Сердце октября

1. Под россыпью листьев

— Ксюша, блин, хоть иногда врубай телефон! — пробубнила Вика и смущенно улыбнулась в зеркало заднего вида. — Извините, обычно моя сестра не опаздывает. Мы договорились встретиться у сквера, но почему-то я не могу до неё дозвониться.

— Ничего, девушка, не волнуйтесь, без неё не уедем, — добродушно ответил опрятный, одетый с иголочки таксист. Мотор он приглушил, явно готовясь к долгому платному ожиданию, отметила про себя Вика. Она снова набрала номер, и на этот раз ей ответили длинные гудки. Вика оторвала трубку от уха, прислушалась.

— Вы слышите? Кажется, это Ксюшин рингтон.

Где-то снаружи заиграла негромкая музыка. Вика с надеждой вгляделась в окно, но в оранжевом свете фонаря нельзя было различить ничего, кроме пожелтевших клёнов. Сестру, которая обожала яркие цвета, Вика бы заметила за километр.

— Наверное, показалось. — Таксист пожал плечами. — Давайте я включу вам радио, чтобы не было скучно.

— Спасибо, не надо. — Вика схватилась за ручку двери и, не переставая прозванивать Ксюшу, выпрыгнула из такси. — Простите, я буквально на секунду.

На противоположной стороне улицы свернул в переулок прохожий, мимо пронеслась одинокая машина; больше вокруг не осталось ни души. Вика ощутила в груди тревожное предчувствие, но звонок продолжал пиликать, зовя вглубь сквера. Что могло случиться с Ксюшей? «Да наверняка просто телефон выронила, — попыталась успокоить себя Вика и остановилась под фонарем. — Но почему тогда не дождаться меня? Ой, дурында. Если я его сейчас найду, вот будет весело…»

Поднялся ветер, и желтые листья взмыли в воздух. Вика убрала с лица разлетевшиеся волосы и случайно опустила взгляд. Под россыпью листьев отчетливо проступила рука в красной перчатке.

— Признаю свою ошибку, — прозвучал из-за спины раздосадованный голос таксиста. — Надо было сразу выключить её телефон… или включить тебе это грёбаное радио.

2. Обратная сторона луны

На поверхности озера заискрилась лунная дорожка. Несмотря на теплый сентябрь, ночь выдалась прохладной, и Артур заметил, как Элла зябко повела плечами. Тонкая и бледная, она казалась похожей на мотылька: вот-вот вспорхнет и улетит.

— Замёрзла? — Артур распахнул пальто. — Иди ко мне.

Не отводя взгляда от неба, Элла прильнула к Артуру; он обхватил её за талию, вдохнул аромат волос, смешанный с запахами осенней ночи. Проигнорировав ласки, Элла вытянула руку и раскрыла ладонь: месяц поместился у неё между указательным и средним пальцами.

— Как называется, когда луна поворачивается к земле обратной стороной? — задумчиво спросила Элла. — Новолуние?

— Ага, — сказал Артур и добавил, обиженный её равнодушием: — Только, знаешь, Эллочка, у луны нет никакой «обратной стороны». Она со всех одинакова, просто иногда отражает солнце, а иногда нет.

Элла оттолкнула Артура и, повернувшись против света, посмотрела на него так, словно увидела в первый раз. С её губ сорвалось облачко пара.

— Обратная сторона есть у всего, — возразила она чересчур серьезным для такой романтичной ночи тоном. — И у всех.

— Только не у тебя, — улыбнулся Артур.

— И у меня, и у тебя. Хочешь, покажу?

— Хочу.

Элла подошла к Артуру вплотную, взялась за молнию на своей куртке и потянула вниз соблазнительно плавным движением.

— Что бы ты сказал, узнав, что я прилетела на Землю с этой самой «обратной стороны»?

— «Ты моя самая горячая выдумщица во вселенной», — шепнул Артур ей прямо в губы.

— А что бы сказала твоя «обратная сторона»? — снова спросила Элла, но Артур уже не слушал. Он смотрел, как она крест накрест подхватила подол платья и начала задирать, открывая поочередно пересекающую живот линию колготок, низ бюстгальтера, а затем его треугольный вырез… Улыбка сползла с лица Артура. В лунном свете мягкое и, казалось бы, знакомое до последней родинки тело выглядело иначе. Свет проходил сквозь кожу и плоть, очерчивая сетку сосудов, внутренние органы и силуэт острых, загнутых вверх шипов на внешней стороне рук, а точнее, четырех членистых лап, каждая из которых оканчивалась длинным белым когтем.

— Что за?.. — Артур попятился, споткнулся о выступающие над тропинкой корни и повалился на спину. Молочно-белый сегментированный хвост обвился вокруг его ног, и даже сквозь джинсы Артур ощутил парализующее жжение, словно до него дотронулась ядовитая медуза. Яд быстро добрался до легких и вызвал приступ удушья.

— Любимый, иди ко мне... — шевеля мандибулами, прострекотала Элла и протянула к Артуру две из четырех лап. Артур уставился на свое отражение в блестящих фасеточных глазах и захрипел:

— Отвали, чудовище!

За спиной Эллы распахнулись прозрачные крылья.

— Вот что думает обо мне твоя «обратная сторона», — услышал Артур прежде, чем провалился в темноту.

3. Шаги в темноте

Сегодня я наблюдаю за жизнью города из полумрака осенних сумерек. Люди, велосипеды и машины на огромной скорости несутся мимо; мне же, в отличие от них, некуда торопиться. Мои шаги подобны молоту справедливости, и грешники трясутся, заслышав в темном переулке их неумолимый такт. Я преследую тех, кто сбежал от правосудия, и исполняю приговор, который шепотом выносит им общество. «Такому извергу, как он, место на электрическом стуле» или «С ней бы сотворить то, на что она обрекла своего мужа», хотя чаще всего это элементарное «Лучше бы он сгорел в аду...» Грешники могут молить о пощаде, плакать или бежать со всех ног, но никому ещё не удавалось от меня уйти.

Стоя в тихом переулке под черной, давно опавшей липой, я докуриваю сигарету и замечаю, что у моей ноги, где обычно вертится Цербер, никого.

— Цербер, ты где? Ко мне! — зову я с легкой тревогой.

— Простите, это ваша собака? — раздается женский голос. Я оборачиваюсь. Рыжие волосы, розовая кожаная куртка, жёлтая блузка, узкие белые джинсы: казалось бы, такой вид преступление сам по себе, но, ко всему прочему, на руках у неё ушастый белый комочек с высунутым языком и глазами-бусинками.

Цербер.

Моя рука тянется к спрятанному под плащом стволу. Если эта рыжая сделала что-то с моим псом…

Она атакует первой.

— Вы с ума сошли? Нельзя отпускать собаку без поводка! Он же выскочил прямо мне под колеса!

Пока меня отчитывают как первоклассника, я скольжу взглядом по припаркованному через дорогу байку. Корпус расписан языками пламени, на руле болтается шлем с ушками. Броско, вызывающе и очень узнаваемо — точно такая же байкерша есть в моем списке. Чаще грешники пытаются от меня убежать, а не идут в руки тепленькими; что ж, сегодня особенный случай.

Цербер вырывается из чужих рук и несется ко мне с весёлым лаем. Я сажусь на корточки, чтобы почесать его за ухом, и скалю зубы, выдавливая из себя улыбку.

— Спасибо, что вернули его. Не знаю, что бы я делал без Цербера. Он мой единственный друг в этом мире.

Растроганная Рыжая наклоняется и теребит пса, словно мягкую игрушку. Похоже, я попал в яблочко.

— Цербер, серьезно? Да бросьте. Я бы назвала его Зефирчиком, ведь он такой хорошенький, сладкий малыш! Знаете, у меня тоже когда-то была собака… — Она испуганно замолкает, когда я приставляю ствол ей к виску.

— Знаю. У тебя была не только собака, — спокойно говорю я, — но и муж, трое детей, дом с белым заборчиком. Правда, два года назад они сгорели. Ты сожгла их. Вместе с заборчиком.

— Неправда, — еле слышно возражает она. — Это был Хэллоуин; дети опрокинули тыкву со свечкой, и начался пожар. Присяжные меня оправдали.

— Да, и поэтому ты получила солидную страховку. — Я киваю на байк. — Что, стоила ли смерть невинных младенцев твоей новой свободной жизни? Подлая, циничная мразь — вот что о тебе говорят люди.

— Да пошел ты, псих! Я просто хочу забыть об этом ужасе! Мне всё равно, кто и что обо мне думает, мне нужно заполнить чем-то эту пустоту... Ты должен меня понять! — Она заходится в злых рыданиях, а Цербер, не понимая, что не так, сочувственно виляет хвостом, тычет ей в колени влажным носом. Как воплощение правосудия, я неподкупен и беспристрастен, но даже у меня есть сердце.

— За то, что спасла Цербера, я дам тебе фору, — объявляю я и опускаю ствол. — Беги, грешница.

— Не жди от меня благодарности, придурок! — шипит она, вытирая лживые слезы, и через тротуар кидается к байку. Копна огненных волос развевается за спиной, каблуки стучат по асфальту. Она прыгает в седло, даже не потрудившись надеть шлем, но мотор не заводится с первого раза. Я иду следом, приближаясь шаг за шагом, и целюсь мимо. Когда гремит выстрел, стая ворон с истошным карканьем взлетает с черных ветвей.

Байк наконец срывается с места, и рыжая исчезает за углом.

Там, откуда она стартовала, на сухом асфальте остается влажная дорожка. Цербер обнюхивает асфальт, морщит нос и заходится сердитым лаем. Я достаю зажигалку.

— Не волнуйся, друг: с пробитым баком она далеко не уедет.

4. Стёганое одеяло

Всё началось с того, что кто-то сожрал приготовленное мамой печенье.

— Это не я, — сразу заявил Игорёк, который оказался на месте преступления первым. — Может, крыса?

— Сегодня же куплю мышеловку, — пообещала мама, укладывая в контейнер печенье, которое отложила для себя. — Возьми с собой, Игорёк, угости друзей в школе. Ты же у меня заботливый мальчик.

— Угу, — буркнул Игорёк. Он заранее знал, что придется съесть всё самому, вовсе не из жадности, а просто потому, что никаких друзей у него не было.

Мышеловка не помогла, и крыса почти что поселилась на кухне, ловко вскрывая закрытые шкафы и даже холодильник. Игорёк мог её понять: он и сам любил мамино осеннее тыквенное печенье, шарлотку из дачных яблок и сливовое варенье. Пару раз он нарочно оставлял на столе кусочек лакомства, чтобы узнать, что крысе по вкусу. Тыква ей понравилась больше, чем яблоки.

В тот день Игорёк вернулся со школы, скинул в прихожей ботинки и, не успев войти в свою комнату, замер на пороге. Мимо него прошмыгнуло нечто и забралось под стёганое одеяло, которое мама сшила из своих старых платьев. Помедлив, Игорёк подошел и боязливым движением откинул его угол.

— Игорёк! — закричала из кухни мама. — Крыса побежала к тебе! Закрой дверь, я сейчас приду!

На крысу свернувшееся калачиком, дрожащее существо совсем не походило. У него был пушистый хвост кисточкой и огромные желтые глаза, такие испуганные, что Игорёк смутился и быстро вернул одеяло на место. Мама вбежала в комнату с шваброй наперевес.

— Где она?!

— Я никого не видел, — почему-то сказал Игорёк. Он представил, как удар швабры превращает существо в кровавую лепешку, и ему вдруг захотелось позаботиться об этом бедном клубочке, защитить его. Может, они подружатся? Игорёк мог бы играть с существом долгими осенними вечерами и кормить его печеньем.

— Сиди тихо, — шепнул он, украдкой приподняв одеяло, пока мама шарила по углам. Она ничего не нашла и плюхнулась на кровать; её рука опустилась совсем рядом с холмиком, под которым пряталось существо.

