его новым солнцем. Туннель, заваленный всяким хламом, всё равно оставался очень просторным. В сравнении с прошлыми ощущениями ветер усилился, что значило его приближение к свободе. Конечно, можно развернуться и подняться той же дорогой, но после такого не стоит испытывать себя длинными лестницами.

«Телефон жалко, — парень похлопал по карману куртки и стянул правую перчатку. — Моих сбережений, вроде как, должно хватить на столь внезапную покупку, а просить у отца — нет, не в этот раз».

Ещё два часа — и Фрилл вновь поменяется местами с Генри. Джонатан был уверен, что аз одну ночь его отсутствия ничего не произойдёт, а долгие вопросы — меньшая из всех проблем. Заслышав впереди нечто странное, не вписывающееся в монотонный гул тишины и собственных шагов, парень на секунду замер, инстинктивно пригнулся, прижавшись спиной к бетону. Издалека, преодолевая гулкое эхо тоннеля, до него донёсся голос — мужской, негромкий, но отчётливый. Он вёл монолог, бормотал что-то себе под нос. Этот звук, такой живой и чужой в этом мёртвом месте, заставил сердце Джонатана сжаться ледяным комом. Рука сама потянулась к внутреннему карману — пистолет, тяжёлый и холодный, всё ещё был при нём, утешая своим весом. Но мысль об открытии огня в этом длинном замкнутом коридоре, где каждый выстрел оглушит тебя самого, а рикошет может прилететь откуда угодно, казалась наихудшей из всех возможных идей. К тому же это противоречило всему его нутряному, ещё не до конца затоптанному настрою.

Медленно, двигаясь как тень, он начал перебираться от одного укрытия к другому: от груды проржавевших бочек — к обвалившейся бетонной плите, от неё — к массивному электрощиту. Каждый раз он приседал за укрытием, задерживал дыхание и прислушивался. Голос приближался медленно, но верно. Плавно сокращая дистанцию, Джон продвигался вперёд, одновременно пытаясь и увидеть источник звука, и остаться невидимым самому.

«И зачем вообще охранять эти проклятые катакомбы? — слышалось теперь уже совсем близко, голос звучал раздражённо и устало. — Кому они тут сдались? Чуть что, так сразу: «Новичок, на пост!» Можно подумать, сюда кто-то в здравом уме и твёрдой памяти полезет! Разве что крысы да призраки…»

Как назло, солдат остановился буквально в пяти шагах от груды ящиков и старого тряпья, за которыми, затаившись, сидел Райт. Он что-то проверял на планшете, ворча, и свет экрана выхватывал из темноты нижнюю часть его лица и грубые пальцы в перчатках. Пользуясь моментом, пока тот был отвлечён, Джон, не издав ни звука, прополз мимо на животе, спеша увеличить расстояние между ними, сердце колотилось так громко, что казалось, его должно быть слышно на другом конце тоннеля. Переходя теперь уже от одной тени к другой, от колонны к выступу стены, парень с тревогой заметил: впереди укрытий оставалось всё меньше и меньше.

Вскоре боец остался позади, а коридор начал постепенно подниматься вверх. Прикинув примерную высоту ступеней первого и вторых спусков третьего яруса, Райт понял: это место, скорее всего, транспортный шлюз. Ближе к огромной двери туннель разделился надвое, а с одной стороны открылся вид на многочисленные парковочные места. В лицо ударил запах дождя и хвои, а свежий воздух моментально вскружил и без этого раненную голову.

После долгого, казалось бы, бесконечного пребывания в сырой, пропитанной запахами тлена и ржавчины атмосфере подземелий, просто дышать полной грудью стало почти священным актом, настоящим благом. Он расстегнул молнию куртки до самого пояса, позволив холодному, чистому воздуху окутать тело, проникнуть под ткань футболки. Разложив липкие от пота и пыли перчатки по карманам рюкзака, он наконец-то смог коснуться вещей — холодного металла трубы-костыля, шершавой стены, собственного лица — своими голыми, почувствовавшими почти забытые ощущения руками. Кожа на ладонях, лишённая привычной преграды, казалась невероятно чувствительной, почти новой.

Однако эта первобытная, детская радость от простых ощущений пролилась недолго, растаяв, как дым, в следующее же мгновение.

— Стой, где стоишь! Не двигаться! — резкий, отрывистый окрик, вырвавшийся из темноты позади, прозвучал как выстрел. Ему предшествовал чёткий, сухой, знакомый по фильмам звук взводимого затвора автомата. Металлический лязг отозвался ледяной иглой вдоль позвоночника. — Кто ты? И как, чёрт возьми, ты сюда попал?

Оперативник, закончивший с поверхностным осмотром бокового ответвления чуть раньше и уже собиравшийся вернуться к основному посту, развернулся на каблуках. Его тренированный взгляд мгновенно выхватил в свете уличного фонаря, падающего из открытого проёма, скрюченную, замершую у самого выхода фигуру в потрёпанной куртке. Райт всё ещё находился в зоне поражения, спиной к угрозе, но и стоять так, как истукан, слишком долго тоже не мог — это делало его идеальной мишенью.

— Я… я просто сталкер, — сорвавшимся, стараясь сделать его испуганным и юным, выдавил он в ответ, медленно, очень медленно начиная разворачиваться. — Увидел эту дверь… так ещё и открытую, вот и решил… ну, сфотографироваться на память!

— Как давно ты здесь? — голос звучал ближе, тяжёлые, размеренные шаги приближались.

— Минут десять назад подошел, — продолжал врать Джонатан, чувствуя, как учащается пульс. — Пятнадцать, может быть. Я сейчас же уйду, честное слово! Давайте я просто уйду, а вы… а вы сделаете вид, что ничего не видели, а?

— Так не бывает, парень. Закон для всех един.

— У меня учёба, экзамены на носу! — запинаясь, почти плача, затараторил он. — Не хочется получать серьёзное нарушение в характеристику, ведь это закроет мне потом все пути в жизни! Пожалуйста!

Наступила пауза. Она длилась мучительно долго. Джон слышал только собственное дыхание и отдалённый вой ветра в тоннеле за спиной солдата.

— Иди, чёрт с тобой, — наконец коротко, с оттенком раздражённой усталости бросил оперативник. — И поторопись, ты, кажется, ещё и ранен. Иди и больше не лезь, куда не следует.

Солдат, судя по звуку, взглянул на напуганного, по его мнению, глупого подростка и опустил автомат. Развернувшись, он тяжёлыми шагами вновь направился вглубь туннеля, его силуэт быстро растворился в контрастной игре света и тени. Джонатан выдохнул так, будто держал воздух в лёгких целую вечность. Не оглядываясь, сделав несколько нетвёрдых, но быстрых шагов вперёд, он наконец пересёк последнюю черту, отделявшую его от внешнего мира, и увидел над головой бескрайнее, усыпанное холодными звёздами небо.

Часть II

Едва стоило ему зайти за поворот, как чья-то рука резко и безжалостно вцепилась в воротник куртки, с силой повалив на сырую землю. Воздух вырвался из лёгких с хриплым стоном, в ушах зазвенела внезапная тишина, будто весь мир на мгновение замер. После сильного толчка парень едва смог подняться, отплёвываясь от прилипшей к губам грязи, дабы понять, что вообще происходит. Сердце колотилось где-то в горле, а в глазах мелькали остатки света и тени. Он подскочил, пытаясь в полумраке высмотреть нападавшего, и вытащил из кармана складной нож, лезвие щёлкнуло, холодное и знакомое.

— Ты умудрился пропустить ещё одного гостя, новичок, — безразлично произнёс голос где-то справа. — Повторное нарушение будет занесено в рапорт.

Когда пелена с глаз спала, Джонатан смог разглядеть фигуру, что отшвырнула его в грязь. Девушка, чья манера речи — размеренная, почти лекторская — создавала разительный контраст с её внешним образом. Она не спешила подходить ближе и просто кружила рядом, переступая с ноги на ногу, словно не имела к этому никакого отношения.

— Твоя стойка ошибочна, — подметила та, и её голос словно растворился в шелесте листьев. Она будто бы затерялась среди стволов, став частью ночи. — В иной ситуации это может стоить тебе жизни.

Райт не увидел, как она успела зайти со спины, но очередной удар, точный и сокрушающий, вновь повалил его в траву. Незнакомка не пыталась серьезно ранить, скорее, он стал жертвой обычной подсечки, выполненной с пугающей лёгкостью.

— Больно, сестрёнка, — прохрипел тот, вновь поднимаясь и хватаясь за рукоять ножа, пальцы сжались до белизны.

Стоило фигуре показаться впереди, как он попытался замахнуться, но незнакомка парировала каждый удар без каких-либо проблем. Она оставалась безоружной, но каждое ответное действие едва ли не выбивало из парня душу.

— Кто ты вообще такая? — выдохнул он, отплевываясь на землю комком грязи и слюны, пока острый запах хвои и влажной почвы смешивался с привкусом крови на его губах. Его грудь вздымалась, каждое дыхание обжигало. — Где вас таких берут? На каких чёртовых фабриках штампуют?

Чувствуя нарастающую животную опасность, он, не переставая, продолжал резать воздух перед собой короткими, нервными взмахами складного ножа. Лезвие ловило редкие лучи света, мелькая бледными бликами. Но девушка, будто читая его намерения за секунду до их воплощения, снова резко сократила дистанцию. Не ударом, а стремительным, точным движением она перехватила его запястье своей рукой, обутой в тонкую, но невероятно прочную перчатку. Её хватка была нечеловечески сильной, стальной. Он почувствовал, как кости под её пальцами сжались, заныли, и едва мог пошевелиться, не то что вырваться.

— Идя на поводу у эмоций, человек мало чем отличается от загнанного зверя, — произнесла она, и её голос звучал так же ровно и бесстрастно, как если бы она комментировала погоду. Её лицо, освещённое теперь ближе, казалось почти хрупким, но в глазах не было ни тени сочувствия или злобы — только холодная, аналитическая оценка. — Адреналин притупляет разум, а без холодного расчёта тяжело протянуть даже час.

Еще несколько раз, с разочаровывающей легкостью, та блокировала все его попытки хоть как-то ответить, парируя удары не грубой силой, а точными, минимальными движениями. Её собственные контратаки были быстры, как укусы змеи, и не менее болезненны. И всё это — без единого лишнего звука, не переставая при этом выдавать какие-то сухие, отстранённые факты, связанные то с основами рукопашного боя, то с психологией стрессовых ситуаций.

«Ты перенапрягаешь мышцы-стабилизаторы, отсюда потеря скорости, — звучало у него над ухом, пока он пытался отползти. — Примитивная реакция «бей или беги» сужает периферийное зрение. Ты видишь только меня, а не пространство».

Казалось, для неё эта схватка — не более чем обычная, рутинная тренировка на живом, непослушном манекене или даже детская игра, в которой она уже заранее знала все ходы и правила. Снова оказавшись отброшенным в дальний угол их импровизированного ринга, отмеченного лишь примятой травой и корнями деревьев, Джон уже не думал о том, зачем ему всё это, кто она и есть ли хоть малейшая возможность избежать очередной болезненной оплеухи. Его мысли сузились до животного, инстинктивного уровня: боль, гнев, желание просто перестать падать. Спокойное, почти бесстрастное поведение незнакомки и её аналитические комментарии посреди драки раздражали ещё сильнее, чем сами удары, ибо лишали его даже тени самоуважения. Но и она сама, казалось, не стремилась отпускать того, кто пытался теперь просто вырваться, прошмыгнуть мимо в чащу — она методично, как паук, возвращала его в центр своей паутины.

