Семейство

Глава 1

Чёрная машина с приятным любому автолюбителю рычанием двигателя пробиралась через неухоженную лесную тропу. Она то подпрыгивала на мелких холмах, то попадала в назойливые ямки, разбросанные по всей лесной дороге. Сухие ветки еле слышно хрустели под её колёсами, а трава мялась, превращаясь в грязную, прильнувшую к серой земле кашицу.

Герберт не мог перестать бубнить себе под нос. С языка знаменитого писателя то и дело слетали нелестные комментарии в собственный адрес. Богатый словарный запас делу не помогал, а, наоборот, подначивал творца придумывать всё более и более креативные уничижительные выказывания. Жена говорила ему, что стоило купить внедорожник, чтобы было проще добираться до дома, но Герберт её не послушал. Его желание выглядеть стильно и натура показушного павлина порой ставила его в неудобное положение.

- Я продам эту машину, - подытожил Герберт Дарнелл, в который раз подскочив в яме. - Говорила мне жена не брать этот "Бентли".

Остановившись на секунду перевести дух, писатель выдохнул. За двадцать лет практики в писательском ремесле Герберт вывел собственную методу борьбы со стрессом в подобных ситуациях. Он останавливался и начинал делать подробное описание ситуации, в которой оказался. Расписывал у себя в голове пейзаж вокруг, свои действия и мысли, тем самым приводя сумбурный поток слов в чётко выстроенную цепь умозаключений. Главным правилом было говорить отвлечённо, без эмоционального окраса и с какой-никакой цензурой. Подобная практика не только успокаивала Герберта, но и давала ему идеи для новых произведений.

И вот, успокоившись, он продолжил свой путь домой с уже готовым черновиком в голове. Автор раздумывал о том, где может пригодится такая концепция: "Одинокий писатель едет по лесу на непригодной машине к семье... Похищенной семье!" - мысленно воскликнул Герберт: "Да, я мог бы написать неплохой детектив на этой основе. Айда, Герберт, айда, мудрец".

Последнюю фразу он повторял довольно часто. Каждый раз, когда Герберту приходила в голову новая идея, он исполнял своё фирменное восклицание и только после продолжал её развивать.

Теперь с новой концепцией в голове писатель мог спокойно игнорировать все неудобства лесной дороги. Погрузившись в мысленную работу, Герберт размышлял, какие ещё эпизоды своей жизни можно взять, и решил остановиться на самом недавнем событии. Он вспоминал их с литературным агентом разговор, после которого и возвращался домой.

Август Лескер, или, как называл его Герберт, Крыс, был человеком до безобразия принципиальным. Например, он не переносил телефонные разговоры и переписки, а потому почти каждая их беседа проходила у него в кабинете за бокалом абсента, к которому Герберт ни разу не притронулся, ибо ему приходилось ездить на эти беседы из глухого леса и такие развлечения он не мог себе позволить.

Крысом Герберт его прозвал не просто так. Август обладал своеобразной внешностью, что, к счастливому совпадению, делала его похожим на это занимательное создание, лишь подчёркивая его поведение. Лицо его было округлым и слегка вытянутым вперёд, волосы через-чур короткие и частые оголяли его большие уши, а усики его расходились в разные стороны длинными непослушными волосками. Глаза же были смехотворно маленькие и тёмные. Герберт с неприязнью вспоминал, как эти микроскопические точки с жадным огнём внутри бегали по строкам его последнего романа, о котором они и говорили.

Диалоги их не отличались дружеской искрой. Дарнелл терпел своего агента, потому что тот вёл дела как мастер и такого искусного дельца ещё надо поискать. Именно эта предпринимательская жилка всё и портила. Лескер никогда не был ценителем искусства, он был бизнесменом, на полках которого красовались дешёвые бульварные романы и автобиографии успешных людей. Август же поддерживал эту связь лишь потому, что чуял от Герберта огромную прибыль.

