Семь шагов за гранью

1. Старый перекрёсток

Старый перекрёсток на самом деле является местом пересечения Пайнс-лэйн и Кобблстоун-роуд, но никто не говорит о нём так. Все называют его только «Старый перекрёсток».

Новые автомобильные дороги проложили чуть дальше, а здесь прежде пересекались пути, ведущие с лесопильни и от каменного карьера за городом. Сейчас лесопильня заброшена, новая расположилась в другом месте; карьер тоже много лет уже не разрабатывают, былые раскопы поросли молодым лесом, проёмы заполнены водой.

Возле перекрёстка, чуть в глубине, в роще вездесущего ольшаника, стоит старый дом. Одно слово «дом», лучше было бы назвать его скелетом дома: уцелели лишь внешние стены, а крыша и все внутренние перегородки давно провалились, превратились в кучи кирпича и гниющих остатков дерева, замшели, поросли сорняками и острыми, точно стрелы, частыми стволами верб и осинок. Несмотря на то и дело возникающие зловещие слухи, дом пустует. Нет внутри ни следов кострищ, ни чёрного алтаря, ни зловещих отпечатков ладоней по стенам, ни хотя бы бутылочных осколков. Установленная видеокамера могла бы заснять барсуков, лисиц, енотов, а временами даже оленей, но вряд ли — людей.

При условии, если бы видеокамера вообще сработала в этом месте, чего никто, впрочем, не проверял, да и вряд ли мог бы проверить.

Дом уже давно превратился в свой собственный призрак, пустую улиточную раковину.

Ничего в нём нет кроме…

…ничего.

Но почему же именно этот дом оказывается немым свидетелем, задником сцены, фоном того, что происходит? Как будто нечто невидимое притягивает своими щупальцами беспорядочные чувства, одиночество, неприкаянность, всё то невыразимое, чему так сложно подобрать слова?

Невыразимое — невыразимому.

Незримое — незримому.

Ничто — ничему.

Пустые глаза Бетси Ковальски смотрят в небо и меняют цвет вместе с ним, становясь темнее вместе с сумерками.

Старый Рутгер скоро будет проезжать мимо на своём мотоцикле с коляской и найдёт её.

Это станет началом.

А, может быть, концом.

2. Ночное небо. Фил

Сегодня, как и всегда, есть те, кто спит, есть те, кто бодрствует, есть пребывающие в иных мирах и измерениях — у кого-то это мечты, у кого-то творчество, у иных бред или опьянение, или просто травма, или болезнь… Есть живые и есть мёртвые. Человеческие существа, создания пограничного толка и не-люди, твари божьи (ведь дьявол, по слухам, творить не умеет). Все — одновременно, ловко пойманные в капсулу времени, как увязшая в янтаре муха; все — и сегодня, и вчера, и завтра, всегда — если судить по человеческим меркам и почти совсем никогда — если судить по меркам Вселенной; вспыхивающие на фоне тёмной ночи огоньки светлячков, танцующие свои исчезающие во мраке короткие жизни, или далёкие звёзды, чей свет миллиарды лет летит, чтобы быть пойманным случайным взглядом. Хрупкость и монументальность в одном.

Фил Декарт смотрит наверх, в усеянное звёздами небо. Звёзды кажутся ему мигающими глазами — словно заговорщики, собрались и перемигиваются, потирая руки. Ах-ха-ха, как смешно, как забавно то, что творится на этой крошечной земле, где люди — это всего лишь пыль на поверхности! Зола к золе…

Воспоминание о матери приходит нежданно.

Обгоревшие кости среди развалин старой лечебницы. Был большой пожар. Опознавали по зубам… Он потом развеял прах над рекой, как она и просила когда-то. И, хотя та вода уже давно утекла, река теперь связана для него с матерью…

Какое значение это имеет для звёзд? Никакого, Фил, никакого.

Какое значение для звёзд имеет то, что произошло с Бетси Ковальски?

Никакого, Фил.

Никакого.

Женщины. Они кажутся такими слабыми. Они кажутся такими сильными. Они живут, а потом они умирают, и кого они оставляют после себя? Детей, возлюбленных, супругов, родителей? А если никого?

Фил не может объяснить, отчего именно эта смерть — смерть Бетси Ковальски — так разбередила его душу. Он ведь почти не знал её. А вот Николь с Бетси была знакома, они дружили. Может быть, поэтому? Или связи вообще не играют никакой роли, и в его душе эта смерть откликается чем-то иным? Может быть, милосердием?

Фил опускает глаза, находит в кармане зажигалку. Сигарету он взял ещё в кабинете. Пятачок для курильщиков огорожен невысоким парапетом, Чаз обычно называет его «загончик для скота».

Фил успевает сделать несколько затяжек, как задняя дверь открывается, выпуская тёплый электрический свет, и скоро к нему присоединяется сам Чаз. Ненадолго — Чаз всегда курит как-то скомкано, маленькими заходами, растягивая одну сигарету на несколько раз. Пытался бросить, пока был женат, но так и не сумел — дед курил всю жизнь, под конец у него были серьёзные проблемы с лёгкими, а сам Чаз начал ещё в школьные годы. Он и сейчас торопливо втягивает дым, бросает боковые взгляды на Фила, затем, мотнув головой, снова уходит. Тяжёлое дело. Тяжёлое, непонятное и бессмысленное какое-то.

Фил закрывает глаза, представляя, как сумрак касается его мягкими лапами наподобие кошачьих. Звёзды начинают тихонько петь со своих высот, сверлят своими тонкими голосами новые дырочки в голове…

Надо зайти внутрь, напомнить Чазу, что рабочий день давно закончен.

Перед тем, как вернуться, Фил ещё раз поднимает взгляд к небу. Задымлённую светом фонарей тёмную синь процарапывает след метеорита — падающая звезда, и Фила охватывает беспокойство, что-то вроде предчувствия, как будто ожидаются то ли перемены, то ли нечто новое… По телу пробегает дрожь. Глаза продолжают видеть царапину, оставленную сгоревшим в атмосфере куском космического мусора, словно след когтя.

Версия, что на Бетси Ковальски напало дикое животное.

Зачем она пошла к Старому перекрёстку? Говорят, там бывают ведьмы. Но только откуда здесь ведьмы?.. И что за чёрт дёрнул идти туда хорошую девушку Бетси?

Фил качает головой. Поздно уже. Ни до чего путного ты не додумаешься, Пёс.

Он, конечно, не знает, что Келли Марино уже в пути и скоро прибудет в городок.

Не знает Фил и о том, что Эммануэль «Мэнни» Аяла в этот же момент стучит в дверь самого крайнего жилого фургона в трейлерном посёлке — месте, где обитают лишь отщепенцы да заблудшие души. Мэнни не выглядит здоровым, длинные вьющиеся волосы засалены, пропитанная потом одежда покрыта дорожной пылью. Джордж О’Риордан, рывком распахнув дверь, наставляет на него свой старый револьвер 44-го калибра, а затем видит неуверенную, быстро увядающую улыбку Мэнни. Что-то меняется в лице О’Риордана, человека-скалы; быстро спрятав оружие за пояс, он подхватывает Мэнни и практически заносит его на себе в своё более чем скромное жилище.

В этот же момент семнадцатилетний Стивен Шварц, сын Мелиссы Шварц, «этой кликуши», как её называет Чаз, сидит в своей мансардной комнате возле раскрытого окна и смотрит на луну. Стивену опять кажется, что его отец вовсе не умер, что он жив, но как будто не может вернуться.

Отец Стивена не может вернуться вот уже девять лет.

3. Чёрная луна. Чаз

Вечер длится, мысли убегают. Чаз пытается сосредоточиться на деле, но рассудок как будто сам по себе выставляет заслонки: не иди туда. Там опасно.

Чаз вспоминает последнее Рождество, которое он провёл с Мэнди, прежде чем всё у них случилось так, как случилось, до того, как она уехала и оставила его наедине с осознанием Макманусовских родовых проблем по мужской линии (Чаз считал, что в его роду не больше проблем, чем у других). Так вот. У Мэнди был тогда тот забавный свитер, на котором был изображён Рудольф-северный олень с бубенчиками на рогах. Бубенчики были самые настоящие, а когда Мэнди надела свитер, они оказались как раз на её грудях. Чаз весь вечер играл с этими бубенчиками. Хорошее было Рождество. Они потом ещё занимались сексом, а на утро подарили друг другу подарки, и Мэнди даже повторно натянула свитер с оленем. С тех пор прошло уже два с половиной года, и большую часть этого времени они не являлись больше мужем и женой. Вот тогда-то Чаз и начал понимать фразу про «родовые проблемы». У всех его трёх тёток с семьями всё было отлично, но родной дядя умер молодым, не оставив детей. Родители Чаза тоже давно были мертвы. Мэнди за все пять лет их брака так и не смогла забеременеть.

— Что с вами не так, с женщинами? — бормочет Чаз, в очередной раз просматривая отчёт патологоанатома. Бетси Ковальски, двадцать три года.

Когда Мэнди ушла, действительно ушла от него, Чаз не мог выразить это чувство словами. Ему казалось, будто внутри у него находится что-то вроде надувного шара в форме человечка, основная часть которого располагалась в груди; короткие ручки и ножки захватывали плечи и живот, голова приходилась на шею. И вот этот шар-человечек как будто весь был истыкан иглами. Он не лопался, он просто ощущался болью. Такая розоватенькая, телесного цвета резина или, может быть, тонкая кожа. Воздух внутри. Иглы. И боль. Шар-человечек первое время присутствовал в нём постоянно. Иногда Чаз забывал о нём. А потом он вдруг снова возникал, и иглы никуда не уходили — не выталкивались, не проваливались, просто оставались воткнутыми. Это было настолько кошмарно, что Чаз не понимал, как вообще можно жить с такой вот штукой внутри — болели фантомные раны, дыхание перехватывало. «Ничего, Чаззи, — утешал он сам себя, — это просто бывает… куча людей проходит через это или уже прошла… и все живы». Или говорил себе: «Всё к лучшему. Ей будет лучше без тебя, а ты встретишь кого-нибудь другого. Просто была не судьба». Потом он думал о том, что они были вместе пять лет, и до того ещё несколько, а он так и не сделал её счастливой — и надувной человечек появлялся снова.

Позже он как-то поинтересовался у Фила, что тот чувствовал, когда расстался с Николь Кауфман. Фил пожал плечами.

— Я не знаю, как это описать. Просто мы не подходим друг другу. Всё хорошо, но где-то не сходимся…

Чаз энергично замотал головой.

— С женщинами не бывает так просто, Фил. Если «где-то не сходимся» — это может означать что угодно, от аллергии на кошек до отношений на стороне…

Но, может быть, у Фила и правда было как-то иначе. Может быть, дело и правда было в аллергии на кошек. Да и с Николь они только встречались, даже не жили вместе. Интересно, у них хоть секс был? Эта мысль ненадолго развеселила Чаза, но в голове не задержалась.

Чаз берёт фото Бетси и пытается разглядеть в её лице «печать смерти». Как там выразилась эта сумасшедшая кликуша Шварц? «Печать смерти». «Бетси Ковальски была отмечена печатью смерти». У неё после исчезновения мужа кто только уже не был отмечен этой «печатью»… По сути, все мы покойники. На каждом из нас эта печать, никто не живёт вечно.

Жаль её парнишку, Стива. С такой мамашей…

Чаз качает головой. Потом легонько ударяет себя по лбу. Опять отвлёкся.

Женщины…

Когда Мэнди ушла, ему хотелось выть. Ночью он вышел на задний двор старого дедовского дома, в котором жил с детства, с тех пор, как дед взял их с матерью к себе, и в который сам Чаз привёл затем свою жену, запрокинул голову и зажмурился, чувствуя, как из уголков глаз к вискам протягиваются горячие дорожки слёз. Звёзд он не мог разглядеть из-за застилавшей глаза дымки, но знал, что они где-то там есть. А вот луна в ту ночь была полная, круглая, словно ярко начищенная серебряная монета, и свет её обжигал. Чаз стиснул зубы и — нет, не завыл, промычал. Но он очень чётко помнил, что ему хотелось выть.

Зачем я думаю об этом?

Чаз переводит невидящий взгляд на стену. Там, уже почти слившись с казённым зеленоватым цветом, которым окрашены внутренние помещения, висит карта округа, жёлтым обозначены главные дороги, оранжевым — менее значительные. Чаз склоняет голову на бок, к самому плечу. Надо будет сказать Филу. С такой позиции очертания городка напоминают оскаленную морду волка.

Бетси Ковальски.

Они ведь даже не похожи внешне. Ну, то есть, не слишком-то похожи. И, потом, Мэнди ведь жива. Где-то там. Встретила другого мужчину, более подходящего, но не того, кто я.

Так, Чаззи, соберись.

Чаз ловит себя на том, что тупо смотрит на фото Бетси Ковальски, и раздражённо фыркает. Не думается. Вернее, думается, но не о том. Здесь новое дело, жертва эта, девушка, а он о жене вспоминает. Фил ушёл покурить, пожалуй, тоже стоит выйти на пару минут, постоять на улице, хоть немного проветриться.

Просто ему немного больно. Совсем немного больно до сих пор. А кому-то больно из-за Бетси, и, наверное, гораздо больнее, чем ему.

В следующий момент чей-то голос чётко произносит: «Чёрная луна». Чаз, вздрогнув, оборачивается, но кабинет пуст. Бетси улыбается с фотографии. Картографический перевёрнутый волк скалится со стены.

— Чёрная луна, чёрная луна, — бормочет Чаз себе под нос, едва ли осознавая, что делает. Словосочетание кажется очень знакомым, более того: значимым. Не просто два слова рядом. Не просто символ, а — Символ.

Симптом, связанный с лёгким жжением в глазах (хотя это, понятное дело, от усталости), с едва заметной дрожью в теле (вот тебе и воспоминания о жене. О бывшей жене).

Чёрная луна. Что-то крайне важное, что-то, что просто так не забудешь.

Чаз забывает эти слова, когда выходит из кабинета, но при этом — уносит их внутри.

Чёрная луна, Чаз. Чёрная луна.

4. Келли

Келли открывает дверцу грузовика, на котором проехал последние километров пятьдесят, и выпрыгивает на пустую автостраду возле указателя «Олдер». Водитель, перегнувшись, захлопывает дверцу, и грузовик сворачивает на дорогу, ведущую левее городка. Келли машет рукой вслед машине, прощаясь. Кожаная рокерская куртка, узкие чёрные джинсы с дырами на коленях, майка с принтом любимой группы, кроссовки, круглые солнечные очки, чёрная бейсболка. Короткие растрёпанные розовые волосы, серьги в ушах, пирсинг в бровях, губе и носу. За спиной — рюкзак, на плече — художественная папка с бумагой. Келли не слишком высокий, но и не маленький, скорее худощавый, но с достаточно широкими плечами. Руки, скрытые курткой, украшены татуировками, перебирающимися на шею, торс и даже тыльную сторону ладоней. Ему немного за двадцать.

Водитель, подбросивший его до указателя, вопросов не задавал, только косился иногда на Келли с напускным безразличием. Видно было, что ему есть, что сказать и как прокомментировать внешность своего попутчика, но узнав, что тот едет до Олдера, он только смерил Келли с ног до головы, хмыкнул и странно скривил рот. Всю дорогу он сжимал в губах окурок сигареты, хотя и не курил.

Келли думает, что вполне мог бы нарисовать его по памяти — расслабленная поза, круглый живот под потёртым джинсовым комбинезоном, старая выгоревшая серая футболка, открывающая мощные волосатые руки, квадратное лицо с вертикальными морщинами на щеках, поседевшие тёмные волосы, выбивающиеся из-под заношенной красной бейсболки. И эта прилипшая к нижней губе сигарета. Колоритный тип.