— Запекшаяся кровь на затылке, — отметила та, её голос, наконец, опустившись с высот холодного анализа на более приземлённый уровень. Её взгляд, острый и оценивающий, скользнул по его лицу, задержался на виске и на скрытой волосами ране. — Неглубокий разрыв, вероятно, от удара, возможно, лёгкое сотрясение. Состояние не критическое, но не рекомендуется дальнейшая активная физическая деятельность. Ты рискуешь усугубить травму и потерять сознание снова.

Она произнесла это с такой уверенностью, будто заглянула внутрь его черепа. Её тон не выражал ни капли заботы — это была просто констатация факта, как прогноз погоды.

— Будто без тебя не знал! — огрызнулся Райт, чувствуя, как жар от ярости и унижения бросается ему в лицо. Он судорожно провёл тыльной стороной ладони по затылку, сдирая запёкшуюся корочку, и вздрогнул от новой вспышки боли. — Дёрнул же меня чёрт сюда пойти, однако! Теперь ещё и лекции выслушивать.

Его голос сорвался, переходя в хрип. Он вряд ли мог что-либо сделать в этой ситуации без радикальной смены тактики. Ярость и отчаяние слились воедино, подсказывая единственный, отчаянный выход. В этот раз, вместо того чтобы снова попытаться приблизиться с ножом, который был практически бесполезен против её скорости, Джонатан сделал неожиданный, широкий шаг в сторону, словно собираясь бежать, а затем резко развернулся всем корпусом. Он вложил в удар всю оставшуюся силу, и кулак, сжатый до хруста в костяшках, со свистом рассекал воздух, целясь не в тело, а в скулу оппонентки.

Та действительно не ожидала подобного, столь примитивного и яростного исхода после серии её технократических разборов. В её каменных глазах, впервые за весь бой, мелькнуло нечто — не страх, а скорее мгновенное удивление, сбой в программе. Она инстинктивно отвела голову, но было поздно: костяшки его пальцев с глухим, влажным звуком встретились с её челюстью. Её лицо на миг исказилось, она отшатнулась на полшага. Парень, едва веря в свою удачу, мгновенно перебросил нож в левую руку и изменил стойку, готовясь к новой, ещё более яростной атаке, прежде чем она опомнится и решит играть по-крупному. Воздух между ними наэлектризовался новой, смертельной серьёзностью.

— Ты растрачиваешь природный дар впустую, — её голос прозвучал прямо перед ним, холодный и безжалостно-спокойный, пока он отчаянно пытался отдышаться. Она медленно, почти небрежно, стерла сошедшую на уголок губ каплю крови подушечкой большого пальца и коснулась покрасневшего места от его удара. — Занимаешься не своим делом. У тебя есть скорость, импульсивность, которую можно было бы направить в нужное русло.

Этот взгляд, этот тон, полный презрительного сожаления, стали последней каплей. Что-то внутри Джонатана, уже и без того перегревшееся от боли, унижения и адреналина, щёлкнуло. Страх уступил место слепой, яростной решимости. Сделав вид, что пытается откашляться и согнувшись ещё сильнее, он внезапно рванулся вперёд, но та была готова. Быстрее, чем он успел понять, что происходит, она встретила его стремительным, коротким выпадом вперёд. Колено врезалось ему в пресс, выжав из лёгких последний воздух с хриплым всхлипом. Не дав ему даже согнуться, тот же армейский сапог со свистом описал дугу и обрушился ему по рёбрам сбоку. Боль, острая и пронзительная, пронзила всё тело. Он скрючился, инстинктивно подставив под следующий удар спину, принимая его на уже ноющие мышцы. Используя его дезориентацию, девушка совершила ловкое, почти изящное движение: её рука мелькнула, и складной нож выскользнул из его ослабевших пальцев, бесшумно упав в траву. Её пальцы, холодные и невероятно сильные, впились в его левую запястье, как стальные тиски.

Парень попытался дёрнуться или сделать хоть что-то, но её хватка и позиция создали совершенный болевой капкан. Любое движение лишь увеличивало давление на сустав. Спасением, как мелькнуло в воспалённом сознании, могла бы быть только полная податливость — расслабить тело, сделать шаг назад, по направлению к ней, чтобы ослабить рычаг. Он попробовал, совершив рывок в её сторону, однако это была ошибка. Та моментально отреагировала, сместив его предплечье в неестественное положение. Раздался негромкий, но отчётливый хруст, который Джонатан почувствовал всем телом, прежде чем осознал его источник. Мир поплыл и потемнел по краям, парень рухнул на колени, напрочь забыв о схваченной руке, которая теперь висела странным, неправильным образом.

Незнакомка, наконец, ослабила хватку, отпустив его. Она просто стояла и смотрела, как он силится не потерять сознание, склонившись над землёй. И именно в этот момент двое бойцов из её группы, подоспевших, судя по всему, в самый разгар «действа», вышли из-за деревьев. Без лишних слов, грубо, но эффективно, они подхватили его под мышки, оторвав от земли, и, волоча почти безвольное тело, направились к стоявшей неподалёку тёмной машине.

Часть III

На выезде из леса, где грунтовые колеи наконец-то уступили место потрёпанному, но асфальтированному шоссе, дорога вновь стала относительно приемлемой. Однако через глубоко тонированные, почти чёрные стёкла внедорожника Джонатану едва ли можно было разглядеть хоть что-то из внешнего мира. Лишь изредка, когда они проносились мимо редких фонарей, в окне на мгновение отражалось его собственное лицо. Кроме бледного серпа заходящей луны, висящего низко над чёрным гребнем леса, он так и не смог ничего высмотреть — ни ориентиров, ни названий населённых пунктов. Да и уставшее тело, затекшее от неудобной позы, никак не хотело слушаться, отказываясь даже просто держать спину прямо.

Правая рука работала как следует, хоть и ныла от усталости и синяков. Но на левую, укутанную в грубый, временный бандаж из бинтов, он всё ещё боялся взглянуть, чувствуя под тканью пульсирующий, огненный шар боли. Парень просто инстинктивно поддерживал её в согнутом положении другой рукой, пытаясь зафиксировать и хоть как-то облегчить страдание.

Другое дело — группа, что везла его. Предвкушая, видимо, скорую похвалу начальства за успех «операции», они вели себя расслабленно и почти дружелюбно, разговаривая между собой и почти не обращая внимания на молчаливого парня в углу. Их мир с треском ворвался в его жизнь, а теперь они уже возвращались к своим делам, оставив его в роли неудобного, но пока что необходимого груза.

— Ехали за одним, а нашли целых двух, — в шутку подметил один из оперативников, парень лет двадцати пяти с коротко стриженными висками и насмешливым блеском в глазах. Он сидел напротив Джонатана и с видимым удовольствием наблюдал за его страдальческим видом. — Так этот ещё и посимпатичнее будет, не то, что некоторые «местные красавцы»! Смотри-ка, даже в гипсе сидит стильно.

Остальные в салоне зашлись лёгким, усталым хохотом, оценив солёный юмор товарища. Кто-то хлопнул шутника по плечу. Атмосфера была почти что походной, если не считать странного пассажира и гнетущей тишины девушки-оперативницы, которая сидела на переднем пассажирском сиденье, неподвижно уставившись в темноту за окном. Её присутствие, казалось, всё же накладывало свой отпечаток — смех был сдержанным, быстрым.

Пока другой боец, более солидный, с жесткими чертами лица и, как показалось Джону, излишне напыщенным видом, не решил нарушить эту неловкую атмосферу «победного» возвращения.

— Маленькая проблемка в том, что он гражданский, — произнёс тот, понизив голос, но так, чтобы слышали все. Он бросил взгляд на Райта, будто оценивая бракованный товар. — Другой наш «улов», того в капюшоне, в расчёт не берём — он там, в фургоне, и, мягко говоря, не в себе. А этот, — он кивнул в сторону Джонатана, — вроде бы вполне адекватный, хотя кто знает, что у него в голове. Эй ты, — тот повысил голос, обращаясь напрямую к пленнику, — кивни, если понимаешь, что я сейчас сказал! Давай, покажи, что ты не овощ!

Джонатан медленно перевёл на него взгляд, в котором смешались боль, усталость и глухое, беспомощное презрение.

— Да пошёл ты, — односложно, хрипло проговорил парень и снова отвернулся к окну, в котором отражалась лишь его собственная тень.

— Вот! Видишь? — не прекращал мужчина, разводя руками, как будто это было неопровержимым доказательством. — Он, скорее всего, видел, как мы работали в лесу и отлично запомнил все ваши тупые, светящиеся от радости морды! А теперь мы его везём прямо к нашим дверям. Гениально!

Никто в салоне не знал, что ответить на столь очевидное и неприятное замечание. Взгляды невольно переметнулись на старшего сержанта, который сидел рядом с водителем.

— В самом деле, заткнись уже, Далтон, — резко оборвал его старший, не оборачиваясь. — Ты, должно быть, и сам уже понял: нашей принцессе, — он едва заметно кивнул в сторону переднего кресла, — никакой устав и закон не писан. Если сказано «везти двух» — мы везём двух. А что с ним делать, с гражданским, — это в головном офисе в допросной разберутся, не нам тут умничать.

Всю дорогу он оставался под надзором, пусть не мог ровно сидеть. Некоторые анекдоты казались ему слишком смешными и вызывали улыбку, но смеяться всё равно не получалось. Глаза заплывались, мысли путались, но остатки адреналина продолжали держать его в сознании. Из машины его вывели под руки, но до госпиталя он смог дойти самостоятельно. Хирург, и без этого работающий в ночь, был заранее предупрежден о прибытии особого пациента, из-за чего успел подготовить все для осмотра. На месте был сделан рентгеновский снимок, на основе которого врач смог поставить точный диагноз: закрытый перелом лучевой кости со смешением.

— Это… надолго, доктор? — голос Джонатана прозвучал тихо, сдавленно, впервые за долгое время нарушая молчание, которое он хранил с момента прибытия в стерильную, пахнущую антисептиками палату. Он сидел на краю жёсткой кушетки, неловко склонившись, его здоровая рука судорожно сжимала край матраса. Взгляд был прикован к свежему, ещё влажному гипсу, который теперь намертво охватывал его левую руку от кисти почти до локтя, превращая её в тяжёлый, чужой предмет. — Через сколько кости срастутся и я смог нормально ей пользоваться?

Хирург, мужчина лет сорока с усталым, но внимательным лицом и седеющими висками, коротко взглянул на рентгеновский снимок, закреплённый на светящемся экране. На чёрном фоне чётко и беспристрастно проступала белая, зловеще смещённая линия перелома лучевой кости.

— Полное восстановление может занять до трёх месяцев, — ответил он ровным, профессиональным тоном, лишённым как утешения, так и излишней суровости. — Из них около шести недель — в гипсовой иммобилизации, это минимум. Потом, когда гипс снимут, по месту жительства вам обязательно назначат курс реабилитационных упражнений. Но это, — он снял очки и протёр переносицу, — будет ещё не скоро. Сейчас главное — дать кости покой и время.