И прибыль эта действительно исчислялась в крупных суммах. Дарнелл владел своим ремеслом в совершенстве и писал так хорошо, что некоторые его коллеги в шутку говорили, что Герберт отдал душу дьяволу или какой другой сущности, коих можно вспомнить или, на крайний случай, придумать неограниченное множество. Сам же писатель говорил, что у него есть муза, за которую многие, а, скорее всего, все, готовы убить. Его прелестная жена Моргана.

Она была настоящей энигмой для всех обществ, в которых состоял Герберт. Лично её видели единицы, а говоривших с ней было и того меньше. Эта женщина была настолько интересной загадкой, что вдохновила коллегу своего мужа, Брема Уиндема, написать короткий рассказик, который тот назвал "Дева Вдохновения". Рассказ тот повествовал о духе, что скитался по миру и в разные эпохи являлся различным гениям, вдохновляя их. Главный же герой этого опуса собирал эти произведения в единую картину, чтобы узнать предысторию духа.

Когда Герберт пришёл на встречу писательского клуба "Опалённые души", в котором состояли оба автора, он похлопал Брема по плечу, сказав: "Ей понравилось".

Другие же его коллеги по отдельным кускам собирали характер Морганы, воспринимая это как весёлую игру. Первое, что им удалось понять, что она историк, если не доктор исторических наук, хоть докторов с таким именем и не нашлось. Эту теорию они подкрепляли тем фактом, что Герберт однажды написал роман, в котором завуалировал историю восхождения к власти Наполеона. Если не брать во внимание изменённые имена и концовку, обещающие вечное правление монарха, то роман «Император в мундире» можно считать самой достоверной биографией Банапарта. Это признали ведущие историки и многие самоучки. На вопрос о такой невероятной осведомлённости Герберт говорил, что занимался художественной обработкой истории, а саму историю ему преподнёс соавтор, Моргана Дарнелл. Затем из речей Дарнелла стало понятно, что жена его — человек с высокой самооценкой. Она, как и её муж, любила выглядеть красиво, демонстрировать своё богатство и статус дорогой одёжкой, украшениями и прочим. Правда, в отличие от Герберта, Моргана знала, когда лучше сдержать своё желание покрасоваться.

Этот образ выстраивался из редких рассказов писателя о своей супруге и был крайне выразителен для коллег Дарнелла. Он им настолько понравился, что они перестали просить Герберта прийти с женой на встречу клуба, в страхе того, что настоящая Моргана будет уступать картинкам в их головах. Правда, некоторые продолжали требовать её появления на публике, потому что им казалось, что никакой жены нет, а все рассказы Герберта о ней - бред безумца.

Сам же автор был рад такому сокращению числа просьб. Он не хотел знакомить свою любимую с друзьями из-за её нрава и того, что она могла сделать. Её было легко задеть, и она презирала любого, кто не относится к ней как к королеве этого грешного мира. А жизни тех, кто слишком сильно её раздражал, превращались в бесконечный ад. Моргана никого не любила, кроме Герберта и их детей, старшего сына Никодемуса и дочери Делайлы. Все остальные люди для неё были не выше уровнем, чем их собака Кнопка, а некоторые и на уровень закуски не тянули.

Чем ближе Герберт подбирался к дому, тем гуще становились деревья вокруг. На секунду писатель отвлёкся от дороги, стволы дубов за стеклом его машины были нездорового серого цвета, их будто бы поразила некая болезнь, что уже не первый десяток лет мучила эти исполинские древа. Листва с их ветвей давно опала, а сами ветки стали длинными и тощими. Они сплетались, словно нити паутины, формируя подобие арки над лесной тропой. Солнечный свет не мог через неё пробиться, лишь редкие одинокие лучи освещали голую, изъезженную писателем, землю. Тропинка стала ровнее, кочки и ямы пропали сами собой, стоило Герберту оказаться под древесной аркой.