Связь пропала ещё по пути, но Келли свалил это на обычный «межгород» — вышки не везде установлены, вот доберусь до городка, опять заработает… Не заработало.

Келли шагает по дороге в городок. На въезде — кафе для дальнобойщиков, шиноремонтные мастерские, оптовые магазины. Идти часа два, но по сравнению с оставшейся за спиной дорогой это совсем мало.

Вот и граница: технические сооружения и неприглядные хибары уступают наконец место прилично выглядящим домикам с палисадниками или хотя бы лужайками. Кое-где есть и заборы. На крышах домов виднеются рыбьи скелеты антенн, немного непривычные, Келли таких не видел раньше. Его обгоняют машины, легковые и грузовые, проносится мимо серый междугородний автобус с номером «13». Келли достаёт из кармана телефон, но пиктограмма, обозначающая доступные сети, всё так же перечёркнута. Может быть, это просто «мёртвая зона»? Но он идёт дальше, а сигнал так и не появляется. Келли никак не может поверить в происходящее до конца — он и дело достаёт мобильник и смотрит на экран, прогоняет пальцем пункты меню, открывает настройки, выключает и снова включает устройство… Бесполезно.

Сотовая связь здесь не работает.

Или же: сотовая связь здесь вообще не предусмотрена. Фантастическая мысль, но и безрадостная при этом.

Ещё один тревожный признак заключается в пиктограмме, обозначающей заряд батареи: она красного цвета, то есть мобильник Келли на последнем издыхании.

Келли видит телефонный аппарат на здании маленького автовокзала и улыбается, снисходительно допуская мысль о том, что «эту штуку можно будет использовать». Но было бы неплохо найти какой-нибудь сервисный центр. Может быть, просто что-то случилось с его мобильником.

Через некоторое время Келли замечает странную особенность: местные не пользуются сотовыми телефонами. Он не видел ни одного человека, уткнувшегося в экран мобильника. Зато приметил девочку-подростка, непринуждённо болтающую по телефону в будке возле почты. Похоже, тут действительно «мёртвая зона», но местных это не слишком беспокоит.

Примерно в начале десятого (он это запомнил, поскольку на здании почты были часы, а от почты он шёл ещё минут тридцать) Келли Марино появляется у дома Бетси Ковальски. День очень погожий: солнце ласково греет, лёгкий ветерок шевелит листву и травы, птицы распевают, носятся пчёлы, порхают бабочки. Келли поднимается на крыльцо дома Бетси, выкрашенного в небесно-голубой цвет, её любимый цвет. Он улыбается, увидев медный молоточек, и стучит в дверь. За секунду до того, как дверь открывается, он вдруг понимает, что всё плохо. Всё очень плохо. На пороге стоит женщина, и от взгляда на неё у Келли всё обрывается внутри, потому что на него глядит Лицо Скорби: она словно нарисована простым карандашом на листе бумаги, грубыми размашистыми штрихами, передающими состояние, но не индивидуальность.

— Здравствуйте, — говорит Келли, вернее, с удивлением слышит свой голос, — я Келли Марино, эээ… друг Бетси, она должна была предупредить…

За спиной у женщины показывается мужчина, который сломан внутри, но пока что ещё сам этого не понял.

— Келли… — Мужчина вздыхает. Женщина отворачивается и уходит вглубь дома. — Келли Марино…

— Что-то… случилось? — продолжает слышать свой голос Келли.

— Заходи, Келли Марино. А Бетси… Бетси больше нет.

Его приглашают войти. Из выученной вежливости, на автомате.

В прихожей Келли снимает свой рюкзак и оставляет его возле стены. Он наклоняется, чтобы расшнуровать пыльные кроссовки, но отец Бетси, машет рукой, глядя куда-то сквозь Келли:

— Можете так.

Неловкое молчание в гостиной с голубыми обоями. Фотографии Бетси на каминной полке: вот она ещё совсем кроха в голубом пальтишке, держится за руки своих более молодых родителей (тоже в пальто; та версия матери больше похожа на Бетси, которую Келли узнал в Эн-Эй, у отца была другая оправа очков, все улыбаются), вот — школьная пора разных лет… Между фотографиями в рамочках стоят фарфоровые статуэтки, маленькие безделушки. Большие старинные часы с перламутрово-жёлтым циферблатом по центру громко тикают, лишь усиливая словесный вакуум. Келли переводит взгляд на стены. Несколько картин, все — с пейзажами, выписаны маслом аккуратно, но непрофессионально. Возможно кто-то из членов семьи или друзей, проносится в голове у Келли. Он представляет, как преподаватель композиции прямо поверх готовой картины нарисовал бы угольным карандашом перспективу и потребовал бы всё перестроить; как преподаватель живописи посоветовал бы использовать дополняющие цвета, чтобы показать объём… Глупые мысли.

На окнах — отдёрнутые гардины с цветочным узором, роль тюля исполняет красивая занавесь, связанная крючком, сквозь неё видны горшки с цветами на подоконнике.

Журнальный столик перед диваном. Большой старинный телевизор в углу.

На ковре виднеются пыльные следы, оставленные кроссовками Келли. Ему немного неловко. Возможно, когда он уйдёт (а Келли уйдёт, здесь оставаться и невозможно, и не хочется) один из этих людей, сидящих справа от него, возьмёт пылесос и уберёт любые признаки того, что в гостиной был кто-то со стороны.

Это вторжение, понимает Келли. Я вторгся в их мир. Я инородное тело. Скоро начнётся аллергическая реакция.

— Кофе? — голос у мамы Бетси звенящий и резкий.

Секундная заминка. Что будет вежливей — принять предложение или отказаться?

— Да, спасибо, — отвечает Келли.

Мама Бетси быстро выходит из комнаты, из коридора доносится судорожный вздох.

— Простите меня. — Папа Бетси поднимается с дивана и следует за своей супругой.

Келли смотрит на самый большой портрет Бетси, почти по центру каминной полки, рядом с часами. Это недавнее фото, Бетси на нём похожа на ту Бетси, которую он знал.

И не похожа одновременно.

Келли не может объяснить, в чём именно дело, но внезапно ощущает мороз по коже.

Он осторожно встаёт и тихо подходит к камину, чтобы лучше рассмотреть лицо девушки.

Кофе приходится ждать довольно долго. Папа Бетси приносит поднос с чашкой, кофейником и вазочкой с печеньем. Келли наливает себе чёрный кофе, выпивает одну чашку и съедает два печенья.

Потом встаёт и говорит:

— Спасибо.

— Пожалуйста, — не слыша его, отвечает папа Бетси.

— Я пойду, — говорит Келли, но в ответ слышит только тиканье часов.

Келли выходит в холл. Ему хочется сбежать из этого дома как можно скорее. (Фотография Бетси улыбается ему в спину.)

— Похороны сегодня в одиннадцать, — слышит он глухой голос мамы Бетси. Она стоит в дверях кухни, сложив руки в умоляющем жесте, хотя вряд ли это осознаёт. — На общем… городском… кладбище… — Мама Бетси склоняет голову и плачет. — Вещи можешь оставить здесь, — вспоминает она.

— Спасибо, — коротко отвечает Келли и, подхватив папку с альбомом, выскакивает за дверь.

Там всё тот же летний день; Келли кажется, что он только что выбрался на солнечный свет из могилы.

Ему некуда идти, поэтому он садится на крыльце и раскрывает альбом, но очень скоро понимает, что не может рисовать. Келли смотрит на белые страницы, теряя чувство времени и пространства, пока нечто, замеченное краем глаза, не отвлекает его. Повернув голову, он видит трусящего прочь чёрного кота.

Келли встаёт. Пора отправляться на поиски городского кладбища. Кажется, он как будто его видел уже. Где-то. Может быть, во сне.

5. Похороны. После похорон

На похороны Келли приходит, чуть опоздав. Встаёт позади собравшихся, а их немало. Голоса присутствующих шёпотом доносят информацию фрагментами: тело задержали для судебно-медицинской экспертизы, но сегодня наконец разрешили похоронить; на Бетси напало какое-то крупное дикое животное, огромные раны на теле, лужа крови; нашли на Старом перекрёстке, такая дичь; загримированная Бетси напоминала куклу, такая хорошенькая; на ней было бледно-розовое в цветочек летнее платье с белым воротничком, в руках — букетик незабудок… Келли не хочет запоминать её такой — с чужих слов. Он совершенно не в силах сосредоточиться на речи священника. Гроб небесно-голубого цвета, но Келли не уверен, что Бетси это порадовало бы.

Это не первые похороны, на которых присутствует Келли, но никогда ещё ни один человек не уходил от него так.

Процесс, несмотря на свою яркую образность, не запоминается. И он даже не кажется важным, словно кричащая упаковочная обёртка, скрывающая за собой пустоту. Келли так и не увидел Бетси в последний раз, а кто докажет, что она действительно была в этом гробу?..

Относительность всего происходящего, какая-то особая нереальность тяготят Келли. Он ощущает себя случайно попавшим в фильм сторонним персонажем. Все эти люди — они ведь даже внешне другие. Келли поднимает голову и краем глаза замечает непонятное движение далеко за спинами собравшихся. Может быть, птица. Или кошка.

Или мюкасы, приходит ему на ум, те самые, о которых рассказывал Энди. А если предположить, что это и правда всего лишь кинодекорация, здесь может происходить что угодно.

Но это также означает, что и Келли может вести себя… почти как угодно. В рамках этого странного кино.

Келли покидает кладбище и долго ходит, едва замечая улицы, пока не опускается на какую-то скамью, с трудом осознавая, где вообще находится. Не глядя по сторонам, он вынимает альбом и карандаш и рисует Бетси по памяти — как они сидели на крыше дома, где живут Энди и Макс, и ветер трепал её волосы; серьёзный взгляд Бетси, когда она смотрела на него снизу вверх и говорила, что Келли непременно нужно рисовать дальше, потому что в его картинах «есть душа»; Бетси вполоборота, улыбающаяся; Бетси в виде ангела…

Как бы он хотел поговорить со своей подругой! Просто поговорить с ней…

Келли опускает глаза на лист, по которому продолжает бездумно водить угольным карандашом, его рот приоткрывается в удивлении — последний портрет Бетси окружён чёрной тенью, а взгляд девушки умоляет о помощи.

— Что за фигня! — тихо ругается Келли. Ему хочется вырвать лист из альбома, смять его, сжечь, уничтожить. Но это словно предать Бетси. Келли оглядывается и как будто впервые замечает, где находится. Когда он ушёл с кладбища, ноги привели его в центр городка, в сквер — квадрат зелени, обсаженный ясенями, с четырьмя скамейками и памятником в центре. Памятник представляет собой фигуру в полный рост в длинном одеянии с капюшоном, не разобрать, мужскую или женскую. «Тебе бы место на кладбище», — думает Келли, поднося карандаш к губам. Вредная привычка — покусывать кончик карандаша. (У Келли был период, когда он любил рисовать угольными палочками, но всегда съедал часть своих рисовальных инструментов. С карандашами несколько удобнее. Хотя руки мажутся не меньше — Келли любит растушёвывать пальцем.) Глядя на статую, Келли начинает набрасывать её на новом листе бумаги. Странное чувство нереальности происходящего заставляет его на некоторое время остановиться, невидящим взглядом глядя на лист бумаги под кончиком замершего карандаша. Не бывает таких скверов, не бывает таких странных статуй. Это нейросеть.

«Да брось! — говорит Келли сам себе, — ведь ты здесь, а это значит, что всё реально!»

Он делает глубокий вдох и продолжает рисунок. Ясени шумят, рассеивая солнечные лучи, пропуская их сквозь листву, как сквозь частое решето.

Сквер окружён официально выглядящими зданиями. Келли не подходит поближе, чтобы прочитать таблички, а предпочитает фантазировать. Вот этот двухэтажный дом в колониальном стиле. Мэрия? А тот, что напротив? Суд? Библиотека? Архив? Мысли текут медленно. Отложив альбом, Келли думает, что, наверное, прошёл не один час. Надо бы поискать место, чтобы переночевать. Понятное дело, в дом Бетси он не пойдёт. Хотя его вещи остались там.

Келли вынимает телефон, но обнаруживает, что тот разрядился.

— Значит, найдём кафе. Поедим и тебя покормим тоже, — бормочет Келли, обращаясь к чёрному прямоугольнику, потом вспоминает, что зарядник в рюкзаке. А рюкзак в доме родителей Бетси. Глупо-то как. Келли не уверен даже, что сможет найти этот дом. Хотя нет, пожалуй, сможет.

Он просто устал. Он долго был в дороге. Все силы бросил, чтобы добраться сюда — зачем? Солнце светит в более тёплом спектре, ясени шумят. Какой же сегодня день недели? Воскресенье? Тогда понятно, отчего никто не заходит в эти здания и не выходит из них. Мэрия. Суд. Библиотека. Архив. Предположительно.

Келли убирает альбом в сумку и встаёт со скамейки. Можно было бы поинтересоваться, кому установлен этот странный памятник в центре сквера, но Келли не хочется нарушать тайну.

В центре города наверняка много кафешек.

Он находит небольшое заведение, где готовят «настоящую итальянскую еду». Конечно, она не итальянская. Келли заказывает пасту с грибами и кофе. Пока он ждёт заказ, осматривает помещение. Сейчас Келли единственный посетитель. Столы накрыты скатертями в красно-белую клетку, на стенах — картинки в рамках, изображающие акварели с итальянскими видами. Келли чуть хмыкает. Он никогда не был в Италии, но его предки оттуда. А частично — из Испании.

Странное смешение чувств. Келли всё никак не может отделаться от ощущения, что попал в очень яркий сон. Вот-вот должно произойти что-то такое, что докажет нереальность всего вокруг. Хотя сам факт, что кафе в воскресный послеполуденный час совершенно пустое — это уже что-то из разряда доказательств. Келли вынимает альбом из папки и делает набросок интерьера, чтобы занять время ожидания.

Официантка приносит заказ. Старшеклассница, пытается подработать на каникулах. Симпатичная, но немного неуклюжая, как будто не слишком хорошо чувствует своё тело. Смотрит с любопытством на Келли. Понятное дело — других розововолосых он здесь пока не видел. Паста очень вкусная, стоило подождать. Садящееся солнце врывается золотом лучей в кафе, делая его как будто немного волшебным.

Когда Келли берёт чашку с горячим кофе, то понимает, что не может сделать ни глотка — из глаз начинают катиться слёзы, как будто горячая пища что-то растопила в нём.

Они должны были сидеть здесь, за этим столиком, вдвоём.

Но Бетси Ковальски мертва.

Официантка-старшеклассница (бейджик «Лиз») смотрит на Келли из глубины зала. Странные деньги этого странного парня она спрятала в своей сумочке, за заказ заплатила сама. Он совершенно нереальный. Может быть, из параллельного мира. Или из будущего. На деньгах — а выглядят они так, как будто это и правда настоящие деньги, как будто ими пользовались — стоят неправильные даты выпуска. Вряд ли это фальшивка. Хоть бы увидеть его ещё раз. Пусть он придёт ещё раз в её смену, она заплатит, она скажет, что он её хороший знакомый, что ему бесплатно, что можно вычесть из её зарплаты… Пусть только придёт ещё раз. И посмотрит на неё.

Келли, промокнув глаза салфеткой, что мало помогает, допивает кофе, давясь слезами. Трясущейся рукой ставит чашку на блюдце и некоторое время сидит, опираясь локтями в красно-белые клетки на скатерти, запустив пальцы в растрёпанные розовые волосы.