Сразу же после того, как последний слой гипса затвердел, превратив руку в неповоротливый, тяжёлый саркофаг, возник другой, не менее острый вопрос: куда девать гражданского с серьёзной травмой в ожидании неизвестно какого «разбирательства»? Его нельзя было просто бросить в обычный стационар, но и держать в предбаннике спецприёмника с переломом тоже было не по уставу. Райт оставался сидеть на холодном краю кушетки, тупо уставившись в белую стену, пока хирург мыл руки, громко шумя водой. Именно в этот момент в кабинет, не постучав, заглянул высокий, широкоплечий мужчина. Именно так Джон и представлял себе образцового кадрового военного, которого видел только в кино или на плакатах. Безупречно сидящая полевая форма, чёткие погоны майора, короткая, ёжиком стрижка седеющих волос. Он вовсе не выглядел как человек, который не спал всю ночь. В его осанке, взгляде холодных оценивающих глаз читалась привычная усталость, но никак не растерянность или слабость.

— Вечер, старина, — произнёс он с порога, и его низкий, хрипловатый голос заполнил всё небольшое помещение. Взгляд скользнул по Джонатану, задержался на гипсе, и вернулся к хирургу. — Этот жить будет?

— И тебе не хворать, Лэнгли, — врач, вытирая руки полотенцем, протянул ему для приветствия ещё влажную ладонь. — Куда ж он денется! Кости крепкие, молодой ещё! Подлатали мы вашего ночного «героя», как смогли. Бегать и прыгать ему теперь, конечно, не стоит, а так — жив, здоров, если не считать сломанной руки и, вероятно, лёгкого сотрясения.

— Снова меня выручаешь, Альбрехт, — ответил тот. — И вновь я у тебя в долгу, как в старые добрые! Сама судьба велит нам посетить тот бар, да только когда?

Хирург смахнул со лба пот и налил себе из графина полстакана воды, после чего сделал несколько глотков.

— Ты мне вот что скажи, — протянул он полушепотом, — Это правда, что я о нем слышал?

В момент они оба посмотрели на Райта, который прилёг на кушетку, отвернулся лицом к стене и накрылся какой-то простыней. Парень слышал, что говорят о нем, но не хотел влезать в очередную историю.

—Я не сомневаюсь в честности своих ребят, — односложно ответил Лэнгли, — а большего и сам не знаю.

Француз. Часть I

Мужчина в деловом костюме вошёл в допросную без стука, словно стена перед ним была иллюзией. Его появление было тихим, но мгновенно изменило атмосферу в помещении, наполненном запахом старой пыли, пота и страха. Одним лишь холодным, скользящим взглядом, бегло окинув двух стоявших у двери охранников, он беззвучно отдал приказ. Ни слова не было произнесено, но солдаты, словно по невидимому щелчку, выпрямились, развернулись и покинули комнату, мягко прикрыв за собой тяжёлую, звуконепроницаемую дверь. Запор щёлкнул с финальной, зловещей чёткостью.

Не обращая пока никакого видимого внимания на человека с противоположной стороны металлического стола, Джонатан бегло, почти рефлекторно, осмотрел помещение, в котором оказался почти сразу после тяжёлого пробуждения. Голова гудела, тело ныло, особенно левая рука в гипсе, лежавшая на столе как чужеродный, тяжёлый предмет. Видимо, ему всё-таки удалось на несколько минут провалиться в чёрную бездну забытья в госпитале, но выспаться, само собой, ему никто не позволил: грубо разбудив, подняли на ноги и почти принесли сюда, в эту серую, лишённую окон коробку.

— Доброе утро, мистер Райт, — внезапно начал тот, и его голос был удивительно ровным, мягким, почти заботливым, что контрастировало с ледяным выражением его лица. — Вижу, вы пребываете в некоторой растерянности. Это вполне понятно.

— Не то слово, — с лёгкой, болезненной ухмылкой ответил парень, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок: этот человек не был похож на грубых солдат или вспыльчивого майора, что расходилось с его ожиданиями. — За последний день со мной происходит слишком много абсолютно непонятных вещей. Честно говоря, я уже и не знаю, какое сейчас время суток.

Человек в костюме положил перед ним небольшую папку с желтоватой бумагой, где аккуратным почерком были записаны некоторые слова.

— Давайте начнём с более простых вопросов, — предложил он, и его тон был похож на тон терпеливого преподавателя, объясняющего азы нерадивому студенту. — Чтобы задать нужный тон будущей беседы, так сказать.

Но Джон не собирался просто следовать его сценарию, чувство загнанности в угол придало ему дерзости, пусть и отчаянной. Он перебил, резко и громко:

— Как мне к вам обращаться? — спросил он, упираясь взглядом в лицо напротив, которое всё ещё оставалось в тени от единственной лампы, висящей прямо над их головами. — Моё имя вам, скорее всего, уже известно вдоль и поперёк. Было бы вежливо представиться взаимно.

Мужчина в костюме на секунду замер, и в уголках его рта дрогнула тень не то улыбки, не то раздражения. В жёстком свете черты его лица казались резкими, почти гротескными: высокие скулы, тонкий нос, глубоко посаженные глаза, в которых невозможно было разглядеть ничего, кроме тёмной, спокойной воды.

— Ренье, если угодно, — наконец произнёс тот, — Знаете, Джонатан, — он сделал паузу, давая имени повиснуть в воздухе, — я очень горжусь своей фамилией и той долгой историей, что сохранилась в ней. — Он кивнул в сторону бумаг, которые только что протянул. — А что насчёт вас?

— Фамилия как фамилия. Как говорит дядя, звучит четко и ритмично.

— Николас Дзержинский, — произнёс Ренье, чётко выговаривая каждую согласную, будто пробуя имя на вкус, оценивая его вес и скрытые обертона. — Насколько нашим источникам известно, он не приходится вам кровным родственником.

Райт почувствовал, как под гипсом непроизвольно дрогнули пальцы. Имя, произнесённое в этих стенах, звучало как обвинение. Он постучал костяшками здоровой руки по холодной железной поверхности стола, нарушая гнетущую тишину.

— Нам это никогда не мешало, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Если уж вдаваться в подробности, которых, я уверен, у вас и так предостаточно, он приёмный сын моего деда по линии матери. Фактически — двоюродный или что-то вроде того. Семейные связи у нас всегда были запутанными.

Мужчина в костюме медленно кивнул, его лицо, освещённое резким светом лампы, оставалось непроницаемой маской.

— У меня, разумеется, нет оснований сомневаться в искренности ваших слов на данном этапе, — проговорил он, и в этой фразе прозвучала тонкая, как лезвие бритвы, угроза. — Факты вашей биографии, включая эту своеобразную семейную ветвь, были перепроверены нашими аналитиками несколько раз.

Джонатан почувствовал, как сжимается желудок. Мысль о том, что какие-то невидимые люди копались в истории его семьи, выискивая связи, была отвратительна и пугающа.

— Тогда к чему это всё? — язвительно, с внезапной дерзостью, которая удивила его самого, протянул он. — Если у вас там, в ваших толстых папках, всё это уже красиво расписано и подшито, то зачем я здесь? Зачем это театральное представление? Зачем я должен повторять то, что вы и так знаете?

Ренье убрал пожелтевшую бумагу в сторону, освободив место для другой стопки документов.

— Отчёт о состоянии объекта на двадцать первое октября, — тот зачитал первые строки в верхнем углу страницы, и каждое слово падало в тишину комнаты, как камень в глубокий колодец. Он сделал небольшую паузу, давая словам осесть, его пальцы с идеально подстриженными ногтями лежали на пожелтевшем листе. — Данный документ, в оригинальном виде, с архивной печатью и пометками, находился в вашей походной сумке. Сумка была обнаружена моими коллегами недалеко от места вашего последнего, скажем так, интенсивного взаимодействия с оперативной группой.

Он слегка приподнял лист, будто демонстрируя экспонат, затем аккуратно положил его перед Джонатаном, поверх голого металла стола.

— Было что-то такое, — произнёс парень, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Нашёл в какой-то из комнат там, внизу. Лежало на столе, вот я и подобрал из интереса.

— Содержание документа вам знакомо? — Ренье не сводил с него глаз, и этот взгляд казался рентгеновским, просвечивающим насквозь.

Райт почувствовал, как в горле пересохло. Слово «отчёт» и дата висели в воздухе зловещим намёком. Он вспомнил мелькавшие в темноте термины, непонятные символы, латынь. Но читать он по-настоящему не успел.

Недолго думая, выбрав тактику полуправды, парень ответил:

— Нет, в темноте особо не почитаешь. А фонарик у телефона, как выяснилось, довольно тусклый. Видел только заголовок, и всё тут.

— Хорошо, — кивнул Ренье, и в его тоне не было ни одобрения, ни разочарования, лишь констатация. — Тогда следующий логичный вопрос, мистер Райт: почему вы решили взять с собой из того «места интереса» именно эту папку, а не какой-нибудь другой хлам, коего там, как я понимаю, было предостаточно? Что в ней привлекло ваше внимание, если вы даже не ознакомились с содержанием?

Джонатан почувствовал ловушку. Он пожал плечами, стараясь изобразить безразличие.

— А какая, собственно, разница? — сказал он, делая вид, что смотрит куда-то поверх головы следователя. — Как по мне, всё там было одинаково бесполезное и покрытое пылью. Просто эта стопка лежала отдельно, аккуратно. А, у меня еще кепка была, но я ее обронил, когда головой приложился.

Ренье молча выслушал, не прерывая. Затем, не говоря ни слова, он открыл свою кожаную папку и извлёк оттуда другую, более внушительную стопку бумаг, уже знакомых Джонатану по той находке в «библиотеке» — с теми же сложными графиками, таблицами, колонками цифр и блоками текста на незнакомых языках и псевдонаучном жаргоне. Он положил их рядом с первым листом.

— Странным, — повторил он слово Джонатана, как бы пробуя его на вкус. — Да, это хорошее слово для описания многих вещей, с которыми вы столкнулись. — Что сподвигло вас нарушить комендантский час и отправиться в заброшенную лечебницу?

— Интерес к заброшенным зданиям, — Джонатан произнёс это с нарочитой небрежностью, откинувшись на спинку жёсткого стула, насколько позволяла сломанная рука. Он попытался придать своему голосу оттенок подросткового бахвальства, но внутри всё сжималось в холодный комок. — Который, можно сказать, скрашивал мою не слишком насыщенную событиями жизнь последние… ну, несколько лет этак точно. Увлекаюсь историей, архитектурой, старые стены умеют рассказывать истории, если знать, как слушать. Некоторые ищут приключений в компьютерных играх, а я — вот так. Не самое безопасное хобби, как теперь понял, но своя романтика в этом есть. Он сделал паузу, будто обдумывая, стоит ли делиться «конфиденциальной» информацией о своём увлечении, и продолжил, глядя куда-то мимо Ренье, на трещину в серой штукатурке:

— Все мои вылазки, если уж на то пошло, строго одиночные. Сам планирую, сам иду и так далее.

Мужчина не моргнув глазом слушал, его пальцы лежали неподвижно на столе рядом с папкой.

