Северная Мгла.

Глава 1

Володя проснулся от холода. Печка-буржуйка, которую Олег топил с вечера, давно прогорела, и теперь из щелей в стенах сруба тянуло морозной сыростью. Октябрь на севере — это уже почти зима. За окном, затянутым мутным полиэтиленом вместо стекла, едва брезжил серый рассвет.

Он сел на кровати, спустил ноги на ледяной пол, поморщился. Вагончик, который ему выделили по знакомству, и правда был получше остальных — отдельный сруб на двоих, своя печка, даже умывальник с рукомойником. Но от холода это не спасало. Север есть север.

— Вставай, барин, — прохрипел Олег. Он уже сидел у печки, шмыгал носом и пытался разжечь щепки. — А то остынешь, как покойник.

Володя натянул ватные штаны, свитер, сверху — ватник. Олег выглядел хуже обычного: глаза красные, нос распух, под глазами круги. Южный человек, он так и не привык к северному климату. Простудился еще в первую неделю и теперь ходил с вечным насморком.

«— Опять ночью кашлял», — сказал Володя. — Я слышал.

— Иди ты, — беззлобно огрызнулся Олег. — Сам храпишь, как медведь. Я из-за тебя не сплю, вот и болею.

На плите зашипел чайник. Завтракали молча. Хлеб, тушенка, крепкий черный чай без сахара. Олег, шмыгая носом, вскрыл банку ножом, порезал палец, выругался сквозь зубы. Володя молчал. Он вообще по утрам был неразговорчив.

За стеной послышались шаги, потом стук в дверь.

— Открыто, — буркнул Олег.

Вошел Гриша. Молодой парень, чуть старше Володи, с открытым деревенским лицом и вечно испачканными мазутом руками. Он работал в шахте мотористом и, кажется, единственный из всей вахты получал от этого удовольствие.

— Мужики, у вас соль есть? У нас кончилась, а Михалыч без соли жрать отказывается.

— Бери, — Володя кивнул на стол.

Гриша взял пачку, но уходить не спешил. Присел на край табуретки, посмотрел в окно.

— Снег ночью выпал. Сантиметров десять, не меньше.

— Значит, к вечеру заметет, — отозвался Олег. — Надо сегодня пораньше с буром закончить.

Гриша кивнул, но взгляд у него был отсутствующий. Володя заметил это, но спрашивать не стал. Гриша вообще был странный: когда нервничал, замыкался в себе и мог часами молчать. А сейчас он явно нервничал.

— Ты чего? — все-таки спросил Володя.

— Да так, — Гриша пожал плечами. — Сон плохой приснился. Будто дед мой стоит у ворот и молчит. А я ему кричу: «Заходи, холодно!», а он не заходит. Просто смотрит.

— Это к перемене погоды, — уверенно сказал Олег. — У меня бабка всегда говорила: покойники снятся — жди снега. А снег уже выпал. Вот и все.

Гриша слабо улыбнулся.

— Наверное.

Допили чай. Оделись потеплее: ватники, ушанки, рукавицы. Володя намотал на шею старый шерстяной шарф — подарок матери. Олег натянул шапку-петушок, которую сам же и связал от скуки на прошлой вахте. Вышли на улицу.

Мороз ударил в лицо. Воздух был колючим и невероятно чистым. Поселок — десяток приземистых срубов, столовая, баня, КПП с будкой сторожа — утопал в свежем снегу. Над крышами вился дымок из труб. Где-то вдалеке тарахтел генератор.

Пошли к шахте. Она находилась в километре от поселка, у подножия сопки. Вход в штольню чернел на фоне белого склона, как открытый рот. Рядом стояли вагонетки, кучи породы, ржавый копер.

Внутри было немногим теплее, чем снаружи. Стены штольни, укрепленные бревнами, сочились влагой. Лампы под потолком горели тускло, вполнакала — генератор экономили. Пахло сырой землей, машинным маслом и угольной пылью.

Бур стоял в дальнем забое — громоздкая советская машина, старая, но надежная. Гриша сразу полез проверять проводку. Олег занялся смазкой. Володя взялся за управление.

Запустили. Грохот наполнил штольню, заглушая все остальные звуки. Бур вгрызался в породу, вибрировал, скрежетал. Работа пошла.

— Слышь, Володь, — Олег перекрикивал шум. — А правда, что тебя отец сюда отправил? Типа на перевоспитание?

Володя дернул плечом.

— Правда.

— И чего натворил?

— Да так. Гулял много. Не туда, не с теми.

Олег хмыкнул.

— Ну, север мозги быстро вправляет. Меня вон тоже... карты вправили.

Володя знал эту историю. Олег продул в карты крупную сумму каким-то уркам еще в своем южном городе. Долг надо было отдавать срочно. Вахта — единственный способ быстро заработать. Он приехал сюда, чтобы спастись от переломанных ног. Или чего похуже.

— Отдашь долг — и что дальше? — спросил Володя.

— В техникум пойду, — Олег вытер нос рукавом. — Хватит уже. Надоело.

Гриша, возившийся с проводкой, вдруг замер.

— Слышите?

Олег и Володя переглянулись. Кроме грохота бура, ничего не было.

— Чего?

— Показалось, — Гриша покачал головой. — Будто кто-то позвал.

«— Здесь акустика дурная», — сказал Олег. — Вечно что-то слышится. Пошли лучше перекур устроим.

Вышли в боковую штольню, где грохот был потише. Сели на ящики. Олег достал пачку «Беломора», закурил, закашлялся.

— Вот скажите мне, мужики, — начал он, выпуская дым в низкий потолок. — Вы верите во всякую чертовщину? Ну, там, лешие, домовые...

— В деревне у нас говорили — есть, — тихо сказал Гриша. — Хозяин леса. Кто его не уважит — заплутает.

— Сказки, — отмахнулся Олег.

— Может, и сказки, — Гриша пожал плечами. — Только дед мой, когда с войны вернулся, никогда в лес один не ходил. Говорил: видел там такое, чего лучше не видеть.

Володя слушал молча. Его отец тоже воевал. До Берлина дошел, имеет награды. Но про войну рассказывал редко. Только один раз, выпив, обмолвился: «Страшнее леса ничего нет, сынок. Человек в лесу — не хозяин. Он там гость. И не всегда желанный».

— Ладно, хорош байки травить, — Олег затушил папиросу о подошву сапога. — Пошли, бур сам себя не пробурит.

Работали до вечера. Когда выбрались на поверхность, уже смеркалось. Снегопад усилился. Поселок внизу светился редкими желтыми огнями.

Шли молча. Каждый думал о своем. Володя — об отце, который ждет, что сын одумается и вернется человеком. Олег — о долгах, которые висели над ним, как топор. Гриша — о дедовом мотоцикле, старом М-72, который ждал его в сарае уральской деревни. Боевой трофей. Дед прошел на нем от Берлина до родного порога. А теперь мотоцикл стоял под брезентом, и Гриша мечтал вдохнуть в него новую жизнь.