Чуть позже Келли встаёт, заходит в туалет, где делает свои дела и ополаскивает лицо холодной водой, затем покидает кафе. Ему нужно вернуться в дом Бетси, забрать вещи, может быть, попросить задержаться на несколько минут, чтобы подключить телефон к заряднику и поискать какой-нибудь хостел или мотель. Это много времени не займёт, он может даже не проходить в дом, а остаться в холле.

Вот такой у Келли Марино план на вечер.

6. Поминки

Келли всё-таки сумел отыскать дом родителей Бетси во второй раз, это было просто: он сперва вышел к автовокзалу, а там путь был примерно знаком. Странно было подумать, что он приехал в городок только сегодня утром — так много успело произойти за это время!

Келли подходит к дому и прислушивается, пытаясь понять, есть ли кто-нибудь внутри. Затем поднимается на крыльцо и звонит. Спустя некоторое время звонит снова. Его окликают. Обернувшись, он видит женщину в тёмно-коричневом плаще на крыльце соседнего дома.

— У них поминки! — кричит она Келли и машет рукой, указывая, вероятно, направление. — Там! Я ушла! Они ещё долго будут!

Келли сбегает с крыльца и подходит поближе.

— Да, я знаю, что поминки, простите...

Женщина, усмехаясь, смотрит на его розовые волосы. У неё самой волосы цвета воронова крыла (благодаря Диане Келли знает, что стрижка называется «боб»), кожа треугольного и острого, какого-то гоблинского лица желтоватая, глаза чёрные, как у лесного зверя, между бровей — крупная родинка. Тёмно-коричневый плащ выглядит старым, от него идёт лёгкий дух хранившейся долгие в годы в кладовке одежды. Прочая одежда — торчащий из-под плаща подол юбки, чулки (или что это?), стоптанные туфли — ему под стать. Келли сложно определить её возраст. Может быть, за сорок. Может быть, нет тридцати. Непонятно. Легко представить её отплясывающей лунной ночью на поляне вокруг костра. Обнажённой. Может быть, поэтому одежда сидит на ней как-то не так? Потому что на самом деле её не должно быть? Потому что на самом деле это дитя леса?.. Его мысли прерывает голос:

— Видела тебя на похоронах. Ты её парень был, что ли? — Женщина рассматривает Келли, не стесняясь.

Келли сжимает губы.

— Я был её другом.

— Ну-ну. Друзья к нам в глушь просто так не ездят.

«Ну и ведьма!» — думает Келли.

— Ведьмой меня считаешь? — прищуривается женщина и, заметив промелькнувшее удивление на лице у молодого человека, хохочет. — А я давно их предупреждала, что девчонка расходная будет. А они не верили. От судьбы не убежишь! Сейчас вот Амалия попросила меня уйти, а ведь я ближайшая соседка, всю жизнь с ними бок о бок, Бетси ещё малышкой помню, во-о-о-о-от такой маленькой! А ты иди, иди, красавчик! А то надоест тут ждать. Если только не хочешь зайти ко мне, странник.

Келли с трудом подавляет желание отступить на шаг.

— Нет, спасибо. Не хочу.

— Как знаешь. Я бы тебя пирожками угостила… Ха-ха-ха! Испугался! Ну давай, иди! — Она отворачивается от него и, бормоча и бренча ключами, принимается отпирать дверь. Келли успевает разобрать что-то вроде «сумасшедшим назовут, так ведь это не моё дело», прежде чем уйти прочь. Как можно скорее. Потому что ему, несомненно, хочется зайти и угоститься пирожками, да только это сплошной приворот и колдовство.

«С каких это пор я верю в ведьм?» — думает Келли и оборачивается, успевая заметить, как закрывается входная дверь, как будто до сих пор ему вслед глядели.

Он идёт до конца улицы, потом сворачивает право, туда, куда ему указывала «ведьма», туда, где сам был сегодня утром, и снова идёт, довольно долго.

Наконец — вот оно, низкое одноэтажное здание, рекламный щит предлагает «Свадьбы, банкеты, дни рождения, любые торжества» и, чуть ниже, «Поминки». Келли кажется, будто он уже видел это здание, помнит его выкрашенные белым бетонные стены и коричневую крышу, эти клумбы и цветочные ящики, подвешенные у окон, и бутафорскую мельницу рядом, но не потому, что был здесь сегодня, а откуда-то из глубины или, может быть, из старого забытого сна. Его пронзает чувство, которое он испытал сегодня раньше в городском сквере и в итальянской закусочной — как будто он всего лишь спит.

Чувство не исчезает, когда Келли входит в зал.

Во главе стола сидят родители Бетси, кажется, ведьма сказала, что мать зовут Амалия? А имя отца он до сих пор не знает. Длинный стол, на нём бутылки и разномастная еда, принесённая по традиции гостями. Такое чувство, будто родители Бетси позвали всех, с кем их дочь хоть раз перемолвилась словом, хотя, конечно, не Келли решать за них. Он проходит в зал и останавливается, пытаясь понять, как действовать дальше. Отец Бетси узнаёт его и громким голосом (он уже успел выпить) предлагает занять место во-о-о-от с этого краю! Несколько суетливая женщина с химической завивкой (Келли понятия не имел, что такую до сих пор делают) просит молодого парня, по виду старшеклассника, придвинуть для, простите, не знаю вашего имени, молодой человек, стул. Стивен, ты меня слышишь или нет? Парень с каким-то несколько остекленевшим взглядом поднимается и приносит один из стульев, стоящих у стены. Келли решает присесть пока что. Ему протягивают одноразовую тарелку и пластиковую вилку и предлагают угоститься кишем, но Келли понимает, что не может здесь есть. Он чужой. Суетливая дама с «химией», кажется, больше не обращает на него внимания, переключившись на свою соседку, с которой вполголоса ведёт какой-то совершенно непонятный разговор. Келли замечает взгляды, которые на него бросают. Шепотки — «он и на кладбище был», «какой-то приезжий», «не отсюда», «говорят, парень её», «ну, Бетси, конечно…», «о покойниках либо хорошо…», «творческая натура» и тому подобное. Он косится на Стивена, который, похоже, является сыном суетливой дамы — в них есть определённое сходство, хотя парень выглядит намного симпатичней. Если бы не этот ушедший в себя взгляд. С другой стороны, это же поминки. Ну и опять же, если это действительно его мать (а сомневаться в этом не приходится судя по тому, как дама несколько раз успела бесцеремонно обернуться со своими замечаниями), то, возможно, таким образом он от неё спасается. Отгораживается словно невидимым прозрачным стеклом. Келли вспоминает, что когда-то они с Энди сочинили забавную историю с героями, очень похожими на этих. Там была немного психанутая мамаша и её сын, который на самом деле был оборотнем, так же, как и его отец. Причём, по сюжету, мамаша ни в какую не желала верить в существование оборотней и усиленно «делала себе развидеть», что, конечно, не имело позитивного влияния на её и так слегка поехавшую голову. Келли чуть улыбается, но тут же закусывает губу. Какая-то уж больно реальная история получилась. Если представить, что парень и правда оборотень… Что-то в нём есть от волчонка, кстати. Волосы длинные, чёлка закрывает пол-лица. Наверняка каждый раз воюет с мамашей из-за стрижек. Фигура хорошая. Может быть, спортсмен. Но не из «качков», скорее, легкоатлет. Спенсер. В их истории парня звали Спенсер. Он очень быстро бегал. Интересно, как эта парочка связана с Бетси? Она почти не рассказывала о своей жизни тут. Только общими словами — что город просто чудо, люди хорошие, всё спокойно, без суеты… Вряд ли она имела в виду эту даму.

Келли опускает взгляд на свою бумажную тарелку. Киш, кажется, с рыбой. Ему совсем не хочется рыбы сейчас. Вина ему тоже не хочется.

В это время дама с «химией» подрывается помочь с чем-то Амалии Ковальски и, вскочив со своего стула, куда-то уносится. Стивен тут подсаживается рядом. Согласно теории Келли, основанной на той истории, которую они придумали с Энди, такое действие может быть вызвано только выпитым вином, поскольку в основном Спенсер у них был довольно тихим и скромным (пока дело не доходило до полнолуния).

— Так ты… не отсюда?

Глаза у Спенсера-Стивена какого-то лесного цвета. То ли карие, то ли зелёные, то ли тёмно-серые. Кажется, такой оттенок называется «ореховый».

Келли кивает.

— А… откуда? Ричмонд? Беллеза? Торнхилл?

— Эн-Эй, — говорит Келли.

— Откуда же Бетси тебя узнала? — Глаз, видимый из-за чёлки, становится совсем круглым. Келли пожимает плечами. Ему не хочется даже думать, почему этот парень задаёт такие странные вопросы. Диана наверняка настояла бы на том, чтобы перекрасить его в серебристо-седой. Этот цвет был её последним увлечением, когда Келли вышел на загородную трассу с поднятым большим пальцем ловить попутки до Олдера.

— Цвет волос… красивый, — смутившись, говорит Стивен и отсаживается обратно.

Не «прикольный», не «хайповый». «Красивый».

Келли снова смотрит на киш в своей тарелке.

Уши снова ловят «а этот-то кто?», «смотри, волосы какие!», «лицо всё исколото», «как из цирка»… Как будто не налюбовались утром на кладбище. Просто игнорируй их. «Татуировок-то сколько!» Они ещё не видели те, что под одеждой. Татуировки помогали Келли «выпускать внутренние чернила», так он сам называл этот процесс. У него был знакомый татуировщик, он же эмси, который называл себя «Мистер Орех». Немного шизик, но татуировки делал хорошие. Мистер Орех издавал свои треки независимо, онлайн. Несколько тысяч подписчиков было, кстати. Макс его тоже хорошо знал, ну, понятно, одна компания… Почему я думаю о них? Почему они кажутся настолько далёкими? Словно прошлая жизнь. Словно их давно уже нет. Может быть, пока я ехал, на город свалилась бомба и там действительно больше никого нет. Или пришло гигантское цунами, которым вечно пугают, что вот-вот так и случится. Или Великие Древние поднялись из океана. Или… Спенсер снова косится на меня. То есть, Стивен. Но, чёрт возьми, до чего же он похож на нашего Спенсера! Точь в точь, как я его нарисовал тогда. Почему я сразу не понял, что это просто воплотившийся рисунок? А остальные?

Келли поднимает голову и обводит собравшихся взглядом человека, который только что проснулся. Кое-кто, сделав вид, что вовсе не смотрел в его сторону, отворачивается. Кое-то даже не пытается. Нет, эти незнакомы. Только Спенсер со своей мамашей. То есть, Стивен.

Келли упирается взглядом в киш на тарелке. Почему такие долгие поминки? Или так и должно быть?

В это время в зал входит группа людей в чёрных костюмах и белых рубашках (совсем как мормоны) с музыкальными инструментами. Стивен как-то нервно пригибает голову, словно боится встречаться с ними взглядом. «Химия» звенит в колокольчик, требуя внимания, а затем объявляет, что Оркестр Клуба Одиноких Сердец исполнит несколько музыкальных номеров в честь усопшей, нашей дорогой Лиззи. Музыканты начинают играть «Лета зелёную листву».

Келли чувствует дурноту. Так не бывает. Это какой-то дикий фарс. Инструменты в небольшом зале звучат оглушительно громко. Амалия рыдает.

Внутреннее цунами накрывает Келли с головой, он резко встаёт, опрокинув стул, и кидается к выходу.

Просто уйти подальше, подальше отсюда!

«Ему плохо», — понимает Стивен.

«Посторонний», — решает большинство.

7. Вечер. Фил и Чаз в участке

Пока Келли Марино быстрым шагом движется, едва замечая окружающее его пространство, по городу — дома картонными декорациями встают по обе стороны от дороги, вентиляторы заставляют листву шуметь, а работа фонарей зависит от тумблера «вкл/выкл» где-то на панели управления мастера по свету — сам город вполне благосклонно относится к его перемещениям, подставляя под ноги мостовую и слегка подталкивая в нужном направлении, чтобы новичок не заблудился. Либо он со временем ассимилируется, превратится в жемчужину, либо, точно, так же как появился, исчезнет.

Мировой Волк временами пожирает солнце навсегда, а временами — только на какой-то срок.

В любом случае, Келли здесь далеко не первый странник.

Были и другие. Будут и другие.

И это даже не всегда связано с Чёрной луной.

Просто случаются иногда такие совпадения.

*

Примерно в это же время в знакомом кабинете со стенами казённого зеленоватого цвета молодые детективы (сами они себя, разумеется, молодыми не считают, сами для себя они — весьма взрослые, состоявшиеся люди) склоняются над столом. Стрелки часов на стене отстукивают секунды, тихо, но непреклонно, звук то и дело теряется во внешних шумах — проезжающих за окном автомобилях, голосах с улицы или из других помещений здания, хлопанье дверей.

Фил Декарт ловит себя на странном ощущении, будто они с Чазом угодили в ловко расставленную ловушку. Будто решение — совсем рядом, более того, это решение совсем простое, но они по какой-то причине никак не могут его разглядеть. Он уже почти видит мерцающий кончик путеводной нити, как в его мысли врывается голос напарника.

— Это не просто раны, Пёс, — говорит Чаз, стуча пальцем по отчёту, — у Ковальски выгрызена матка! Не вырезана — выгрызена, понимаешь разницу? Какому животному это под силу, хотел бы я знать, а?

Фил старается воспринимать рабочую информацию как просто информацию. Просто слова, сухие факты. Если бы он каждый раз погружался в эмоционирование, он бы тут не сидел. Хотя, признаться, такой случай в его практике первый (как и в практике Чаза). Сейчас он поднимает взгляд от рабочего стола и видит своего напарника. Чаз непривычно бледный, отчего круги под глазами и щетина на его выдающихся щеках кажутся ещё темнее (такой уж он, Чаз, то набирает килограммы, то скидывает, но щёки остаются неизменными). Ярко-голубые глаза в обрамлении покрасневших век. Галстук съехал набок.

— Чаз, — негромко говорит Фил, — на сегодня хватит. Тебе пора отдохнуть.

Сам он встаёт, ощущая, как противно отдаётся болью затёкшая спина.

— Я понятия не имею, какое животное такое могло сделать, — бормочет Чаз, упираясь руками в столешницу и проскальзывая в очередной раз взглядом по распечаткам.

— Всегда остаётся вариант с человеком, — напоминает ему Фил. Запах кофе, наполняющий комнату, кажется осязаемым. — Отбой, Чаз. По домам, на боковую! Шеф нас не похвалит…

— Он нас в любом случае не похвалит, — буркает Чаз. — Но ты прав…

Оба они знают, что дома их никто не ждёт, и всё-таки, подначивая друг друга, выходят из кабинета, погасив свет, и идут каждый к своей машине.

И, конечно же, они продолжают думать о Бетси Ковальски с выгрызенной маткой.

На другом конце города Келли проходит мимо голубого дома, где жила Бетси, отмечая, насколько темны и пусты его окна.

8. Трейлерный посёлок

Чаз не может ехать домой. Ради чего? Сидеть в тёмной комнате, не включая свет, пить пиво и уговаривать себя лечь поспать? Этим он может заниматься где угодно. С тех пор, как Мэнди ушла, режим потерял всякий смысл, хотя Чаз продолжает придерживаться определённых Макманусовских правил, установленных ещё дедом.

Когда Чаз сумрачно останавливается у своего автомобиля, его лицо чуть оживляется, как происходит всегда, когда он смотрит на этого старого монстра.