— Признайся, дорогой, — мама протянула ладонь, погладила Игорька по щеке и вздохнула, — ты подкармливал крысу? Я понимаю, у тебя проблемы в школе, но это не повод разводить в доме антисанитарию. Мало ли что можно подхватить от такого паразита... Ой!

Одеяло вздулось пузырём, а затем разлетелось в клочья под натиском острых зубов. Желтые глаза свирепо вспыхнули, и выросшее в десять раз существо перекусило пополам швабру, которой мама попыталась закрыться. Зубы впились ей в шею, кровь хлынула на остатки одеяла. Тело обмякло, и мама повисла в пасти существа безвольной куклой, а затем упала на пол, дернулась последний раз и затихла.

Отпустив её, существо повернулось к застывшему от страха Игорьку и поднесло к окровавленному рту палец с загнутым когтем.

— Тих-х-хо, — прошипело оно и оскалило зубы в дружелюбной улыбке.

5. Сердце октября

Когда пожелтевший лист ивы упал в ручей, я проснулась от долгого сна. Отряхнула землю с рукавов, распутала пальцами черные волосы, умылась ключевой водой и заметила на другой стороне ручья юношу. Перекинув за спину ружье, он стоял в воде по щиколотку.

— Не бойся, я тебя не трону. Меня звать Гордеем, — сказал юноша, подходя ближе. — Со мной брат Васютка. А ты кто?

Совсем мальчишка, Васютка спрятался за спиной брата. Платок у него на шее сбился, обнажив голубую жилку, и звук, с которым по этой жилке текла горячая, молодая кровь, отозвался в моих висках манящим эхом.

— У меня нет имени, — ответила я. Зачем оно той, у кого не бьется сердце?

— Я буду называть тебя Ива, — улыбнулся Гордей. — Пойдем с нами. Нельзя же девушке одной в лесу, на дворе уже октябрь месяц.

В натопленной избе Гордея и Васютку ждали двое стариков; завидев нас, старушка-мать всплеснула руками.

— Какую красавицу ты привел, Гордей! — проворковала она, обласкала меня, усадила за стол. — Уж извини, Ивушка, чем богаты, тем рады.

Пироги с грибами, соленья, подстреленная братьями птица, румяные яблоки... Чего только тут не было. Я не взяла в рот и кусочка, Гордей же и не заметил, что мне всё равно что опавшему листу не нужно ни есть, ни спать; его разум блуждал, будто в утреннем тумане.

— Будешь мне женой, Ива? — спросил он, и я ответила «Да». Мать Гордея разразилась счастливыми рыданиями, а отец смахнул непрошеную слезу.

Желтые листья украсили мне венец, а ягоды рябины легли бусами на шею, и гости поднимали кружки, восхваляя мою бледную красоту. Мёд и хмель лились рекой, Гордей целовал меня нежными пьяными губами, Васютка же сидел зверем в углу; когда все стали расходиться, я поймала его в сенях и шепнула на ухо:

— За что ты меня дичишься, Васютка?

— У тебя руки холодные, а глаза как у мертвеца, — пробормотал он. Я рассмеялась.

— Брось небылицы сочинять, лучше дай поцеловать тебя в щечку. Мы же с тобой теперь названые брат и сестра, верно я говорю?

Он не успел даже пикнуть, когда мои клыки сомкнулись на нежной коже. Слаще мёда и красней рябины была его кровь. Я утерла губы и наконец услышала биение своего, а не чужого сердца; румянец вспыхнул на моих щеках. Теперь я стала живой... До следующей осени.

6. Ежевичный яд

— На колени, человек, — приказывает король Шэлориан, и стражники кидаются к Джейку, вынуждая того лечь зубами в пол. Фейри хрупкие на вид парни, но пики у них в руках весьма остры. Почти как шипы Спесивой Ежевики, что непроходимой изгородью опоясала пределы Мрачного леса.

Шэлориан вздыхает.

— Ты же знаешь, что ждет тех, кто пытается покинуть мои владения, — мягко говорит он, словно журя любимое дитя.

Джейк знает: ничего хорошего.

«Что ты придумаешь на этот раз, Шэл? Поставишь мне клеймо калёным железом? Уже было. Запрешь в башне на три дня без еды и воды? Было. Заставишь носить маску позора? Ха, было два раза. Осталось обмазать меня смолой и посыпать лепестками роз, или что там у вас, фейри, в ходу». Как бы то ни было, Джейку уже нечего терять. В Мрачном лесу царит вечная осень, и у него больше нет сил терпеть это унылое место.

— Ваше величество, вы ошиблись. — Джейк дерзко поднимает голову. — Я не хотел убежать, а лишь собирал для вас ягоды Спесивой Ежевики.

Один из стражников шарахается, когда Джейк протягивает в его сторону прозрачную склянку: среди фейри ходят слухи, что прикосновение к человеку смертельно опасно. «Вот и проверим, правдивы ли они», — думает Джейк. Он уверен: Шэлориан не сможет удержаться от соблазна. Последний раз Спесивая Ежевика плодоносила триста лет назад, и двухсотпятилетний Шэл еще не видал её ягод на своем веку, а уж кому, как не ему, величайшему из королей фейри, пристало первым среди подданных вкусить сие редчайшее лакомство. Джейк трясет склянкой.

— Они быстро портятся, но я отварил их с сахаром. Бабушкин рецепт.

— Я приму твой дар, — кивает Шэлориан. — Только ты сделаешь первый глоток.

Джейк опрокидывает в себя добрую половину склянки. У сиропа приторный, терпкий с кислинкой вкус, чувствуются нотки мыла и железа. Ну и гадость.

— Смотрите, Ваше Величество, я живехонек! — Джейк по-шутовски разводит руки в стороны. — Зря вы сомневались в моей преданности.

Угощение Шэлориану подают на серебряном подносе, с изящной длинной ложечкой; он пригубливает сироп с кончика ложки, а затем бросает её на поднос и пьет прямо из горлышка. Джейк наблюдает как блаженство на прекрасном лице сменяется выражением ужаса; Шэлориан заходится в болезненном кашле, изо рта у него начинает идти сиреневая пена, и он кубарем падает с трона. Перепуганные стражники вонзают в бока Джейку острия пик, и один из них догадывается задрать ему рукав и открывает всему двору испещренную царапинами ладонь.

— Ублюдок! Ваше величество, он ободрал руки, собирая ежевику, и осквернил ягоды своей поганой человеческой кровью!

— А я гадал, подействует или нет, — ухмыляется Джейк.

— Я умру, Джейк, — хрипит Шэлориан, — но ты будешь первым.

7. Колодец с ржавой водой

Матвей не бывал в этом доме с тех пор, как пропал его сводный брат. Тут всё по-старому: уютная веранда, сервант со старой посудой, на полу коробка с Мишкиными машинкам. Воспоминание вспыхивает, как сцена из кино: Матвею снова двенадцать, а Мишка, живой и здоровый, елозит у него по спине игрушечной «Волгой». Осторожно ступая по скрипучим доскам, Матвей проходит к окну; сквозь тюль виден увитый виноградом колодец, крышу которого отец наглухо заколотил.

«Говорю тебе, Лена, вода испортилась, заржавела. Наверное, вскрылся железистый грунт, так бывает, — пожал он плечами в ответ на недовольство мачехи. — Пить воду нельзя ни в коем случае. Подожди, пока я не поставлю фильтр».

Никакой фильтр он не поставил. Матвей помнит точно, потому что вечером того дня Мишка не вернулся домой. Когда их жизнь перевернулась с ног на голову, стало не до фильтров.

В дверях веранды появляется темный силуэт.

— Эй! Есть кто?

От неожиданности Матвей задевает рукой стоящий на подоконнике пустой графин, и его отбитое горлышко со стуком катится по подоконнику.

— Сергей Петрович, вы? — Матвей без труда вспоминает имя соседа. — Не волнуйтесь, я Матвей Верестов.

— А, Матюшка! А я думаю, бомжи здесь, что ли, шарятся? — Сергей Петрович выходит на свет. Хмурое лицо, которое всегда пугало Матвея в детстве, почти не изменилось, только сильней обрюзгло и поросло серой, как у зверя, щетиной. — Ишь какой вырос. А мелкий ведь лазил ко мне сливы воровать с Мишкой напару, помнишь? Я тогда так напугался, что вас едва не пристрелил, а потом, когда Мишка ваш пропал, из меня менты всю душу вытрясли. Это же ты им рассказал про мое ружье, да, Матюшка?

Он делает шаг вперед. Матвей шарахается, упираясь плечом в раму окна, и бормочет:

— Много времени прошло, я уже не помню, что говорил на допросе. — Это ложь, всё он прекрасно помнит и до сих пор уверен, что Мишка пропал не просто так. Ну не мог его брат заблудиться в лесу, кто-то сто процентов приложил руку к его исчезновению. Кто-то, кто точил на него зуб.

— Знаешь, Матюшка, как говорят? — Сергей Петрович подходит вплотную, по дороге наступая на кузов игрушечной машинки. Голубые глаза неприятно шарят по Матвею, задерживаясь на аккуратной стрижке и дорогом пальто. — Кто прошлое помянет, тому глаз вон, а кто забудет, тому оба. Я ждал, когда кто-то из вашего семейства вернётся. Куда это ты?

Матвей пытается отойти от окна, но Сергей Петрович его не пускает.

— Оставьте меня в покое.

— Не хочешь извиниться передо мной за то, что оболгал?

— Я не лгал. Это были вы, — сухими губами шепчет Матвей, и глаза Сергея Петровича наливаются кровью.

— Да что ты несешь?! Немедленно извинись, а не то я!.. — Он смыкает руки у него на шее. Задыхающийся Матвей нащупывает позади себя разбитое горлышко графина и, ранясь об острый край, стискивает в ладони. Один удар, второй. Когда тело Сергея Петровича падает на пол, на груди у Матвея остается кровавое пятно.

Откашливаясь, он вываливается во двор. У него только одно желание — смыть с себя эту кровь, хоть ржавой водой, хоть какой.

«Этот урод убил Мишку, — успокаивает себя Матвей и дрожащими руками распутывает ветви винограда. — Он заслужил смерть».

Доска, которую десять лет назад прибил отец, рассыпается от одного прикосновения. Матвей бросает вниз старое ведро с примотанным к дужке грузилом, и оно бьётся о воду. Привычные восемь оборотов, звон цепи; Матвей подхватывает ведро за дужку, тянет на себя... и с отвращением опрокидывает на траву.

Из воды на него пустыми глазницами смотрит потемневший детский череп.

8. Помрачение рассудка

— Слышишь, как шуршат листья? — шепчет она, цепляясь за мою руку и озираясь по сторонам. — Это они крадутся за мной!

— Кто «они», Машенька? — ласково спрашиваю я, и она поворачивается ко мне в испуге.

— Те, кто хочет меня забрать.

— Опиши их, — прошу я. — Как они выглядят? Кто эти люди?

— О нет, Витя, они точно не люди! Это демоны. У них чернильные извилистые тела, белые глаза с вертикальным разрезом и длинные крючковатые пальцы, которыми они тянутся ко мне, царапают меня! Витя, помоги! Неужели ты их не видишь? Они же прямо здесь!

Мимо пролетает автомобиль, освещая фарами тротуар. Маша прячет лицо у меня на груди и трясется от страха, а я поглаживаю её по спине, боясь признаться, что там, куда она показывает, никого нет.

— Не отдавай меня им, Витя! — Она заливается слезами, а я не знаю, как ей помочь.

— Всё будет хорошо, не плачь, дорогая... Кыш, уходите, черти! — демонстративно кричу я. — Прочь от моей Машеньки!

Из окна надо мной высовывается заспанная старушка.

— Поори мне тут, придурок! Я милицию вызову… — Разглядев меня, она удивленно умолкает. — А, это вы.

Я знаю эту старушку: кажется, её зовут Лариса Дмитриевна. Она давала показания неделю назад — в тот самый день, когда растерзанный труп Маши нашли у неё под окнами.