— Сталкерское сообщество, само собой, существует, — Джон развёл здоровой рукой, изображая лёгкость, — в городе, интернете, но я в нём никогда официально не состоял и не участвовал в их сходках. Уже привык полагаться только на себя, на свою голову и на свою удачу. Коллектив — это всегда компромиссы и лишние глаза. А в таких местах лишние глаза только мешают.

Ренье на секунду отвлекся и что-то записал в журнал, прежде чем продолжить задавать вопросы. Парень, на удивление, чувствовал себя куда лучше, чем могло быть, но серые стены с потрескавшейся краской все равно нагнетали обстановку.

— Каким образом вам удалось проникнуть внутрь здания? — Ренье повторил вопрос, и его голос оставался всё таким же размеренным, но в нём теперь чувствовалась лёгкая, профессиональная заточённость, как у хирурга, начинающего разрез. Он отложил в сторону предыдущие бумаги и положил перед собой чистый лист, готовясь фиксировать каждое слово. Джон почувствовал, как под столом слегка дрогнуло его колено. Этот вопрос был предсказуем, но от того не менее опасен. Он сделал вид, что задумался, потирая здоровой рукой подбородок, где уже пробивалась щетина.

— С помощью ключей, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал максимально естественно, как будто речь шла о чём-то обыденном. — Из будки охранника, той, что у главных ворот, но уже на территории. Дверцу просто не до конца прикрыли, видимо, когда всё бросили. — Он сделал паузу, чтобы это прозвучало убедительнее. — Большая часть связки подходила к каким-то подсобкам на территории, сараям, вроде того. Но один ключ, самый старый, смог провернуться в замке главной двери. Он заскрипел, но открылся.

На мгновение в крошечной, душной комнате повисла тяжёлая, давящая тишина. Её нарушали лишь низкое, навязчивое гудение люминесцентной лампы над головой, отдававшееся в висках, и редкий, приглушённый лязг металлических засовов или шагов где-то далеко снаружи, за толстой дверью. Мужчина в костюме не спешил. Он молча кивнул, будто принимая к сведению, и аккуратно, неспешными движениями, дополнил что-то в своих записях тонкой, дорогой авторучкой. Звук её скользящего по бумаге острия казался в этой тишине невероятно громким.

Пока он писал, Джонатан пытался рассмотреть его лицо при мертвенном свете лампы. Но черты оставались размытыми, как будто Ренье умел контролировать даже то, как на него падал свет. Без часов и без малейшего намёка на внешний мир, он совсем потерял счёт времени. Минуты растягивались в часы, а часы, возможно, в вечность. Он попросту не знал, чем себя занять, куда деть взгляд, кроме как на свои собственные руки: одну в гипсе, другую, сжимающуюся в кулак под столом.

— Хочу отметить, что вы тот ещё счастливчик, — со спокойствием в голосе проговорил тот, не отрываясь от своих бумаг.

— В каком плане? — наконец выдавил он из себя, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Часть II

Мужчина тяжело вздохнул, после чего продолжил:

— Мало кому удаётся выстоять против неё даже в тренировочном спарринге, — продолжил Ренье, отложив в сторону ручку и скрестив пальцы на столе. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, снова перешел на сидящего перед ним Джонатана. В глазах мужчины промелькнуло что-то, что могло сойти за профессиональное любопытство. — Среди наших тренированных кадров, разумеется. Но вы, — он сделал небольшую паузу, давая словам осесть, — мало того, что вступили с ней в настоящий конфликт, так ещё и смогли уцелеть, пусть и относительно. Это, мистер Райт, уже само по себе показатель определённых… качеств или феноменального, граничащего с глупостью, везения.

Райт не ответил сразу. Он продолжал всматриваться в царапины на холодной поверхности железного стола, будто пытался найти в их хаотичных узорах ответы. Свет лампы падал на его согнутую спину.

— Бьёт она за милую душу, конечно, — наконец проронил он, и голос его был низким, полным подавленной боли и горечи. Потом он резко, с трудом поднялся, опираясь здоровой рукой на стол, и уставился тому прямо в глаза. — Гораздо сильнее и быстрее, чем я вообще мог себе представить.

Ренье едва заметно кивнул, как учёный, получивший подтверждение гипотезы.

— Самое мягкое и аналитичное описание среди тех, что мне довелось слышать, — согласился мужчина. — Как правило, пострадавшие от её внимания чаще использовали другие выражения. Куда более эмоциональные, красочные, но мало схожие с объективной обстановкой. Страх имеет свойство искажать восприятие.

— Мне не впервой, — выдохнул Джонатан, снова опускаясь на стул, будто ноги не держали его. — Я уже успел несколько раз, скажем так, пообщаться с самыми разными людьми близ заброшек, но таких никогда не видел. Это было не как драка с человеком, скорее… — он замялся, подбирая слова, — как попытка остановить машину голыми руками.

Он не мог долго держаться на ногах. Быстро опустившись на свое место, Джон попытался поправить повязки на руке, но скорчился от малейшего прикосновения.

— Вам нужна помощь? — с некоторой, едва уловимой, но пронзительной иронией в голосе проговорил Ренье. Он наблюдал, как Джонатан, побледневший от боли, пытается одной рукой поправить съехавшие повязки на другой. Его движения были неуклюжими, а каждая попытка что-то сделать заставляла его скорчиться, сжав зубы, и замирать на несколько секунд, пока волна тошнотворной боли не отступала.

— Без обезболивающего я, кажется, скоро сам увижу тот самый свет в конце туннеля, причём в самом буквальном смысле, — с горькой, искажённой гримасой, которую он пытался выдать за усмешку, пробормотал парень. Пот выступил у него на лбу. — Ваш доктора настояли на проведении этого… допроса, извините, беседы, в «трезвом и ясном сознании». Чтоб их, с этими принципами. Чувствую я себя сейчас предельно ясно, да. Каждый нерв ясно даёт о себе знать!

Мужчина в костюме лишь слегка кивнул, как будто это было вполне ожидаемо и разумно. Затем он ловким, отточенным движением прицепил дорогую перьевую ручку за край нагрудного кармана пиджака и начал методично складывать разбросанные по столу документы в одну ровную, внушительную стопку. Каждый лист был аккуратно выровнен. Закончив, он слегка подтолкнул в сторону Джонатана блокнот в чёрной кожаной обложке — тот самый, в который парень ранее заглядывал.

— Ваши вещи, — пояснил Ренье без эмоций.

Не спеша, он вытащил карандаш, что-то коротко записал в свой собственный, куда более тонкий блокнот, щёлкнул кнопкой, закрывающей его, и сунул во внутренний карман. Закончив эти неспешные, полные скрытого смысла сборы, он поднялся и направился к выходу. Рука уже легла на дверную ручку, когда он остановился и обернулся, бросив последний взгляд на сидящего за столом.

— Что же до вас, — произнёс тот, сделав театральную паузу, будто призадумавшись над формулировкой вердикта. — Вы можете быть свободны.

— Серьезно? — парень подскочил, едва не задев травмированной рукой острый край стола.

— Машина будет ждать вас у чёрного хода, — тот показал ему на дверь и жестом попросил следовать за ним. — Впредь внимательнее относитесь к вашему здоровью, Джонатан Райт.

Сумка стояла на небольшом, полированном столике у выхода, прямо под выцветшей репродукцией какого-то морского пейзажа. Она выглядела одиноко и немного жалко в этой пустой приёмной, где пахло средством для мытья полов и озоном. Расстегнув молнию с привычным, нервным движением, парень заглянул внутрь, пытаясь на глаз понять, не вытянули ли оттуда что-то из его личных вещей. Рука в гипсе мешала, и он копошился одной правой. На ощупь всё казалось на месте, за исключением, разумеется, проклятой папки — её, естественно, изъяли. Всё остальное лежало почти также, как он помнил, хотя и не исключал тщательного, но незаметного обыска. Явных причин для нового витка беспокойства, вроде исчезновения ключей или денег, не оставалось.

Его ждала тёмная, неброская машина без опознавательных знаков, что привезла его. Водитель, мужчина средних лет в простой одежде, не шёл на контакт: не оборачивался, не задавал никаких вопросов, не включал радио. Просто молча вёл машину по пустынным в этот час утра улицам. Сидя на заднем сиденье, прижимая сумку к себе здоровой рукой, Джонатан напряжённо вглядывался в мелькающие за стеклом фасады и перекрёстки. По выбранному маршруту, которым ехал транспорт, он быстро узнал знакомые ориентиры, магазины, повороты. Сомнений не оставалось: адрес его пункта назначения — его собственный дом — был им уже давно и точно известен. Мысль об этом была леденящей.

«Теперь они знают, где я живу, — с горькой чёткостью отметил он про себя, глядя на родную улицу, которая теперь казалась чужой и уязвимой. — И если что-то вновь произойдёт, если они решат вернуться, не будет мне больше спокойной жизни».

Дело шло к полудню, но людей вокруг почти не было. Изредка одна-две машины пронесутся мимо, а пешеходы и вовсе решили оставаться дома. Соседей никогда не интересовало, что происходит в доме напротив, да и общения как такового между семьями не было. То, как его высадили у подъездной дорожке, видели от силы несколько человек, да и тем нет никакого дела до происходящего в столь замечательный день.

Входная дверь его дома — неказистого, старого здания на тихой, почти забытой улице — была заперта. Но не просто заперта. Когда он подошёл ближе, то заметил, что в щель между потрескавшимися досками старого, покосившегося крыльца кто-то намеренно, почти демонстративно, воткнул сложенный вдвое небольшой клочок бумаги. Кончик его торчал наружу, покачиваясь на слабом ветру, словно белый флажок, отмечающий место преступления.

Сердце Райта ёкнуло. Он оглянулся по сторонам — пустая улица, закрытые ставни соседних домов, словно всё живое здесь вымерло или спряталось. Сжав зубы, он вытащил записку. На ней, написанным неровным, но разборчивым почерком, значилось несколько простых, скорее ироничных слов:

«Сегодня останусь с ночёвкой, жди и не скучай.»

Джонатан провернул ключ в замочной скважине — замок поддался с привычным, громким щелчком — и, толкнув дверь плечом, наконец-то очутился в знакомой, пропахшей старыми книгами, пылью и своим собственным запахом атмосфере дома. Первым делом он настороженно прислушался. Прошлой ночью, пока он бродил по катакомбам, никто посторонний, судя по всему, не смог попасть внутрь, не имея дубликатов ключей. Всё в прихожей и гостиной осталось на своих местах: куртка, брошенная на стул впопыхах, кружка на столе, хаотично разбросанные бумаги на полу возле его рабочего стола. Разложив всё по полочкам, парень наконец понял, что же казалось ему странным: пистолет из его куртки переместился в боковой карман...

Послание. Часть I

Парень встретил вечер, медленно опускавшийся на город сизой, дождливой пеленой, за домашними делами. Это была привычная, почти механическая рутина, которая теперь казалась странным ритуалом, призванным вернуть ощущение нормальности. Несмотря на нерабочую, закованную в гипс и по-прежнему пульсирующую болью руку, он умудрился сделать всё, до чего только мог дотянуться одной правой: пропылесосил половину ковра, перемыл накопившуюся в раковине посуду, аккуратно расставив её на сушилке, и даже попытался разобрать груду грязного белья. Телевизор, включённый на фоне на каком-то забытом музыкальном канале, бубнил тихими, давно знакомыми хитами, заполняя пустоту дома и не давая заскучать или начать думать.