Чаз любит свой «додж монако 500», оставшийся ему от деда. Благодарственный подарок от горожан за самоотверженную службу городу. Когда у него есть свободное время, он подолгу возится с машиной, поддерживая её самолично в идеальном состоянии. Настоящая американская классика, винтаж! Начищенные детали ярко блестят на солнце, корпус сияет ярким цветом морской волны. Самая ценная вещь в его семье, дед знал, что оставляет её в надёжные руки.

Усевшись на водительское место, Чаз заводит мотор и плавно выезжает со стоянки. Он уже придумал альтернативу возвращению домой, к тишине и ненужным мыслям.

Чуть погодя седан с Чазом за рулём аккуратно въезжает на гравийную дорогу и катит в сторону трейлерного посёлка. Чаз проезжает мимо намертво припаркованных вагонов разной степени обжитости — где-то разведены клумбы с цветами, где-то сушится бельё, вынесены на улицу пластиковые стулья или старые разваливающиеся кресла. Окна с занавесками и жалюзи, горящие внутри лампочки. Как обычно, Чаз выделяет самые примечательные обиталища. У трейлера Примадонны над крыльцом по вечером всегда зажигается красивый фонарик, а дверь обрамлена выгоревшей под солнцем гирляндой из пластиковых цветов со светящимися серединками. На окнах трейлера Старого Рутгера до сих пор рождественские наклейки, если можно считать третий год по счёту за «до сих пор». Чёрный трейлер Канцлера кажется многократно увеличенным патроном. А вот развалюха Букашки, больше похожая на гору лома, чем на жильё, но маленькие окошки светятся приветливо, а на улицу сочится запах жареной картошки. Чаз медленно едет мимо, к самому дальнему трейлеру. Этот трейлер ничем особенным не примечателен — нет здесь ни фонариков, ни рождественских наклеек, ни клумб с цветами. У крылечка стоят два школьных стула, принесённые со свалки, окна темны. Чаз останавливает машину, выходит из неё и, поднявшись по трём деревянным ступенькам, стучит в дверь.

— Полиция! — громко объявляет он, ухмыляясь про себя.

9. История Чаза

Дед Чаза Макмануса тоже был полицейским. Хорошим таким, что называется, «старой школы» — с усами и чашкой кофе на рабочем столе в любое время суток. Тогда городок был совсем тихим, так что у полиции дел было не так уж много, больше смотри за соблюдением дорожных правил да за местными «сомнительными элементами» в духе нескольких заядлых пьяниц да хулиганов. И чего им на месте не сидится? — качал головой Шэйн Макманус, но понять не мог, если только не считать того, что и редкие нарушители-автомобилисты, и «элементы» давали хлеб таким, как он. Может быть, Шэйн был немного твердолобым и немного старомодно-строгим, но в его семье всегда царил патриархальный уклад. У него было два сына и три дочери. Девушки по мере взросления выходили замуж, ни одна не осталась в городке. Старший сын, Дилан, погиб на охоте в возрасте двадцати восьми — поскользнулся, переходя реку вброд, ударился головой о камень и утонул. Младшего, Дэрила, после этого как подменили — он начал пить и поднимать руку на жену. Шэйн не выдержал и после попытки вправить сыну мозги, закончившейся крупной ссорой, взял невестку с внуком к себе в дом. Через некоторое время Дэрил исчез. Спустя два года его обнаружили в соседнем штате, в каком-то притоне, совершенно не в себе и мёртвым. Чарли в то время был ещё слишком мал, и истинную историю о собственном отце узнал гораздо позже. Всё детство его потчевали сказками о том, что папа уехал работать на шахты. Чарли представлял, как его отец откалывает горняцким молотком огромные куски золота, но должен сперва выплатить дань злому троллю, а только после этого сможет вернуться домой.

Детство Чарли кончилось, когда его мать Рита заболела лейкемией и всего через полгода скончалась. У него оставались дед и бабушка да три тётки за пределами городка, каждая со своей семьёй. Раз или два в год могли нагрянуть родственники, бабушка Роберта носилась, готовя невероятное количество еды, и разрешала Чарли помогать.

В общем, Шэйна в городе уважали, хотя, конечно, смерть обоих сыновей была покрыта тайной и давала пищу толкам. Существовала версия, будто Дэрил подозревал свою жену в измене со всё ещё холостым старшим братом, которому по причине ревности подстроил «несчастный случай» на охоте, а после пытался побоями вытянуть из супруги признание, но так это было или нет — неизвестно. Дэрил сам ни в чём не успел признаться, а Рита связь с Диланом отрицала до самой смерти. Подрастая, Чарли понял, что не хочет давать повода для того, чтобы фамилия Макманус ассоциировалась с чем-то скользким, и браво ступил на путь блюстителя закона по стопам деда. И всё-таки он не был копией Шэйна. Была в Чазе какая-то авантюрно-криминальная жилка, доставшаяся в наследство от охотника Дилана и преступника Дэрила. Была и чуткая душа — спасибо Рите и Роберте.

Чаз был Чазом, таким, как есть.

10. Чаз узнаёт о Мэнни

Чаз спускается с крылечка и ждёт. За дверью трейлера слышится возня и, наконец, она распахивается, явив на пороге глыбообразную фигуру Джорджа О’Риордана, едва освещённую сзади тусклой двадцатипятиваттной лампочкой.

— Чаз? — Мужчина тут же расслабляет напряжённую позу, но некоторая нервозность не исчезает, и это полицейский подмечает сразу. — Ты горазд нервы мотать!

— А что такого? — невинно спрашивает Чаз, всё ещё глядя снизу вверх. — Я же всё-таки полицейский. Не соврал. А теперь пусти к себе в берлогу или выйди уже сюда. Хотя тут, чёрт возьми, холодно. — Чаз ёжится, ощущая внезапно накатившую дрожь. Бабушка говорила про такое «как будто кто-то прошёл по твоей могиле».

Джордж шумно выдыхает, раздумывая о чём-то, прикидывая в уме. Уголки губ у него опущены вниз, мужчину явно что-то гнетёт. Наконец решение принято.

— Заходи, — как-то обречённо бросает Джордж и отступает вглубь трейлера, давая полицейскому возможность зайти внутрь.

Там Чаза встречает полутьма и странный запах, частично — вечный сигаретный дух, какой бывает в местах обитания заядлых курильщиков, частично…

— Господи, О’Риордан, у тебя здесь что, кошка сдохла? — В горле першит, Чаз морщится.

— Не кошка. Это… Стой, погоди, туда нельзя! — Потому что Чаз уже проходит из «гостиной» в «спальню», проигнорировав не слишком твёрдые протесты хозяина.

— Так-так-так… — Полицейский уже тянется к выключателю, но лапа Джорджа перехватывает его руку.

— Не надо, Чаз.

Впрочем, кое-что видно и так, и видно достаточно. На кровати — тяжело дышащий бледный человек под сбившимся одеялом, волнистые волосы прилипли ко лбу. Мгновенное распознавание своего пронзает сознание полицейского, но пока что он сам этого не понимает: распознавание регистрирует нечто более глубокое, нежели человеческая личность.

О’Риордан выводит Чаза обратно в «гостиную» и прикрывает узкую дверь.

Полицейский садится на «диванчик». В этом трейлере всю обстановку можно брать в кавычки, совершенно непонятно, как такая глыба, как О’Риордан, здесь вообще помещается.

— Кто это, чёрт возьми? — цедит Чаз сквозь зубы. О’Риордан немного виновато глядит на него исподлобья.

— Это кореш мой, Мэнни.

— Ломает его, да? — Чазу хочется то ли закурить, то ли открыть окно.

— Это не то, что ты подумал.

Чаз знает, что Джордж мог бы одной рукой вышвырнуть его из своего обиталища, но раз до сих пор этого не сделал, должна быть причина; он пытается найти в карманах пачку сигарет, пока не вспоминает, что оставил её в машине, и тихо чертыхается.

— Это не героиновая ломка, — говорит О’Риордан чуть громче. — Мэнни не торчок.

— Тогда что это, чёрт возьми? — шипит Чаз, вставая и подходя к окну. Джордж, вздохнув, помогает ему открыть форточку. Холодный ночной воздух сочится в трейлер едва-едва, но Чазу всё-таки становится немного легче.

— Грипп. Я так думаю. — Здоровяк так и остаётся стоять возле окна, облокотившись о стену и сложив на груди руки. Чаз с силой вдыхает воздух с улицы.

— Странный грипп, — говорит он наконец уже более спокойно. — Ты-то сам как? Не заразный?

— Я в порядке, — отмахивается О’Риордан. — Уже почти неделя прошла, ничего.

— Ты бы всё-таки проветривал здесь почаще… Эти вирусы, они застойный воздух любят… — Чаз снова опускается на «диван». — Значит, Мэнни… И давно ты этого «кореша» знаешь? Нет, нет, можешь не рассказывать, если не хочешь…

— От тебя хрен что утаишь. Я его лет пять уже знаю, он совсем пацан был, когда познакомились. — О’Риордан медленно извлекает из кармана своих широких потрёпанных джинсов сигареты и зажигалку, протягивает и то, и другое Чазу. — Бери. Вижу, как тебя ломает.

— Твой сарказм, Джордж, вот зачем я каждый раз к тебе приезжаю. Спасибо.

Чаз закуривает и наконец чувствует себя чуть лучше. О’Риордан продолжает:

— Ты прости, не буду рассказывать, как именно мы познакомились с Мэнни. Не за его спиной… Но с тех пор несколько раз пересекались, то тут, то там, и ни единого раза не было, чтобы он меня подвёл. Ни единого, Чаз.

— Угу. Хорошо. — Чаз стряхивает пепел в полную окурков пепельницу, неизменно занимающую своё место на маленькой самодельной полочке возле «дивана». Единственное, что хорошо у Джорджа — буквально всё под рукой.

— Мэнни хороший парень. Может быть, не всегда связывается с хорошими людьми… Но кто из нас вообще святой?

— Что-то тебя на философию потянуло, мужик, — усмехается Чаз. И сразу же понимает: человек-скала беспокоится.

Джордж отмахивается.

— Посиди здесь хотя бы сутки, поприглядывай за ним — тебя ещё не на такое потянет. Кайзер предлагал ночевать у него, он уехал на неделю, но я не могу. Вдруг ему ночью плохо станет? Или днём?.. Я же единственный его знакомый в округе, остальным на Мэнни насрать, если не хуже.

— Да уж. — Чаз прикусывает щёку. — А Кайзер, значит, уехал… Опять что-то мутит…

— Сказал, на охоту, — пожимает плечами О’Риордан и наконец осторожно садится рядом с Чазом на «диван», который скрипит и прогибается, но вполне достойно выдерживает и полицейского, и человека-скалу. Чазу неохота обсуждать Кайзера и его охотничьи выезды. Вроде бы, всё по закону — и лицензия на оружие, и уплата налогов, — но что-то его напрягает в этом мужике. Может быть, то, что он никогда не улыбается. Такое вообще может быть? Лицо, как у робота — квадратная челюсть, вертикальные морщины на впалых щеках и глаза, скрытые тёмными очками. Выглядит, как киллер в отставке. Если предположить, что у киллеров бывает отставка. Неприятный тип. А вот Джордж О’Риордан с ним ничего так, контачит даже. Интересно, что там, в Кайзеровском трейлере? Был ли Джордж внутри хоть раз? Чаз выдыхает сигаретный дым и косится на О’Риордана. Тот молчит, курит, усталые глаза сверлят точку в пространстве.

— У тебя хоть еды и воды хватает? — уже несколько мягче интересуется Чаз. — А то загнётесь тут оба… Или придётся переезжать сюда самому, следить за вами обоими…

О’Риордан, улыбнувшись, поворачивает голову.

— Хватает. Он же не ест почти ничего. А вода… тут совсем рядом колонка, забыл? Всё в порядке, Чаз. Держимся.

11. История Джорджа

Когда Чаз уезжает, вечер уже почти неотличим от ночи. Ещё немного — и часы скажут, что настал новый день. Джордж проверяет Мэнни. Тот, похоже, забылся очередным беспокойным сном. На ящике из-под фруктов, поставленном боком и накрытом газетой в мокрых пятнах, — пустой стакан из-под воды, Джордж заново наполняет его из канистры. Осторожно трогает лоб Мэнни тыльной стороной ладони, как делала когда-то его мать. Лоб влажный и горячий. Мэнни со свистом втягивает носом воздух. Старая футболка под головой совсем мокрая, надо бы её сменить, но не хочется будить Мэнни. Джордж достаёт ещё одну, сухую, осторожно вешает её на спинку кровати. Отчего комнаты с больными людьми кажутся темнее? Как будто болезнь распространяется ещё на несколько метров вокруг и затемняет всё…

Джордж берёт с «дивана» старый клетчатый плед и, завернувшись в него, выходит на улицу. Его трейлер стоит с самого края, даже свет фонарей сюда толком не доходит, но это хорошо — лучше видны звёзды. Джордж садится на школьный стул, поплотнее укутывается в плед и запрокидывает голову, вглядываясь в небо.

Он привык обходиться малым. Всё, что ему нужно, у него есть — крыша над головой, колонка с бесплатной водой, друзья. Работа его сама находит, Джордж не боится работы. Даже самой тяжёлой. Все деньги, которые он зарабатывает, Джордж делит на две неравные части: одну, большую, для Лили, вторую, крошечную — для себя.

Лили. Единственное, чего ему не хватает в жизни. И ещё Мишель.

…Она работала в универмаге на Тисовой улице. Этот универмаг стоял в стороне от всех обычных маршрутов Джорджа, но однажды ноги сами завели его сюда — приличный район, двухэтажные домики, машина в каждом дворе, и хорошая машина, не какая-нибудь дрянь. Кажется, он помогал по ремонту — столько было всего в то время, что Джордж уже и не помнит точно, что именно он там делал. Помнит кирпичные стены и белые рамы, женщин в светлых плащах, старшеклассниц в плиссированных юбках и гольфах, старшеклассников в этаких курточках с рукавами другого цвета, детвору поменьше на велосипедах, маленьких собачонок на поводках у хозяев — как будто кино. И этот универмаг с большими чистыми витринами, в который он зашёл за апельсиновым соком. Очень захотелось апельсинового сока отчего-то. А за кассой сидела Мишель. Красивая! Волосы вроде не то чтобы светлые, но кажется блондинкой. Глаза зелёные, как молодая листва. Платочек этот на шее универмаговский оранжевый — а смотрелся так, как будто она его специально для красоты повязала. Улыбка… Он подошёл, увидел её, а она увидела его — и оба поняли, что это не просто так. Что это судьба. «Мишель», — прочитал Джордж на её бейджике, приколотом к груди (а какая грудь!), и сказал: «Спасибо, Мишель!» — когда она отсчитала ему сдачу. И когда вышел на улицу и поглядел на витрину, то увидел, что и она смотрит ему вслед. Тогда он начал каждый день приходить в этот универмаг, сперва потому что это всё равно было недалеко, а потом уже специально. Она не всегда работала, но он примерно вычислил её смены. Чаще всего он покупал апельсиновый сок, этот сок теперь был для него связан с их первой встречей и с её оранжевым платочком. Они немного переговаривались, просто обменивались несколькими словами, полушутя. Однажды он набрался храбрости и подождал, когда она выйдет после окончания смены. Мишель выглядела усталой и расстроенной и оранжевого платочка на ней тоже не было, но, заметив, что он её ждёт, она улыбнулась. А он, как оказалось, очень вовремя пришёл, потому что вслед за Мишель вылетел козёл-управляющий со своими претензиями, а Джордж его поставил на место. Пусть только попробует хоть раз обидеть девушку, будет иметь дело с ним. А кто я такой? Я Джордж О’Риордан, приятель, и я не позволю, чтобы к девушкам относились неуважительно.