— Извините, — говорю я. — Мне надо было выпустить пар.

— Витя, это происходит на самом деле? Или нет? — Машенька вскидывает заплаканное лицо. — Скажи честно, у меня помрачение рассудка?

Я глажу её по волосам.

— Нет, Маша, с тобой всё в порядке. Это я схожу с ума.

9. Ведьма с Кленового переулка

Стелла Салливан поправила шляпку и запахнула лисье манто. Она знала: приличным девушкам не место на Кленовой улице. Когда-то здесь, в городке Мэплвуд, располагался богатый квартал, но после Инцидента жители разбежались, бросив роскошные особняки на откуп нечисти. Красноватые клены, рассаженные по обеим сторонам улицы, призваны были удерживать скрытое в домах зло, но кто мог сказать наверняка, сколь действенна такая защита?

Среди бесконечных слепых окон блеснул одинокий огонек. Стелла поднялась на крыльцо и даже не успела постучать — дверь распахнулась у неё перед носом. Помедлив, она перешагнула порог.

— Что такой красавице, как вы, мисс Стелла, могло понадобиться от ворожеи? — с улыбкой спросила ведьма, наливая чай в фарфоровый сервиз, оставшийся от прежних владельцев особняка. — У вас же наверняка нет отбоя от женихов.

Из чашки шел настолько пряный аромат, что Стелла не удержалась и сделала глоток. «Что это за специя?» — подумала она, поглядывая на ведьму, которая оказалась совсем не такой, какой она себе представляла. Не безобразная беззубая старуха, а приятная женщина с длинными распущенными волосами и мягким, завораживающим голосом. Стелла потупила глаза.

— Мне нужен другой.

— Абернот Эллардайс, — кивнула ведьма, и Стелла вскинула ресницы.

— Откуда вы?..

— Привлекательный холостой офицер, да еще и герой Мэплвудского Инцидента — не мужчина, а мечта любой девушки. — Ведьма встала из-за стола. — Как так получилось, что он отверг вас?

«Мисс Салливан, вы взбалмошная, пустоголовая девица, и нам не по пути».

— Это не имеет значения, — отрезала Стелла. — Я просто хочу вернуть его. Зелье, заклинание, приворот — всё, что угодно, если я стану миссис Эллардайс.

Ведьма задумчиво провела пальцем по выставленным в шкафчике колбочкам.

— Есть у меня одно средство... Но придётся немного подождать. Хотите еще чаю?

«Точно! Это анис», — вспомнила Стелла. Она вернула фарфоровую чашку на поднос и откинулась в кресле; за окном шумели клёны, а здесь, в полумраке гостиной, горел огонь, и вся обстановка навевала сон. Сквозь полуопущенные ресницы Стелла смотрела, как ведьма что-то пересыпает из одной колбочки в другую, капает туда пипеткой масло... Затем она схватила с дивана шляпку Стеллы, примерила и, крутанувшись перед зеркалом, накинула себе на плечи лисье манто.

— Постойте! Что вы делаете?! — Стелла попыталась подняться с кресла, но ведьма остановила её ласковым жестом.

— Дитя моё. — Она улыбнулась губами Стеллы. — Ты его не заслужила.

Когда за ведьмой сама собой захлопнулась дверь, Стелла была уже не в состоянии пошевелиться. В воздухе по-прежнему висел запах аниса.

10. Мрачный танец

«Раз-два-три, раз-два-три!» — Каблучки отбивают на надгробной плите такт вальса, и бантик в густых чёрных кудрях подпрыгивает вместе с маленькой хозяйкой.

— Долорес, прекрати! — сержусь я. — Ты разбудишь его раньше времени.

— Ну ты и черепаха, Линди. — Долорес морщит нос. — Кончай возиться с арбалетом, солнце вот-вот зайдёт!

Без серебряной цепи, которая обмотана у нее вокруг шеи, Долорес можно было бы принять за хулиганистую леди, отправившуюся на кладбище ради забавы. Черное платье, кружева, аристократически бледная кожа — она хорошо смотрится на фоне окружающего нас угасшего величия. В одном из этих великолепных склепов наверняка мог бы спать какой-нибудь её титулованный предок или даже жених, если бы Долорес прожила на свете дольше, чем одиннадцать лет.

Мой же отец работал в шахте; там, под завалами, он и похоронен. Я и сама должна была стать женой шахтёра, только вот моего жениха убили вампиры. Точней, одна весьма конкретная вампирша. Маленькая и капризная.

— Погоди, нужно еще проверить сеть. — Я дергаю за конец цепи, сгоняя Долорес с плиты, и тереблю растянутые над могилой серебряные жгуты. Колышки, которыми они прибиты, надежно сидят в земле. Мы долго выслеживали этого мертвеца, и я не хочу, чтобы охота сорвалась. — Всё, теперь ждём.

Долорес плюхается рядом со мной в кучу листьев.

— Ненавижу ждать, — бурчит она.

Гаснет последний луч красного солнца, и в полной тишине раздается душераздирающий скрежет — могильная плита сдвигается с места. Вампир настолько усох, что ему достаточно небольшой щели, чтобы выбраться наружу, и... о черт! Он настолько силен, что рвёт приготовленную мной ловушку без малейшего для себя вреда. Красные глаза мгновенно выхватывают мое лицо среди зарослей тиса; я прицеливаюсь из арбалета, но мажу из-за того, что Долорес лезет под руку. Вампир встает на четвереньки и, быстро перебирая длинными, как у паука, конечностями, бежит в мою сторону.

— Зря старалась, Линди! — смеется Долорес. — Твои человечьи штучки против нас бесполезны. Отпусти меня, и я покажу, как надо драться с вампирами.

— Да иди уже, ради Бога!..

Я спускаю её с цепи, и она перепрыгивает меня, словно в игрушечная балерина из музыкальной шкатулки. От удара её каблука вампир падает в сухие листья, шипит, корчится и пытается ухватить Долорес за лодыжку, но она переламывает ему руку изящным батма́ном, а затем победоносно ставит ногу на грудь.

— Ну? Для кого я стараюсь, Линди? — торопит она. Я срываю с пояса кол и деревянную киянку; один точный удар между рёбрами, и вампир рассыпается в труху, словно его и не было. Пока я отряхиваю юбку и снимаю с могильной плиты испорченные цепи (в следующий раз пригодятся), возбуждённая Долорес вертится вокруг юлой.

— Видала, как я его? «Долорес Сеймур исполняет мрачный танец смерти! Смотрите на сцене Ковент-Гардена!»

— Ко мне, — приказываю я. С кислой миной она позволяет надеть себе на шею цепь. — Никаких мрачных танцев до следующего заката.

11. Самая осенняя ложь

Он выползает из леса, увенчанный золотой короной из листьев, и я встречаю его с тяжестью на сердце: осенняя корона означает нашу скорую разлуку.

— Когда я усну, то буду видеть сны только о тебе, — говорит он, обвивая меня за пояс тугими кольцами хвоста.

— Я знаю, любимый, — шепчу в ответ, хотя знаю — змеям, зимующим в Зеленом Тереме, не снится снов.

— Когда ты увидишь меня вновь, то сразу узнаешь, — продолжает он, целуя меня раздвоенным языком.

— Обязательно, любимый, — улыбаюсь я, хотя знаю — после зимовки змеи сбрасывают кожу, меняя до неузнаваемости своё обличье.

— Когда придет весна, мы снова будем вместе, — обещает он на прощание, касаясь ядовитыми зубами моей шеи.

— Да, любимый, — киваю я, хотя знаю — это его последняя осенняя ложь: без противоядия до весны я не доживу.

12. Кокон из паутины

— Где ты, девица-красавица? — приговаривает Бабур-разбойник, прорубая себе кинжалом путь сквозь густой подлесок. — Выходи, помилуемся с тобой вдоволь. Если по доброй воле не выйдешь, не волнуйся, сам достану.

Искра пригибается, ныряет в овраг — авось злодей не заметит! Скатывается по опавшему березовому ковру и вздрагивает, коснувшись чего-то липкого. Глядит, а это белая нить: весь овраг до самых верхушек берез опутан пушистой паутиной. Дрожат нанизанные на неё капли осенней росы, бегут по ниточкам в самую глубь оврага, в темноту, где горят восемь недобрых желтых глаз и еще сто раз по восемь. Вся покрытая паучками, как катышками, паучиха перебирает по нитям мохнатыми лапами и зависает прямо над Искрой; зловещие жвалы размыкаются, грозя перекусить бедняжку пополам. Искре и пятиться-то некуда; она лежит, вжавшись в землю. Страшно, хоть кричи, но даже умереть от паучьего яда слаще, чем достаться Бабуру!.. Искра поднимает ладонь, надеясь перед смертью хоть глаза прикрыть, а к руке пристала паутина.

— Хороша же у тебя пряжа, хозяюшка, что заморский шелк, — говорит Искра, и сердце уходит в пятки. — Я тоже пряха, я толк в этом знаю.

— Вот ты где, паршивка! А ну иди сюда. Ишь чего удумала, от меня бегать!

Сапоги Бабура скользят по склону оврага, и злые глаза его сверкают ярче, чем у паучихи. Искра недоуменно вертится — а куда та подевалась? Только одни паутинки дрожат от тяжелых шагов. Чтобы добраться до Искры, Бабур с размаху рубит нити, а они льнут к клинку, к рукавам разбойника, его спутанной бороде.

— Ай! Что за мерзость? — хмурится он и, прихлопнув на шее паучка, пучит глаза. Дикий взгляд мутнеет от укуса. Уже не так рьяно рубит Бабур паутину, а больше пытается выпутаться из её липких оков. Чем сильнее дёргает он, тем гуще ложится паутина. Смотрит Искра: нет уже больше Бабура, её мучителя, а на месте его только кокон из паутины. Искре на душе и легче, и боязней — вдруг она следующая? Цепляясь за корни, карабкается Искра наверх, и позади себя слышит шёпот: «Беги, девица, пока я сыта. Не от доброго сердца отпускаю тебя, а от паучьей лени, иначе ты бы тоже стала коконом и поила детей моих своими молодыми соками...»

13. Любовь мертвеца

Ты, Оксана, говорила, что наша любовь никогда не умрёт. Чистая правда — я умер, а она нет. Не побоялась она ни соседских кулаков, ни крепкой палки, ни смерти лихой.

Я мертвец, а сгубили меня мои же братцы-молодцы. За что? За тебя, Оксана. Потаскуха твоя Оксанка, каких свет не видывал, говорит один. А я ему р-раз — и в рожу! Эх, был бы мой кулак покрепче, я бы их всех!.. Да они на меня гурьбой накинулись.

Вот теперь лежу я на обочине, и мухи ползают по моему лицу. Сколько времени прошло, не знаю; уже и мыши успели свить гнездо в волосах, и лисица обглодала руку, а я всё лежу. Уже начали падать осенние листья — лежу. Тишина, ночь, только звезды висят в черном небе. И думается мне: так они ярко сверкают, как твои жемчужные слезы... Точно, вспоминается мне. Я тут, значит, разлёгся, а Оксаночка моя небось плачет одна-одинешенька.

Я — р-раз! — и поднялся, отряхнул с рубахи червей и бегом в деревню. По дороге встретил старого Прокипа, шапку даже снял, мол, давненько не виделись, а Прокип возьми да и перекрестись, словно я какой-то сатана рогатый. Ну и чёрт с ним, с Прокипом, думаю я, вот уже и твоя изба! Окошки горят, стало быть, не спишь, горюешь обо мне.

Пока ковыляю к двери, прихватывает у меня бедро; гляжу, а оно из сустава выскочило, на одной жилке держится. Ничего, не сахарный, не рассыплюсь — поправил и дальше иду. Слышу из-за двери всхлипы и стоны. Ах ты, моя бедняжечка Оксана! Не плачь, твой любимый вернулся. Занес я кулак и вдруг думаю — а зачем стучаться? Будет тебе приятная неожиданность. Отворяю дверь, и как меня обдаст с холода печным жаром да мужским по́том... И что же вижу?