Новостные каналы он уже переключал мимо — после всего пережитого чужие катастрофы и политические склоки казались жалким, далёким спектаклем. А вот бессмысленная, бодрая музыка подошла как нельзя кстати, создавая иллюзию обычного вечера. Поужинав на скорую руку простым салатом из того, что было, и парой бутербродов, он выпил ещё одну таблетку обезболивающего — глотать было трудно, таблетка застряла в горле, и ему пришлось запивать большим глотком воды. Затем парень развалился на старом, продавленном диване, уставившись в потолок и лишь изредка поглядывая на массивные деревянные часы с кукушкой, тикающие в углу комнаты. Их механический звук, обычно успокаивающий, сейчас резал слух, отмеряя секунды до неизвестного.

«Надо будет их выключить, чтобы не будили, — промелькнула усталая мысль, — но чуть позже, ближе к полуночи».

Из-за постоянной беготни, смены дней и ночей в последнее время, он успел позабыть точный график ночных «концертов» механической птицы, поэтому решил перестраховаться. Может, она уже отбивала положенное раньше, пока его не было, но точного ответа, как всегда, дать никто не мог.

Звуковой сигнал пришедшего сообщения, который он всегда хотел поменять, но вечно откладывал, внезапно прервал его раздумья и гулкую тишину дома. Телефон с безнадёжно разбитым экраном был уже списал со счетов, однако раз через раз, но подавал какие-то признаки жизни. На едва живой, мерцающей матрице высветилось сначала уведомление о критически низком заряде батареи, которое можно было с трудом разобрать. Следом, с задержкой, поползли вверх другие оповещения, застрявшие в памяти телефона со вчерашнего вечера: несколько пропущенных сообщений от Генри, отправленных ещё в разгар его ночного «приключения», и один пропущенный вызов с незнакомого номера без идентификатора. Воткнув зарядное устройство поглубже в розетку, Райт осторожно, пальцами здоровой руки, поправил потрёпанный шнур, надеясь на чудо. Пока телефон пытался ожить, он стал думать, как быть дальше. Мысли метались между болью в руке, тревогой от записки и необходимостью как-то оценить свои потери. На помощь пришли старые конверты с денежными подарками на дни рождения, аккуратно сложенные в ящике стола, и детская копилка в виде свиньи, которую он так и не разбил. Путем нехитрых, но требующих концентрации махинаций одной рукой, он разложил на столе купюры разного достоинства, монеты и начал мысленно подсчитывать примерную сумму, на которую мог рассчитывать для покупки нового телефона и, возможно, чего-то ещё.

Именно в этот момент, когда он был поглощён этой грустной бухгалтерией, в дверь несколько раз легонько, но отчётливо постучали. Стук был негромким, но в звенящей тишине дома прозвучал как выстрел.

«Кого чёрт принёс на полчаса раньше?! — внутренне выругался парень, вздрогнув и едва не споткнувшись о ножку стола здоровой ногой. — Неужели с уменьшением светового дня её «появление» тоже смещается?»

Он на секунду засомневался, кого увидит на пороге, провернув в замке ключ, но Генри проскользнул внутрь, заняв удобное место на диване.

— Это где ты так? — поинтересовался тот, указывая подбородком на громоздкую белую гипсовую лангету, которая, как чужеродный панцирь, обнимала левую руку Джонатана от ладони почти до локтя. Его голос звучал с привычной долей отстранённого любопытства, но в глазах, которые теперь смотрели на Джона, промелькнула не свойственная Генри острая, оценивающая внимательность.

Джон замер на мгновение, чувствуя, как под этим взглядом обнажаются все его вчерашние страхи и боли. Он машинально потянулся здоровой рукой поправить край гипса, будто пытаясь спрятать улику.

— С лестницей подрался, — коротко, с натянутой небрежностью бросил он, отворачиваясь и направляясь на кухню, чтобы поставить чайник. — Сгруппироваться не успел, так чуть не сложился пополам — теперь всё тело болит, будто меня переехал каток.

— Я, помнится, тоже в детстве любила лазить где попало. По деревьям, по крышам сараев. А к чему это по итогу привело?

Джон, бегло осмотрев комнату, словно проверяя, не оставил ли ещё каких следов вчерашнего кошмара, бросил ключи на подставку у двери. Звон металла прозвучал громко в тишине.

— Фрилл? — неуверенно переспросил он, оборачиваясь. Голова слегка кружилась от таблеток и усталости. — Что-то меня после этих обезболивающих, самую малость, шатает. И голос у тебя другой.

— Я приболела самую малость, не обращая внимания. Кто же ещё пришёл бы к тебе в такой поздний час, милый Джонатан? — ехидно, с лёгкой, театральной печалью в голосе подметила сущность, но почти сразу же её выражение сменилось на серьёзное, сосредоточенное. — А теперь хватит шуток. Где ты вчера был и что там такого успел натворить, чтобы заработать себе перелом и лишиться телефона?

Она указала взглядом на дальний угол комнаты, где к удлинителю был подсоединён потрёпанный шнур зарядного устройства, ведущий к безнадёжно разбитому смартфону. Забитый стол, видимо, не ускользнул от её внимания с самого начала, отчего та проронила:

— Ты решил добавить пункт обмена валюты в свое резюме? Да ты всесторонний специалист, получается.

— Заканчивай с расспросами, — оборвал её парень. — Мне, как видишь, и без этого тошно. Хоть бы кто, бедного, пожалел.

Она взяла клочок бумаги с ручкой, ещё раз посмотрела на купюры и что-то записала.

— Ты научился копить, Джон? — Фрилл произнесла это с лёгкой, почти насмешливой интонацией. Она передала ему листок, на котором аккуратным, чуть угловатым почерком были выведены несколько цифр. — Ты, вроде как, не такой уж и бедный, испытатель, относительно твоего скромного образа жизни. Особенно если учесть отсутствие видимого постоянного дохода. Откуда деньги, сэр?

Райт почувствовал, как под её взглядом он снова превращается в подозреваемого. Он не стал возвращать купюры в праздничные конверты. Вместо этого он собрал всю наличность в аккуратную стопку и сунул её в свой потрёпанный кожаный кошелёк. Не считая постоянных расходов, парень и вправду мог бы позволить себе кое-что сверх необходимого. Платежи за дом, к счастью, всё ещё помогал покрывать отец, откуда-то издалека посылая переводы с туманными пояснениями о «семейном долге». Но все карманные расходы, одежда, техника, его странные хобби — уже третий год полностью лежали на его плечах. Нормальная, официальная работа попадалась нечасто — то курьером на пару месяцев, то грузчиком в супермаркете на праздники. Но много ли нужно тому, кто живёт в тихом, почти заброшенном районе, в одиночку, и чьи главные потребности — это интернет, дешёвая лапша и горючее для старого автомобиля?

— С голода в ближайшее время никто не умрёт, — шутя, но с заметной нотой обороны в голосе проговорил Джонатан, пряча кошелёк во внутренний карман куртки, висевшей на спинке стула. — Если, конечно, не устраивать шикарные обеды на полсотни персон. Хватит на новый телефон и на пару недель спокойной жизни, пока я снова не вляпаюсь во что-нибудь.

Он попытался улыбнуться, но получилось криво. Фрилл не ответила на его шутку, вместо этого её взгляд, скользнув по полу, зацепился за что-то у дивана.

— Что это? — внезапно, с ледяной чёткостью произнесла та. Она наклонилась и подняла небольшую, смятую бумажку. — Ты сегодня кого-то ждёшь? — Она развернула клочок и прочитала написанное вслух. — Миленько звучит, однако.

— Я думал, что это твоих рук дело, — выдавил он, пытаясь сохранить спокойствие. — Или шутка какая-нибудь. Разве не так?

Часть II

— И кому только в голову взбредёт разбрасываться такими записками? — задорно, почти игриво посмеялась Фрилл, однако спустя мгновенно её выражение лица вновь переключилось на былую, леденящую серьёзность. — А если говорить серьёзно, кто, по-твоему, мог написать подобное? И, что более важно, зачем?

Парень лишь бессильно пожал здоровым плечом и выхватил бумажку из её тонких, бледных пальцев. Повертев её в жёлтом свете настольной лампы, он будто искал невидимые водяные знаки, точно следы давления пера, что-то, что могло бы выдать автора.

— Если бы я сам это знал, — отозвался тот, и в его голосе прозвучала неподдельная усталость от всей этой неопределённости, — то не сидел бы тут, в этой дыре, в одиночестве по двадцать часов на дню, ожидая, что вот-вот случится что-то плохое. — Он с силой воткнул листок между карандашами и фломастерами в глиняной подставке, сделанной когда-то на уроке труда. — А так нам, похоже, стоит готовиться к визиту одного очень настойчивого гостя.

Его слова, словно зловещее предсказание, повисли в воздухе. И почти тут же, как по мановению чьей-то тёмной руки, их прервал стук в дверь. Сначала тихий, почти вежливый, но затем он повторился уже громче, постепенно набирая в громкости и силе, заполняя собой тишину дома и не позволяя Джонатану договорить. Целой рукой парень приподнял жалюзи и попытался посмотреть в сторону крыльца, но стена перекрывала обзор. Щелкнув по выключателю, он подошёл ближе к источнику звука и осторожно сдвинул цепочку. Этим видом замков Райт в последнее время пользовался редко, ведь больше не чувствовал былой безопасности.

— Кого принесло на ночь глядя? — бормотал Джонатан себе под нос. — В такое время лучше дома сидеть.

Недовольство сменилось замешательством, а затем и холодной струёй тревоги, пробежавшей по спине. На пороге, затянутой в серую пелену ночи, стояла не ожидаемый грубый мужчина в форме, а хрупкого, почти воздушного вида девушка. Её силуэт был тонок и невысок, а длинные русые волосы, казалось, впитывали в себя скудный свет тротуарного фонаря, стоявшего через дорогу. В тусклом, желтоватом сиянии было невозможно как следует рассмотреть черты её лица — лишь бледный овал и, возможно, тёмные, глубоко посаженные глаза. Она не пыталась заглянуть внутрь, а просто стояла, отступив на полшага назад от самого порога, и безмолвно наблюдала за его реакцией, ничего не ожидая и не предпринимая. В этой позе было что-то неестественно спокойное, выжидательное, как у хищника, оценивающего дистанцию перед прыжком.

— Столько лет прошло, — её голос донёсся до него тихо, почти шёпотом, но с какой-то странной, проникающей ясностью. — Должно быть, ты и есть Джонатан Райт? Как правило, Хантер не ошибается с адресами.

Имя, брошенное так небрежно, заставило Джонатана вздрогнуть. Оно висело в воздухе, обрастая леденящими душу ассоциациями.

— Это не отменяет того, что я не знаю вас, — угрюмо, через силу проронил тот, крепче сжимая дверную ручку здоровой рукой. — Кто вы и зачем пришли сюда, в такую-то ночь?

— Ничего необычного, — она усмехнулась, и эта усмешка была едва уловима в темноте. — Просто хотела взглянуть на того, кто смог пережить небольшую… стычку с моей сестрой. Впечатляет, знаете ли.

— Не понимаю, о чем речь.