Джордж улыбается, вспоминая тот случай.

Мишель ему потом объяснила, что на неё пытались повесить воровство, хотя неприятность произошла по вине совсем другого человека. «Кассир всегда крайний», — сказала она. Джордж тогда удивился, потому что и район, и универмаг — всё было приличным до чёртиков. «Нет, — сказала Мишель, — на самом деле везде одинаково. Просто обёртки разные». А он пообещал, что будет каждый раз ждать её после смены и если только этот козлина хоть ещё раз попробует… Мишель улыбнулась. «Похоже, у меня и правда завёлся рыцарь», — сказала она. Джордж проводил её до автомобиля. Автомобиль Мишель был совсем не такой хороший, как те, что красовались на подъездных дорожках возле двухэтажных домов. Вот так всё и завязалось…

У него случалась иногда работа, когда он надолго уезжал. Но он неизменно возвращался к универмагу и ждал потом Мишель. Они стали немного прогуливаться рядом. Потом встречаться, когда у неё бывали выходные и если Джордж тоже мог в эти дни.

Джорджу кажется, что Мишель сейчас где-то наверху. Не так, как когда говорят «на небесах», а словно прозрачным духом реет, приглядывая за тем, что происходит на земле. Иногда ему кажется, что она совсем рядом. За себя Джорджу не страшно, но Лили… каково это, когда твоя мать умирает, а тебе всего пять? Мать Джорджа умерла, когда ему было двадцать. Отец до сих пор где-то, сторожит никому не нужное кладбище автомобилей. Старый алкоголик. Джордж никогда не будет таким, как он. Джордж никогда не поднял руки на Мишель, ни единого раза. Никогда даже не повысил голос. Потому что — как можно, когда ты любишь?..

Он снова думает о Лили. Ей скоро семь. Она уже ходит в подготовительный класс.

Боль пронзает сердце Джорджа: он невероятно скучает по Лили. Джордж знает, что Лили тоже невероятно сильно скучает по нему.

— Я выберусь, — шепчет Джордж ночному небу. — Я позабочусь о тебе! Даю тебе слово, — снова обещает он призраку Мишель, — что никогда не оставлю нашу дочь! Даю тебе слово!

Джордж О’Риордан, человек-скала, сжимает кулаки, звёзды двоятся и троятся в его глазах.

12. История Мэнни

Молодой человек в «спальне» трейлера О’Риордана чуть поворачивает голову.

Тускло и темно здесь. Стены как будто сжимаются, пытаясь выдавить содержимое комнатки, как зубную пасту из тюбика, но Мэнни пока ещё не готов к тому, чтобы густой склизкой массой течь на гигантскую зубную щётку.

Нет, не готов!

Эммануэль «Мэнни» Аяла с детства обладал очень удобной особенностью выходить сухим из воды. Порой он извивался, как уж, порой пятился, как рак, порой, отрастив себе пару крыльев, стремительно срывался с места в полёт и расслаблялся уже высоко над землёй и облаками, чокаясь бокалом с дармовой выпивкой с собственным отражением в иллюминаторе. Конечно, бывали и неудачи. Не всегда ему везло так, как хотелось бы об этом рассказывать девчонкам в баре. Но Мэнни не любил об этом вспоминать. Смазанная выстрелом улыбка Энрике. Заброшенная заправочная станция, на которой он сломал руку, пытаясь избавиться от ржавых наручников, удерживающих его у аппарата подачи бензина. Пятно мочи на его джинсах, треснувшее ребро там, где его ударил ботинок По-Вторникам. (Потом он взорвал это место унижений к чертям собачьим.) Вывихнутая нога после неудачного прыжка с крыши, долгое выжидание за мусорными баками, попытки сдержать рвотные порывы от отвратительной вони — и всё это ради того, чтобы потом его прилюдно назвали придурком, сосунком, червивой башкой. Видеть ухмыляющиеся рожи тех, кому это доставило удовольствие. Они знали с самого начала. Энрике, падающий боком на раскалённый асфальт. Пакет с кокаином в его рюкзаке, который Мэнни не мог ни толкнуть, ни выкинуть, поскольку боялся, что за ним следят. Он спрятал пакет в надёжном месте, чтобы потом обнаружить, что тот оттуда исчез. Позорное бегство, угнанные машины, холодный пот по ночам, когда он просыпался от кошмаров. Отрезанный мизинец Малыша Локо. Натёкшая в лужу кровь Энрике под жёстким ярко-синим небом. Драки на улице, в квартирах, в машинах, в барах, в сортирах… Заплывшие глаза, переломанные пальцы, ножевые ранения, порванная одежда, плевки в лицо, сигареты в ладони…

Об этом не рассказывают.

Об этом не забывают. Но не рассказывают, никому, никогда.

Пока не встречаешь человека, при взгляде на которого сразу понимаешь: этому можно, этот поймёт, не станет издеваться, просто выслушает. Как Джордж О’Риордан.

Перед глазами мелькают круги пыльного цвета — болотный, тёмно-синий, серо-буро-малиновый… Мэнни приоткрывает глаза, но ничего толком не может из-за этих кругов рассмотреть, но вдруг понимает, что уже давно слышит голоса. Кто это?

О Господи, это Квартал.

— Мы же поручили тебе такое важное дело, Мэнни, почему же ты ДО СИХ ПОР НЕ СДОХ?!

Квартал где-то рядом, но Мэнни не видит его, просто знает, что это так. Если закрыть глаза, он может притвориться мёртвым.

— Не думай, что сможешь нас одурачить, Мэнни! Ты такой же мёртвый, как и твой грёбаный братец, а ну-ка говори, ГДЕ ОН?!

Мэнни пытается собрать мозги в кучу. Энрике, Энрике… Энрике убили прямо у него на глазах. Он не может быть живым. Тогда почему Квартал говорит, что Мэнни такой же мёртвый?

Потому что я умер. Я уже давно умер.

От жара ломит виски. Такое чувство, будто на голову надели раскалённый обруч или корону. Тяжела голова, что носит терновый венец…

— Мэнни? — Энрике каким-то образом оказывается здесь же. Должно быть, это их старый дом. Но непонятно тогда, что тут делает Квартал. Квартал не должен был знать, где они живут. Если бы они до сих пор были там с Энрике, Квартал бы ни за что не отыскал их.

— Зачем ты его привёл? — с трудом шевеля губами, спрашивает Мэнни.

— Это ты его привёл, Мэнни, — говорит брат. — Ты оставил след из хлебных крошек…

Мэнни с ужасом думает о дыре в кармане — вот откуда выпали крошки! — дыра огромная, туда свободно проходит рука, а к бедру пристёгнуты хитрые ножны с прячущимся в них острым ножиком… который не спас Энрике… потому что Мэнни раскидал крошки…

— Из них можно было бы собрать сто тридцать восемь буханок хлеба, — качает головой Энрике. — Сто тридцать восемь — это же каждую неделю по две плюс праздники! А ты всё раскидал, Мэнни…

«Я нечаянно! — хочет сказать Мэнни, но не может. — Просто у меня в кармане дыра…»

А потом он начинает видеть вещи похуже.

Волк с человеческими глазами. Разве такое может быть? Это было самое страшное, что Мэнни видел в своей жизни.

Они так и не поняли, кого убили. Они не видели, что это Энрике. Они думали, что это просто животное. Они видели животное. Они убили животное…

Мэнни ворочается с боку на бок на узкой кровати, но везде одно и то же — разлетающаяся кольцами и сухим песком темнота и присутствие в этой темноте слишком многих сразу.

«Чёрная луна», — стучит вместе с кровью в висках.

Чёрная луна.

Чёрная луна.

13. Келли и ведьма

Келли, собравшись с духом, поднимается на старое, покрытое облезшей белой краской крыльцо и стучит в дверь. Так или иначе, идти ему больше некуда, а значит и выбора больше нет. Часть его сознания до сих пор пребывает в недоумении, застыв на узкой грани между невозможностью вернуться назад и бездной неизвестности, в которую с невероятной силой затягивает Келли. Он сам не знает, чтó продолжает в нём цепляться за этот исчезающий на глазах отрезок нейтральной земли. Привычка? Инерция? Чувство самосохранения?

Проходит всего несколько секунд, и эти последние сантиметры тают в воздухе.

Дверь раскрывается, чёрные глаза острого гоблинского лица смотрят на него снизу вверх.

— Значит, пришёл. Ну, я тебя ждала. Заходи.

Келли, не сказав ни слова, делает шаг в бездну. Дверь закрывается за его спиной.

— Прогнали тебя? Или сам ушёл?

Она как будто не ждёт ответа, или, может быть, ответ не имеет значения.

— Кидай свои вещи. Идём, тебе нужно поесть.

Келли машинально пристраивает папку с рисунками и бумагой у стены. В прихожей темно, немного света проникает только из кухни справа. Келли настолько усталый, что, кажется, готов согласиться с чем угодно. И на что угодно.

— Я Маргарита.

— Келли, — наконец произносит он и снова замолкает надолго.

Маргарита берёт его за руку и ведёт прочь из коридорчика, туда, где свет.

На самом деле единственная лампочка под матерчатым зелёным абажуром не слишком-то яркая, но по контрасту с темнотой прихожей кухня кажется светлой.

Келли оглядывается по сторонам. Кухня Маргариты производит на него странное впечатление — она настолько захламлённая, что кажется удивительным, как здесь вообще можно готовить. Стенные шкафчики с покосившимися дверцами, поверхности, заставленные посудой и множество тут и там громоздящихся жестяных ящиков, наводящих на мысли то ли о лабораториях, то ли о хирургическом кабинете, какое-то лабораторное же стекло — колбы, реторты, шарообразные ёмкости… Маргарита, однако, умудряется поставить на одну конфорку небольшой газовой плиты чайник, а на другую — сковороду, наливает на неё масло, а потом выбивает четыре яйца. На крошечном расчищенном участке стола располагает деревянную разделочную доску и отрезает несколько ломтей хлеба. Доска отправляется на гвоздик, вбитый в стену, хлеб — в миску, занимающую всё тот же расчищенный ранее пятачок.

Яичница шкворчит, брызгает жиром, капельки оседают на близлежащих поверхностях. За окном — темнота позднего вечера, уже почти совсем ночи. Келли устал настолько, что опускается на некрашеный табурет, ставит локти на самый краешек стола и упирает подбородок в ладони. Что-то мягко касается его ноги, потом пронзает иголочками штанину джинсов. Чёрный кот. На ошейнике — маленький бубенчик.

Маргарита убирает пыльную стеклянную колбу с присохшими ко дну слипшимися комочками, занимающую место на столе перед Келли, ставит вместо неё тарелку с яичницей, подаёт нож и вилку.

Тусклая лампочка отражается искрами в её чёрных глазах, наблюдающих за тем, как розововолосый юноша приступает к еде.

Келли ест, ощущая в себе какую-то иную жизнь — работу с утра до вечера, ожидание жены, поздний ужин, спящих в маленькой комнате детей… Он замирает, потом медленно проглатывает кусок яичницы и поднимает взгляд на женщину, сидящую напротив.

Маргарита улыбается. Падающий сверху свет делает её лицо ещё более острым. Чёрный кот запрыгивает к ней на колени, гнёт спинку, затем устраивается, невидимый из-за столешницы.

Келли берёт ломоть хлеба. В нём пробуждается голод. Он ест, помогая себе хлебом, подбирает вытекшие желтки. Чайник на плите начинает свистеть. Прогнав кота с коленей, Маргарита встаёт, чтобы заварить чай, и Келли впервые обращает внимание на её одежду — на женщине ситцевое платье с коротким рукавом какого-то неопределённо-тёмного цвета в мелкий цветочек, впереди — застёжка на пуговки сверху донизу.

Пустая тарелка исчезает. На столе появляется маленький заварочный чайник и чашка для Келли, на которую последний смотрит с лёгким удивлением, так как давно уже не пил чай именно из чашки. Дополняет картину картонка молока, на боку, слева от Келли, напечатано фото ребёнка. Келли разворачивает картонку, чтобы разглядеть фотографию. Улыбающийся мальчик лет девяти, чьи волосы ещё обычного тёмного цвета, а лицо не знает ни пирсинга, ни татуировки на правом виске. Подпись: «Келли Марино».

Келли моргает.

Подпись: «Кеннет Морено».

Ведьма наливает ему в чашку тёмную заварку.

Келли подносит чашку к губам и вдыхает запах вина. Маргарита снова садится напротив и смотрит на него, не отводя взгляда чёрных глаз. Под этим взглядом Келли выпивает напиток — терпкий, горький и сладкий одновременно. И это совершенно точно не чай.

Тусклая лампочка гаснет. В окно едва пробивается свет уличного фонаря, смешанный с сиянием луны, но Маргарита видит в темноте, как кошка. Ни задев ни единого предмета в загромождённом пространстве, она подходит к Келли, становится сзади и кладёт руки ему на плечи.

— Ну что же, Келли Марино, морской воин, пора платить за гостеприимство.

Келли запрокидывает голову, пытаясь разглядеть в слабом свете черты лица сверху, но видит только смутные линии, не желающие собираться в единый образ. Ведьма вжимает в него ногти.

— Идём, странник с волосами цвета зари…

Келли поднимается, Маргарита перехватывает его руку, палец другой касается его губ.

— Шшш! Идём! — шепчет она и ведёт Келли прочь из кухни и по ещё более тёмному коридорчику. Открывает дверь и выводит на крыльцо. Окружающий мир кажется Келли светящимся, но, может быть, это просто луна наконец вынырнула из-за облаков.

Они спускаются с крыльца и идут по дороге, так и не разняв рук.

Келли думает, что он мог бы идти по этой пустынной ночной дороге вечно. Летняя ночь тепла, деревья и кусты шелестят по обе стороны, в ореоле света возле каждого фонаря можно заметить мерцающих крылышками насекомых. Келли то смотрит по сторонам, то запрокидывает голову, то вглядывается в фонари — как они приближаются, а потом пропадают. О такой прогулке он мечтал, когда только собирался выехать из города и думал о том, как его встретит Бетси.

Келли сжимает маленькую женскую ладонь в своей. Его переполняет какое-то особое чувство влюблённости — в ночь, в жизнь, во всё окружающее… Дорога как будто сама собой развёртывается под ногами, ведёт именно туда, куда надо попасть.

Вид ночного кладбища его не пугает. Женщина рядом осторожно приоткрывает массивную створку решётчатых ворот, проскальзывает вперёд, Келли протискивается за ней следом. Здесь как-то особенно тихо и спокойно, даже луна светит более мягко и нежно. Они идут между могилами, а светлячки перелетают у них под ногами, словно искры, высекаемые шагами.

Эту могилу Келли знает лучше всех — сегодня утром туда опустили гроб с останками Бетси Ковальски.

Ведьма останавливается.

Выпитое четырехсотлетнее чёрное вино кружит Келли голову, хотя всё, что он о нём знает — это то, что в чашке был не чай.

Маргарита, высвободив свою руку из руки Келли, расстёгивает пуговки на платье, скидывает его и расстилает поверх свежего земляного холмика, затем сама ложится, ощущая лопатками, как подаётся под ней земля, и манит Келли. Морской воин. Странник с волосами цвета зари. Всё, как было предсказано.