Влажная рубаха облепила твою спину, пшеничная коса разметалась по плечам, а белые бедра обхватили не кого иного, как моего убивца!

Стою я, раненый твоим предательством, и в груди у меня копошится змеей лютая горечь. Кричи, не кричи, Оксана, ничем уже не поможешь: сожрет меня змея целиком, если я не схвачу тебя за шею холодными пальцами… Р-раз! — и рвется нежная плоть, точно краюха хлеба, и хлещет кровь, как вино из разбитой бочки.

Погубил я тебя, Оксана, как и ты погубила нашу любовь.

14. Прах и корица

— Хватит выдумывать, Ника, — фыркнул Стас. — Никакая ты не «современная ведьма». Вот вызовешь демона, тогда и поговорим.

— Вот и вызову! Он тебе покажет, как ведьм обижать, — пробурчала под нос Ника и чиркнула спичкой. Черная свеча из пчелиного воска осветила колдовской набор: всё согласно инструкции из Тик-Тока. На дне чугунной сковороды была нарисована пентаграмма, в центре которой высилась горстка праха, присыпанная вместо дорогущего шафрана корицей. Прах принадлежал соседской собаке, её недавно кремировали и не успели похоронить — Нике удалось отыскать урну в общей кладовке. Хотя теперь её мучила совесть, она понимала: колдовство требует жертв.

Главной же жертвой же предстояло стать купленному на рынке куриному сердечку. Пересилив отвращение, Ника надрезала его ножом и выжала из него каплю загустевшей крови, которая упала в горстку праха, образовав ямку.

«О великий демон Грессиль, трижды призываю тебя предстать передо мной! — начала читать Ника, но затем отложила телефон. — Поднимись из глубин Ада и покарай раба Божьего Стаса за то, что он такой придурок!..»

Пламя свечи полыхнуло и отбросило на стену рогатую тень. Опрокинув сковороду, Ника вскрикнула и вскочила на ноги; прах вперемешку с корицей взмыл в воздух маленьким пыльным облачком. На месте сковороды словно из ниоткуда появилось создание, настолько маленькое, что Нике даже пришлось сдвинуть на нос очки, чтобы получше его разглядеть.

Демон Грессиль без труда мог бы поместиться в банку из-под огурцов. Два витиеватых рога венчали его плешивую голову, из-под пузика торчали короткие мохнатые ноги. Грессиль поморгал красными глазками, а затем оглушительно чихнул.

— Ненавижу корицу! — пропищал он и почесал лапкой пятачок. — Зови сюда своего Стаса. Я его укушу.

15. Скелет в гардеробной

— Зажравшиеся богатеи, — пробормотал Фрэнк, заходя в спальню на цыпочках. — Ну держись, мисс, сейчас ты у меня ответишь за грехи отцов.

Держа наготове нож, он приоткрыл полог на заваленной подушками кровати — никого. Упал на четвереньки и заглянул под кровать, но там уже было пусто: Фрэнк успел заметить только уползающие пятки в розовых носках. Он вскочил — за пологом оказались приоткрытые зеркальные двери шкафа.

— Выходи! Бежать больше некуда! — угрожающе крикнул Фрэнк в щель и отодвинул одну из створок.

Шкаф был громадным, в два раза больше самой спальни: вдоль стен выстроились бесконечные стеллажи с обувью, над ними ряды вешалок. Девица вжалась в угол и глядела из-под растрепанной челки широко раскрытыми глазами. Закрыв ладонью рот, она с трудом сдерживала всхлипы. Над ней возвышался странный манекен, одетый в мужской костюм.

— Погоди-ка... — Фрэнк вдруг разразился хохотом. — Ну конечно! Я подозревал, что у таких толстосумов, как ваша семейка, должны быть метафорические скелеты в шкафу, но не мог и подумать, что найду всамделишный, прямо как в классе биологии! Дай-ка поглядеть на тебя, дружок. За что они тебя? Перешел дорогу папочке этой плаксы?

Фрэнк ткнул ножом в сторону девицы, и та вскрикнула; затем он подошёл к скелету поближе, чтобы рассмотреть. Кости были явно настоящие, с гниловатым коричневым налетом. Когда кончик ножа царапнул глазницу, скелет вдруг задергал челюстью.

— Вы ошиблись, сэр, — произнёс он человеческим голосом. — Во-первых, мы находимся не в шкафу, а в гардеробной комнате. Во-вторых, я вовсе не жертва мистера Рассела: я служил у него дворецким и предпочёл дальнейшую службу хладной могиле. В-третьих, угрожать незнакомым людям крайне невежливо... Ну что вы наделали? — Он покачал головой, когда Фрэнк с испугу пырнул его ножом. — Это же «Хьюго Босс».

Клинок вошел в пустоту между ребер и беспрепятственно вышел наружу, оставив только порез на лацкане пиджака. Обалдевший Фрэнк даже не успел сообразить, что оружие бесполезно — скелет размахнулся и шибанул его костяным лбом.

— Простите, сэр, вам следует хорошенько подумать о своем поведении, — строго сказал скелет развалившемуся на полу бесчувственному Фрэнку, из носа которого текла струйка крови. — А вы, мисс Хелен, звоните в полицию и сообщите: в этом доме было совершено преступление против изысканного вкуса.

16. Сонное царство

«Это всего лишь сон, — успокаиваю я себя. — Я умру здесь и сразу же проснусь в своей теплой постели».

— Дети мои! — объявляет он. — Эта женщина согрешила и будет сожжена!

Его подданные заходятся визгом. Он бросает на меня взгляд из-под темных бровей: глаза у него холодные и жестокие. Подо мной вспыхивает огонь и карабкается по изодранной рубахе; я кричу и теряю сознание от боли...

И прихожу в себя на плахе. Шея в петле, у ног — разъярённая толпа. «Я всё ещё сплю?» — пугаюсь я и снова вижу его. Высокий, в черной мантии и серебряной короне, он поднимает руку, и толпа замолкает, как по мановению волшебной палочки.

— Добрые люди! Посмотрите на эту грешницу! Лишь смертью на виселице она может искупить свою вину!

«Только бы проснуться!» — думаю я, пока лечу вниз. Хруст шеи, темнота... Кто-то толкает меня на мшистую землю. Вокруг гарцуют всадники, и он среди них — за спиной реет плащ, под седлом бьет копытом свирепый конь.

— Мои верные товарищи! — восклицает он. — Кто догонит её первым, получит половину моего царства!

Он дует в окованный серебром охотничий рог, и я бросаюсь сквозь густой подлесок. Ржание, топот копыт и улюлюканье обходят меня стороной, пока я крадусь вдоль оврага, отчаянно желая проснуться. Словно из ниоткуда передо мной вырастает он, пеший, с луком в руках. Я отступаю, вороша голыми ступнями опавшие листья.

— Почему ты меня мучаешь?! — кричу я. — В чём мой грех?!

— Забыла? — Он натягивает тетиву. — Ты отказалась стать моей царицей.

— В этом твоем сонном царстве? — горько усмехаюсь я. — Ну уж нет!

Делая шаг назад, я кубарем лечу в пустоту. Его темный силуэт превращается в точку на краю оврага. Удар о землю... и я просыпаюсь. В теле слабость, руки дрожат, рядом с постелью рыдает от счастья мама.

Я проспала три месяца.

Чтобы вернуться к нормальной жизни, нужно еще столько же. Реабилитация, короткие прогулки сначала до ванной, потом до кухни, и вот наконец я могу выйти на улицу. Дохожу на костылях до скамейки; стоит теплая осень, солнце блестит сквозь ажурную листву и ложится на лицо.

— Теперь ты не убежишь от меня, грешница, — раздается позади голос, и я оборачиваюсь в страхе.

Это он, царь моих кошмаров — теперь наяву.

17. Осколок в чашке

Столовая огласилась визгами; институтки завертели головами, повскакивали со своих мест. Бледная как смерть Глаша Баранцева выплюнула в чашку с чаем окровавленный осколок стекла и закрыла рот ладонью.

— Кто-нибудь, в медицинский кабинет её! — послышались возгласы. — И зовите начальницу!

Одна из девушек приобняла Глашу и повела к выходу; когда они прошли мимо, Серафима отвернулась. Завтрак был испорчен, а по столовой пополз свистящий шепоток:

— Кто же мог такое сделать? Неслыханно! Если найдут, точно отчислят!..

— Простите, Глаша, у меня не было выхода, — пробормотала Серафима себе в тарелку. — Я не знала, что еще делать.

Если бы не этот осколок, Глаша Баранцева точно бы сдала её начальнице института.

— Не пытайтесь меня разжалобить, Сюра! — заявила она накануне вечером. — Я вынуждена буду всё рассказать Ольге Александровне! И о том, что вы жульничали на экзаменах, и об этом... Господи, Сюра, неужели вы и правда решились на такое ради того, чтобы обойти меня в семестре?!

От злости Глаша раскраснелась, косы разлетелись по плечам, кулаки сжаты — настоящая валькирия; Серафима же чувствовала себя ничтожной, загнанной в угол мышью.

За весь день Глаша в классе так и не появилась; пошёл жуткий слушок, что осколком ей отрезало язык. Весь день Серафима просидела как на иголках и, едва закончился ужин, она проскользнула в опустевший коридор. Держа перед собой свечку, нащупала ногой сырые ступеньки, ведущие в подвал, и толкнула тяжёлую дверь.

— О великий Бельфегор, отзовись, — зашептала Серафима и встала на колени перед высеченным в стене рогатым ликом. — Это я, Серафима Жилина, твоя раба.

Лик безмолвствовал. Демон, с которым Серафима скрепила договор кровью и который раньше охотно дарил ей удачу на экзаменах, не желал сегодня проявлять свое присутствие. Серафима взволнованно заерзала на коленях.

— Не бойся, Бельфегор. Никто тебя не увидит. Знаешь, что я сделала с той задавакой, которая застукала нас вчера?

— Он знает. А ещё об этом знают начальница института и ваши опекуны, Сюра! — разнесся по подвалу гневный, звонкий голос. Серафима обернулась.

— Глаша!.. Что?! Я думала, вы... — растерянно залепетала она. — Но как же ваш язык?

Скрестив руки на груди, Глаша победоносно смотрела на соперницу сверху вниз.

— Вы надеялись, что заставите меня молчать, но не учли одного: для договора демону не нужен язык, зато нужна кровь! — воскликнула она, и тьма за её спиной зашевелилась, принимая поочередно очертания то козла, то человека. — Всё-таки я обошла вас. Бельфегор был всего лишь вашей шпаргалкой, а я сделала его своим голосом!..

18. Смерть пахнет яблоками

Женщина протягивает мне сочное яблоко с красным пятном на боку.

— Хочешь, дорогая?

Я с наслаждением вгрызаюсь в розоватую плоть. У женщины в корзине ещё полно других яблок: красных, белых и коричневых, уже почти перегнивших, от которых пахнет сыростью и тленом. Яблоко такое вкусное, что, когда я глотаю последний кусочек, у меня снова текут слюнки.

— А можно еще одно?

Женщина улыбается, и морщинки вокруг её глаз становятся глубже.

— Похвальный аппетит, — говорит она и достает второе, такое же спелое. — Держи.

— Марго, кто там? — Из дома, кашляя, выходит отец. У него взлохмаченные волосы и на лбу испарина; опять ему плохо, с грустью понимаю я. Увидев гостью, он бледнеет еще больше. — А, это вы. Неужели пора?

— Да.

Женщина достает из корзины третье яблоко, на этот раз почерневшее от гнили.

— Позволите мне написать записку жене? — просит отец, но женщина качает головой.

— Времени не осталось. Вы можете попрощаться с дочерью.