— Врать, судя по всему, вы умеете гораздо хуже, чем драться, — продолжила девушка, и в её голосе скользнула лёгкая, почти неуловимая насмешка. — Хотя, признаю, отделаться относительно лёгким испугом и переломом, судя по гипсу тоже большая заслуга. Не каждый может похвастаться таким близким знакомством и жить, чтобы рассказывать об этом. Обычно рассказывают уже другие, причем гораздо позже.

Джонатан почувствовал, как по спине снова пробежал леденящий холодок узнавания. Эта незнакомка знала о недавних приключениях в лесу, значит, они в самом дел из одних кругов. Парень ненадолго прикрыл дверь, щёлкнув защёлкой, и отстегнул цепочку. Распахнув дверь шире, он впустил ночную незнакомку внутрь.

Та переступила порог без колебаний, как будто входила в собственный дом. Сначала она принялась медленно скользить взглядом по стенам, по книжным полкам, по разбросанным вещам, будто сканируя местность и оценивая обстановку, но быстро покончила с этой затеей, словно не нашла того, что искала. Опустившись в кресло напротив, девушка вытащила из сумки несколько старых фотоснимков и разложила их полукругом.

— Фотографии ничем не хуже портретов, — произнесла она. — Мало что, кроме книг и живописи, может передать «привет» из прошлого в таких ярких красках. Наверное, это единственное, что сохранилось ещё с моего детства.

Парень по очереди посмотрел на каждый снимок. Где-то отображался живописный лес в рассветном солнце, где-то — городские пейзажи, детальнее разглядеть которые не позволяло низкое качество. На других улыбались счастливые дети, хмурились серьезные учителя, а на последнем показалась лишь одинокая башня, выглядывающая из-за верхушек столетних сосен. Ничего общего, абсолютно разные ситуации и условия, но общая атмосфера загадочности и тишины.

— Никакой связи, Джон? — протянула незнакомка, наблюдая, как его взгляд скользил по разложенным фотографиям, пытаясь найти хоть одну нить, что связывала бы этот хаос образов. — Значит, ещё не время. Это нормально, мало кто понимал с первого раза. Даже самые ясные знаки кажутся просто набором случайностей, когда не знаешь ключа.

Райт отодвинулся от стола, чувствуя нарастающее раздражение, смешанное с усталостью. Все эти намёки, загадки, игры — ему было уже невыносимо.

— Я думал, в культурном обществе принято сперва представляться, прежде чем вываливать на стол кучу старых фоток, задавать странные вопросы и говорить загадками, точно в дешёвом детективе, — угрюмо проговорил он. — У меня и так был довольно… насыщенный день. Я не в настроении для головоломок.

Девушка, казалось, ничуть не обиделась. Напротив, на её лице мелькнула лёгкая, почти виноватая улыбка.

— За увлечением, прости, забыла банальные правила приличия. Меня зовут Селеста Майерс. Фамилию можешь не запоминать — она сейчас не так важна. Достаточно лишь имени.

Парень кивнул, скорее из вежливости, чем из понимания. Его взгляд снова метнулся к подставке с карандашами, где торчал злополучный клочок бумаги.

— Записка… — он указал на неё подбородком, — твоих рук дело? Мы тут долго гадали, кто мог оставить такое… специфичное послание. «Жди и не скучай». Похоже на приглашение на чай, только… не совсем.

В этот момент Селеста, следуя за его взглядом, оглянулась через плечо и заметила Генри, который всё это время молча стоял в тени у входа в гостиную, наблюдая за происходящим с тем же каменным, невыразительным лицом. После короткого, но интенсивного зрительного контакта, в котором промелькнуло что-то неуловимое, девушка обратилась к нему, и на её губах расплылась ехидная, знающая ухмылка.

— Джонатан, а ты, я погляжу, тот ещё серый кардинал, — протянула та, и её голос, до этого звучавший почти мечтательно, внезапно приобрёл лёгкую, язвительную нотку. Её взгляд скользнул по его лицу, затем снова перешел на Райта. — С виду живёшь себе в глуши, тихо, скромно, а на деле что это у тебя тут происходит? Решил собрать полную коллекцию, раз уж встретил уже троих? — Она сделала паузу для драматизма, а затем вновь посмотрела на Генри, но на этот раз её улыбка была откровенно ехидной, почти вызовом. — И как поживаешь, сестрёнка? Давненько не виделись. Выглядишь по-мужски, как и всегда.

«Animus Abnegatio. Dissolutio Corporis». Часть I

Девуша продолжала смотреть то на Джона, то на Генри в ожидании хоть какого-то ответа. Освальд же просто стояла в стороне, потупив взгляд, словно высматривал щели в полу.

— Самое необычное из всех твоих тел на моей памяти, — продолжила та после недолгой, тягучей паузы. Освальд же просто стоял в стороне. — Нет, правда. Обычно ты выбираешь иначе, тех, кто выносливее или сильнее. А это, — она слегка кивнула в сторону Генри, — с виду очень хрупкое и усталое, уже на излёте, даже без нашего вмешательства. Сколько уже времени прошло с первого контакта?

Фрилл, говорящая устами Генри, медленно отвела взгляд в сторону, к темному окну. Голос, когда она наконец заговорила, был тихим, лишённым обычной своей ядовитости, почти усталым.

— Чуть больше четырёх дней, — угрюмо отозвалась сущность. — Не самый долгий срок, но и не самый короткий. Могло бы быть и хуже, знаешь ли. С этим… можно работать.

— Да, — кивнула Селеста, и в её согласии не было ни капли утешения, только холодная констатация. — Твои обычно больше двух недель не живут. Каково его внутреннее состояние сейчас?

В мгновение Джон, слушавший этот леденящий душу обмен репликами, побледнел как полотно. Кровь отхлынула от лица, оставив кожу холодной и липкой. Он едва не рухнул со стула, схватившись здоровой рукой за край стола, чтобы удержаться. В глубине души парень, может быть, и догадывался, что что-то не так, что «совместное проживание» с Фрилл — не просто странное соседство. Но слышать это так прямо, как диагноз неизлечимой болезни… Он понимал, почему от него могли скрыть столь ужасающую правду, но от этого не становилось легче. Признаться себе в очевидном, пусть и молчаливом, обмане было горько. Конечно, Фрилл не стала бы раскрывать все карты сразу, ведь с первого их знакомства не прошло и недели.

— И когда… — сорвавшись, он сглотнул ком в горле и начал снова, тише, но сдавленно: — И когда ты собиралась об этом рассказать? Хотя нет, — парень резко махнул здоровой рукой, словно отгоняя муху, — лучше промолчу. А то сделаю только хуже или скажу что-нибудь, о чем потом буду жалеть.

Майерс перестала ухмыляться и молча потрепала его по плечу. Ещё с минуту в комнате стояла гробовая тишина, прежде чем Генри смог выдать из себя хоть что-то.

— В неравной борьбе психика падёт раньше, чем остальной организм, — сущность говорила тихо, словно пытаясь отвести нависшую над ними беду. — Но до этого, как правило, не доходит: тело сдается раньше.

Джонатан больше заставлял себя поднимать глаза и просто вертел в руках карандаш.

— Сколько ему осталось?

— При наилучших прогнозах… дней этак семь. И не часом больше. Это максимум, на который можно надеяться, если всё будет идти как по маслу. Его состояние с самого начала не было стабильным, ты это знаешь. А сейчас оно стало значительно хуже. Теперь Генри больше не кричит, потому что у него не осталось на это сил, а некоторые куски памяти, самые яркие, самые болезненные, начали исчезать сами собой. Будто кто-то стирает записи, одну за другой, но скоро не останется ничего.

— Правильнее всего называть это «отторжением», — объяснила Селеста, и её интонация приобрела отстранённый, лекторский тон, как будто она говорила о сложном химическом процессе. Она потянулась к блокноту, лежавшему рядом с фотографиями, вырвала чистый лист и начертила на нём простую, но зловещую схему. — В данном контексте это не медицинский термин. На пострадавших территориях, — она выбрала слова осторожно, — ему, в той или иной степени, подвержены в перспективе все живые организмы, пусть и с разной интенсивностью. У одних это проявляется как лёгкая диссоциация, забывчивость. У других… — её взгляд на мгновение скользнул в сторону Генри, а затем на Джонатана, — происходит катастрофическое расслоение. Сознание перестаёт синхронизироваться с физической оболочкой. Оно начинает воспринимать тело как чужеродный объект, клетки перестают «узнавать» друг друга на самом базовом уровне. Возникает иммунный, если можно так выразиться, ответ. Однако существует в этом мире и то, что может влиять на этот процесс, замещать личность или, как ты уже понял, вытеснять носителя из его же тела.

Она продолжала водить карандашом по бумаге, вырисовывая стрелки, которые расходились от центральной точки. Рядом она выписывала незнакомые ему, острые слова на латыни: «Animus Abnegatio. Dissolutio Corporis». Отбросив на мгновение реальность комнаты и троих слушателей, она с фанатичной сосредоточенностью стремилась как можно нагляднее показать сам механизм распада, чем объяснить его значение.

— Странно, что ты впервые об этом слышишь, живя так близко, — она словно считала всё по его лицу. — Отсюда, наверное, и пешком дойти можно.

— Дело в том, что не впервые, — проговорил Райт, — в каких-то документах попадалось, да вот при мне их больше нет.

— Что в них описывалось? — внезапно вскрикнула Фрилл. — Я не находила тут ничего подобного.

Джонатан поставил на стол сумку, вытащил из неё блокнот и пролистал несколько страниц, до печати.

— Отчёт о состоянии чего-то там за двадцать первое октября, — повторил он глухим голосом, уже лишённым прежнего сарказма или защиты. Он потянулся к своей потрёпанной сумке, стоявшей у ножки стула, и, превозмогая боль, вытащил оттуда толстый, потрёпанный блокнот. Страницы были исписаны торопливым почерком, а кое-где приклеены вырезки или вложены сложенные листы. Пролистав несколько страниц с пометками о различных заброшенных зданиях, он нашёл то, что искал. — Там всё смешалось в одну непонятную кучу: сухой французский бюрократический язык, английские научные термины и… бог знает какой ещё, — он протянул блокнот и вложенные листы Селесте через стол. — Я пытался разобраться, но это немногим лучше, чем пытаться читать на языке инопланетян. Были формулы, схемы, графы с датами. И этот символ повсюду — как на крышке того ящика.

Девушка приняла блокнот, и её легкомысленное, насмешливое выражение мгновенно исчезло. Её пальцы, тонкие и ловкие, быстро перелистывали страницы, останавливаясь на отпечатках. Она скользнула взглядом по строкам, по схемам, по тому самому повторяющемуся символу, и её брови слегка приподнялись. В её глазах вспыхнула не тревога, а скорее острая, жгучая заинтересованность.

— Не знаю, поздравить тебя или искренне посочувствовать, Джонатан, — проговорила она наконец. — Ты каким-то неведомым, почти мистическим образом вышел прямиком на Хантер. Сама по себе она, знаешь ли, та ещё лапочка. Увлекающаяся, упрямая, иногда влюбленная, но с определённым кодексом. А вот её брат… — девушка сделала паузу, и её взгляд стал почти никаким, будто она вспоминала что-то давно забытое и неприятное. — Хотя, если честно, я давно о нём ничего не слышала, что, в общем-то, само по себе довольно странно, ведь обычно его «деятельность» оставляет более заметные следы.