Он ехал и думал об этом чуде природы. Сколько раз он пересекал эту арку? Ему казалось, что, оказываясь по ту сторону, он попадал в мир, который люди зовут нормальным. В мир, где люди — это обычные смертные существа из плоти и крови, а мясо, которым они питаются, исключительно животное. Но стоило Герберту пересечь арку вновь, оказаться дома, как тут же все порядки и законы вставали с ног на голову.

Послышался вой. Питомцы Морганы, некогда дикие, а ныне ручные волки пели свои песни, будто бы приветствуя мужа своей хозяйки. Тот лишь по привычке кивнул им в ответ. Только после этого быстрого движения Герберт почувствовал нечто странное в столь привычном ему вое. В этот раз он звучал скорбно. Волки будто бы пытались что-то ему сказать, но, в отличие от жены, писатель не понимал их слов.

Машина остановилась прямо перед проходом на поляну, где и стоял дом писателя. Герберт поднял глаза и зашептал молитву, которой его обучила жена. Моргана приказала мужу каждый раз молиться, смотря на идола, перед тем как покинуть или вернуться на территорию их дома.

Идол этот представлял собой бараний череп с вырезанными на нём письменами, подвешенный в центре арки над границей поляны с домом и мостом в мир людей. Герберт, молясь, смотрел на идол, и ему на секунду показалось, что в пустых черных глазницах вспыхнули красные огоньки.

По спине невольно пробежали мурашки, когда он увидел свой же собственный дом. Громадное трехэтажное строение из серого камня с небольшой средневековой башней с левой стороны дома. Массивные дубовые двери, скатные крыши с чёрной черепицей, огромные окна и обвивающие большую часть дома виноградные лозы создавали атмосферу величия, присущую средневековым замкам.

Герберт восхищался этим домом. Его до дрожи пробирала одна только мысль, что он смог позволить себе жить в подобных хоромах. У писателя никогда не было привычки скрывать свою горделивую натуру. Машина должна быть дорогой, дом огромным, а одежда сшитой на заказ. Многих людей такая показушная роскошь раздражала, но Герберт считал подобную реакцию успехом и искренне ей наслаждался.

В такие моменты он вспоминал о своём детстве. Маленькая комната общежития, забитая пустыми бутылками и шприцами, отпечаталась в самой душе писателя. Герберт невольно возвращался туда в попытках понять, что пошло не так. Может, он стал таким после смерти родителей? Писатель по сей день помнил, как отец медленно умирал со шприцом в руках, дёргаясь в конвульсиях на полу. Сын тогда даже не вскрикнул, он лишь смотрел, воспринимая смерть своего отца как нечто обыденное. Ровно также он отнёсся к смерти матери, когда через год полицейские пытались объяснить восьмилетнему ребёнку, что его мать задушил пьяный клиент, бродивший в стенах борделя.

Эти события сломали бы взрослого человека, но ребёнка они даже не тронули. Герберт не видел в маме и папе родителей, для него они были просто вечно пьяными незнакомцами, которые иногда его подкармливали.

Секунда, что машина стояла перед домом, показалась Герберту вечностью. У самой двери был припаркован джип. Чёрная громоздкая машина без номеров, что писатель не видел прежде. Гостей он не ждал, да и Моргана не стала бы принимать их, не сообщив мужу, уж в этом он не сомневался.

Взгляд скользнул с джипа на настежь открытую входную дверь. Герберту это не нравилось. В животе червём извивалось мерзкое чувство. Опасение, страх, тревога - всё перемешалось и забурлило в его животе мерзкой массой. Руки покрепче сжали руль, гул не заглушённого мотора рокотом отзывался в его ушах.

Герберт ждал, сам не знал чего, но ждал. В голове промелькнула аналогия с солдатом в засаде, что смирно прячется в кустах, ожидая сигнала к атаке. Писатель тряхнул головой, отгоняя навязчивые аналогии и сравнения, что яркими картинками роились в его мозгу. Сейчас было не время сочинять, на кону могли стоять жизни его детей и жены, и Герберт не мог себе позволить тратить внимание на литературные заготовки и наброски.