— Маргоша, сокровище мое. — Отец наклоняется ко мне и убирает мне со лба челку. — Прости, что бросаю тебя. Передай маме, что я очень её люблю.

Он берет яблоко из рук женщины и кусает.

— Куда ты? — Со слезами на глазах я хватаю его за рубашку. — Папочка, не уходи!

Вместе с женщиной они исчезают в солнечном сиянии; от них остаются только пьянящий запах прелых яблок и тающие в тишине слова:

— Я люблю тебя, доченька.

19. Дача на краю света

Перед тем, как войти на участок, я останавливаюсь и вдыхаю сырой вечерний воздух. Аромат сосновой смолы, смешанный с нотами прелых листьев, навевает далекое воспоминание.

Мне восемь. Еще не поздно, но уже стемнело — на дворе начало сентября. Я опираюсь ладонями о покрытый клеенкой стол и выглядываю наружу. В ромбовидном окошке видны первые звезды; сквозь цветное стекло они кажутся красными, а само небо винно-фиолетовым. Среди кустов сирени мелькает темный силуэт.

— Ба! — шепчу я. — Там, в саду, кто-то есть.

Бабушка не отзывается: наверное, ушла к соседке. Я снова выглядываю — никого. Боязливыми шагами выхожу во двор и кричу, надеясь, что меня услышат через забор:

— Бабушка! Иди сюда! Мне страшно!..

Кто-то кладет мне руку на плечо, и я содрогаюсь от неожиданности.

— Не бойся, — мягко говорит незнакомец. — Пойдем, я отведу тебя к бабушке.

Я поднимаю глаза. Он старше — уже почти юноша; у него длинные темные волосы и золотистые глаза с вертикальным зрачком. Ладонь, которую он все ещё держит на моем плече, обжигает меня холодом даже сквозь футболку.

— Пустите, — пытаюсь сказать я, но губы не слушаются. Юноша вскрикивает, за его спиной раскрываются крылья, и в мгновение ока он превращается в ворона. Острые когти царапают мне плечо; ворон взмывает вверх, садится на ветку яблони и в бессильной злобе щелкает клювом.

Бабушка обнимает меня и закрывает ладонью глаза.

— Не смотри на него, Василиса, — велит она и оборачивается к ворону: — Улетай восвояси, Гамаюн! Она тебе не принадлежит.

— Если пойдешь со мной, Василиса, то сможешь исполнить свое самое сокровенное желание! — каркает ворон прежде, чем исчезнуть во тьме. — Подумай об этом.

— Бабушка, а что, правду говорит этот Гамаюн? — спрашиваю я, когда она приносит мне перед сном стакан молока. — Он действительно исполняет желания?

— Не верь ему, Васенька. — Бабушка гладит меня по голове и поправляет мое одеяло. — Исполнять-то исполняет, только плата у него больно высока. Заберет он тебя к себе на край света, и больше в наш мир не вернёшься.

— Пускай так, ба, — бормочу я себе под нос, возвращаясь мыслями в настоящее. — Зато я верну тебя.

Прошло много лет, и бабушка уже давно не проводит время на даче — она лежит в белой больничной палате, словно в гробу, и её доброе лицо опутано трубками. Сейчас она гораздо ближе к краю света, чем я.

Калитка открывается с первого толчка; в темноте звякает колокольчик, приветливо скрипят ржавые петли.

— Гамаюн! — кричу я, заслышав шум крыльев. — Я пойду с тобой! Исполнишь желание, и забирай с потрохами. Только чур не жульничать.

Он нисколько не изменился, не постарел ни на день, зато я стала выше его на целую голову.

— Какое заманчивое предложение, — ухмыляется Гамаюн, протягивая мне холодную руку, и я чувствую, как его когти впиваются в мою ладонь. — Что ж, у тебя товар, у меня купец.

Далеко-далеко отсюда бабушка просыпается в больнице и, срывая с себя трубки, шепчет:

— Что ты наделала, Василиса?

20. Ключ без двери

Сколько комнат он уже прошел? Десять? Пятьдесят? Пятьсот? Макс не был уверен. Вначале он считал их и точно помнил количество. У него была ясная система: делаешь шаг через пустой дверной проем и тогда прибавляешь единицу. Но комнат становилось всё больше, а сил у Макса всё меньше; мысли стали путаться, и, кажется, на третьей сотне он сбился, так что теперь просто считал наугад.

— Ты будешь пятьсот двенадцатой, — назначил он номер очередной комнате.

«Сколько еще я продержусь вот так, без еды и воды? — думал Макс, слушая эхо собственных шагов. — Дней десять, не больше? А что потом? Надеюсь, меня ждет ад — какая-никакая, а компания. Кажется, прежде, чем сдохнуть от голода, я свихнусь от одиночества. А ты — номер пятьсот сорок четыре...»

Он остановился, чтобы отдышаться, а вот шаги — не остановились. Макс понял, что слышит не эхо: кто-то точно шел за ним следом. Ускорившись, он бросил считать; мозг разрывало от дикого коктейля надежды и паники, но последняя пока что преобладала, гоня его подальше от назойливых шагов, но те и не собирались отставать.

Пройдя очередную комнату, Макс рванул в сторону, прижался к стене и стал судорожно ощупывать себя. Чем защититься? Что у него с собой? Ботинок? Пальто? Пустой кошелек? Руки замерли на шарфе. Шаги уже были в соседней комнате; едва таинственный преследователь перешагнул порог, как Макс кинулся ему наперерез.

Сцепившись, они покатились по полу, и в конце концов Максу удалось затянуть шарф на горле незнакомца; несколько бесконечных секунд борьбы, и незнакомец обмяк. Тяжело дыша, Макс толкнул его, перевернув на спину, и вскрикнул.

У мертвеца было его лицо, только синее и с языком на боку.

— Спокойно, Максим Витальевич, это просто изголодавшийся по глюкозе мозг шутит с тобой шутки, — пробормотал Макс и, стараясь не глядеть на труп, обшарил карманы его пальто. Когда рука наткнулась на холодный кусочек металла, сердце, еще не успокоившись от убийства, снова застучало быстрей.

Макс поднес находку к глазам. Бледный свет, исходящий из-под потолка, отразился на золотой поверхности ключа белыми линиями. Сунув его в карман, Макс поднялся и, не оборачиваясь, вышел из комнаты. Дело оставалось за малым — найти к этому ключу дверь.

21. Непогодные условия

— Черт бы побрал того, кто придумал шабаш в конце октября! — выругалась Лиза, выжимая промокшие насквозь рыжие волосы. Мало того, что ей пришлось заходить на посадку со шквальным ветром в спину, так до кучи она еще и попала под ливень с градом. Метла, которая стояла рядом, такая же мокрая, как её хозяйка, отряхнулась по-собачьи — от черенка до кончиков прутьев.

Остальных ведьм еще не было: как назло, Лиза прибыла первой. Неприятность заключалась в том, что по дурацкому обычаю первая прилетевшая ведьма обязалась разжечь ритуальный костер, причем без помощи магии. Дрова же в такую сырость гореть никак не хотели. Лиза по-старинке настругала палочек, облила их маслом и попыталась высечь искру при помощи огнива и кремня, но безуспешно.

«Надо было брать зажигалку», — вздохнула она про себя и приняла волевое решение подождать подруг в куртке и джинсах — раздеться догола она всегда успеет. Дрова так и бросила, пускай лежат.

Успел пройти ещё один короткий дождик, окончательно уничтоживший Лизину прическу, и наконец послышался шум шагов; Лиза вскочила с бревна, на котором успела уже порядком окоченеть.

— Да вы совсем с ума посходили, ведьмы старые, где вас носит?! — воскликнула она и тут же прикусила язык.

Вместо подружек из-за облетевшего рябинового куста вышел мужчина в оранжевом дождевике.

— Извините, перепутала вас с… подружками, — смутилась Лиза и, приглядевшись к мужчине, ещё сильней похолодела (хотя, казалось, куда еще?).

Он был одноглазый и страшный, как чёрт. Редкие пряди облепили его высокий лоб, с длинных усов стекали капли, и всё было бы ничего, если бы под плащом Лиза не заметила кобуру с старинным револьвером. Там же висели распятие и хорошо заточенный кол. Подобное обмундирование могло встретиться в наши дни только у одного типа людей.

— Вот как? — протянул охотник на нечисть и зловеще шмыгнул носом. — Странное время для прогулки, не находите, девушка?

— Мы собирались полюбоваться на луну,— неловко соврала Лиза и вцепилась в метлу, которая со страха принялась трястись. Охотник посмотрел на небо — там висели свинцово-серые тучи. — Но погодные условия для любования не очень, — прибавила она.

Рука охотника потянулась к револьверу.

— А метла зачем?

— Подметать опавшие листья?.. — Лиза шагнула назад, когда ей в лицо уткнулось дуло.

— Может, для ведьм погодные условия и не очень, а вот для охоты в самый раз, — ухмыльнулся охотник, надвигаясь на Лизу. Та медленно пошла назад, осторожно переступая ногами. — Не бойся, ты ничего не почувствуешь... Ай, что за черт?!

Он споткнулся о разложенный костер, поскользнулся, встав сапогом на облитый маслом хворост, и приземлился бедром на нож, которым Лиза строгала хворост. Душераздирающий вопль огласил Лысую гору.

Недолго думая, Лиза бросилась наутек.

— Стой, ведьма, не уйдешь! — Вырвав из себя нож, охотник поднял револьвер. — А-апчхи!

Револьвер выпал у него из рук и, перевернувшись в воздухе, ударился дулом о брошенный Лизой кремень. Во все стороны полетели искры. Когда вспыхнул огонь, Лиза была уже высоко: верная и проворная метла подхватила её и пронесла над пылающим в костре охотником.

— Эй, Лизка! Что тут стряслось?! — Лиза обернулась и увидела опоздавших подруг; те ошалело слушали истошные крики охотника.

Она вздохнула.

— Сегодня неудачные непогодные условия для шабаша. Полетели в бар — я чертовски замерзла.

22. Чернильные слезы

Финальный штрих, и Руслан откинулся на спинку дивана, залюбовавшись наброском. Перед ним на странице скетчбука сидела, опустив подбородок на стройные колени, самая прекрасная девушка, какую только можно было себе представить, — темные волосы, кокетливая челка, манящий взгляд подведенных глаз.

«Чего-то не хватает», — подумал Руслан и дорисовал ей маленькую родинку почти под самыми ресницами. Всё. Довольный собой, он бросил скетчбук на журнальный столик. За окном барабанил дождь, так что Руслана мгновенно сморило; в полудрёме он почувствовал, как кто-то накрывает его плечи пледом.

— Любимый, — шепнул на ухо голос из снов. Руслан открыл глаза. Она была рядом — точь-в-точь такая, какой он её нарисовал.

— С добрым утром, Руслан, — улыбнулась она и спрыгнула с дивана. — Будешь кофе?

— Откуда ты взялась у меня в квартире? — растерянно спросил Руслан.

— Ты, что, Русланчик, головой ударился? — Она удивленно взмахнула длинными ресницами. — Мы встречаемся уже пять лет. Может, ты еще и забыл, как меня зовут?

— Нет, конечно. — Руслан потер лоб, и в мозгу всплыло имя. — Гала. Тебя зовут Гала.

Она повернулась спиной, демонстрируя идеальную фигуру.

— Идешь на кухню?

— Секунду.

Руслан ущипнул себя. Разве такое могло случиться на самом деле? Он схватил скетчбук и перелистнул страницу — рисунок остался на месте. Но кто же тогда варит ему кофе? А если что-то изменить?.. Не удержавшись, Руслан взял линер, собираясь дорисовать ей на запястье браслет, но звук разбитого стекла не дал ему закончить. Он бросился на кухню и остолбенел: по полу среди осколков его любимой чашки растеклась кофейная лужа, а из распоротого запястья Галы в неё капала чернильно-синяя кровь.

Рана оказалась ровно там, где Руслан провел линером секунду назад.