Келли видит ночь вокруг, тёмные силуэты могильных камней, затухающие искорки светлячков. Видит он и то, что обнажённая ведьма раскинулась под его ногами — её кожа белеет в лунном свете. Всё это время она была такой под одеждой… Словно околдованные, пальцы сами собой оттягивают ворот майки (куртка осталась в доме). Келли раздевается — снимает майку, скидывает кроссовки, затем носки, стаскивает джинсы и трусы. Пальцы ног ощущают прохладу кладбищенской земли. Все татуировки, которыми покрыто его тело — торс, руки, бёдра, голени — кажутся одинаково чёрными, складываются в колдовские знаки, сбиваются, как чаинки на дне чашки. Ему не приходит в голову даже, что они занимаются чем-то предосудительным. Келли опускается на колени, затем ложится на Маргариту сверху, ощущая мягкость плоти и твёрдость выступающих косточек. Может быть, он и знает, на чьей могиле они сейчас находятся, но это словно бы проходит мимо его сознания. Когда он глядит вверх, он не видит на временном надгробии фотографии Элизабет Ковальски.

*

Келли совершенно не помнит того, как именно они возвращаются домой. Позже память подкинет ему мутные кадры фотографий, снятых в движении: косую полосу асфальтовой дороги, условно отороченной зеленью по обочинам, маленькую бледную руку в его руке, вихляющие звёзды.

Прижимаясь щекой к матрасу, накрытому простынёй, Келли явственно ощущает вращение земли, слишком быстрое, чтобы не испытывать головокружения. Здесь тихо, не слышно шума машин и плеска волн, звонков велосипедистов, пронзительных чаячьих вскриков. Может быть, это просто подвал Кейт Вамп, там всегда было спокойно… Чугунная голова тянет вниз, словно пушечное ядро, и Келли проваливается в черноту вечной ночи.

*

Он слышит воющие голоса, невнятные ругательства и крики. Кто-то истошно кричит за стеной, кто-то другой бормочет низким голосом, потом начинаются рыдания и всхлипы, вся эта масса звуков единым сплетённым клубком катится в уши к Келли, собирая по пути паутину и насекомую живность, обрастая членистыми лапками и жёстким хитиновым мехом, хохочет у него в голове, зудит и не даёт покоя. Невидимая рука тянется к его горлу, сдавливает шею; Келли начинает задыхаться. Голоса угрожающе вздымаются чёрной волной, шумят вместе с кровью в голове, едва переносимые.

— О Господи! Во имя Отца и Сына, и Святого Духа, аминь! Во имя Отца… и Сына, и Святого Духа… аминь! Во имя… — Келли никак не может вспомнить ни одну молитву целиком, и раз за разом повторяет только эти слова. — Во имя Отца и Сына, и Святого Духа, аминь! О! Сгинь, ведьма! Сгинь! Гори в огне! Гори, ведьма! Гори-и-и-и! — Келли изгибается, пытаясь сбросить с себя кошмарного наездника, упирается пятками, приподнимается на локтях, откидывая назад голову, скалит зубы, втягивая носом воздух, и задыхается, задыхается. — ГОРИ! — кричит он во всю силу сжавшихся лёгких. Он не знает, сколько продолжается эта атака, эта агония, прошли ли часы или, быть может, минуты.

Келли приходит в себя. Маргарита тихо дышит рядом. В комнате темно, хоть глаз выколи. Никаких голосов, только тикают часы.

Была ли атака?

Была ли ночная прогулка?

Странный вкус во рту (а вино? приснилось оно ему или нет?).

Какая-то морда суётся ему в лицо, Келли отмахивается, ощущая под рукой кошачью шерсть. Просто кот.

Под утро он наконец засыпает снова.

Маргарита в эту ночь спит просто великолепно, так, как давно уже не спала. Дело сделано, пророчество исполнено (хотя до вчерашнего дня она думала, что волосы цвета зари будут рыжими) и теперь — это она, как всякая ведьма, знает точно — в её чреве начинает потихоньку прорастать семечко иного мира.

*

Келли просыпается на следующий день с тяжёлой головой, не отдохнувший. Всё тело ломит. Он лежит на матрасе прямо на полу, хотя ему казалось, что ложился он спать и всю ночь провёл на кровати. Ведьмы рядом нет. Келли садится, обхватывает голову, трёт глаза, рассматривает свои ладони. Откидывает одеяло, чтобы обнаружить, что одежды на нём нет. Татуировки кажутся странно поблёкшими. Он встаёт, чувствуя слабость в ногах, оглядывается, но одежды не видит. Завернувшись в одеяло, бредёт вон из комнаты. На кухне, освещённой утренним солнцем, Маргарита пьёт кофе с тостами. Келли прислоняется к косяку и неуверенно улыбается.

— Да-а, твоя одежда! — Ведьма намазывает поджаренный хлеб быстро таящим маслом. — Она где-то, поищи… Я не выкидывала.

И возвращается к своему завтраку, не предлагая Келли присоединиться. Он бредёт обратно в комнату. Чем-то это напоминает некоторые утра у Дианы, хотя с Дианой у них никогда не было ничего больше, чем просто дружба. Даже в тот раз, когда они здорово накурились, а Кейт не было рядом.

Джинсы, майка и трусы обнаруживаются скомканной кучей на подоконнике. Внизу — упавшие на пол грязные, вымазанные в земле носки. Куртки Келли пока не находит. Он одевается, отмечая, что было бы неплохо поменять все вещи. Поменять и постирать. Но рюкзак… где-то.

Так как Маргарита не пригласила его завтракать и не предложила воспользоваться ванной, Келли делает неутешительный вывод, что ночь гостеприимства закончилась. Он, в общем, и не рассчитывал оставаться здесь.

Он вообще не за тем приехал сюда.

Воспоминание о прошедшей ночи заставляет глаза широко распахнуться, а желудок дёрнуться. Они… они были на кладбище?.. Келли смотрит вниз. Носки в чёрно-коричневых пятнах. Свежая могила, тёмная земля.

Когда Келли был ещё совсем малышом, его преследовал один и тот же кошмар: как будто бы сверху наваливаются комья утрамбованной земли, смешанной с сеном, всё тяжелее и тяжелее. Он начинал задыхаться под этими комьями и приходил в себя. Позже Келли придумал, как можно бороться с кошмаром: надо было представить себя маленьким зёрнышком, которому земля не страшна, потому что оно способно прорасти сквозь неё. Маленькое зёрнышко давало изогнутый свежий побег и начинало змеиться сквозь земляную толщу, а потом распускало на поверхности листики. Став старше, Келли размышлял о том, не были ли его детские кошмары напрямую связаны с предыдущей жизнью, где его могли похоронить заживо, но однозначного ответа на этот вопрос не мог дать, да и вряд ли он был.

Кроссовки Келли подбирает на выходе из комнаты, куртка обнаруживается в прихожей; там же, прислонённая к стене, папка с рисунками. Келли обувается, надевает куртку, берёт папку и ещё раз заглядывает на кухню, где Маргарита чешет за ушком своего чёрного кота, взгромоздившегося к ней на колени.

— Спасибо за ужин и… гостеприимство, — говорит Келли, укоряя себя мысленно за паузу, затесавшуюся словно намёк.

Ведьма поднимает на него свои чёрные глаза. В утреннем свете она кажется моложе, но всё равно — явно старше Келли. Лет тридцать.

— Тебе спасибо, странник.

И всё.

Келли, неуверенно улыбнувшись, поднимает руку в прощании и уходит. Он не задерживается на крыльце, быстро сбегает вниз и отходит подальше от дома. Дневная зелень шумит совсем не так, как ночная, приходит ему в голову. Остановившись на пару секунд, чтобы глубоко вдохнуть, Келли поднимается на крыльцо соседнего дома, дома Бетси Ковальски, и стучит в дверь.

*

Через несколько минут Келли стоит посреди улицы. На нём всё та же одежда, в которой он приехал в город, только немного запачканная в земле, за спиной рюкзак, через плечо — папка с рисунками. Мать Бетси разрешила забрать ему свои вещи (они так и лежали в коридоре со вчерашнего дня), но речи о том, чтобы зайти в дом не было. Взгляд матери Бетси был пустым и холодным, отец не появился.

Ну что же. Стоянием ничего не изменить. Келли, поправив лямки рюкзака, берёт курс к центру города. Можно хотя бы позавтракать в той псевдоитальянской кафешке.

Вроде бы, ничто его здесь не держит, но Келли отчего-то не готов пока уезжать. Какое-то не сделанное дело, словно заноза, отдаётся колющей болью в сердце. Как будто он что-то упустил, где-то ошибся. Или кого-то не встретил.

14. Стивен Шварц, двойное дно

Стивен Шварц лежит на кровати в своей комнате под крышей. На стенах — постеры, под которыми прячутся другие постеры, словно культурные слои в археологических раскопках. Стивену даже не надо снимать верхний слой, он и так помнит, под каким именно участком напластований что находится. Секреты в секретах. Стивен слушает музыку в наушниках через старый кассетный плеер. Матери он сказал, что плеер ему подарил Мики, но на самом деле это не так. Плеер ему подарил человек, которого Стивен видел в первый и, наверное, последний раз в жизни. Их школьный оркестр отыграл на ступенях здания Мэрии во время открытия фестиваля молодёжных инициатив, и потом этот человек подошёл к Стивену и сказал, что его партия на гобое вытянула всё выступление. Ещё он спросил, не видел ли Стивен в городе кого-нибудь странного, поскольку из изолятора исправительной колонии в пятидесяти километрах от городка был совершён побег. О нём не стали сообщать, чтобы не устраивать панику. Преступник не опасен, но ведёт себя не совсем нормально. Стивен никого такого не видел, и тогда человек подарил ему плеер и попросил позвонить по этому вот телефону (номер был указан на визитке) агенту Милошевичу (это имя тоже было на визитке). Странные дела. Почему он выбрал именно Стивена? Потому что ему нравится звук гобоя, улыбнулся агент Милошевич, и ушёл. В плаще и шляпе, ну типичный такой агент. Не Хамфри Богарт, конечно. Плеер был взяткой, это Стивен понимал, но откуда агенту Милошевичу было знать, что именно плеера и не хватало Стивену?

Мать не позволяет слушать ему «свою» музыку внизу на проигрывателе для виниловых пластинок и магнитофон тоже отказывается покупать. Через день по вечерам минимум полтора часа Стивен должен заниматься игрой на гобое, мать считает, что другая музыка будет отвлекать от этого. Когда Стивен был младше, он занимался каждый день. Сейчас в понедельник, среду и пятницу он ещё в легкоатлетическом клубе. Вторник, четверг и суббота — гобой и оркестр. Четверг, суббота и воскресенье — хор. Стивена неизменно хвалят на классах по музыке, хотя спорт ему тоже нравится, только не командный. Стивен любит бегать. Когда он бежит, он остаётся наедине с самим собой — явление в жизни Стивена довольно редкое. По остальным предметам он особенно не блистает, но и худшим не является, так, нормальный середнячок.

С плеером можно бегать, и это нравится Стивену больше всего. Прицепляешь его к поясу, на голову — наушники, и вперёд! В то время, как прочие ребята добираются до школы на машинах, велосипедах или автобусе, Стивен делает это бегом. Прибегает раньше всех, успевает стереть пот в туалете и переодеться, а потом уже в коридоре его обычно ловит Мики, и Стивен рассказывает ему о том, что успел прослушать на бегу. Он не тупой, нет, и совсем не урод, но друг у него всего один — Мики Прайор, у которого отец передвигается на инвалидной коляске и получает пособие, а мать работает секретарём в суде, задерживаясь временами допоздна, среди некоторых ребят ходят пошлые шуточки про неё и судью. Увлечений у Стивена тоже мало: бег и музыка. Девчонок он как будто не замечает, а в эссе на тему «Мой идеальный день» написал о дне, который начинается с пробежки, а заканчивается репетицией на гобое. Никто, кроме Мики, не знает, что Стивен написал это специально для своей матери. Этот текст был правдиво написан, но не содержал всей правды. Идеальный день Стивена мог бы быть похожим на тот, который он описал, но… там было бы много «но».

По-своему Стивен любит свою мать. По-своему Мелисса Шварц любит своего сына Стивена.

За свою недолгую пока жизнь он научился скрывать мысли — одни под другими, как плакаты на стенах чердачной комнаты. Стивен состоит из огромного количества таких наслоений. Он мог быть замечательным шпионом.

Может быть, именно поэтому агент Милошевич обратился именно к нему?

Мелисса Шварц считает, что из чердачного окна так просто не спуститься на землю, но она плохо знает мальчишек. Стивен с лёгкостью может выбраться из своей комнаты, минуя цивильные способы, кошкой соскользнуть по водосточной трубе, которую сам же укреплял, мягко приземлиться на аккуратно подстриженный (разумеется, Стивеновскими силами) газон, метнуться к дальней стене, не видной из спальни матери, перебраться через забор и быстро-быстро пробежать по шоссе — вдоль и поперёк — а потом дальше, дальше и дальше, до самого дома Мики. Там он подаст условный сигнал, Мики раскроет окно и сбросит ему верёвочную лестницу. Иногда Стивен ночует у Мики «официально», но его «пиратские вылазки» — это всегда интересней.

Где-то под множественными слоями пряток и масок Стивена кроется чувство, которое возникает, когда они с Мики укладываются вместе на Микиной кровати. Чувство сладкое и острое одновременно, как сахарная заноза, — теплота тела рядом и его запах, абсолютное ощущение принятия и спокойствия, как нож, входящий в замшевые ножны. Загорелая шея Мики с короткими волосками под самыми губами Стивена, ткань футболки, за которую цепляются руки. И больше ничего. О большем Стивен не смеет даже думать, потому что знает — он не сможет замаскировать это. Поэтому, когда это однажды происходит с ним во сне, его накрывает волной стыда. Стивен тихонько встаёт с Микиной кровати и отходит к окну. Без четверти шесть, они не так давно заснули. Улицы ещё совсем пустые, а вот птицы уже поют. Лицо Стивена залито краской, в паху огонь, он пытается успокоить себя и не разбудить при этом Мики. На глаза наворачиваются слёзы, причину которых Стивен не может понять. Что это? Продолжающийся стыд? Или гнев? Или жалость к себе? Стивен украдкой смотрит на Мики, на его разметавшиеся ореховые волосы, и не выдерживает. Его ноги дрожат, когда он тихо подходит к кровати и, опустившись на колени, сперва едва-едва, невесомо, дотрагивается до щеки Мики кончиками пальцев, а затем целует эту же щёку — совсем легонько. Стивена как будто ударяет током. Или он сейчас же набросится на Мики, прижмётся к нему и, рыдая, признается в том, что чувствует, или как можно скорее уберётся отсюда. Стивен выбирает второй вариант. Щёки горят, а тело ощущается напряжённым, как пружина. Стивен быстро выскальзывает из окна по верёвочной лестнице, пробирается через лужайку и бежит домой. Очень быстро. Чувствуя себя так, как будто готов взорваться. Стивен ещё не знает, что это связано не с Мики конкретно, в большей степени это связано с самим Стивеном.

Он признается Мики в своих чувствах позже и не найдёт понимания.

Стивен Шварц потеряет единственного друга. Он забросит гобой и начнёт играть на гитаре, но от лёгкой атлетики не откажется. Бег и музыка — это его свобода.

Всё это произошло год назад. Было много трудных дней, недель и месяцев, но зато теперь Стивен знает, что ему по плечу выдержать почти что угодно.

Сейчас Стивен Шварц лежит на кровати в своей комнате под крышей и слушает музыку в наушниках. Постеры, изображающие знаменитых спортсменов и красивые виды, скрывают плакаты и вырезки с героями фильмов ужасов. Двойное дно каждого человека. Снимать верхний слой нет необходимости, потому что нижний и так никуда не денется.