У столовой их перехватил запыхавшийся парень из другой бригады.

— Мужики! Вы Петровича не видели?

— Нет, — Володя нахмурился. — А что?

— Пропал. КПП открыто, внутри кровь. И следы в лес.

Глава 2

КПП стояло на окраине поселка — небольшой сруб с одним окном, выходящим на зимник. Внутри помещались стол, стул, железная печка и доска с крючками для ключей. Петрович, пожилой сторож с вечно красным носом и прокуренным голосом, дежурил здесь сутками, изредка сменяясь с напарником. Но сегодня напарника не было — он уехал в город за продуктами еще три дня назад и должен был вернуться только к концу недели.

Володя первым подошел к двери КПП. Она была приоткрыта, внутрь намело снега. На пороге — темное пятно, уже подернутое ледяной коркой.

— Кровь, — констатировал Олег, заглядывая через плечо.

Внутри будки царил беспорядок. Стол перевернут, бумаги разбросаны по полу. На стене, над тем местом, где обычно висела связка запасных ключей, — пустой крюк. Печка давно прогорела. И повсюду, на полу, на стенах, на подоконнике, — бурые брызги и подтеки.

— Его здесь не убили, — тихо сказал Гриша. — Слишком мало крови. Ранили, может. А потом...

Он не договорил. Все трое вышли на улицу, обогнули будку. От задней стены КПП в сторону леса тянулась цепочка следов. Широкие, глубокие, смазанные — будто человека волокли. И кровь. Капли, потом целые лужицы, а дальше — прерывистая дорожка, уходящая в темноту между деревьями.

— Надо идти, — Володя шагнул вперед.

— Стой, — Олег схватил его за рукав. — Темно уже. И снег валит. Заметет следы — сами заплутаем. Утром пойдем.

— А если он еще жив?

— Если жив, — Олег посмотрел ему прямо в глаза, — то мы ему уже не поможем. А если мертв — до утра никуда не денется.

Володя хотел возразить, но Гриша молча кивнул в сторону Олега. Двое против одного. Он сжал зубы, но спорить не стал.

Вернулись в поселок. Зашли в столовую. Там уже собрались почти все — человек пятнадцать работяг. Гул голосов, тревожные взгляды. Повариха тетя Нина, дородная женщина лет пятидесяти, разливала суп, но руки у нее дрожали.

Володя, Олег и Гриша взяли свои миски, сели в углу. Ели молча. Гороховый суп с тушенкой, хлеб, компот из сухофруктов. Вкуса Володя почти не чувствовал.

— Что думаешь? — спросил он Олега.

— Думаю, Петрович запил и подрался с кем-то, — Олег пожал плечами. — Кровь — это, конечно, перебор. Но всякое бывает.

— А следы в лес?

— Может, сам ушел. Может, его увели. Узнаем утром.

Гриша молчал, низко склонившись над миской. Володя заметил, что ложка в его руке едва заметно дрожит.

— Гриш?

— Я видел кое-что, — тихо сказал тот, не поднимая глаз. — У будки. На снегу. Кроме следов Петровича... были другие.

— Какие другие?

— Большие. Очень большие. И... с когтями.

Олег фыркнул.

— С когтями? Ты, Гриша, сказок перечитал. Медведь, наверное. Здесь медведи шастают.

— Медведи зимой спят, — так же тихо ответил Гриша. — И у медведя след не такой. Я охотник, я знаю.

Повисла пауза. Володя хотел что-то сказать, но не успел — к их столу подошел Евгений Алексеевич.

Заведующий лагерем выглядел скверно. Обычно подтянутый и уверенный, сейчас он казался постаревшим лет на десять. Лицо осунулось, под глазами — темные круги. В руке он мял папиросу, которую так и не зажег.

— Мужики, — начал он негромко, оглядываясь по сторонам. — Разговор есть. Выйдем.

Они вышли в тамбур столовой. Евгений Алексеевич плотно прикрыл за собой дверь, закурил наконец, затянулся жадно, с кашлем.

«— Связи с Большой землей нет уже вторые сутки», — сказал он. — Я думал, помехи. Теперь вижу — что-то серьезнее. А тут еще Петрович...

Он замолчал, глядя куда-то в стену.

— И что вы предлагаете? — спросил Володя.

— Надо на вышку ехать. Там рация мощная, свяжемся с управлением, доложим. Я бы сам поехал, но... — он замялся. — В общем, мужики, вся надежда на вас. Только вам я такое поручить могу. Остальные... сами видите, паника начнется. А нам это ни к чему.

Олег переглянулся с Володей. Гриша по-прежнему молчал, глядя в пол.

— Ладно, — сказал Володя. — Поедем. Когда?

— Сейчас. Пока совсем не замело. Я с вами.

Вышли на улицу. Снег валил уже сплошной стеной. У конторы стояла старенькая «буханка» — УАЗ-452 с брезентовым верхом и вечно замерзающими стеклами. Евгений Олегович сел за руль, Володя — рядом, Гриша и Олег— сзади.

Двигатель завелся с третьей попытки, чихнул, затарахтел неровно. Олег выругался сквозь зубы, прогрел мотор, включил фары. Свет выхватил из темноты пелену падающего снега и край зимника, уходящий в лес.

— Поехали, — сказал Олег.

«Буханка» дернулась и медленно покатила в сторону леса. Володя смотрел в боковое окно. Поселок исчезал позади, растворяясь в снежной мгле. Впереди был только лес — черный, молчаливый, чужой.

Где-то там, за деревьями, остались следы Петровича. И еще чьи-то — большие, с когтями.

Гриша, сидевший сзади, вдруг едва слышно прошептал:

— Не надо было ехать.

Но его никто не услышал.

Глава 3

«Буханка» ползла по зимнику, тяжело переваливаясь через снежные наносы. Фары выхватывали из темноты стену падающего снега и голые стволы деревьев по обочинам. Дальше света не было — только чернота.

Евгений Алексеевич сидел за рулем молча, вцепившись в баранку побелевшими пальцами. Володя смотрел в боковое окно. Снег бил в стекло, налипал, тек мутными дорожками. Лес стоял плотной стеной — старые ели, кривые березы, бурелом. Иногда ветки царапали брезентовый верх, и Гриша сзади каждый раз вздрагивал.

— Как думаете, Петрович живой? — спросил он тихо.

— Если сам ушел — может, и живой, — отозвался Олег. — А если его утащили... — он не договорил.

— Кто утащил-то? — Володя обернулся. — Ты же сам говорил — медведь.

— Медведь, медведь, — Олег шмыгнул носом. — Только медведи, знаешь, обычно не спрашивают разрешения войти.

— А кто спрашивает? — Гриша нахмурился.

— Вампиры, — Олег сделал серьезное лицо. — И тёща моя, когда в гости приезжает.