— О, твои рисунки! Можно взглянуть? — Словно ничего не случилось, Гала потянулась к скетчбуку, который Руслан принес с собой, но тот отдернулся.

— Нельзя.

Лицо Галы потемнело, черты лица обострились, словно их много-много раз обвели ручкой. У неё по-прежнему шла кровь.

— Ты что-то прячешь от меня? Покажи. — Она приблизилась к нему, оставляя за собой след из темно-синих капель.

— Кто ты? — выдохнул Руслан.

— Забыл? — Она оскалила зубы — из десен сочились чернила. — Твоё лучшее творение.

— Не трогай меня! — Отступив к балкону, Руслан нащупал позади себя ручку, но Гала выставила ногу и не дала ему закрыть дверь.

— Ты что, боишься меня? — Голос стал резким, как чирканье ручкой по бумаге.

Они оба оказались на балконе. Струи проливного дождя залетали под козырек; ветер распахнул скетчбук, капли попали на рисунок, размазав его, и, когда Гала бросилась на Руслана, царапая ему лицо длинными ногтями, из её глаз хлынули чернильные слезы. Губы, нос, родинка под ресницами — всё превратилось в синие разводы.

Отбиваясь второй рукой, Руслан перекинул скетчбук за перила.

— Исчезни! — завопил он и разжал ладонь.

Страницы забились на ветру, словно крылья, и скетчбук зигзагом полетел вниз. Гала издала дикий, нечеловеческий вопль; Руслан зажмурился, зажал уши руками и на секунду вырубился.

Когда он пришел в себя, её уже не было.

«Что со скетчбуком?»

Тяжело дыша, Руслан перегнулся через перила и стал вглядываться в едва освещенный тротуар. Сквозь шум дождя до восьмого этажа донесся испуганный голос:

— Звоните в скорую! Она ещё жива.

23. Платок с характером

— Барышня, вы мне скажете, кто это сделал, или будем продолжать тратить моё время? — Мазурин повторил вопрос, который уже задавал пять минут назад.

— Скажу, — терпеливо ответила Агния. — Будет полная тишина — я смогу приступить к работе.

— Молчу. — Мазурин отвернулся и сунул в рот сигару. — Закурить хотя бы можно?

Агния вздохнула.

— Можно.

Обстановка была нервной. Трактир и без того сомнительное место для приличной дамы, а уж если здесь собралась вся шайка Червонного Короля Мазурина… Похожий на медведя телохранитель сверлил Агнию тяжёлым взглядом, а молодые парни-шестерки так и норовили заглянуть ей через плечо. Винить их за нездоровый интерес Агния не могла, откровенно говоря, она и сама видела посылку с отрубленным пальцем первый раз в жизни.

— Бедный Валет, — буркнул один из шестерок. — Надеюсь, больше ему ничего не отчекрыжили.

Уже подгнивший по краям, палец покоился на шелковом платке, источая сладкий запах. Темно-зелёную полосатую ткань пропитали бурые пятна. Агния сняла перчатку.

У многих бытовых вещей за время взаимодействия с человеком появляется аура, на которой, словно на фотопленке, отпечатана жизнь владельца. Проявить эту пленку могут далеко не все экстрасенсы, но у Агнии был к этому врождённый талант. Агния коснулась шелковой ткани, прикрыла глаза, ожидая увидеть картинку, и содрогнулась, когда у неё в голове раздался голос.

— Ну как, милочка, много тебе обещал заплатить этот Мазурик? — сказал кто-то хрипловатым шепотом. — В те времена, когда мой хозяин для него лихачил, старик был прижимист, как чёрт.

Похоже, характер владельца передался платку в полной мере. Агния слышала о таком явлении, но никогда с ним не сталкивалась.

— Что вы там узнали, барышня? — взволновался Мазурин.

— Хозяин платка когда-то работал на вас, — бросила Агния. Мазурин положил ладонь ей на плечо.

— Имя, барышня, имя.

— Или он и не собирается тебе платить? — В голове послышался сальный смешок. — Скажи старому псу, что ему шлет привет Силач. Он поймет.

— Ты так легко его сдал, — удивилась Агния и тут же прикусила язык. — Господин Мазурин, вы же знаете, кто такой Силач?

Судя по лицу Мазурина, она поняла — платок не обманул.

— Черт возьми! — прорычал Мазурин, забыв об Агнии. — Надо было прирезать этого урода и бросить в канаву.

— Эх, старина Маз! — продолжал платок. — Надеюсь, сегодня вечером ты сама не окажешься в канаве, милочка. Дай шепну совет тебе на ушко. Не бойся, я не укушу, — проворковал он и, когда Агния наклонилась поближе, вдруг заорал: — Ложись!

От испуга Агния присела. Начался кромешный ад. Пулемётная очередь разнесла входную дверь в щепки. Осыпанный осколками стекла, телохранитель рухнул на пол; он даже не успел выхватить из-за пазухи револьвер. Шестерки оказались проворней — все пятеро погибли с оружием в руках. Последним упал Мазурин: пулемет изрешетил его, как тряпичного Петрушку, но бандит до конца не выпустил из зубов сигару.

Когда всё стихло, Агния спихнула с себя тело Мазурина и, пытаясь совладать с дрожью, оперлась о спасший её от пуль дубовый стол. С улицы доносились крики:

— Зовите городового! Скорей!

— Эй, ты куда? Только не сдавай меня легавым! — завопил платок, когда Агния, переступая тела, побрела к выходу. Она помедлила.

— Чёрт с тобой.

Вытряхнув на стол отрезанный палец, Агния запихнула платок под манжету. В конце концов, он спас ей жизнь, а приличные дамы не должны о таком забывать.

24. Невеста снов и туманов

— Не отпускай меня! — молит Любава, и я крепче сжимаю ладонь.

— Не отпущу, Любавушка, ни за что на свете! — пылко обещаю я. — Не успеешь и моргнуть, как мы с тобой выберемся из этого проклятого леса.

Сказать легко, а сделать не так-то просто. Мы торопимся, бежим из последних сил, сбивая в кровь ноги, а лесного конца-края не видать. Любавина коса уже вся растрепалась, добротный кафтан мой промок от сырости, а золотые листья укрыли землю плотным ковром и шуршат, выдавая наш каждый шаг.

— Только не усни, Ванюша! — шепчет Любава, замечая, что на ходу я клюю носом. — Он скоро догонит нас.

— Не бойся, Любавушка! — Я хлопаю себя по щеке, чтобы взбодриться. — Даже если и догонит нас твой жених, что с того? Я молод и силен, что мне этот старик?

Но Любава горько качает головой.

— Ваня, ты его не знаешь. Кощей в гневе страшен, как самый жуткий сон, а ещё жесток, как холодный туман. Не спи, Ванюша!

— Вовсе я не сплю! Смотри, Любавушка, сна ни в одном глазу, — храбрюсь я, и вдруг прямо передо мной из листьев вырастает скелет — груда гниющих костей. Я останавливаюсь, прикрывая собой Любаву; за первым появляется второй, затем ещё и ещё.

— Это Кощей на нас зловещие сны насылает! — дрожа, говорит Любава, и, когда она ударяется в слезы, её ладонь выскальзывает из моей руки. — Не уйти мне от него, Ванечка! Он везде достанет.

— Ничего, Любава, с Кощеевыми слугами я вмиг разберусь! А ну, иди сюда, гниль проклятая! — Хватаясь за меч, я разрубаю одного скелета; лезвие проходит сквозь кости, словно те сделаны из киселя. От удара скелет разлетается в клочья, превращаясь в туман. Так их! Воодушевленный победой, я рублю врагов одного за другим. Второй, третий, четвертый уже пошел… Тяжело дыша, я ловлю ртом влажный воздух.

— Берегись, Ваня! — плачет за спиной Любава, но поздно: попав мне в легкие и на кожу, оставшийся после скелетов туман жжется огнем. Я пытаюсь закричать, но из горла вылетает только хрип, а глаза застилает пелена. Туман обвивается вокруг Любавы, превращаясь в длинные руки.

— Наглец! Как посмел ты увести мою невесту прямо из-под венца? — пробирает до костей зловещий голос. Бледное лицо Любавы растворяется в белесой дымке, и её шепот тает в осенней тишине:

— Ванюша, прости...

Я просыпаюсь и, стряхивая с кафтана мокрые листья, дрожу от холода и страха.

25. Чудесное зелье

Доктор поглядел на неё сквозь запыленный монокль.

— Не бойтесь, барышня, это «чудесное зелье» не сделает с вами ничего, на что не способен бокал шампанского: оно просто раскроет вашу истинную красоту или, если хотите, изюминку.

Пряча пузырек с зельем под манто, Клавдия бросила «спасибо».

— Не забудьте, — напомнил доктор. — Зелью нужно время, чтобы подействовать. Сколько — не подскажу. У всех индивидуально: может быть, вам понадобится час, а, может, и три дня.

Клавдия вздохнула. Трех дней у неё точно не осталось: осенний бал должен был состояться уже сегодня вечером.

В будуаре она боязливо достала пузырек. Под светом газовой лампы зелье мерцало алым — пойманный внутрь стекла кровавый закат. Язык обожгла сладость, словно в чарку намешали пуд сахара. Нетерпеливо нагнувшись к зеркалу, Клавдия сразу заметила: что-то изменилось. Нос пятачком, крупные зубы, маленькие глаза, густые брови, которые, как их не стриги, напоминали всем пару растрепанных черных крыльев… «Нетопыриха!» — бывало, дразнили её институтские подружки-однокашницы.

Теперь же глаза у Клавдии засверкали, на щеках вспыхнул румянец, губы стали чуть больше, нос как будто истончился, а изящные брови подарили взгляду манящий, томный оттенок. Не помня себя от счастья, Клавдия схватила манто и кинулась вниз.

«Это зелье и правда чудесно!» — повторяла она позже, кружась в танце под завистливые вздохи однокашниц. Те прижимались друг к другу одинокой стайкой, пока Клавдию караулила целая очередь блистательных кавалеров. На губах чувствовалась сладость — то ли от зелья, то ли от торжества, то ли от улыбки, которую Клавдия не смогла сдержать, когда, оттеснив остальных, ей протянул руку сам цесаревич.

Опять заиграла мазурка; Клавдия чувствовала, что с каждой минутой становится всё краше, а подружки — зеленее. Легкая как фея, она завертелась и упала в объятия цесаревича. За один миг влюбленность в его голубых глазах сменилась ужасом.

— Что с вами?! — воскликнул он.

Кинув холодеющий взгляд в зеркало, Клавдия увидела, как её нежное, прекрасное лицо стало превращаться в звериное рыло. Нос раскрылся уродливым кожистым бутоном, в омерзительной клыкастой пасти распухал влажный язык, а брови заползли на лоб…

— Пустите! — Цесаревич попытался вырвать руку у Клавдии и скорчился от боли, когда та полоснула его когтем сквозь атласную перчатку. На паркет капнула кровь.

Музыка вмиг прекратилась, но чудовищную метаморфозу было уже не остановить. Из разорванного корсета, словно из кокона, на пол вывалилось покрытое короткой серо-коричневой шерстью тело, над которым расправились перепончатые крылья. Клавдия высунула язык, огляделась. Её обесцвеченное зрение различило только горящую алым кровь. В отупевшем мозгу вспыхнула последняя мысль: «Чудесное зелье — вот что мне нужно, чтобы снова стать красивой!..»

Хлопнув крыльями, Клавдия оскалила клыки и под визги толпы бросилась вперёд.

26. Погреб несбывшихся мечтаний

Грудь сводило от боли, но глаза оставались сухими: в отличие от мужа, Розалина даже не могла найти в себе сил оплакать их потерю.

— Мой медвежонок, — твердила она, зарываясь пальцами в густые волосы Бернара. — Прости меня.

Уткнувшись в плечо Розалины, могучий Бернар завыл, словно раненый зверь; слёзы катились по его иссиня-черной бороде.