Сейчас Стивену очень хочется быть плохим парнем, по-настоящему плохим, но он гонит эту мысль.

Это неправильно.

Стивен делает звук погромче (группа называется «Нирвана») и проваливается вглубь себя.

Это и есть нирвана, наверное.

*

Мелисса Шварц — социальный работник. Никто толком не знает, чем именно она занимается.

15. Неудачи Келли

Келли идёт по улице, не разбирая пути. Телефон всё так же не подаёт признаков жизни, да и с чего бы ему их подавать, когда Келли его так и не зарядил? Вернее, когда зарядник таинственным образом пропал, а в здешних магазинах, похоже, вообще не в курсе технологических достижений последних двадцати лет… (Что очень странно, конечно же, но Келли упорно не желает думать на эту тему.) Лямки рюкзака и папки с альбомом уже начинают резать плечи. Келли упрямо идёт дальше, не отдавая себе отчёта, куда именно, просто чтобы идти, просто чтобы в какой-то момент остановиться и обнаружить себя на пороге мотеля или хостела — должны же быть мотели или хостелы в этом городе? А как насчёт гостиниц? Какой-нибудь среднего уровня провинциальной крутости отель у главного вокзала…

Келли скидывает рюкзак и папку и с размаху опускается на скамью. Некоторое время он смотрит в никуда, в пространство, затем его взгляд медленно фокусируется: перед Келли тот самый странный памятник, возле которого он сидел вчерашним днём, ноги привели его в городской сквер. На этот раз окна административных зданий освещены, редкие прохожие то и дело показываются на дорожках, в просветах между кустами, на ступенях, ведущих к дверям и от дверей. Звучат неразборчиво голоса, но Келли не может сфокусироваться на речи. За день он успел пройти огромное количество улиц, возможно, кружа по одним и тем же местам — он не вглядывался. Он позавтракал, а позже пообедал в псевдоитальянской кафешке. На этот раз здесь были и другие посетители, и все они так или иначе косились на Келли, кто-то скрытно, кто-то откровенно. Душ, конечно, не помешало бы принять, ну да ладно. Как однажды сказал Мистер Орех, «в какой-то момент наступает такая фаза, когда тебе уже всё равно, что подумают люди». Вчерашняя официантка Лиз, уже без форменного фартука, поспешно приняла его заказ. Келли улыбнулся ей. Девушка тут же потупилась и больше уже не поднимала взгляд. Келли успел зарисовать её, и, уходя, подарил рисунок.

Видимых розеток в кафе не было, телефон ему подзарядить не удалось.

Потом Келли заходил в несколько лавочек, где, по его мнению, могли бы продаваться зарядники. Там на него смотрели, как на ходячего морского котика. Или на страуса, который заговорил человеческим языком. И слова «зарядник» применительно к телефону там не знали.

Останавливаясь здесь и там, чтобы сделать набросок понравившегося живописного уголка, Келли привлекал подчас слишком много внимания. Один старичок поинтересовался, не циркач и он. Совсем как те люди на поминках. Во всём городе Келли не встретил никого, кто хотя бы отдалённо мог бы потянуть на определение «неформал».

Проигнорировав вопрос, он сказал, что рисует и портреты тоже.

Продал несколько работ.

Деньги.

Деньги были другими.

Сейчас монеты лежат в переднем кармане его узких джинсов вперемешку с прочими наличными остатками. Что это? Специальная валюта для уличных художников?

Неуютную пустоту в животе можно подавить. Камиль ему рассказывал, как это делается, — у него случались панические атаки.

Келли запрокидывает голову и вглядывается в небо, частично скрытое за ярким светом фонаря. Но некоторые звёзды всё равно видны. Рисунок созвездий ему незнаком.

Наконец он позволяет себе в полной мере додумать мысль, с некоторого времени засевшую в голове: может быть, стоит дойти до вокзала и купить билет на автобус? Просто поехать домой. Келли слишком устал, чтобы снова голосовать. И, кстати, наличных осталось мало. (Каких именно наличных, Келли? Ты уверен, что на вокзале примут твои деньги?)

— Что у вас идёт в направлении Нью-Амста? — спрашивает Келли, облокотившись о стойку с кассовым окошечком. В небольшом зале автовокзала почти пусто, только охранник на стуле в углу занят беззвучной трансляцией матча.

— Простите? Куда? — Женщина с землистым цветом лица поднимает на него усталые глаза.

— Нью-Амстердам.

— Это где?

— Эээ… — Келли нерешительно улыбается. Наверное уже просто конец смены, вот и всё. — Нью-Амстердам…

— Какой штат? — Женщина суровеет.

— Так… Нью-Амстердам и есть… — Внезапно у Келли холодеет в животе. — Ну, там рядом Пенсильвания, Коннектикут, Нью-Джерси…

— Молодой человек, вы что, издеваетесь? — Дама смотрит холодно.

Келли закрывает рот.

— Вы будете покупать билет? Эта касса закрывается через десять минут. Можете обратиться в круглосуточную, это в конце зала.

Келли затылком чувствует, как охранник, который до того момента индифферентно смотрел в экран прикрученного почти под самым потолком телевизора, поворачивается в его сторону и сверлит взглядом в спину.

— Но… Тогда, может быть, до Кливленда… — (А там Келли купит новый билет.)

— В этом направлении автобусы не ходят.

— А в каком ходят?

— А куда надо? — За плечом нависает тень охранника. Келли оборачивается. Да, охранник явно не из любителей пирсинга и крашеных волос, судя по тому, какое у него выражение лица.

— Мне надо домой, — напряжённо говорит Келли. — В Нью-Амстердам. Может быть, хотя бы куда-нибудь по пути…

— В психушку тебе по пути, — отвечает ему охранник. Окошечко кассы захлопывается раньше срока, о котором предупредила женщина.

— Но…

— Давай, иди отсюда! Пока я полицию не вызвал!

— Да какого чёрта! — взрывается Келли. — Я просто хотел купить билет!

— Парень, тебе ясно сказали, что автобусы не ходят. Иди, погуляй, вспомни, куда тебе надо, как вспомнишь — приходи и деньги не забудь! — гордый своей тирадой охранник продолжает нависать над Келли и тот, скрипнув зубами, уходит из зала. Он бы мог всякого наговорить, но связываться неохота…

На выходе Келли всё-таки пинает каменную урну.

Он стоит на небольшой площади, усталый, голодный и злой. На глазах накипают слёзы. Келли хочется проклинать свою злую судьбу. Возможно, стоит попытаться вернуться к Маргарите. Просто на одну ночь. И, может быть, она посоветует, как лучше отсюда уехать. Может быть, она даст ему переночевать…

Келли идёт в сторону дома ведьмы, дорога проходит мимо кладбища. Прошлой ночью они там были… Помедлив, Келли осторожно приоткрывает массивные ворота и протискивается внутрь. Он сам не знает, зачем идёт туда снова, его тянет, словно убийцу на место преступления. Или это зов Бетси Ковальски?

Здесь темно и пусто, никакого волшебства, никаких светлячков. Келли обнаруживает себя плутающим среди могил. Где же могила Бетси? Она должна выделяться свежей землёй и цветами… Келли кажется, что он видит нужное место, а в следующую секунду он замирает, поражённый ужасом: прямо на могильной насыпи сидит какое-то… существо. Это точно не человек. И это, кажется, не собака… В голове вспыхивает история про мюкасов, которую они придумывали с Энди и Максом. Может быть, это мюкас? Келли чувствует, как будто вот-вот потеряет сознание от страха. Это существо… оно меня заметило?.. Или нет? Мгновение растягивается. Келли стоит, окаменев, стараясь не дышать. Существо (мюкас? гуль?) топчется на могиле, что-то скребёт лапами, что-то вынюхивает своей безобразной мордой — голая пародия на человека, словно оборотень, застигнутый на половине своего преобразования. Келли слышит удары своего сердца, оно стучит в ушах и горле. Господи, пусть это кончится, пусть оно уйдёт, пусть оно уйдёт… пусть… Волосы на голове шевелятся и встают дыбом: гуль ворчит и рычит себе под нос, словно ругаясь, и эти звуки отдалённо напоминают речь. Внезапно существо взвизгивает и отдёргивает лапу, словно обжегшись, и уже почти явно звучат проклятия. Келли продолжает молиться мысленно, точно так же, как делал это накануне ночью (хотя тот кошмар совершенно успел вылететь у него из головы). Задрав морду и послав небесам какой-то особенно долгий и заковыристый поток ругательств, гуль грозит в пространство кулаком, затем, засуетившись, соскакивает с могилы и крупными косоватыми прыжками на своих слишком длинных для собаки ногах мчится прочь. Келли стоит ни жив ни мёртв, напряжённо вслушиваясь. Сперва стихают звуки ударов лап по утоптанной кладбищенской земле, затем откуда-то из дальнего тёмного конца доносится едва слышное повизгивание и наступает тишина. Келли ждёт, ждёт довольно долго, но всё тихо. Очень осторожно переступая деревянными ногами он разворачивается и медленно, то и дело замирая и прислушиваясь, идёт, как ему кажется, к выходу; идёт невыносимо долго, как во сне или бреду — до тех пор, пока далеко сзади не слышит слабое эхо нечеловеческого хохота. В этот момент Келли останавливается, ухватившись за могильный камень, стараясь сдержать дурноту и не потерять сознание, а затем снова идёт, всё быстрее и быстрее, по непроизвольно формирующемуся намерению покинуть наконец это проклятое место. И он кружит, о, он кружит снова среди могил, с каждым шагом ощущая накатывающую злость, смывающую страх; в конце концов, он идёт едва ли не напролом — и вдруг видит вдали отсвет одинокого фонаря возле ворот и направляется строго на этот свет, отметая страхи, зная, что они обязательно догонят его после, но это кажется настолько важным: выбраться отсюда, покинуть кладбище — что Келли бросает все свои силы на одно только машинальное движение. В каком-то оцепенении он доходит наконец до ворот, протискивается сквозь щель между створками и быстрым шагом идёт дальше. Отойдя на некоторое расстояние от кладбища, Келли вдруг понимает, что направился не в ту сторону — для того, чтобы добраться до дома Маргариты, надо было взять противоположное направление. Это означает, что ему нужно снова пройти мимо кладбища. А ещё Келли замечает, что у него пропала папка с рисунками. Остановившись на минутку, чтобы осознать оба этих факта, Келли затем продолжает свой путь в избранном так неудачно направлении. По дороге он начинает плакать.

Он плачет, потому что ему одиноко и страшно. Потому что Бетси мертва. Потому что по городскому кладбищу рыщут монстры. Потому что ему некуда идти. Потому что он потерял папку.

Келли утирает слёзы тыльной стороной ладони, чувствуя, как горит лицо. Окружающий мир расплывается. В частных домах этого района почти везде окна темны, но те, которые освещены изнутри, кажутся недосягаемыми, как солнца далёких галактик.

Я пойду в полицию, решает Келли. Не самая лучшая мысль, но хоть что-то. Расскажу, что на кладбище что-то происходит… Может быть, они найдут мою папку… Келли не думает о том, поверят ли в полиции его заявлению о кладбищенском гуле; не думает и о том, что его собственное поведение может показаться подозрительным. Он принимает решение — и это решение придаёт ему сил. Где-то должен быть главный отдел… на той самой площади в центре… я уверен, что это он… он должен быть открыт, полиция работает круглосуточно…

Келли хочется побыть с людьми. За стенами. Под крышей. Подальше от монстров.

Когда он добирается, куда медленней, чем ему того хотелось бы, до площади со странным памятником, уже за полночь. Келли останавливается, оглядывается — действительно, некоторые окна одного из административных зданий освещены. Подойдя поближе, Келли видит табличку с номером отделения (№1) и часами работы. Проигнорировав последнее, он тянет ручку двери на себя.

И натыкается на усталого, молодого ещё полицейского, как раз выходящего из здания. Это Фил Декарт, но Келли пока что не знает его имени. Фил, увидев Келли, меняется в лице — теперь сосредоточенность преобладает над усталостью. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга, замерев на границе уличной тьмы и света, льющегося из помещения. Напуганный, одинокий, вымотанный Келли непроизвольно любуется человеческим лицом детектива. У Фила Декарта чистая, чуть смугловатая кожа, прямой, средней длины нос, красивые чётко очерченные брови и глубокие тёмные глаза; рот тоже хорошей формы, не большой и не слишком маленький, нижняя губа чуть полнее верхней; кроме того, у детектива имеется небольшая бородка по всей нижней челюсти, перетекающая в усы, — тот самый результат, когда прекращаешь бриться, но не запускаешь себя. Всё это Келли подробнее разглядит позже, пока же отмечает, что парень, с которым он буквально столкнулся в дверях, очень хорош собой. И вообще, это — хороший парень. А ещё они одного роста и схожей комплекции, хотя детектив, пожалуй, всё же потяжелей.

Детектив Фил Декарт видит выходящего из темноты странного молодого человека, который если кого и напоминает, то артиста цирка — у него розовые волосы, дыры в ушах, пирсинг и татуировки, забирающиеся на самую шею и даже на виски. Тёмные брови на овальном лице с чуть длинноватым (но не слишком) носом вздёрнуты в расстройстве, уголки рта, напротив, опущены, карие глаза покраснели то ли от слёз то ли по каким-то иным причинам (полицейская выучка сразу же напоминает о спецэффектах от курения «травы»), подбородок покрыт короткой щетиной (в последний раз Келли брился позавчера). Фил Декарт совершенно определённо никогда прежде не видел этого парня — такую внешность он бы вряд ли забыл.

Столкновение заставляет обоих застыть на месте, и Филу кажется, как будто между ними проносится искра. Та странная часть сознания, которая всегда действует по своим собственным законам, тут же увязывает эту искру со следом метеорита, увиденным не так давно. Фил сглатывает, хмурится, отгоняя неожиданную приязнь, и говорит нарочито грубовато:

— В чём дело, приятель?

(По мнению Келли, эта фраза идеально вписывается в образ полицейского.)

— Я… Я… — Келли вдруг заминается, не знает, как лучше начать. Может быть, он вообще зря пришёл. — Возникло недоразумение…

(О господи, как бы засмеялся Макс, если бы услышал сейчас его лепет!)

Полицейская часть Фила Декарта вздыхает, показывая, что рабочий день закончен. Не-полицейская же готова обеими руками схватить парня за лацканы его мотоциклетной куртки и втащить внутрь. Наконец обе стороны приходят к компромиссу и детектив мотает головой, отступая вглубь и придерживая дверь:

— Заходи.

16. В полицейском участке ночью

Фил понимает, что поступает против правил, но Келли кажется ему как раз тем, ради кого правила, пожалуй, можно и нарушить. Что-то в нём есть, в этом парне. Что-то запредельное. Не зря Чаз прозвал Фила «Псом» — чутьё детектива Декарта обычно не подводит.

Вообще, по-хорошему, Келли несёт бред. Он сильно напуган, хотя первое предположение Фила о наркотическом опьянении, к счастью, не подтвердилось. Фил усаживает парня на стул в комнате для допросов, радуясь, что наконец может использовать её почти по назначению. Как ни странно, парень немного успокаивается, словно ощутив себя в некоторой безопасности. Он и не подозревает, насколько сильно ему повезло столкнуться именно с Филом Декартом. Возможно, кто-нибудь другой — даже Чаз Макманус — попросту дал бы ему от ворот поворот, но Фил пока что внимательно разглядывает полуночного посетителя.

— О чём бы ты хотел заявить? Вот бумага, вот образец, пиши. — Фил продолжает изображать «крутого копа», как в их с Чазом подростковых играх.