Гриша хотел ответить, но «буханка» вдруг чихнула, дернулась и заглохла. Евгений Алексеевич выругался сквозь зубы, повернул ключ — стартер зажужжал вхолостую. Еще раз. И еще. Двигатель не схватывал.

— Приехали, — сказал он.

Вышли наружу. Мороз сразу забрался под ватники. Ветер швырял в лицо колючий снег. Вокруг — только лес и темнота. Олег полез под капот, посветил фонариком, поколдовал над чем-то, потом выпрямился и развел руками.

— Без шансов. Тут полдня ковыряться надо.

— И что теперь? — спросил Володя.

«— Пешком пойдем», — сказал Евгений Алексеевич. — Тут недалеко. Километра три, может, четыре.

— Три километра по лесу, ночью, в снегопад? — Олег покачал головой. — Весело.

— А варианты? — Евгений Алексеевич посмотрел на него. — В машине замерзнем к утру. Тут печка без движка не работает.

Пошли. Евгений Алексеевич впереди, за ним Володя, потом Гриша, замыкал Олег. Снег скрипел под ногами. Ветки хлестали по лицам. Фонарик у Евгения Алексеевича светил тускло — батарейки садились на морозе.

Шли молча минут двадцать. Потом Гриша вдруг остановился.

— Слышали?

Все замерли. Тишина. Только ветер гудит в верхушках.

— Что? — спросил Олег.

— Шаги. Кто-то шел за нами. И остановился, когда мы встали.

Постояли, вслушиваясь. Ничего.

— Показалось, — сказал Евгений Алексеевич. — Идем.

Пошли дальше. Володя несколько раз оглядывался, но ничего не видел — только снег и черные стволы. Однако ощущение чужого взгляда не проходило. Будто кто-то смотрел из темноты. Ждал.

Лес кончился внезапно. Деревья расступились, и они вышли на поляну. Посреди поляны, занесенная снегом, стояла деревня.

Пять или шесть покосившихся изб. Черные провалы окон. Ни огонька, ни дыма, ни следа.

— Что за черт? — Олег вытаращился. — Откуда здесь деревня?

— Не знаю, — Евгений Алексеевич достал карту, посветил фонариком. — На карте ее нет.

— Как нет? — Володя заглянул через плечо. — Деревня есть, а на карте нет?

— Вот так.

— Может, военная? — предположил Гриша. — Секретная?

— Секретные деревни, Гриша, на картах не рисуют, но хотя бы дорогу к ним прокладывают, — Олег сплюнул. — А тут даже зимника нет. Как они сюда продукты завозили? На оленях?

«— Может, брошенная», — сказал Володя. — Давно. Еще до войны.

— До какой? — уточнил Олег. — До первой мировой или до Куликовской?

— Хватит, — оборвал Евгений Алексеевич. — Идем. Надо где-то ночевать. Замерзнем насмерть, пока до вышки дойдем.

Подошли к ближайшей избе. Дверь была прикрыта, но не заперта. Вошли внутрь.

Пахло старой золой, пылью и чем-то сладковатым — будто здесь недавно жгли травы. Комната была пуста: печь, стол, лавки вдоль стен. На столе — оплывший огарок свечи. На подоконнике — пустая банка из-под консервов. Пол скрипел под ногами.

— Уютненько, — Олег огляделся. — Прямо как у бабушки в деревне. Если бабушка — ведьма и варит зелья из мухоморов.

— Заткнись, — устало сказал Володя. — Давай печь топить.

Нашли в углу охапку старых дров. Сложили в печь, разожгли. Огонь занялся не сразу, но занялся. Потянуло теплом. Сели вокруг, протянули руки к огню.

— Надо было все-таки в машине остаться, — пробормотал Гриша. — Там хоть знакомо.

— В машине ты бы уже зубами стучал, как чечетку отбивал, — Олег хлюпнул носом. — А тут хоть печка.

— А деревня эта мне не нравится, — Гриша зябко повел плечами. — Стоит тут, неизвестно откуда. И тихо так. Слишком тихо.

Володя прислушался. Действительно, тихо. Даже ветер снаружи будто стих. Только дрова потрескивают в печи.

«— Спать давайте», — сказал Евгений Алексеевич. — Утром решим, что делать.

Расположились кто где: Евгений Алексеевич на лавке у стены, Володя на полу у печки, Олег свернулся в углу на старом тулупе, Гриша — под столом, подложив под голову шапку.

Володя лежал и смотрел в потолок. Доски были старые, потемневшие, с трещинами. Где-то в углу шуршала мышь. Он закрыл глаза. Сон не шел. Мешало чувство — то самое, с которым он шел через лес. Будто кто-то смотрит. Ждет.

Три удара. Пауза. Еще три.

В печи догорали угли, по стенам метались красноватые тени. Стук повторился — громче, настойчивее.

И голос. Голос Гриши. Снаружи.

— Мужики! Впустите! Холодно же! Я отлить вышел, замерз уже!

Володя похолодел. Он медленно повернул голову и посмотрел под стол. Гриша лежал там, свернувшись калачиком, и тихо сопел.

Стук повторился.

— Ну мужики! Я же замерзну! Впустите!

Глава 4

Евгений Алексеевич проснулся первым. Он сел на лавке, прислушался. Стук. Голос Гриши за дверью. Он уже хотел встать и пойти открыть, но краем глаза заметил под столом скрюченную фигуру. Гриша спал.

Мороз пробрал до костей. Евгений Алексеевич замер на полпути к двери, не в силах пошевелиться. Стук продолжался.

— Мужики! Да откройте же! Холодно!

Он шагнул к Володе, потряс за плечо. Володя открыл глаза, хотел что-то сказать, но Евгений Алексеевич прижал палец к губам. Показал глазами на дверь, потом на спящего Гришу.

Володя понял. Побледнел. Растолкал Олега. Тот спросонья хотел выругаться, но Володя зажал ему рот ладонью и указал на дверь.

— Впустите! Я же свой! Гриша это!

Голос был точь-в-точь Гришин — те же интонации, тот же тембр. Даже легкий уральский говорок, который Гриша обычно скрывал, но сейчас, в мольбе, прорезался явственно.

Гриша под столом зашевелился и открыл глаза.

— Чего вы? — спросил он сонно.

— Тихо! — зашипели на него в три голоса.

Гриша прислушался. Услышал свой собственный голос за дверью. Глаза его расширились, лицо стало белым как снег снаружи. Он открыл рот, но не издал ни звука — только мелко затрясся.

Стук прекратился. Наступила тишина. Такая глубокая, что слышно было, как потрескивают угли в печи.

Потом — шаги. Медленные, тяжелые. Снег скрипел под чем-то большим. Шаги обошли избу по кругу. Остановились у окна.

Володя затаил дыхание. Окно было затянуто мутным полиэтиленом, ничего не разглядеть. Но он чувствовал — оттуда смотрят. Сквозь пленку, сквозь темноту, прямо на них.