Он всё ждал и ждал, сам не понимая чего. Открыв дверь и взяв лежащую на соседнем сидении трость с головой Анубиса на наконечнике, Герберт высунул одну ногу. В этот самый момент и раздался сигнал, которого писатель ждал.

Жуткий звериный вопль смешанный с человеческим криком агонизирующей боли, казалось, прозвучал на весь лес. Забыв всё на свете и выронив трость, Герберт рванул к дому, спотыкаясь о каждый камень, то был крик его сына Никодемуса.

Люди, что знали Дарнелла, никогда бы не назвали его спортивным человеком, ибо телосложение у него было щуплое, а отдышка настигала его уже после подъёма через несколько лестничных пролётов, но в тот момент, что он бежал к сыну на помощь, его скорости позавидовали бы даже олимпийские чемпионы.

Переступив порог, Герберт тут же поскользнулся и упал прямо в бордовую лужу, раздавив своим телом чей-то вылетевший из глазницы глаз. Не поднимаясь, он огляделся.

Всё было заляпано кровью. Пол весь был покрыт бардовыми лужами, обои были перепачканы красными разводами, а новая, недавно собранная мебель была также испачкана, да ещё к тому же сломана. Кофейный столик, что очень нравился Герберту, был разбит всмятку, дверцу шкафа вырвали вместе с петлями и разломали надвое, а в тумбочке с обувью зияло множество дыр.

Вокруг писателя лежали три трупа крепких сильных мужчин или то, что от них осталось. Грабитель перед ним валялся с согнутыми в обратную сторону коленями и размозженной головой, втоптанной в паркет. От второго осталось одно лишь туловище, а третий был кусками разбросан по всей прихожей.

Прежде чем Герберт что-либо понял, он ощутил, как его кто-то поднимает, помогая встать, кто-то маленький, по пояс писателю. Когда тот уже стоял на ногах, весь перепачканный кровью, раздался угрюмый детский голос:

- Привет, пап.

Герберт несколько раз моргнул, затем схватился за сына.

- Ник, ты в порядке?! - судорожно спросил писатель.

- В порядке, - отмахнулся мальчонка в футболке с рок-группой и чёрных джинсах. - Просто...

- Просто он маму не слушает, - раздался обворожительный, гипнотически прекрасный женский голос.

При виде подходящей к ним Морганы, Герберт невольно сглотнул.

Её кожа была настолько бледной, что казалось, будто бы её недавно эксгумировали. Алые пятна придавали её трупному виду особый, завораживающий контраст, а пропитанное кровью платье соблазнительно обхватывало фигуристое тело. В голове Герберта возникла картина, будто перед ним не вампир, а сирена, плотоядная русалка, манящая его ко дну.

Дарнелл неожиданно для себя присвистнул, смотря, как с клыков Морганы капает кровь, превращаясь в алые ручейки, стекающие по всем её формам. Ей всегда нравилась его реакция. Каждый раз он, словно юнец, восхищался одним лишь её, будоражащим воображение, видом. Поправив причёску, делающую Моргану похожей на моделей из журналов пятидесятых годов, вампирша подошла к мужу и нежно поцеловала его шею. Герберт вздрогнул, а она лишь усмехнулась, а затем повернулась к сыну и серьёзным, поучительным тоном сказала:

- Сколько раз я тебе говорила за кресты не хвататься?

- Я его просто не увидел.

- Сколько раз я говорила быть внимательным?

Никодемус фыркнул.

- Ну ничего, ожог быстро заживёт, - Моргана перевязала ладонь сына смоченным чем-то чёрным бинтом, - Урок тебе будет.

Она снова повернулась к Герберту, подмигнула, а затем ещё раз поцеловала его в шею, оставив очередной кровавый след и вынудив дикие толпы мурашек пробежать по его телу. Никодемус скривился.

- Найдите себе комнату, - сказал он, морщась.

- Так. - Герберт упёр руки в бока. - Что тут случилось? И кто сломал всю мебель?

Моргана посмеялась.