— Да сколько вас тут? — не выдержав, спросил Райт.

— Пятеро или шестеро, точно не скажу, — Майерс закончила с разрисовкой схемы, — но с троими из нас ты уже знаком лично.

Парень слегка засмеялся, после чего добавил:

— Я уже понял, что мне по жизни везёт на неприятности, — он повернулся и встретился взглядом с Фрилл. — Пожалуйста, найди в холодильнике чего-нибудь съедобного, если не трудно.

Сущность скрылась за дверной аркой, а вскоре послышался свист закипающего чайника. Селеста же продолжал рассматривать свои карандашные рисунки, прежде чем добавить:

— По правде говоря, я с самого детства не знала никого, кто способен дважды пережить встречу с моей драгоценной, телопеременчивой сестрой. Обычно хватает одного раза, даже самые крепкие ломаются и сбегают, стараются всё забыть, как страшный сон.

Она замолчала, дав своим словам повиснуть в воздухе. Потом её взгляд стал ещё более пронзительным, почти гипнотическим.

— Или ты уже успел это забыть? Мозг человека, всё-таки, очень удивительная вещь.

«Animus Abnegatio. Dissolutio Corporis». Часть II

— Впрочем, имеем что имеем, — она усмехнулась и вновь коснулась его лба. — Детские воспоминания мало у кого сохраняются.

— И что же ты хочешь рассказать про молодого меня? — ответил Джон и слегка наклонил голову. — Неужели есть какие-то стыдные истории?

Селеста плеснула в стакан немного воды из кувшина и сделала несколько маленьких глоточков.

— Ты идиот, Джонатан, так еще и думаешь совсем не о том. Ты копаешься в прошлом, в детских стыдных историях, как будто это сейчас имеет хоть какое-то значение. Твои приоритеты смещены, как у слепого котёнка. Тебе впору, голубчик, оставить эти дурацкие вопросы и заняться поисками изначального тела Фрилл. Если, конечно, ты не хочешь потерять своего единственного друга. Когда этот сосуд, — она кивнула в сторону кухни, откуда доносились звуки, — окончательно откажется принимать её, как думаешь, что будет с тобой? Маловероятно, что неполная неделя знакомства спасет тебя от участи стать следующим.

Джонатан почувствовал, как холодная волна страха накатила на него с новой силой. Он откинулся на спинку стула, пытаясь отодвинуться от этого невыносимо проницательного взгляда.

— Справедливое замечание, сестрёнка, — с трудом выдавил он, пытаясь сохранить остатки сарказма. — И что же предлагает твой невероятный, всевидящий ум? Куда мне, такому слепому, бежать? — он ещё раз взглянул на разбитый, бесполезный мобильник в углу. — И позвонить не могу, как назло, даже если бы и знал, кому.

Заслышав бой часов с кукушкой, Майерс подскочила и быстро убрала снимки в сумку.

— Вот же проклятье, почти опоздала!

Продолжая оглядываться на время, она немного покрутились на пороге и пулей вылетела на улицу, толком не попрощавшись. Кажется, прошло всего мгновение, а её уже и след простыл.

«Полночь, — протянул парень в мыслях, и слово это прозвучало как гулкий удар колокола где-то в глубине его сознания. Механическая птица в старых часах закончила свою трель, и в доме вновь воцарилась давящая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом холодильника. Но отзвук этого боя всё ещё висел в воздухе, словно невидимый шлейф. —Опять эта чёртова птица заходится, не было печали! И вообще, зачем мне эти проклятые механические часы? Символ какого-то уюта из прошлого, которого уже нет? Или просто ещё один способ напомнить, что время утекает сквозь пальцы?»

Он встал, подошёл к массивному, тёмному корпусу часов. Фигурка маленькой деревянной птицы уже скрылась за резной дверцей. Дёрнув за маленький, холодный латунный рычажок с обратной стороны корпуса, чтобы остановить механизм, Райт на мгновение встретился взглядом с пустыми стеклянными глазами кукушки. Они казались невероятно старыми и безразличными. Проводив взглядом это немое существо, Джонатан медленно вернулся в гостиную и присел на край дивана, снова уставившись в непроглядную, чёрную темноту за окном. В этом мраке ему чудились теперь не просто тени деревьев, а иные фигуры, лица из прошлого, о котором он, возможно, давно не помнил.

— Не обращай на неё внимания, — донеслось наконец с кухни. — Селеста всегда была особенной, мягко говоря. Её мозг работает по каким-то своим, очень извилистым рельсам. То она говорит загадками, то исчезает, как призрак, то однажды что-то вспомнит и проедет не одну сотню миль ради тёмного прошлого, о котором ты, вероятно, и знать не знал. Не пытайся её понять полностью. Просто прими как факт: она знает больше, чем говорит, и появляется только тогда, когда что-то действительно важно.

За дверным проёмом послышался лёгкий стук посуды. Через мгновение Фрилл вышла в коридор, держа в руках тарелку с аккуратно разложенными, пусть и скромными, бутербродами. Она поставила её на стол рядом с Джонатаном, но тот почти машинально отодвинул свою тарелку подальше, потеряв аппетит. Парень поднял взгляд на сущность, которая больше не пыталась походить на Генри, чьи движения, манера держать голову, даже выражение глаз в полумраке давно стали чужими и невероятно уставшими.

За эти несколько сумасшедших дней он и думать забыл о той первой, леденящей душу встрече, когда это существо едва не лишило его жизни, а потом впустило в свой странный мир, установило между ними это хрупкое, шаткое перемирие, которое Джон сгоряча назвал сделкой.

— Мы с тобой правда дружили раньше? — тихо, почти беззвучно проронил он, переводя взгляд на стену, где висела старая, потертая карта. — В детстве, как она сказала? Знаешь, не думаю, что в моей жизни могло быть много «телопеременчивых».

— Почему ты вдруг спросил? Она ведь и так тебе всё по полочкам разложила. Неужели дошло, на ночь-то глядя?

— Это поставило точки в одних вопросах, но сразу же породило другие, чего уж греха таить. Стоит отдать должное — ты просто мастер намёков, что и не догадаться без чужой помощи.

Джонатан невольно рассмеялся, но быстро вернулся к былой собранности. Не поднимая глаз с деревянного рисунка лакированного стола, он всё думал, как быть дальше.

— Пора заканчивать с ночными приключениями, — напугано проговорила сущность. — Они на тебя плохо влияют: видел бы ты со стороны свое лицо сейчас.

— Как тут закончить, если с мертвой точки ничего не сдвинулось, ровным счётом...

— Отнюдь, это не повод во весь рот улыбаться тарелке...

«И чему я только удивляюсь? — подумал он. — Так внезапно стать центральной фигурой спектакля, объяснить который никому не под силу...»

— Спокойной ночи, Джон, — тихо проронила Фрилл и вышла к порогу. — Тебе бы хоть немного выспаться, а то мало ли что...

Райт с трудом смог понять, сколько времени назад хлопнула входная дверь и ушла Фрилл — минуту, десять, полчаса? Время, и без того плывущее после удара и под действием таблеток, в тишине пустого дома вовсе потеряло всякий смысл. Он сидел на краю дивана, уставившись в ночь за окном, где изредка шевелились ветви старого вяза, и чувствовал себя выброшенным на берег после шторма — весь в синяках, с разбитой рукой и с головой, набитой обрывками ужасных откровений. Первое, что он смутно вспомнил, придя в себя от этого оцепенения, — это внезапный, резкий луч автомобильных фар, ворвавшийся в комнату и разрезавший мрачную пелену темноты, как нож. Свет скользнул по стенам, на секунду ослепил, и тут же послышался звук машины на гравийной подъездной дорожке, слишком резкий для этого часа.

Затем — шаги, тяжёлые, уверенные, от того ещё более тревожные, ключ, щелкающий в замке и дверь, открывающаяся с таким скрипом, будто её выламывали.

Когда в проёме показался рассерженный, высокий силуэт отца, парень не обратил на того никакого внимания. Вернее, его мозг отказался обрабатывать эту информацию сразу. Он просто смотрел сквозь него, всё ещё находясь где-то между страшными догадками Селесты и пустотой в собственной памяти.

— Почему ты решил, что можно больше суток не брать трубку? — начал мужчина, не снимая пальто, не здороваясь. Его голос, низкий и привычно строгий, врезался в тишину, как топор. — Я объездил полгорода, звонил во все больницы и морги, думал, случилось самое худшее.

Райт молча, почти механически, кивнул. Его взгляд медленно переместился к розетке в углу, где всё ещё лежал, подключённый к зарядке, его уничтоженный телефон. Словно это было единственное объяснение, которое он мог предложить. Отец, сняв наконец пальто и бросив его на стул, подошёл, повертел в руках мёртвый кусок пластика и стекла, и только тогда сел напротив сына. Его лицо в свете одинокой лампы было жёстким, усталым и невероятно старым.

— Тебе не интересно, где же я успел заработать гипс? — наконец выдавил из себя парень, коснувшись здоровой рукой грубой повязки.

— Разумеется, мне известно, при каких обстоятельствах ты травмировался, — сухо, без единой ноты удивления или беспокойства, ответил отец. — И про твою ночную прогулку по тем катакомбам, и про встречу с оперативной группой «Второго септима». Я узнал об этом в тот же вечер, Джон. Наверное, ещё до того, как тебя отвезли в госпиталь. И уж тем более раньше, чем тебя забрал на свой «разговор» мистер Ренье.

Джонатан почувствовал, как по спине побежал ледяной ручей. Он не был удивлён. После всего, что произошло, это казалось почти логичным.

— А, тот француз? — отозвался он с наигранной небрежностью, пытаясь скрыть внутренний трепет. — Это и допросом-то назвать язык не поворачивается. Больше похоже на светскую беседу с угрожающим подтекстом.

— Так или иначе, — отец перебил его, и впервые за весь вечер прозвучало что-то, отдалённо напоминающее удовлетворение. — Ты хорошо держался, не выдал свою подружку, что ли, хотя они, конечно, и так всё знали, — он едва слышно хмыкнул. — Как и в тот день, двенадцать лет назад. Знаешь, тогда всё точно так же едва не обернулось для тебя трагедией. Ты, кажется, притягиваешь подобные ситуации, сын.

Джон медленно поднял на него взгляд, а в голове что-то щёлкнуло. Откуда-то возникло глубокое, давно забытое чувство дежавю, смешанное с детским страхом.

— Это тогда, когда ты пытался доказать мне, что та беловолосая девчонка со двора — мой выдуманный друг? Сколько мне тогда было? Лет этак шесть-семь? Не зря говорят, мол, история циклична, — усмехнулся он, но в улыбке не было ни капли веселья. — Выходит, судьба у меня такая: ходить по краю и возвращаться живым, чтобы всё равно забыть.

Ironia memoriae

Жизнь большого города тянулась своим чередом, в то время как окраины наслаждались привычной тишиной. Да и что может быть лучше, чем семейные посиделки по вечерам?

— Я бы сказал, что это всё бред сумасшедшего, — усмехнулся парнишка, отодвигая тарелку с остатками ужина. Его глаза, такие же светло-серые, как у отца в молодости, блестели в мягком свете кухонной люстры. — Но, зная тебя, пап, и твою… своеобразную биографию, нет никаких причин сомневаться в реальности, хотя звучит всё это как сценарий для самого дешёвого хоррора.