Прошла минута. Другая. Шаги возобновились. Удалялись. Стихли в лесу.

— Что это было? — прошептал Гриша дрожащим голосом.

— Не знаю, — ответил Евгений Алексеевич. Голос у него сел. — Но до рассвета из дома не выходим.

Сидели молча, прислушиваясь. Больше никто не стучал. Только ветер иногда завывал в трубе.

— Оно говорило моим голосом, — тихо сказал Гриша. — Прямо точь-в-точь.

— Попугай, — нервно хмыкнул Олег. — Большой северный попугай. С когтями.

— Тебе смешно? — Гриша посмотрел на него с обидой.

— Мне страшно, Гриша. А когда мне страшно, я шучу. Это нервное.

Володя подбросил дров в печь. Огонь разгорелся, тени заплясали по стенам. Он посмотрел на Евгения Алексеевича. Тот сидел, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку.

— Евгений Алексеич, — позвал Володя. — Вы что-нибудь понимаете?

Тот медленно покачал головой.

— Ничего. Но деревня эта... Я карту эту сто раз смотрел. Здесь пустое место. Лес и сопки. Никаких построек.

— Может, старая карта? — предположил Олег.

— Карта прошлогодняя. За год деревни не исчезают.

— А эта вот взяла и появилась, — Олег поежился. — Как теща моя — не ждешь, а она тут как тут.

— Хватит про тещу, — поморщился Володя.

— А что? Тема богатая.

До рассвета никто больше не уснул. Сидели у печи, вздрагивали от каждого звука. Когда за окном начало сереть, Евгений Алексеевич встал и подошел к двери.

— Светает. Выходим.

— Куда? — спросил Гриша.

— Обратно в лагерь. На вышку сейчас идти смысла нет — мы дороги не знаем, карта врет, а в лесу... — он запнулся, — в лесу то, что ночью приходило.

Вышли на улицу. Снегопад прекратился. Небо было серым, низким. Деревня выглядела иначе при свете — еще более мертвой и чужой. Избы стояли покосившиеся, некоторые без крыш. Никаких следов человека. Только вокруг их избы — цепочка больших отпечатков. Кто-то ходил кругами. И следы уходили в лес.

— Смотрите, — Гриша указал на снег. — Вот здесь оно стояло. У окна.

На снегу были глубокие вмятины. И капли. Темные, бурые.

— Кровь, — сказал Володя.

— Свежая? — Олег наклонился.

— Не наша. И не Петровича — та бы замерзла.

— Тогда чья?

Ответа не было.

Пошли обратно через лес. Шли быстро, почти бежали. Оглядывались. Володя чувствовал, что за ними по-прежнему наблюдают. Но теперь, при свете, это ощущение стало еще хуже. Потому что если ночью можно было списать на страх и темноту, то днем прятаться было не за что.

К вечеру вышли к лагерю. Поселок встретил их тревожной тишиной. У столовой толпились люди. Завидев вернувшихся, к ним бросился Михалыч.

— Вы где были?! Мы уж думали, и вас тоже!

— Что значит «тоже»? — нахмурился Евгений Алексеевич.

— Ночью еще трое пропали. Саня, Рыжий и этот, новенький, как его... Вася. Из дома вышли и не вернулись. Следы в лес.

Володя переглянулся с Олегом. Гриша опустил глаза.

— Завтра с утра идем на вышку, — твердо сказал Евгений Алексеевич. — Всем, кто может идти. Надо связываться с Большой землей.

— А если не дойдем? — спросил кто-то из толпы.

— Тогда здесь подохнем, — спокойно ответил Евгений Алексеевич. — По одному. Как те трое.

Народ загудел, но спорить никто не стал. Разошлись по домам. Володя, Олег и Гриша вернулись в свой сруб. Затопили печь. Сели у огня.

— Оно говорило моим голосом, — повторил Гриша. — Откуда оно знает, как я говорю?

— Может, слышало раньше, — предположил Володя.

— Где? В лесу? Я в лесу молчал.

«— В шахте», — сказал Олег. — Там эхо. Или... — он замялся.

— Что «или»?

— Или оно всегда рядом. Слушает.

Гриша вздрогнул. Володя промолчал. За окном темнело. Ночь обещала быть долгой.

Глава 5

Утро началось с тишины. Не той, обычной, когда лагерь только просыпается, а другой — тяжелой, вязкой, будто сам воздух замерз и перестал проводить звуки.

Володя проснулся от того, что Олег не кашлял. Это было настолько непривычно, что он сразу сел на кровати. Олег лежал на спине, смотрел в потолок и дышал через рот. Лицо у него было бледное, под глазами залегли тени.

— Живой? — спросил Володя.

— Не уверен, — прохрипел Олег. — Проверь пульс.

— Сам проверишь. Вставай.

Растопили печь. Гриша пришел от соседей с новостями: за ночь никто не пропал. Впервые за трое суток. Люди восприняли это как добрый знак, но радости никто не выказывал. Слишком свежи были воспоминания о тех, кто уже не вернется.

Володя вышел на улицу. Снегопад прекратился, но небо оставалось серым, низким, давящим. Поселок выглядел вымершим. У столовой стояли несколько человек, курили, перебрасывались редкими фразами. Увидев Володю, Михалыч махнул рукой.

— Слыхал? Евгений Алексеич пропал.

— Как пропал?

— А вот так. Домик его открыт, внутри бардак. И машины нет.

Володя, не дослушав, пошел к домику заведующего. Тот стоял чуть поодаль от остальных, побольше размером, с отдельным крыльцом. Дверь была распахнута настежь, внутрь намело снега.

Он вошел. Внутри царил хаос. Ящики стола выдвинуты и перевернуты, бумаги разбросаны по полу, шкаф распахнут, вещи вывалены. Постель не заправлена, но не разобрана — будто человек вскочил среди ночи и начал лихорадочно собираться. На полу у порога — грязные следы сапог, ведущие от кровати к двери и обратно. Несколько раз.

Подошел Олег, заглянул через плечо.

— Ого. Как будто за ним черти гнались.

«— Или он просто спешил», — сказал Володя.

— Спешил, но бардак развел? Он же всегда аккуратист был. Помнишь, как он нас за грязь в столовой отчитывал?

Володя помнил. Евгений Алексеевич действительно был педантичен до мелочей. Чтобы он сам устроил такой разгром? Что-то не сходилось.

Они обошли дом. У задней стены, там, где обычно стояла черная «Волга», теперь было пусто. Только масляное пятно на снегу и следы протектора, уходящие на зимник в сторону, противоположную лесу.

— Уехал, — констатировал Олег. — Ночью. Один. Бросил нас.

— Может, за помощью?

— Ага. И вещи собирал в такой спешке, что все перевернул. За помощью он бы нас предупредил. А так — тихо слинял, пока все спали.