- Ничего особенного, - она махнула рукой. - Эти глупцы считали, что смогут нас ограбить, но вместо этого лишь накормили.

- А мебель?

- Так они и сломали, - сказала она разводя руки, - Да, Никодемус?

- Да, они и сломали, - с плохо сыгранной уверенностью подтвердил он.

- Ник. - грозно сказал Герберт, смотря на сына.

- Ладно, это я её сломал, - молодой дампир вскинул руки.

- Ты бы его видел, - гордо сказала Моргана. - Сперва оглушил вон того дверцей шкафа и ноги разломал, а затем схватил второго за голову и дырявил ей тумбочку, прежде чем раскидать его во все стороны. Ещё бы за крестик на шее не схватился, когда первого добивал. А вон того, - она указала на туловище, валявшееся на полу, - я разделала. Хорошая чашечка выйдет из его черепка, как думаешь?

Герберт ничего не ответил.

- Да я шучу. Ручки в ней хранить, да и того слишком много ему чести.

- Ник, - наконец сказал Герберт. - Мебель-то за что?

- Разозлился я, - он отвернулся, скрестив руки на груди. - К нам в дом вломились, стали угрожать, а я такого терпеть не стану! - мальчик грозно топнул, оставив ещё одну вмятину в полу.

Герберт вздохнул, а затем потрепал сына по голове.

- Молодец, сынок, - сказал писатель, - такое с рук спускать нельзя. Маму с сестрой защитил, пока меня не было, как и должен. Я горжусь тобой, но прошу, в следующий раз потроши своих обидчиков на улице.

- Хорошо, пап, - Никодемус посмотрел на родителей, а затем самодовольно улыбнулся, походя на сытого и довольного кота. - Обещаю.

- Молодец, чемпион. Кстати, где Делайла?

Моргана указала на потолок. Там, словно ожившее кровавое пятнышко, ползала годовалая девочка, пытаясь ухватиться за повисшие на люстре кишки.

- Ну... Как всегда, - сказал Герберт.

За те двадцать лет, что он был женат на вампирше Моргане и растил двух детей-дампиров, у него совершенно пропало чувство удивления, ровно как и страх перед какой-либо формой убийства, что и так был у него слабо развит.

Он хорошо помнил, как они познакомились. После смерти родителей Герберт до своего совершеннолетия жил в приюте. Никто не хотел забирать безэмоционального ребёнка, что был полностью замкнут в себе.

К шестнадцати годам он обзавёлся какими-никакими друзьями, по крайней мере, он так думал, когда на деле к тому времени он лишь научился подражать эмоциям окружавших его юнцов и девиц, когда на деле он мало что испытывал. Настоящая привязанность у него сформировалась лишь к бездомной собачке, что он прозвал Кнопкой. Именно в те годы Герберт впервые проявил интерес к писательскому ремеслу.

В семнадцать лет, одной бессонной ночью, делая записи в блокноте, он увидел, как с крыши на крышу с нечеловеческой силой и ловкостью перепрыгивала женщина, а затем обернулась летучей мышью и скрылась на заброшенном заводе. Друзья рассказу Герберта не поверили, но согласились сбежать ночью, чтобы осмотреться, сочтя это забавной авантюрой.

Той ночью Моргана их и убила. Кого разорвала голыми руками, кого выпила досуха, неважно, Герберт всё равно ничего не ощутил. Не научился он чувствовать искренние эмоции, даже страх за друзей и их жизни и тот был наигранным притворством. Но Моргана быстро научила его, даровав первое подлинное чувство.

Страх. Древний, как сама жизнь, первобытный испуг, рождённый рептильным мозгом, овладел юным Гербертом, когда вампирша прижала его к грязному полу, наступив на грудь, готовясь раздавить её. Его спас лишь вывалившийся из кармана блокнот, записи в котором завладели любопытством Морганы. Спешить ей всё равно смысла не было.