Он сидел за обеденным столом в уютной, современной кухне, залитой теплым светом и пропахшей свежей выпечкой. Совсем не та обстановка, что окружала его отца в те далёкие, тёмные дни. Между ними лежала пропасть в два десятилетия и целая жизнь, построенная на пепелище прошлого.

Джонатан, уже немолодой, с сединой на висках, но со спокойным, умиротворённым взглядом, улыбнулся в ответ. Он сидел напротив сына, обхватив ладонями кружку с уже остывшим чаем.

— Мне и самому не верилось, — ответил он, и его голос был тихим, немного отстранённым, как будто он смотрел не на сына, а сквозь него, в ту самую ночь. — Даже когда это происходило. Думал, схожу с ума, пока психиатры в той закрытой клинике по кусочкам не начали собирать мои мозги заново. Где-то между визитом отца — твоего деда — и попаданием в ту самую больницу, я был готов просто забиться в самый дальний, тёмный угол и никогда оттуда не вылезать.

— А что случилось потом, уже после того, как дедушка увез тебя на лечение?

Тот немного положил на хлеб кусок жареной индейки, запил все горячим чаем и продолжил:

— Фрилл вязли на пути к моему дому следующим утром. Если верить словам коллег отца, их с Генри удалось каким-то образом разделить. Хотя, никого из них я больше не видел, а потом и вовсе переехал.

Смена обстановки пошла ему на пользу. Даже полтора десятка лет спустя, Джонатан чувствовал себя прекрасно, а призраки былого остались где-то далеко. Найдя любовь всей жизни и близкое сердцу дело, он окончательно отрекся от былого и теперь жил лучшей жизнью. Может, именно этого и не хватало с самого начала?

Джейден уже перерос возраст бесконечного, наивного любопытства, когда вопросы сыпались градом по любому поводу. Теперь, в свои шестнадцать, он стал более сдержанным, вдумчивым, и лишних вопросов задавать не любил — предпочитал наблюдать, собирать пазл по кусочкам. Во многом он был похож на своего отца в молодости — та же упрямая челка, падающая на лоб, тот же пытливый, немного отстранённый взгляд, тянущийся к неизвестному и к тайнам, скрытым за повседневностью. Но, в отличие от Джонатана в его годы, парнишка, наслушавшись отцовских рассказов о реальной, не книжной мистике, научился чётко понимать границы. Будучи активным и живым подростком, он всё же никогда не полезет в заброшенное здание в одиночку ночью, не станет соваться туда, где пахнет бедой. В этом Райт-старший был абсолютно уверен — его сын усвоил урок, который сам он получил слишком поздно и слишком дорогой ценой.

— В твоей истории у всех есть имена, за одним небольшим, но ключевым исключением, — проронил парнишка, отложив вилку и скрестив руки на груди. Он попытался сделать серьёзное, «взрослое» лицо, подражая отцовской манере вести такие разговоры — с лёгкой усмешкой, но с твёрдым, непробиваемым взглядом.

— Например?

— Ты ведь сломал руку в драке, так? Если я всё правильно понял из твоей эпопеи, то там фигурировала какая-то девушка-оперативник, ты с ней подрался, она тебе повредила лучевую кость. Но во всей истории, пап, у всех есть имена. У тебя, у деда, у того майора, у француза-следователя, у этой сущности, Фрилл, даже у Хантер, которую ты в глаза не видел. А её будто бы и нет. Единственную, с кем ты реально скрестил клинки, ты никак не называешь, — Он сделал паузу, изучая лицо отца. — Это случайность? Или, может быть, намеренное умолчание?

Джонатан Райт замер на секунду. Тёплая, уютная атмосфера кухни, запах жареной индейки и чая вдруг показались ему хрупкой оболочкой, под которой всё ещё шевелилось что-то холодное и острое. Он посмотрел на сына — на его упрямый подбородок, на умные, слишком проницательные для его возраста глаза. В них он видел и себя в шестнадцать, и того напуганного мальчишку, которым был когда-то. Но видел и что-то новое — спокойную уверенность, которой у него самого никогда не было.

Он улыбнулся, но в этой улыбке было больше грусти, чем веселья. Он протянул руку и потрепал сына по коротко стриженным волосам, стараясь, чтобы это выглядело естественно. Сердце наполняло странное, двойственное чувство — и гордость за наблюдательность сына, и ледяной укол старого страха, который даже спустя десятилетия не желал полностью отпускать.

— Если бы я сам знал, как к ней обращались, или хотя бы как её зовут на самом деле, — произнёс он наконец, и его голос звучал искренне. — Так и не довелось узнать. Ни в ту первую стычку, ни потом, когда… ну, в общем. А имена дают тому, что можно как-то понять, с чем можно договориться, однако с ней это было невозможно, — Он вздохнул и отхлебнул чая, который уже остыл. — Хотя знаешь, оглядываясь назад, я думаю: что не сделалось — всё к лучшему.

— Ладно, я тогда пойду, — Джейден переставил посуду в раковину. — Нас опять запрягли украшать школу в честь какого-то праздника. И чего только им не сидится?

Набросив на плечо куртку, он вышел за дверь и быстро исчез за поворотом. Окна выходили как раз на перекресток со светофором, а весь путь занимает около десяти минут спокойным шагом.

— Следующей весной состоится первый выпускной нашего сына, — с ностальгией протянул Джон. — А ещё недавно был совсем крохотным, вот же быстро время летит.

— Почему ты не рассказываешь ему о нас? — спросила жена, и её голос, всегда такой тёплый и спокойный, прозвучал сейчас тихо, почти заговорщицки. Она обняла его сзади, положив подбородок ему на плечо, и её дыхание шевельнуло прядь волос у его виска. — Ты видишь, наш Джейден умен не по годам. Он смог заметить даже самую маленькую недосказанность в твоей истории — пропущенное имя. Он всё чувствует и однажды спросит не о том, как ты сломал руку, а о том, почему в твоих глазах иногда мелькает тень, когда заходит речь о том времени. Почему ты так редко ездишь в старый город. Почему дедушка Алан замолкает и уходит курить, когда в новостях говорят об очередных заброшенных объектах.

Джонатан почувствовал, как её слова касаются самой глубинной, тщательно замурованной раны. Он обернулся, обнял её крепче, прижавшись лицом к её волосам, вдыхая знакомый, успокаивающий запах.

— Я думаю, время ещё не пришло, — произнёс он, и его голос был чуть хрипловат. — Ему шестнадцать. У него своя жизнь, свои заботы — школа, друзья, экзамены на носу. Может, по мере взросления он и сам что-то догадается. Или спросит, например, у деда. — Джон слабо улыбнулся. — Тот, как ты знаешь, стал болтлив, как попугай, но только в том, что не касается его старой работы. А на всё, что было «до», у него железобетонное молчание. Так что, возможно, он и не расскажет.

— На пенсии он как заново родился, — кивнула та. — Нашел для себя хобби, увлекся рыбалкой...

Райт обнял жену, не позволяя ей договорить. Ещё с несколько минут они стояли посреди кухни, прежде чем домой не вернулся запыхавшийся Джейден.

— Мам, пап, — проговорил он, вбегая обратно в комнату спустя всего пару минут. Он был запыхавшимся, щёки раскраснелись от быстрого бега, но на его лице не было ни паники, ни особого волнения — Я рюкзак забыл, а меня за него по голове не погладят, скорее влетит от классного руководителя. Всё, я быстро!

Не задерживаясь ни на секунду, он схватил свой забытый у двери школьный рюкзак, перекинул его через плечо и снова вылетел на улицу, хлопнув за собой входной дверью с таким грохотом, что задребезжали стёкла в буфете. Звук его быстро удаляющихся шагов по гравию скоро растворился в вечерней тишине.

В наступившей тишине они ещё несколько секунд стояли, прислушиваясь к эху его присутствия. Затем его жена тихо рассмеялась, и смех её был тёплым и беззаботным.

— Мы очень любим тебя, дорогой, — прошептала она, прижимаясь к его груди, и в её голосе звучала вся нежность их совместных лет.

— И я вас тоже люблю, — ответил Джон, и его голос дрогнул от нахлынувших чувств. Он закрыл глаза, вдыхая запах её волос, пытаясь запечатлеть этот момент совершенного, хрупкого покоя. — Сильнее жизни…

«Сильнее жизни…»

Парень стоял на коленях посреди голой, тёмной палаты, прислонившись лбом к холодной, шершавой стене. Его тело было скрючено в неестественной позе — не от боли, а от полного, абсолютного истощения, будто каждая кость, каждая мышца отказалась служить дальше. Он почти не моргал, уставившись в одну точку на стене, где краска слезла, обнажив серый, пористый бетон. Глаза его были широко открыты, но взгляд — пустой, затянутый туманом, смотрел куда-то внутрь себя, в повторяющиеся кадры того, что он только что рассказывал или во что сам свято верил. Палату освещала одна-единственная тусклая лампочка в решётчатом плафоне под самым потолком, отбрасывающая жёлтые, дрожащие тени, которые только усиливали ощущение сюрреалистичности и безнадёжности. Вокруг царила гробовая тишина, нарушаемая лишь его собственным прерывистым, хриплым дыханием да тихим, бессвязным бормотанием, что лилось непрерывным потоком:

«…и я вас тоже люблю, сильнее жизни… сильнее… все к лучшему… всё к лучшему… Джейден… не повторит… не повторит ошибок…»

Когда вдалеке послышался лязг ключей, скрежет тяжёлого металлического засова и приглушённые шаги по коридору, он даже не обернулся. Его реальность была заперта внутри этих стен, внутри этого навязчивого, прекрасного видения, которое только что рухнуло, оставив после себя лишь холодную пустоту и стойкий запах антисептика. Санитары, подоспевшие после тревожного звонка одной из медсестёр, замерли в дверном проёме, не решаясь сразу войти. Они наблюдали за скорчившейся фигурой в больничном халате, за его тихим, безумным диалогом с призраками.

— Может, вмешаемся, Хантер? — тихо, с ноткой неуверенности спросил тот, что был с виду моложе. Он сжимал в руках шприц с успокоительным. — Тут, кажись, одного укола мало будет. Смотри, как его сегодня трясёт.

— Не лезь, — так же тихо, но твёрдо отозвался другой, более опытный санитар. Он скрестил руки на груди, его лицо в полумраке было невозмутимым. — Это у него… каноничное событие. Спасибо на том, что в этот раз стены исписаны не кровью, а только его бреднями. В прошлый раз отмывали три часа.

Молодой санитар сглотнул, его взгляд скользнул по стенам, и он действительно заметил странные, смазанные следы на штукатурке — не кровь, а что-то иное, будто кто-то пытался что-то стереть.

— Так значит, это и есть тот, про которого все шепчутся? Тот самый, который… Райт?

— Да, — коротко, без эмоций бросил Хантер. — Кто бы мог подумать, что сын того самого Алана Райта в конечном итоге окажется здесь, в нашей «тихой гавани». А теперь, — он покачал головой, — парень вряд ли даже понимает, где находится. Интересно, что же его так капитально потрепало? И Майерс тоже голову дурит, нет бы сказать прямо…