Володя промолчал. Ему хотелось верить, что Евгений Алексеевич действительно поехал за подмогой. Но где-то глубоко внутри он понимал — Олег прав. Начальник их бросил. Просто взял и уехал, оставив людей наедине с тем, что приходило по ночам.

Весь день лагерь гудел. Новость о бегстве заведующего разлетелась быстро. Люди собирались в кучки, ругались, кто-то предлагал идти пешком до трассы, кто-то — сидеть и ждать. К вечеру так ничего и не решили.

Володя, Олег и Гриша сидели в своем домике. Топили печь остатками дров. Еды оставалось на пару дней, не больше.

«— Надо что-то делать», — сказал Володя. — Так и подохнем здесь.

— Что ты предлагаешь? — Олег шмыгнул носом, укутался в тулуп. — В лес идти? Там это... ну, ты понял.

— А здесь что? Здесь оно тоже приходит. Ночью.

— Ночью мы хотя бы в доме.

— Дверь фанерная, — тихо сказал Гриша. — Оно ее вынесет с одного удара.

Олег хотел возразить, но не стал. Все понимали: сидеть и ждать — не выход. Но и идти в лес, где бродит непонятно что, — тоже безумие.

— Завтра, — сказал Володя. — Завтра решим.

Ночь накрыла лагерь быстро. За окнами стемнело, ветер усилился. Володя лежал и слушал, как завывает в трубе, как поскрипывают стены старого сруба. Олег снова начал кашлять — глухо, надсадно, уткнувшись лицом в подушку.

Где-то далеко, в лесу, завыло. Низко, протяжно. Володя закрыл глаза и попытался не думать о том, что этот вой с каждой ночью становится ближе.

Глава 6

Ночь прошла без происшествий. Никто не кричал, никто не пропал. Утром Володя вышел на крыльцо и увидел, что снег снова валит — густой, тяжелый, застилающий все вокруг белой пеленой. Видимость — метров десять, не больше.

У столовой толпились люди. Не все — многие просто не вышли из домов. Те, кто пришел, стояли молча, курили, смотрели в землю. Михалыч, увидев Володю, кивнул.

— Ну что? Думали?

— Думали, — Володя сунул руки в карманы ватника. — Надо к вышке идти. Связь наладить. Иначе точно все здесь ляжем.

— Кто пойдет?

— Мы втроем. Я, Олег, Гриша.

Михалыч помолчал, потом кивнул.

— Дело ваше. Мы тут пока... подождем.

Володя понимал: они уже не ждут. Они просто смирились. Страх выел все силы, осталась только апатия. Люди сидели по домам, жгли последние дрова, доедали последние консервы и старались не смотреть в окна.

Он вернулся в домик. Олег сидел у печки, кашлял, кутался в тулуп. Гриша собирал рюкзак — консервы, хлеб, спички, фонарик.

— Ну что? — спросил Олег.

— Идем. Через час.

— Куда идем-то? — Олег высморкался в тряпицу. — Карты нет. Евгений Алексеич с ней уехал.

«— Помню примерно», — сказал Володя. — По зимнику до развилки, потом через лес, вдоль сопки. Там должна быть вышка.

— «Должна быть», — передразнил Олег. — А если нет?

— Тогда вернемся.

— Если будет куда возвращаться.

Гриша молча застегнул рюкзак и встал.

— Пошли. Пока не стемнело.

Вышли из лагеря втроем. Снег валил стеной, заметал следы сразу за спиной. Володя оглянулся на поселок. Срубы стояли темные, притихшие, будто вросшие в землю. Дым из труб поднимался вертикально вверх — ветер стих.

Он повернулся и пошел в лес.

Шли молча. Снег скрипел под ногами, ветки хлестали по лицам. Олег постоянно кашлял, иногда останавливался, чтобы отдышаться. Гриша шел последним и часто оглядывался. Володя старался смотреть только вперед.

Через час пути вышли к развилке. Старый указатель, заметенный снегом, торчал из сугроба. Володя стряхнул снег. «ВЫШКА СВЯЗИ — 8 КМ». Стрелка указывала вправо, вглубь леса.

— Туда, — сказал он.

Пошли по указателю. Лес становился гуще, темнее. Ели стояли плотной стеной, закрывая и без того скудный свет. Под ногами — бурелом, корни, скрытые снегом. Олег споткнулся, выругался, пошел дальше.

К вечеру вышли к заброшенной железнодорожной станции.

Она возникла из снежной пелены неожиданно — старое деревянное здание с провалившейся крышей, ржавые рельсы, уходящие в никуда, пустой пакгауз с распахнутыми воротами. Вокруг — ни души. Тишина такая, что звенит в ушах.

— Привал, — сказал Володя. — Здесь заночуем.

Зашли в здание станции. Внутри было холодно, но хотя бы не дуло. Старая печь-буржуйка, стол, пара скамеек. На полу — мусор, битое стекло, следы давнего пребывания людей. Кто-то жил здесь когда-то. Или прятался.

Развели огонь. Сели вокруг печки. Олег протянул руки к теплу, закашлялся.

«— Красивое место», — сказал он. — Прямо курорт. Только моря не хватает.

— И людей, — добавил Гриша.

— Люди — переоценены, — Олег шмыгнул носом. — От людей одни проблемы.

Володя достал консервы, раздал. Ели молча. За окнами быстро темнело. Ветер гудел в пустых проемах, гнал по полу снежную пыль.

— Как думаете, — тихо спросил Гриша, — оно нас преследует?

— Кто? — Олег оторвался от банки.

— То, что в лесу. Что голоса имитирует.

Олег хотел пошутить, но не стал. Посмотрел на Володю. Тот пожал плечами.

— Не знаю. Но если преследует, то мы об этом узнаем.

— Когда? — спросил Гриша.

— Ночью.

Доели. Подбросили дров в печь. Володя сел у стены, положил рядом топор. Олег лег на скамейку, укрылся тулупом. Гриша свернулся в углу, подложив под голову рюкзак.

Темнота сгустилась. Печь потрескивала, отбрасывая на стены красноватые блики. Володя смотрел на огонь и думал о том, что завтра они либо дойдут до вышки, либо нет. Третьего не дано.

Где-то далеко, в лесу, снова завыло. Ближе, чем вчера.

Он закрыл глаза, но сон не шел. Слишком тихо было вокруг. Слишком спокойно. Так бывает перед бурей.

Ночь тянулась долго. Никто не пришел. Никто не стучал. Только вой — далекий, протяжный — повторялся снова и снова, будто звал кого-то.

К утру вой стих.

Глава 7

Утро на станции выдалось тихое и морозное. Снегопад прекратился, и сквозь рваные тучи проглянуло бледное солнце — редкий гость в этих краях. Свет заливал пустой перрон, ржавые рельсы, заметенные сугробами пути. Все вокруг искрилось и слепило глаза.