Читала она долго, не без интереса и восхищения она изучала черновики начинающего писателя. На следующее утро Герберт проснулся в своей комнате, как бы он ни пытался, нечестивая сила вампирши не позволяла ему рассказать всю правду о пропаже друзей, вынуждая делать вид, будто он ничего не знает. Герберт долго пытался убедить себя, что всё случившееся было лишь дурным сном, но когда всё же смог, Моргана сама к нему пришла.

Одним днём, чуть не даровав Дарнеллу седые волосы, она зашла в приют, притворившись, что хочет усыновить ребёнка. Никого, само собой, она брать не стала. Ей просто нужно было приглашение, чтобы вернуться позже, когда свет божьего солнца не будет лишать её сил. Герберт ждал её, разложив на подоконнике чеснок и расставив по комнате кресты, лишь чтобы полчище посланных вампиршей крыс и мышей всё растащило, расчистив путь хозяйке, что теперь могла приходить, когда хотела.

На удивление, она не стала его убивать или пить его кровь, вампирше понравилось, как он пишет, потому она сделала его своим неофициальным слугой. Практически каждую ночь Моргана приходила, говорила, что писать, и по многу раз заставляла его переписывать книгу, что стала первым романом Герберта. Биография его будущей жены, написанная под её диктовку.

Они долго работали вместе. Годы шли, они стали встречаться чаще и в нерабочее время, понемногу открываясь друг другу. Герберт знал её, знал, что её такой сделало, как она жила и какими маршрутами в её голове бродят мысли. Но самое главное, он впервые чувствовал что-то искренне. Интерес, любопытство, застенчивость, тревожность, искренность — каждую эмоцию он будто чувствовал впервые и только в присутствии той, что сделала из него писателя Герберта Дарнелла. Моргана же тоже впервые за десятилетия что-то испытала, что-то ей давно забытое. Привязанность. Сперва она привязалась к нему как к человеческому питомцу, коих у неё в своё время было много, затем как к чему-то большему. Моргана хотела, чтобы он стал великим автором, достойным её биографии, потому она вкладывала в него много сил и времени, став сперва строгим учителем, затем наставником, а потом и другом. К моменту свадьбы они знали друг друга лучше, чем знали самих себя. Дальше у них появились дети, и вот они здесь. Стоят окружённые смертью и кровью, пытаясь снять повисшую летучей мышью дочь с потолка.

Ужин удался на славу. Никодемус и Делайла с удовольствием уплетали торт, что принёс отец, Моргана наслаждалась свежим человеческим мясом, Герберт же обошёлся запечённой с картофелем говядиной. Вампирша с уважением относилась к желанию мужа питаться обычной едой и не скатываться, как он говорил, к примитивному каннибализму, потому ей пришлось учиться готовить для него и детей, хоть сама она такой едой питаться не могла.

По итогу вечера Герберт сидел на диванчике у крыльца заднего двора с бокалом виски в руках и верным питомцем рядом. Кнопка, верная собачка, что писатель приютил ещё в приюте, по сей день оставалась его верным компаньоном, хоть и давно умерла. Моргана воскресила Кнопку, чтобы Герберту не пришлось по ней горевать. Сейчас, правда, от неё остался один лишь любвеобильный скелет, что часто ластился к хозяину, тыкаясь мордой ему в щёку.

Герберт схватил палку и кинул подальше в лес, Кнопка тут же устремилась за ней. Писатель вздохнул, провожая любимца взглядом, а затем обратил внимание на новый оберег, что Моргана повесила на крыльце перед ужином. То был символ пентаграммы из человеческих костей, связанных красной лентой.

При его виде Герберт вспомнил один случай, который каждый раз вспоминал, думая о силах своей жены. На самой первой его автограф-сессии, а вернее, до её начала, он встретился с мужчиной в чёрном костюме-тройке с кроваво-красными вставками и таким же красным галстуком. На голове у него был чёрный цилиндр, глаза скрывали круглые солнцезащитные очки. Длинные волосы были неестественно тёмными и ухоженными.