— Ничего, Розали, — прошептал он и, откинув легкую ткань её халата, принялся осыпать поцелуями по-прежнему мягкий живот. — Мы попробуем снова.

Ветер за окном срывал последние листья с рябины, до макушки увешанной гроздьями ягод. Розалина заглянула в темные глаза Бернара.

— Лекарь сказал, — её голос дрогнул, — у меня больше никогда не будет детей.

Медленно осознавая услышанное, Бернар отстранился от неё.

— Дорогой... — Розалина подалась было к нему, но остановилась, когда перед её лицом завертелся на золотой цепочке ключ.

— Сходи-ка в погреб, — сказал Бернар, не глядя на жену. — Я хочу выпить за нашего нерожденного сына и… несбывшиеся мечтания.

Розалина молча взяла ключ. За несколько лет брака она ни разу не была внизу — Бернар не пускал. На все её вопросы он отвечал: «Там хранится вино и семейные реликвии. Когда у нас будет сын, всё достанется ему».

Держа перед собой свечу, Розалина толкнула тяжёлую окованную дверь. Каменные ступени обожгли холодом её босые ноги, а затем… Свет скользнул по чьему-то мертвому лицу. Розалина содрогнулась, едва не выронила подсвечник и тут же пожурила себя за слабость. «Какая же я трусиха», — подумала она с облегчением. Перед ней возвышался богато украшенный старинный доспех: луковичный шлем, кольчуга, на поясе кинжал в ножнах. Должно быть, эту броню носил кто-то из предков Бернара, подумала Розалина. Ежась от холода, она спустилась туда, где ряд заставленных стеклянными сосудами стеллажей разделял помещение на две длинных галереи.

Издалека сосуды совсем не походили на винные бутылки. Розалина подошла ближе, и блик от свечи тронул стенку одного из сосудов. Изнутри мутно выглядывало лицо — на сей раз настоящее. Женская голова, пожелтевшая, с блеклыми глазами, плавала в грязном растворе, а под ней на дне свилась в кольцо бесцветная коса.

Розалину пронзила игла звериного ужаса. Она подвигала свечой направо и налево, и свет выхватил из темноты другие головы. «Господи, сколько же их здесь?..»

— Розали! — донесся сверху голос Бернара в унисон с тяжелыми шагами. Не понимая, где спрятаться, Розалина заметалась в страхе. Сердце бешено стучало; луч от свечи мазнул по стоящему в углу доспеху.

Бернар застыл, не дойдя до последней ступеньки. Крупный, мускулистый, он пришел без оружия, планируя расправиться с загнанной в угол женой голыми руками и затем безо всякой спешки отрезать ей голову. И он совсем не ожидал удара сзади. Старинный кинжал вошел в шею Бернара легко, как в масло, и поток горячей крови хлынул на мощную обнажённую грудь, на каменные ступени.

Розалина уронила кинжал, рухнула рядом с умирающим мужем и тихонько затряслась в беззвучном плаче. Вторя движениям её плеч, головы на стеллажах зазвенели, и в этом звоне — Розалина могла поклясться — слышалось печальное ликование.

27. Смеющиеся кости

— В колдовской академии их явно не учат запирать окна, — рассмеялась рыжеволосая Лара, приземляясь на мраморную плитку. — Что ты там возишься, Филька?

Хотя Филипп не одобрял Лариных затей (добрая половина из которых на поверку оказывалась просто безумной, а остальные — самоубийственными), стоило ей вот так по-сиреньи поманить, и он готов был прыгнуть не то что в окно — в жерло вулкана. Обворожительно-неистовая, Лара сцепилась с ним пальцами и потащила внутрь дома, на табличке которого значилось: «Профессор колдовских и чародейских дел Ильдар Муромский».

— Ты погляди, какое богатство! — вздыхала Лара, водя из стороны в сторону веснушчатым носом. — Какие хоромы отгрохал! Хорошо же живут эти колдуны.

— Проклятый толстосум! Да, Лара! Так ему и надо! — поддакнул Филипп, когда она вырвалась из его рук и принялась носиться по роскошно обставленному кабинету, словно осенний шторм, сбрасывая на дорогой паркетный пол бесчисленные книги, свитки и тетради.

— Сумку! — Лара схватила со стола бронзовое пресс-папье и погладила чумазым пальцем борзую в охотничьей стойке. Филипп безропотно развязал холщовый мешок; вслед за пресс-папье туда полетели настольные часики, подсвечник, курительная трубка с головой волка… Грубая ткань провисла под тяжестью добычи.

— Хороший улов, — ухмыльнулся Филипп, и Лара наградила его долгим поцелуем.

— Ищи ассигнации, — приказала она.

Совершенно окрылённый, Филипп обогнул тяжёлый письменный стол. Мысли его были только о будущем. До этого дня они с Ларой были молоды, безрассудны и без гроша в кармане, но отныне это изменится: спасибо профессору Муромскому, который легкомысленно оставил нараспашку дом безо всякой защиты. Наклонившись к ящикам стола, Филипп подергал кованые ручки — заперто. Раздосадованный, он задел локтем тяжелую гардину и услышал костяной перестук.

— Вот это да! — ахнула Лара и подскочила к повисшему на высокой стойке скелету, чей белесый череп венчала нелепая прадедовская треуголка. — Гляди, каков Наполеон!

Она сорвала треуголку, нацепила на себя и, крутанувшись перед Филиппом, нарочно пнула стойку. Скелет качнулся и рухнул на пол, хрупкие белые кости разлетелись по всему кабинету. Череп остался цел и, будто колобок, подкатился к ногам Филиппа.

— Кто здесь? — послышалось из прихожей. Филипп застыл с мешком в руках.

— Муромский! — бросила Лара. Они спрятались за столом, украдкой поглядывая на спасительно незапертое окно, которое требовалось только толкнуть...

Паркет заскрипел под тяжёлой поступью хозяина; осторожные шаги Муромского сопровождал стук трости. Не заметив за дубовым корпусом стола незваных гостей, Муромский сдвинул тростью половинку расколотого ребра. Шаги и стук стали быстрей, и Филипп понял, что профессор направился к выходу.

«Пронесло», — подумал он. Под рукой что-то шевельнулось, и зубы впились Филиппу в ладонь. Изо всех сил стараясь не закричать и проклиная про себя всю затею, Филипп придавил череп мешком, а раздраженная Лара навалилась сверху. Она так и не сняла треуголку.

Муромский уже был в дверях, когда из-под Лариного плеча донеслось хриплое хихиканье. В гулком пространстве кабинета оно становилось всё громче. Филипп окаменел, не зная, что делать.

— Ой, батюшки, как щекотно! — верещал череп сквозь уже истерический хохот. — Ой, не могу!

— Размозжи ему башку! — зашипела Лара. — А не то нас...

Она не успела договорить. Холодная молния вырвалась из кончика колдовской трости, прошла сквозь лоб девушки и растворилась в воздухе прямо перед лицом Филиппа, которого обдало брызгами крови и ошметками мозга. Не обращая внимания на предсмертные конвульсии жертвы, профессор наклонился над Ларой, чтобы вытащить череп из-под мешка.

— Вот ты где, старый друг, — ласково проговорил Муромский. — Не волнуйся, я сумею тебя починить. А где твоя треуголка? А, вот же она.

28. Латте для вампира

— Что там на улице? — крикнула Женя, закрывая кассу.

— Льет как из ведра, — ответила из кухни Тома, — но, так уж и быть, Женька, сегодня я вынесу мусор.

— Спасибо! По гроб жизни обязана! Ой! — Женя спохватилась, услышав звон колокольчика над входной дверью. — Извините, мы уже закрыты.

Посетитель то ли её не услышал, то ли сделал такой вид.

— Уже пять минут десятого. Мы закрыты, — повторила Женя с вежливым напором.

— Но тут написано: «Добро пожаловать», — дребезжащим голосом проговорил гость сквозь обмотанный вокруг подбородка шарф и упрямо перешагнул порог. — Мне бы только... — он пошарил глазами по висящему над Женей меню, — чашечку латте. Будь добра, милочка.

Женьке показалось, что перед ней глубокий старик; ей стало его жаль, но отпустить товар после девяти было физически невозможно.

— Я уже выключила кассу, — стала оправдываться она, и гость враз переменился: сгорбился, ощетинился, выпучил налившиеся кровью глаза.

— Делай латте, кому говорят! — по-змеиному зашипел он. — И тыквенный сироп не забудь. Сегодня Хеллоуин как-никак.

Женя опомнилась только тогда, когда из капучинатора в стакан уже валила обжигающая пена. Руки сами следовали привычной инструкции «подставь, нажми, поменяй, вылей», а их владелица всё это время оставалась безвольно запертой в собственном сознании.

— Ваш напиток, — услышала Женя свой голос, словно он доносился из чулана.

— Неси сюда, — приказали ей.

Ничего не видя перед собой, Женя поставила перед гостем кофе. Гость содрал с подбородка шарф и, прежде, чем Женя успела отдернуть руку, схватил её за запястье; зубы вонзились в тонкую кожу.

Капля крови упала в кофе, оставив в молочной пене лишь маленькое углубление.

— Это я буду после десерта. — Гость аккуратно отодвинул стакан в сторону и погладил Женю по щеке. — Какая же ты хорошая, сладенькая девочка…

— Женька, ты готова? — Тома зарулила обратно в кофейню, смахивая с куртки мокрые листья. Ответом была гробовая тишина; озадаченная, Тома шагнула в зал.

Поперек прилавка, раскинув в стороны белые руки, лежала Женя. Передник задрался, оголив колени, а под шеей растеклась лужа крови. Тома зажала рот ладонью и перевела взгляд на импозантного молодого мужчину в шарфе, который сидел за столиком, перекинув ногу на ногу, и в непринужденной манере прихлебывал кофе из бумажного стаканчика. Мужчина улыбнулся, демонстрируя острые зубы в розовых разводах.

— О, добавка подоспела.

29. Яблочный вор

Модные обои, изящные венские стулья вокруг столиков, позолоченный телефон на стене за кассой — судя по всему, дела в этом маленькой лавочке на берегу канала Грибоедова шли отлично. Гаврила Иванович окинул любопытным взглядом ровные ряды повязанных ситцем баночек с конфитюром. В запоздалых лучах осеннего солнца их содержимое искрилось, как прозрачный янтарь, вызывая не столько аппетит, сколько восхищение.

— Вы меня слушаете? — взвинтилась хозяйка, и Гаврила Иванович, вспомнив, что сегодня еще не обедал, вернулся к опросу.

— Сколько, говорите, пропало ящиков?

— Не ящиков, а бочек! Злодей опустошил шесть бочек с королевской антоновкой! — Хозяйка нервно заламывала руки и оглядывалась, словно ждала, что пресловутый вор выскочит на неё из темного угла. Затянутая в белый фартук поверх голубого платья, с медовыми волосами почти такого же цвета, как и приготовленный ею яблочный конфитюр, она выглядела очень аппетитно.

— И вы ничего не видели и не слышали, хотя ночевали над лавкой?

— Лично я ничего не слышала, — призналась она. — Осень — сезон яблок, а мой конфитюр со дня на день ждут на императорской кухне, и я так измотана! Но сосед с женой, — хозяйка понизила голос, — они слышали хлопанье крыльев.

— Занимательно, — пробормотал Гаврила Иванович и отметил про себя, что дамочка, судя по её рассказам, не в себе, и приударять за такой — не лучшая идея. Плечи хозяйки вдруг затряслись, её миловидное лицо исказили рыдания.

— Вы же не оставите беззащитную женщину на произвол грабителя? — Она с мольбой коснулась его рукава. — Я здесь совсем одна…

Гаврила Иванович вздохнул, вырвал из тетради лист с номером и протянул хозяйке.

— Звоните, если что-то снова случится, — сказал он с преувеличенным участием. — В любое время.

И этой же ночью горько пожалел о своих словах.