Володя проснулся первым. Печка давно прогорела, в помещении стоял холод. Он встал, размял затекшие плечи, подошел к дверному проему. Ветра не было. Тишина стояла такая, что слышно было, как снег осыпается с веток.

Олег закашлялся, сел на скамейке, долго тер лицо ладонями.

— Живой? — спросил Володя.

— Похоже, да, — прохрипел тот. — Хотя утро могло бы быть и поприветливее. Кофе в постель, например.

— Сейчас, только повара разбужу. Он в соседнем номере.

— Шутник, — Олег сплюнул на пол, натянул шапку. — Ладно, что там у нас на завтрак? Опять тушенка?

— Опять.

Гриша уже не спал. Он сидел в углу и молча смотрел в стену. Володя заметил, что за последние дни он стал еще тише. Если раньше Гриша просто мало говорил, то теперь будто вообще ушел в себя, закрылся, как ставни перед бурей.

Позавтракали быстро. Хлеб уже начал черстветь, тушенка застыла белым жиром. Запили холодной водой из фляги. Никто не жаловался.

«— Идем дальше», — сказал Володя. — До вышки километров пять, если по карте. Может, меньше.

— Если по карте, — хмыкнул Олег. — А если по лесу — все десять.

Вышли со станции. Солнце уже скрылось за облаками, снова стало серо и тускло. Пошли вдоль старых рельсов, потом свернули в лес. Снег здесь был глубже, идти тяжелее. Олег кашлял все сильнее, иногда останавливался, хватался за грудь. Володя несколько раз предлагал сделать привал, но тот отмахивался.

— Дойду. Не впервой.

Через час пути лес начал редеть. Деревья расступились, и они вышли на небольшую поляну. Посреди поляны, полузанесенный снегом, стоял старый лагерь.

Палатка, вернее то, что от нее осталось — брезент провис, держался на честном слове. Рядом — кострище, занесенное снегом. Ящики, канистры, какое-то ржавое железо. И скелет.

Он сидел, прислонившись спиной к дереву, одетый в истлевший ватник и ватные штаны. На голове — остатки ушанки. Одна рука лежала на коленях, другая откинута в сторону. Рядом, в снегу, валялся ржавый охотничий нож.

— Давно здесь, — тихо сказал Гриша. — Год, может, два.

— Геолог, наверное, — Володя подошел ближе. — Зимой пошел, не вернулся.

Олег обошел поляну по кругу и вдруг присвистнул.

— Мужики. Гляньте.

За палаткой, укрытый брезентом, стоял мотовездеход. Старый, собранный явно не на заводе, а умелыми руками. База — от мотоцикла «Урал», колеса широкие, низкого давления, с самодельными грунтозацепами. Ржавый, облезлый, но на вид еще живой.

— Красавец, — Олег стянул брезент. — Прямо как я в молодости.

— Ты в молодости тоже ржавый был? — спросил Володя.

— Я в молодости был горячий и быстрый. А сейчас горячий, быстрый и немного ржавый. Как этот аппарат.

Олег поколдовал над двигателем. Подкачал топливо, проверил свечу, что-то подкрутил. Сел, нажал на кик-стартер. Двигатель чихнул. Еще раз. Еще. И вдруг завелся — громко, неровно, выплевывая сизый дым.

— Живой! — Олег засмеялся. — Живой, зараза!

— Надолго хватит? — спросил Володя.

— Бензина мало. Но до вышки должно хватить. Туда и обратно — нет.

Переглянулись. Вездеход был один. Место для двоих, максимум троих, если потесниться.

«— Езжайте вдвоем», — сказал Олег. — Я на станцию вернусь. Там печка, тепло. А вам быстрее надо.

— Уверен? — Володя посмотрел на него.

— Уверен. Я все равно кашляю, как чахоточный. Только задержу вас. Езжайте, найдите вышку, вызовите помощь. А я пока станцию в порядок приведу. Может, еще дров найду.

Спорить не стали. Олег и правда выглядел плохо — бледный, потный, кашель становился все глубже. Ему нужен был отдых.

Володя сел за руль, Гриша — сзади. Олег махнул рукой и пошел обратно по своим следам, в сторону станции. Володя посмотрел ему вслед. Одинокая фигура в ватнике, уходящая в белый лес.

— Поехали, — сказал он.

Вездеход дернулся и покатил по снегу, оставляя глубокую колею.

Глава 8

Ехали долго. Лес мелькал по сторонам — однообразный, белый, мертвый. Иногда попадались просветы, но вышки не было видно. Володя правил осторожно, объезжая бурелом и глубокие сугробы. Гриша сидел сзади, вцепившись в железные поручни, и молчал.

К вечеру стало ясно — они заблудились.

— Не то, — Володя остановил вездеход, заглушил двигатель. — Все не то.

— Может, дальше? — неуверенно спросил Гриша.

— Бензина не хватит. Если дальше поедем — обратно пешком.

Гриша промолчал. Володя достал карту, которую они набросали по памяти, посмотрел, выругался. Ориентиров не было. Лес везде одинаковый.

— Возвращаемся, — сказал он.

Поехали обратно. Настроение было поганое. День потерян, бензин сожжен, вышка не найдена. И где-то там, на станции, сидит Олег и ждет.

К ночи добрались до станции. Уже в сумерках увидели знакомый силуэт здания, тусклый свет в окне — Олег растопил печь.

Зашли внутрь. Олег сидел у огня, закутавшись в тулуп. Увидев их, он все понял без слов.

— Не нашли?

— Нет.

— Ну, значит, завтра, — Олег шмыгнул носом. — Сегодня уже темно.

Сели у печки. Ели остатки хлеба. Говорили мало. Усталость давила, прижимала к земле. Каждый понимал: завтра — последний шанс. Бензина в вездеходе осталось на донышке. Если не найдут вышку — придется возвращаться в лагерь пешком. А там — неизвестность, страх и, скорее всего, смерть.

Ночь опустилась быстро. Олег лег у печки, укрылся тулупом. Гриша — в углу, свернувшись калачиком. Володя сел у двери, положив рядом топор. Спать не хотелось. Слишком много мыслей.

Он задремал под утро, но проснулся от того, что Олег встал и начал одеваться.

— Ты куда?

— За дровами. Печка гаснет.

— Темно еще.

— Я быстро. Тут рядом, у пакгауза старые доски видел.

Володя хотел пойти с ним, но Олег отмахнулся.

— Спи. Я мигом.

Он вышел, притворив за собой дверь. Володя сел, прислушиваясь. Снаружи — тишина. Только ветер шуршит снегом по стенам.

Прошло несколько минут. Потом — крик.

Короткий, пронзительный, полный ужаса. Крик Олега. И резко оборвался.

Володя вскочил, схватил топор, рванулся к двери. Но Гриша оказался быстрее — он уже стоял там, прижавшись спиной к косяку, и держал дверь.

— Не открывай!

— Там Олег!

— Не открывай! — Гриша смотрел на него безумными глазами. — Оно там!