Герберт видел его впервые, но чувствовал себя так, будто знал его всю жизнь, и знакомство это было пренеприятное. Незнакомый знакомец ехидно ухмыльнулся, разглядывая лежащие тома биографии Морганы, а когда пришла сама вампирша, то при виде мужчины в чёрном замерла в том же неописуемом ужасе, что и Герберт, когда она прижала его к полу того завода. Странный субъект тем временем достал из-за пазухи свой том, подошёл к Герберту и молча попросил автограф. Писатель не стал сопротивляться, поставил свой первый автограф, после чего неизвестный скрылся за ближайшим поворотом.

Герберт впоследствии узнал две вещи. Первое, Моргана боится этого существа как ничто другое, и, возможно, он был её единственным страхом. Второе, она ни за что не будет о нём говорить, ибо он, это нечто, по своей прихоти может заявиться к тем, кто смеет звать его по имени.

Писатель отогнал дурные мысли об ужасающем мужчине в чёрном и пристрастился к другим тяжким раздумьям.

- Как я сюда попал? - проговорил он, кидая палку вернувшейся Кнопке.

Стоило собаке убежать, как тут же к нему на диван запрыгнула волчица и стала облизывать его. Герберт ухмыльнулся, почесал её за ушком, та довольно закатила глаза и превратилась в Моргану. Довольная и сытая вампирша обняла мужа и легла рядом с ним, положив голову ему на грудь.

- Я позвонила своим рабам в полиции, - довольно шипя, сказала она. - Завтра утром приедет специалист и вымоет нам прихожую, а после обеда поедем за новой мебелью.

- Ты же хотела отоспаться.

- Потом. Днём я хоть и лишена большей части сил, но я же не сгорю.

Моргана посмеялась и посмотрела на Герберта. Тот задумчиво смотрел куда-то вглубь леса, явно чем-то терзаемый.

- Что-то не так? - настороженно спросила Моргана.

- Да так... Просто задумался.

- Мне-то ты можешь сказать.

Герберт помялся, а затем всё же сказал:

- Мне с тобой хорошо. Я тебя люблю, душу ни чаю в наших детях. У меня есть талант, слава, достаток, но...

- Но?

- Но при этом ты ешь людей, наши дети - серийные убийцы, моя собака - оживший скелет, а завтра к нам в дом приедут из полиции, чтобы убрать следы резни.

Моргана испуганно на него посмотрела.

- Тебе с нами больше не нравится? - тихо спросила она, глядя ему в глаза.

- Нет. Конечно, нет, - уверенно ответил Герберт. - Я ни за что на свете вас не оставлю. Мне просто... Непонятно, как моя жизнь могла так сложиться, что смерть и кровь сравнялись по значимости с уборкой дома? Это... Странно, не находишь?

- Я часто себя это спрашиваю. Но знаешь... Жизнь, даже моя, вещь непредсказуемая. Много лет назад в средние века я продала душу, чтобы стать вампиром и защитить своих детей. Я прошла через всю людскую историю, оберегая своих потомков, чтобы однажды увидеть смерть последнего из них. Я лишилась всякого смысла.

- Да, - Герберт погладил её по голове. - Я знаю.

- Я была потеряна до нашей первой встречи. Убивала от скуки и не знала, к чему стремиться. Потом в моё бессмертие пришёл ты. Я открылась тебе, полюбила... Ты вернул моему бессмертию смысл, любимый.

- Ты мне льстишь.

- Я хочу, чтобы ты знал и помнил, Герберт. Ход жизни, даже вампирской, нельзя остановить. Даже бессмертные продолжают бродить по закоулкам бытия, не зная, что их ждёт. Не важно, что нам преподнесёт вечность, главное, как мы с тобой это примем.

- Ты принесла много безумия в мою жизнь, любимая, но ещё больше тепла и нежности... Я благодарен тебе за это.

Пауза. Тихая, нежная пауза между двумя возлюбленными, что в который раз со всей искренностью, на которую только были способны, приняли друг друга без каких-либо "но".

- Так... Когда ты планируешь обратить меня?

- Когда ты перестанешь становиться краше с годами.