— Он вернулся! — лепетал в трубку служебного телефона испуганный женский голос. — Прилетел за моими яблочками…

«Хорошо хоть я успел поужинать», — снова вздохнул Гаврила Иванович, застегивая мундир.

— Где? — спросил он уже на месте, протискиваясь в лавку и держа наготове дубинку.

— На заднем дворе, — пискнула хозяйка. Она стояла в дверях, съежившись от страха, такая соблазнительная в одной рубашке и кружевных панталонах. Гаврила Иванович прислушался: со двора и правда доносился странный шум.

— Не волнуйтесь, — храбро заверил он хозяйку. — Со мной вы в полной безопасности.

— Постойте, — она коснулась его обтянутой мундиром груди и пылко прошептала: — Вы… вы настоящий герой!

В подсобке стоял пьянящий аромат сидра и прелых яблок; двустворчатая дверь, обведенная лунным светом, вела во двор, откуда шел странный хруст, какой бывает, если лошади дать яблоко. Толкнув дубинкой одну из створок и ожидая увидеть её — эту самую лошадь, которая слопала шесть бочек яблок, — Гаврила Иванович обомлел.

На него уставились два огромных, каждый размером с ушат, бездонных глаза, в черной сетчатке которых отражалась полная луна. Существо походило на лошадь только своими размерами и, кроме еще, пожалуй, аппетита к яблокам, не имело с ней больше ничего общего. Шевельнув длинными ушами, напоминающими листья папоротника, чудище щелкнуло жвалами и выронило недоеденное яблоко. Огромные, как будто обсыпанные первым снегом крылья хлопнули, и гигантская моль, грозно выставив перед собой все шесть лап, бросилась на Гаврилу Ивановича.

— О Господи! — пискнула появившаяся из темноты хозяйка.

— Прочь! — завопил Гаврила Иванович и, толкнув женщину внутрь, привалился к дверям спиной. — Бегите! Зовите всех, пускай несут вилы, лопаты, ружья...

— А как же вы?!.. — в отчаянии спросил нежный голос. — Я… я ведь даже не спросила ваше имя.

— Гаврила Иванович! — крикнул он через плечо и замахнулся на моль дубинкой. — Меня зовут Гаврила Иванович Лопухов!

Перекушенная мотыльком дубинка разлетелась в щепки под плач хозяйки.

«По-крайней мере, я умру героем», — подумал Гаврила Иванович, когда острые жвалы пронзили его мундир.

30. Красные сапожки

Идет Аленушка по лесу, корзинку раскачивает, под нос песенку напевает. Над головой у неё золотые берёзы шумят, а сапожки Алёнушкины — красные, блестящие — сверкают, точно сочные ягоды. Навстречу ей молодец — ладно сложен, широкоплеч, шапка набекрень, ноги в мягких сапогах, а глаза пронзительные, как стрела.

— Куда торопишься, красавица? — шелковым голосом молвит он.

— В лес по ягоды, — отвечает Алёнушка.

— Далеко ли?

— Через чащу, мимо дубравы.

— Фью! — присвистывает молодец. — А знаешь ли, что там волки лютые живут? Не пристало туда одной девице ходить, того и гляди, растерзают вместе с корзинкой. Воротилась бы обратно, покуда не поздно.

— Что ты, добрый молодец! Кто же, кроме меня, бруснику на зиму заготовит? — смеется Аленушка. — А ведь она сама себя не соберёт.

— Раз так, то твоя воля. Хочешь, провожу?

— А проводи.

Прячет Аленушка лицо — хорош собой молодец, аж глазам больно. А тот ухмыляется белыми зубами, глазами стреляет, перехватывает покрепче лук и шагает в ногу с Алёнушкой. Идут они и видят — перед ними полянка, усыпанная брусникой, точно утренней росой.

— Собирай, красавица, я покуда покараулю, — говорит молодец, а сам прислонился к дереву и глядит хитро из-под чёрных бровей. Присела Аленушка на корточки, три ягодки в корзинку кидает, а четвертую в рот тянет и на охотника косится. Брусника вся зрелая, хрустящая, с горчинкой на языке. Увлеклась Аленушка, уже целую корзинку набрала, да видит — на пригорке, под солнечным лучиком висят самые крупные ягоды, тяжёлые, словно бусы.

— Пора уходить, — вдруг молвит охотник. — Слышишь? Волки неподалеку воют.

— Еще один кустик! — трясет косой Аленушка и тянется к пригорку. А вой всё ближе и ближе… Вот уже почти все ягоды сорваны, последняя пригоршня осталась. Только берет Аленушка брусничку, как вдруг со спины на неё накидывается зверь, валит на землю, треплет, будто зайчонка... Корзинка падает из Аленушкиных рук и катится по мху, оставляя за собой алый брусничный след. Из кустов выныривают другие волки, голодные, лютые — целая стая. Щерятся, скалятся, пока вожак держит добычу. А тот лапу на шею девице поставил, с клыков слюна капает, а взгляд такой же, какой у человека был, — словно стрела острый.

— Зря ты, красавица, не послушала меня и назад не воротилась, — рычит вожак. — Теперь станешь мне обедом. До косточек обглодаю, а остальное брошу другим на съедение. Жалеешь ли о своей глупости?

Грудь Аленушки тяжело вздымается, на алых губах играет улыбка.

— Жалею только о том, что раньше не выследила тебя, тварь поганая!

Белая рука скользит к сапожку, пальцы хватают рукоять спрятанного ножа. Сверкает лезвие — серебряное, словно рыбка, острое, словно лист осоки. Быстрее ветра перерезает Аленушка волчье горло, и густая, пахучая кровушка течет ей на сарафан, на мох, на ягоды…

Оттолкнув тяжелую тушу, Алёнушка утирает лицо. Красные сапожки грозно втаптывают ягоду в пропитанный кровушкой мох, и волки боязливо прядут ушами, опускают хвосты, глядя на тело вожака и смертельное для них серебро.

— Подходите по одному, выродки проклятые! — молвит Аленушка и выставляет перед собой нож.

31. Год без осени

Нежный ветерок трепал колосья пшеницы, которые скрывали от любопытных глаз пару влюбленных. Стоял летний вечер, и дни уже становились короче.

— Когда твоя свадьба, Лобанушка? — прижимаясь к груди Лобана, тихо спросила Бажена.

Лобан поцеловал её и прошептал:

— Родители сказали, что, как только осень наступит, так и повенчают нас. Эх, Баженка, как бы я хотел, чтобы это была ты, а не твоя сестра!..

— А как я бы хотела, — горько ответила Бажена и вдохнула травянистый запах, приставший к его рубахе. Дома, проскользнув в избу, она увидела, как Улька с подружками вертятся друг перед другом и радуются свадебным обновкам. Иглой в сердце кольнули её красота и счастье сестры.

— Погляди, какая красота! — воскликнула Улька и прокрутилась в своей пестрой понёве, словно юла. — Эх, поскорее бы наша с Лобаном свадьба! Слыхала ли ты, Баженка, что она будет осенью?

Досадуя на то, что сестра заметила её недовольство, Бажена буркнула:

— Слыхала, ну и что? Чего веселиться? Осень — она промозглая и убогая, и лучше бы вообще в этом году не наступала...

С того самого дня, как Бажена произнесла эти слова, время в деревне будто остановилось. День шел за днем, и вот уже перевалило за середину октября, срок бабьего лета давно прошел, а пшеница на полях и не думала зреть — всё стояла себе, зеленая, покачивалась на ветру. Овощи вместо того, чтобы налиться соками, опали и подгнили; ни грибов, ни ягод не появилось, и в лесу было хоть шаром покати. Свадьбу же Ульки и Лобана пришлось отложить до сытых времен, а вместо неё провести похороны, и не одни.

— Что за напасть такая, — сокрушался отец над пустой похлебкой, где плавали одни листья сныти. — Если заморозки наступят прежде, чем поспеет урожай, то окочуримся все до одного, как пить дать.

— Не иначе, Хозяин Осени на нас прогневался, — пробормотала Улька, которая уже давно ходила мрачнее тучи.

Бажена повернулась к ней.

— За что это?

— Да откуда я-то знаю? — Улька разозлилась, бросила ложку. — Хотя бы за то, что ты, Баженка, назвала осень «убогой» и пожелала, чтобы та не приходила.

В горле у Бажены встал ком. «Моя вина, мне и искуплять», — решила она и однажды поутру втайне от домашних собрала котомку, чтобы никто не заприметил. Заглянула на прощание в окошко к Лобану: осунувшийся, как и остальные деревенские, он устало спал, прикрыв глаза рукой.

— Прощай, любимый, будь счастлив с Улькой, — шепнула Бажена и, не дав ему времени проснуться от звуков её голоса, так же тихо ушла в лес.

О Хозяине Осени говорили, будто он живет в дремучей чаще, будто передвигается на санях, запряжённых перелётными птицами, и повелевает страшными чудищами — буранами и заморозками. Говорили, что тот, кто с ним лицом к лицу встретится, до первого снега не доживёт.

«Да есть ли этот Хозяин на самом деле? Или всё это бабкины выдумки?» — гадала Бажена. Шла она день, шла другой, пока наконец не запахло осенью. Чем дальше углублялась она в лес, тем больше золота проступало в листьях, тем краснее становились ягоды, тем гуще висела отягощенная холодной росой паутина. Наступила ночь, и хлынул дождь. Бажена куталась в платок, уже боясь, что быстрее околеет от холода, чем дойдет до цели, но занавесь дождя вдруг расступилась, впуская продрогшую девушку внутрь величественного чертога, крышу которого сплетали черные ветви. Устланный золотыми и серебряными листьями пол шуршал под ногами, а со стен свисали алмазные нити росы.

— Зачем ты пришла, девица? — раскатился под ветвями голос, подобный ноябрьской буре, и Бажена увидела его. На вершине припорошенных снегом снопов, румяный, рыжеволосый, с подернутыми льдом голубыми глазами, Хозяин Осени казался совсем мальчишкой. Он спрыгнул со своего трона, и его легкие шаги напомнили Бажене о том, как дождь барабанит по крыше.

— Что тебе надо? — сказал он, нахмурив медные брови. — Ты уже получила то, что хотела: в этом году осени тебе не видать.

— Прости меня, дуру, — набравшись смелости, выпалила Бажена. — Я лишь хотела подольше удержать при себе Лобана, но больше не хочу… Прошу, поверни время вспять, пускай осень пройдется по полям, по лесам, по огородам, лишь бы больше никто не умирал!

— Э, нет. — Хозяин покачал головой. У его ног вились, словно борзые, сотканные из льдинок заморозки, а над головой хлопали крыльями вороны. — Не стану я по твоему хотению играться со временем. Что сделано, то сделано.

— Молю! Не ради меня, а ради всех деревенских, и отца моего бедного, и сестры, и детей малых… — Бажена в слезах бросилась к нему, но один из заморозков преградил ей путь. Хозяин недобро прищурился.

— Ладно уж... Но есть условие. Дашь себя поцеловать — так и быть, верну осень. Согласна?

— Да! — выпалила Бажена и порозовела. Что же в поцелуе может быть страшного? Всё равно с Лобаном ей не быть…

Хозяин наклонился, обдав её холодным дыханием. В глазах читалась жестокая насмешка, и Бажена ощутила на губах будто бы касание мокрых, плесневелых листьев, а затем прекрасное лицо Хозяина, такое свежее и румяное, почернело и превратилось в смердящий, обтянутый гнилой кожей череп. Не помня себя от отвращения, Бажена отдернулась и тут же поняла, что натворила. Всё вокруг вдруг исчезло; налетел дикий, кусачий ветер, мимо с лаем пронеслись заморозки, а за ними мчались громкие, крикливые вороны.

Бажена опустилась на землю, чувствуя, как силы покидают её.

— Ты сама во всем виновата! Гордячка! Завистница! — послышалось ей в завывании ветра.

А затем грянул мороз.