Володя замер. Снаружи — ни звука. Только ветер.

Они стояли так, не двигаясь, минуту, другую. Потом Володя медленно отошел от двери, подтащил тяжелую скамейку, припер створку. Сели у печки. Молчали.

Снаружи кто-то ходил. Медленно, тяжело. Снег скрипел под большими шагами. Обошел станцию по кругу. Остановился у окна.

Володя смотрел на затянутое полиэтиленом окно и чувствовал, как оттуда, из темноты, смотрит кто-то в ответ. Дышит. Ждет.

Шаги возобновились. Удалялись. Стихли в лесу.

Они сидели до рассвета, не проронив ни слова. Олега больше не было.

Глава 9

Рассвет сочился сквозь щели в стенах медленно, нехотя, будто сам боялся заглядывать внутрь. Володя сидел у двери, сжимая топор побелевшими пальцами. Гриша — в углу, обхватив колени руками, смотрел в одну точку. За всю ночь они не сказали друг другу ни слова.

Когда за окном окончательно посветлело, Володя встал. Ноги затекли, спина ныла. Он отодвинул скамейку, припёртую к двери, и выглянул наружу.

Снег вокруг станции был истоптан. Широкие следы — те самые, с длинными пальцами — вели от двери к углу здания и дальше, в лес. И ещё кое-что.

Окно.

Полиэтилен сорван, болтается грязными лохмотьями. Рама выбита внутрь, щепки и осколки стекла на полу. Володя не заметил этого ночью — слишком темно было, слишком занят он был дверью.

— Гриша, — позвал он.

Тот подошёл, посмотрел на окно, на следы, уходящие в лес. Лицо у него стало совсем серым.

— Через окно, — тихо сказал он. — Оно через окно его...

Он не договорил. Володя и сам всё понял. Олег, наверное, возвращался с дровами, шёл мимо окна, и тут из темноты — длинные руки, рывок, крик. И тишина.

Они вышли на улицу, обошли станцию. У задней стены снег был взрыт, будто здесь боролись. Тёмные пятна крови — совсем немного. И след волочения, уходящий в лес. Рядом валялась доска, за которой ходил Олег. Он даже не успел её бросить.

— Утащил, — глухо сказал Гриша. — Как Петровича. Как остальных.

Володя промолчал. Он смотрел на лес. Деревья стояли плотной стеной, чёрные, молчаливые. Там, в глубине, пряталось то, что забрало Олега. И, наверное, смотрело на них сейчас.

— Уезжаем, — сказал он. — Сейчас же.

Завели вездеход. Двигатель чихнул, затарахтел неровно, но завёлся. Володя сел за руль, Гриша — сзади. Поехали по своим же следам, в сторону лагеря.

Ехали молча. Вездеход трясся на ухабах, переваливался через сугробы. Володя гнал сколько мог, но машина была старая, измученная, и бензина в баке оставалось на донышке.

До лагеря не доехали километр. Двигатель чихнул в последний раз и заглох.

Володя ударил кулаком по рулю. Гриша молча слез с сиденья.

— Пешком, — сказал он. — Тут уже близко.

Пошли по зимнику. Снег скрипел под ногами. Ветер гнал позёмку. Володя шёл и думал только об одном: что они увидят, когда дойдут.

Лагерь показался из-за поворота. И то, что они увидели, заставило обоих остановиться.

Двери всех домов были выбиты. Некоторые сорваны с петель и валялись в снегу. Окна разбиты. Тишина стояла мёртвая, неестественная. Ни дыма из труб, ни голосов, ни шагов.

Они медленно пошли по центральной дорожке. Заглядывали в дома. Пусто. Кое-где следы борьбы, перевёрнутая мебель, пятна крови на полу. Но тел нет.

— Всех утащили, — прошептал Гриша. — Всех до единого.

У столовой лежала она. Тётя Нина, повариха. Большая, грузная женщина, которая всегда ворчала на всех, но подкладывала добавку тем, кто ей нравился. Она лежала на боку у крыльца, раскинув руки. Вокруг снег был притоптан, но следов волочения не было.

Володя подошёл ближе. Лицо у тёти Нины было спокойное, будто она спала. Только на горле — тёмные следы.

Гриша остановился рядом, долго смотрел. Потом сказал тихо:

— Тяжёлая, наверное. В лес не утащил. Сил не хватило.

Володя дернулся, хотел одёрнуть его, но увидел Гришины глаза — пустые, остекленевшие. Это был не цинизм. Это был шок. Человек уже не здесь, он где-то глубоко внутри себя, пытается спрятаться от того, что видит.

— Пошли, — Володя тронул его за плечо. — Надо... надо её похоронить.

— Чем? — Гриша посмотрел на него. — Земля мёрзлая. Лопаты в сарае, сарай заперт.

Володя промолчал. Он понимал: не похоронят. Не сейчас. Может, вообще никогда.

Они пошли дальше. Заглянули в свой домик. Дверь висела на одной петле. Внутри всё перевёрнуто. Печка холодная. На полу — следы крови.

«— Здесь тоже были», — сказал Володя.

— Но нас не нашли, — отозвался Гриша. — Мы на станции были.

— Повезло.

— Ага. Повезло.

Они сели на перевёрнутую лавку. Молчали. Ветра почти не было, только снег тихо падал с неба, засыпая мёртвый лагерь белым саваном.

— Что теперь? — спросил Гриша.

— Не знаю, — ответил Володя. — Связь. Надо попробовать связь.

Встали, пошли к административному домику — тому самому, откуда сбежал Евгений Алексеевич. Дверь была выбита и здесь. Внутри бардак. Но рация стояла на месте — старая, ламповая, с большими круглыми ручками.

Володя сел за стол, покрутил настройку. Тишина. Только шипение помех. Он попробовал ещё раз. Ничего. Ещё. Ещё. Никто не отвечал.

«— Не работает», — сказал он. — Может, антенна.

— Может, — Гриша пожал плечами. — Завтра глянем. Темнеет уже.

Они переглянулись. Завтра. Ещё одна ночь. Ещё одна попытка дожить до утра.

«— В погребе», — сказал Володя. — Как вчера.

Так и сделали. Перетащили в погреб одеяла, консервы, воду. Спустились, закрыли люк, задвинули засов. В погребе было тесно, холодно, пахло землёй и плесенью. Но хотя бы стены толстые.

Ночь накрыла лагерь. Володя лежал в темноте и слушал. Где-то наверху, в доме, скрипели половицы. Кто-то ходил. Медленно, тяжело. Останавливался. Снова шёл.

Гриша дышал рядом часто и неровно.

— Слышишь? — прошептал он.

— Слышу.

Оно ходило по дому. Над их головами. Иногда замирало, будто прислушивалось. Потом шаги стихли. Ушло? Или стоит и ждёт?

Володя не спал до самого рассвета.

Глава 10

Утром они выбрались из погреба. В доме было пусто. Только на полу — свежие следы. Большие, босые, с длинными пальцами. Оно действительно приходило ночью. Искало. Не нашло.

Володя подошёл к окну. Лагерь тонул в сером утреннем свете. Снег перестал, но небо оставалось тяжёлым, свинцовым. Мёртвая тишина. Даже ветра нет.

«— Надо ещё раз попробовать связь», — сказал он.

Пошли в административный домик. Володя снова сел за рацию, покрутил настройку. Тишина. Шипение. Он вызывал снова и снова. Никто не отвечал.

— Бесполезно, — сказал он. — Сдохла рация.

— Может, контакты почистить? — предложил Гриша. — У меня ключ гаечный в нашем доме. Схожу.

Володя хотел сказать «давай вместе», но Гриша уже встал и пошёл к двери.

— Я быстро. Тут два шага.

Он вышел. Володя остался сидеть у рации. Смотрел в стену. В голове было пусто. Только усталость. Тяжёлая, как мокрая вата.

Прошла минута. Другая.

Крик.

Володя подскочил, опрокинул стул, рванулся к двери. Выбежал на улицу. Дверь их дома была распахнута. На пороге — кровь. Много крови. И следы, уходящие не в лес, а в другую сторону.

К шахте.

Он стоял и смотрел на эти следы. Изнутри поднималось что-то тёмное, горячее. Сначала он просто замер. Потом его начало трясти. Мелко, противно. Он попытался сделать шаг — ноги не слушались. Подогнулись. Он упал на колени прямо в снег, в кровь Гриши.

— Нет... Нет, нет, нет...

Он закричал. Просто заорал в пустоту, в серое небо, в мёртвый лагерь. Крик вышел хриплый, сорванный. Он бил кулаками по снегу, по мёрзлой земле, пока пальцы не онемели. Потом затих. Сидел на коленях, раскачивался, глотал морозный воздух.

Все умерли. Олег. Гриша. Петрович. Михалыч. Тётя Нина. Все, с кем он ел, работал, курил, молчал по вечерам. Все. Он остался один.

Один.

Эта мысль ударила сильнее любой боли. Он завыл — тихо, по-звериному, уткнувшись лицом в окровавленный снег. Потом встал. Ноги дрожали, подгибались, но он встал. Сделал шаг. Ещё один. Пошёл, шатаясь, к будке охранника.

Дверь болталась на одной петле. Внутри — темнота, холод, запах пыли и старого табака. Он начал рыться. Перевернул стол, выдвинул ящики, вышвырнул какие-то бумаги. Ничего. Пусто. Он упал на колени, заглянул под кровать. Там, в пыли, у самой стены, лежало оно.

Ружьё. Старая двустволка, тускло блеснувшая воронёным стволом. И пачка патронов рядом, придавленная кирпичом.

Он вытащил ружьё дрожащими руками. Зарядил. Патроны выскальзывали из пальцев, он матерился, плакал, но зарядил. Встал. Вышел из будки.

Пошёл к шахте.

Вход чернел на фоне белого склона. Изнутри тянуло холодом и сыростью. Володя шагнул в темноту. Фонаря не было — только спички в кармане. Он чиркнул одной, осветил стены, пошёл дальше. Ноги заплетались, он спотыкался о рельсы, хватался за стены. Спичка гасла, он зажигал следующую.

Следы на каменном полу — тёмные капли. Всё глубже. В старый забой, где они работали в первый день. Туда, где стоял бур.

Он шёл и шептал:

— Гриша... Гриша, прости... Я сейчас... Я иду...

Спичка осветила дальний угол.

Там стояло оно.

Высокое, метра два с половиной. Длинные руки свисали ниже колен. Кожи нет — только мышцы, сухожилия, кости. Один глаз — пустая глазница. Второй — жёлтый, немигающий. Оно стояло над телом Гриши и что-то шептало ему на ухо.

Володя вскинул ружьё. Руки тряслись, но он держал. Прицелился в грудь. Выстрелил.

Грохот заметался по шахте. Тварь отшатнулась, издала крик — нечеловеческий, высокий, скрежещущий. Володя выстрелил ещё раз. Тварь дёрнулась, отмахнулась длинной рукой. Удар в грудь — невероятной силы. Он отлетел к стене, ударился головой о камень.

Темнота.

Очнулся от холода. В шахте было тихо. Твари нет. Только тело Гриши у стены.

Володя с трудом поднялся. Ноги не держали, он опирался на стену, шёл медленно, шаг за шагом. Подошёл к Грише, опустился рядом. Закрыл ему глаза. Посидел так минуту. Потом поднял тело на плечи.

Он нёс его долго. Очень долго. Ноги подкашивались, он падал, вставал, снова поднимал Гришу, шёл дальше. Ступеньки вверх — бесконечные, каждая как гора. Он считал их вслух, чтобы не сойти с ума. Раз, два, три... Сбивался. Начинал заново.

Выбрался на поверхность. Свет резанул по глазам. Он положил Гришу у входа в шахту, накрыл ватником. Сел рядом. Дышал тяжело, хрипло. Смотрел на мёртвый лагерь внизу.

Потом встал и пошёл к административному домику.

Рация стояла на месте. Он сел, покрутил настройку. Тишина. Взял микрофон.

— Говорит вахтовый поселок... Есть кто на связи? Приём.

Тишина.

— Пожалуйста... Ответьте кто-нибудь... Я один здесь. Один. Все мертвы. Помогите...

Тишина.

Он повторял снова и снова. Голос срывался, переходил в шёпот, потом в крик. Он умолял, требовал, угрожал. Никто не отвечал.

Тогда он просто назвал координаты. Чётко, медленно. И отключился.

Вышел на улицу. Сел у входа в шахту, рядом с Гришей. Смотрел в серое небо. Внутри было пусто. Ни страха, ни надежды. Только усталость.

Прошло несколько часов. Или вечность. Он услышал звук.

Гул. Далекий, но нарастающий. Вертолёт.

Володя встал. Из-за сопки показалась тёмная точка. Она росла, приближалась. Вертолёт завис над лагерем, пошёл на посадку, поднимая снежную бурю.

Из кабины выпрыгнули люди в камуфляже. Подбежали к нему.

— Ты один?

— Один.

Они посмотрели на тело Гриши, переглянулись. Один что-то сказал в рацию. Володю подхватили под руки, потащили к вертолёту.

Он сел на жёсткую скамейку, пристегнулся. Вертолёт взревел, оторвался от земли. Володя смотрел в иллюминатор.

Внизу уплывал лагерь — мёртвый, заметённый снегом. Чёрный провал шахты. Бескрайний лес вокруг. Где-то там, в чаще, пряталось оно. Ободранный. С жёлтым глазом и пустой глазницей. Живое. Голодное. Ждущее.

Володя закрыл глаза.

Он выжил.

Северная Мгла отпустила его.