Парень берёт лист и ручку и застывает. Потом качает головой, отодвигая бумагу. Фил едва заметно вздыхает.

— Как тебя зовут? — спрашивает он.

— Келли. Келли Марино.

— Сколько полных лет?

— Д-двадцать три.

— Откуда ты, Келли Марино?

— Нью-Амстердам, то есть… вообще я из Орландо, Флорида, но… живу в Нью-Амстердаме…

— Это где?

Келли вздрагивает, беззвучно шепчет что-то, быстро облизывает губы.

— Это… штат… Нью-Амстердам, — с трудом произносит он наконец.

Фил чуть хмурится. Плохо. Может быть, и правда сумасшедший. Бродяга-путешественник… Странник. Что-то слегка колит иголочкой изнутри на этом слове. Откуда оно пришло? Почему кажется таким важным? Ладно, позже…

— Как тебя сюда занесло, Келли?

— Я… — Келли вдруг упирается локтями о столешницу и обхватывает руками голову, ероша розовые волосы. — Я приехал… вчера. К подруге… — Он запинается, нижняя челюсть начинает дрожать.

О господи, неужели он сейчас расплачется? Фил вдруг ощущает себя так, как будто попал в сон. Может быть, он и правда уснул на рабочем месте. Скоро Чаз растолкает его со смехом…

— Что за подруга? — слышит Фил собственный спокойный голос.

— Б-бетси, Бетси Ковальски…

В этот момент Филу жаль, что рядом нет Чаза.

*

Фил глядит на часы. Начало третьего. Засиделся — так засиделся… На столе — четыре пустых бумажных стаканчика из-под кофе и мятая, с капельками майонеза, бумага, оставшаяся от сэндвича (Стас Хороший, остающийся в ночную смену, поделился).

История, рассказанная Келли Марино, выглядит одновременно правдивой и безумной, только как отделить одно от другого? Свободный художник, предположительно из крупного города (но какого именно?). Добирался автостопом. Приехал к подруге, узнал, что она мертва. Был на похоронах, потом гулял (его могут помнить в кафе «Симоне»), вернулся, заглянул на поминки, ушёл оттуда. Переночевал у женщины, которую видел в первый раз (и что-то тёмное здесь кроется, что-то он не договорил). На следующий день встал поздно, вернулся в город, снова гулял, опять заходил в «Симоне», решил купить билет, чтобы вернуться в родной город, но здесь в этом направлении ничего не ходит (ещё бы!). Попробовал вернуться к вчерашней подружке, но, проходя мимо кладбища, увидел нечто ужасное («мюкас», как сказал Келли, «это был мюкас»), и, главное, потерял папку с рисунками (на этом пункте Келли особенно настаивал), после чего поспешил в полицию. Вот такой рассказ.

Думать над ним сейчас Фил просто физически не может. Келли тоже выглядит так, как будто вот-вот отключится прямо на своём стуле. Толку от дальнейшей работы пока ноль. (И что ещё за «мюкас»? Или это просто бред?)

— У тебя есть, куда пойти? Какие-нибудь планы? — глаза у Фила всё же слипаются, кофе не помогает. Келли мотает головой.

— Совсем некуда? А... та женщина? Ты, вроде бы, собирался к ней…

Келли поднимает на детектива свой лихорадочный взгляд.

— Она… она не примет меня. Я уже понял. Это было на один только раз. Я не пойду больше. Не пойду. Мимо кладбища…

— Гостиница? — продолжает настаивать детектив.

Келли как-то странно улыбается.

— Я не видел ни одной в этом городе.

— Ох, точно! — Фил хлопает себя по коленке. — «Авалон» закрыта на ремонт! Тут у нас с туристами плохо…

Он замолкает, обдумывая сложившуюся ситуацию.

— Могу предложить камеру, — наконец говорит неискоренимый полицейский внутри Фила Декарта, а сам Фил Декарт тут же добавляет:

— Или… — и тут же обрывает сам себя. Потому что удивляется себе. Келли смотрит на него пристально.

— Или?

Фил безуспешно пытается ухватиться за момент, который уже почти упущен. Он качает головой.

— Я бы… я бы предпочёл камеру, — очень тихо говорит Келли. Фил поднимается.

— Хорошо. Идём. У нас тут не так плохо… Хотя я мог бы на одну ночь, пожалуй… — Фил вдруг немного нервно хихикает. — Приютить тебя у себя. Если ты не собираешься буянить или нападать…

Келли останавливается. На его усталом бледном лице отображается борьба. Чувство вины пересиливает:

— В камеру, — так же тихо повторяет он и как будто весь сжимается.

Потом Фил Декарт будет не раз корить себя за то, что не настоял на своём втором предложении, но всё сложилось так, как сложилось.

*

Камера, где Келли предстоит провести ночь, именно такая, как он себе представлял: маленькое помещение в череде таких же точно комнаток, с крошечным, забранным сеткой, окном под потолком, скамьёй у стены и унитазом. От коридора она отделена только решёткой. На глаза у Келли снова наворачиваются слёзы, он стирает их тыльной стороной ладони. Может быть, он действительно заслужил эту камеру. Может быть, ему надо было каким-то образом задержать Бетси, не отпускать её одну… Впрочем, полицейский (его имя Филип Декарт) показался Келли довольно славным. Даже предложил поехать к нему, но знаем мы, чем всё это кончается: ночь вдвоём, а потом тебе машут ручкой, как будто ничего не было. Хотя, может быть, здесь бы и ночи вдвоём не было бы тоже. Но уж больно он добрый, этот парень. И ещё его взгляд… Келли не раз ловил на себе подобные. Единственный, от кого он мог такое выдержать, был, наверное, Энди. А с Генри он сразу же обговорил все нюансы, поэтому Генри на него так и не смотрел.

Филип Декарт пропускает его вперёд, даёт время оглядеться.

— Ты точно уверен? — спрашивает он.

— Точно. — Келли опускается на скамейку. От унитаза тянет канализацией, хотя видно, что сама камера чистая (насколько это вообще возможно).

— Погоди минутку. — Фил исчезает, а потом возвращается с парой сложенных одеял. — Больше не могу взять, к сожалению.

— Спасибо, — тускло отвечает ему Келли. — Я, пожалуй, посплю.

Не обращая больше внимания на полицейского, он кладёт одно из одеял на скамью, пристраивает свой рюкзак вместо подушки и, не раздеваясь, только лишь скинув кроссовки (а носки у него перемазаны землёй) ложится головой к решётке, подальше от унитаза. Натягивает второе одеяло, укрываясь с головой, и замирает.

Фила на самом деле вовсе не хочется уезжать, но он знает, что ему нужно выспаться. Хоть немного поспать. Чтобы быть морально готовым к разносу, который ему завтра непременно устроит шеф Бёртон, козлина.

— Камера не заперта, — говорит он в пространство и уходит.

Стас Хороший уже в курсе и хорошо, что согласился немного подыграть ему. В принципе, к Филу здесь хорошо относятся, хотя и не все так хорошо, как Чаз. В половину третьего ночи Фил наконец забирается в свой автомобиль и едет домой, ощущая незанятость переднего сиденья рядом с собой. Здесь мог бы сидеть Келли. Он включает радио и ловит ночную волну.

И, конечно, не слышит странный вой, больше похожий на перекличку, который не даёт Стивену Шварцу спокойно спать на своём чердаке, вой, который занозой вонзается куда-то в центр головы Мэнни Аяла, заставляя его оскалить длинные белые зубы, от которого просыпается и, подойдя к окну, долго глядит в лунное небо Чаз Макманус и который, проникая сквозь стены, словно рентгеновские лучи, мучает Келли Марино, превращая окружающую реальность в кошмар.

Пережитое наваливается на него единым куском, и вдруг Келли осознаёт: он в чужом мире. Один к одному, всё говорит о том же. Здесь нет сотовой связи. Здесь другие деньги. Здесь нет Нью-Амстердама.

И, может быть, в его мире Бетси жива.

Но здесь она мертва.

И это уже слишком.

Тени отделяются от предметов, чужие сны проникают в него — Чёрная луна правит бал.

Тебя растопчут, Келли. Тебя перемелют в пыль.

Или ты станешь жемчужиной.

Кто-то склоняется над ним, убирая упавшие на лицо волосы, и Келли никак не может понять, кто это — Бетси? Маргарита? Кто-то ещё?

Злобный вой звучит как будто в самых ушах, на кладбище жуткие гули-мюкасы терзают его рисунки, глумятся над портретами Бетси.

И ничто не вернуть.

Келли не знает, может ли он это выдержать.

17. Доктор Ван Дамм

Фила будит телефонный звонок. Ненавистный дребезжащий звук вырывает его из беспокойного сна, в котором Фил снова маленький мальчик и они с матерью бесконечно пытаются от кого-то сбежать, то на автомобиле, то пешком, плутают по незнакомым улицам, заходят в дома, но повсюду их почти догоняет… кто — Фил не может сказать. Кто-то. Назовём его преследователем.

Телефон звонит снова, как-то особенно настойчиво и неприятно. Фил, выругавшись, тянет руку и берёт трубку, кажущуюся со сна тяжёлой и неудобной.

— Декарт.

— Пёс! — Чаз шипит ему прямо в ухо как заправский змей. — Бери свою задницу в руки и дуй сюда, пока шеф не приехал!

— Что слу…

— Да до хера! — Злой Чаз не скупится на выражения. — Я тебе говорю, живо, Декарт! Пять минут!

Звонок заканчивается — Чаз на том конце явно хлопает трубкой со всей силы. А потом спрашивают, отчего у них так часто заявки на ремонт или замену аппаратов…

Фил выкатывается из постели на пол, встаёт, бежит в ванную отлить и вымыть лицо — на большее времени нет — на всякий случай забегает на кухню и насыпает кошачий корм в тарелочку (потому что понятия не имеет, когда вернётся домой), одевается и спешит к автомобилю. Улицы покрыты густым туманом, ехать надо осторожно.

Конечно, даже при своих скоростных сборах, в пять минут Фил не укладывается.

Конечно, Чаз на эти пять минут и не рассчитывал особо.

*

Аккуратно припарковав машину, Фил вбегает в отделение. Стас Хороший оглядывается назад и вопит:

— Макманус!

Мгновением позже вылетает Чаз. Чаз хватает Фила за плечо и тащит в кабинет, где на столе до сих пор свалены фотографии и документы по делу Бетси Ковальски.

— Скажи спасибо, что шеф именно сегодня встречается с мэром! — шипит Чаз уже не через трубку, а прямо в лицо Филу.

— Да что случилось-то?!

— Ты притащил сюда этого психа? — Чаз вцепляется в ткань на рукаве Филовского пиджака. В лицо летят капельки слюны. Голубые глаза напарника полыхают злыми молниями.

— Какого психа?.. А... О! Это парень, он вчера…

— Значит, ты. Стас мне так и сказал. — Чаз отпускает пиджак. — Господи, Декарт, ты хоть иногда вообще думаешь своей башкой? — говорит он уже спокойней.

А вот Фил начинает злиться.

— Говори, что случилось! Вчера этот парень хотел сделать заявление о… вандализме на кладбище! — Фил не помнит, к чему они там пришли ночью, но какая-то история с могилами была точно.

— Ничего. — Чаз отходит от Фила и надувает щёки. — Этот парень просто сумасшедший и всё. У него, типа, белая горячка. Стас сказал, что ты ответственный.

— Белая… что?

— Он бредит, Пёс. Бредит. Ему не в камере место, а в мягкой комнате. И слава богу, Бёртона нет!

— Плевать на Бёртона, где Келли? — Фил готов сорваться с места и уже очень зол.

— Его уже забрали, — как-то хмуро вдруг произносит Чаз и отворачивается, начиная шарить в карманах в поисках сигареты. — Как раз перед тобой. Да не бесись ты! Пойдём, покурим. Я тебе всё расскажу. Как обычно всё…

Чаз и его примирения. Фил выдыхает через стиснутые зубы.

*

На улице Фил опять замечает, что Чаз какой-то слишком бледный, а глаза — наоборот, покраснели.

— Ты что, и правда заболел? — интересуется Фил вместо того, чтобы возмущаться.

Чаз курит сегодня как будто немного нервно. Мотает головой.

— Чёрная луна, — срывается с его губ.

— Что? — Фил даже замирает. Чаз поднимает на него усталые глаза:

— Я говорю… Не выспался…

— Я тоже. — Фил складывает руки на груди. — И не выспался, и не позавтракал… Ладно. Теперь медленно и спокойно — что случилось?

— Твоему парню, — (К счастью, Чаз в этот момент отвлекается и не видит, как чуть дёргается лицо Фила) — видимо, кошмар приснился. Он вскочил на ноги, бросился бежать. Стас был при этом. Стас попытался его задержать, тот только глазами вращает и что-то непонятное кричит…

— Что кричит?

— Что-то про… — Чаз сглатывает и произносит через силу. — Чёрную луну, про Бетси Ковальски в могиле и что это его вина, про то, что они его ищут, про квартал по вторникам, про какого-то агента Милошевича, про потерянные рисунки, про гулей на кладбище, про то, что мир какой-то не такой… много чего, сущий бред, в общем.

— Он и вчера говорил про эти рисунки. Альбом свой потерял. И про кладбище тоже.

— Из-за альбома такую трагедию не разводят. Пёс, он про Бетси знает.

— Он её знал. Он же художник. Расстроился…

— Пёс, я его таким застал. Я тебе говорю, у него был бред.

— Вчера он мне не показался ненормальным, — упрямо настаивает на своём Фил, чисто из чувства противоречия.

— А мне сегодня показался. — Чаз, не докурив, тушит сигарету и, поёжившись, обхватывает себя за плечи. — Что-то холодновато сегодня.

— Иди измерь температуру, — говорит ему Фил. — По-моему, у тебя озноб.

— Да фигня, — отмахивается от него Чаз. — Ладно, Пёс, можешь ехать досыпать. Мы, вроде, это дело замяли. Шефу ничего не скажем. Хотя от тебя, — палец Чаза оказывается перед носом Фила, — я потребую потом объяснений. Лично и подробно. Поверить не могу, что ты, Пёс, так учудил!

— Не нравится мне это всё, — упрямится Фил. — Ты никогда так просто людей в психушку не отправляешь. Что он сказал тебе, Чаз? А вдруг это важный свидетель?

— Псих это, а не свидетель! — снова брызгает Чаз слюной в лицо и тут же пошатывается, побледнев.

— Не-е-е-ет, — тянет Фил, — это тебе в больницу надо…

*

Когда Келли приходит в себя после дозы успокоительного, то замечает, что обстановка поменялась. Он видит небольшую комнату вроде больничной палаты, почти без мебели, — только кровать, на которой он приподымается, стул да тумбочка. Довольно высокий потолок, единственное узкое, готического вида, как в соборе, окно с внутренней стороны забрано частой сеткой. Мысли у Келли мешаются, сперва он решает, что попал в тюрьму. Затем понимает, что первое впечатление было больше похоже на правду, поскольку на нём больничная сорочка.

Келли садится на кровати, свешивает босые ноги на пол и утыкается в тапочки. Тапочки на пару размеров больше, чем надо, очень разношенные и стоптанные. Встав, Келли прошаркивает к окну, пытаясь разглядеть, что за ним, но видит только высокие клёны, закрывающие обзор. Он ещё раз оглядывает комнату, открывает ящики тумбочки, но там пусто, только немного пахнет лекарствами и печеньем.

Келли снова садится на кровать, проводит руками по шершавому одеялу, словно проверяя его материальность. Хорошо. Я в больнице. Что случилось?

Слишком много образов тут же пытаются заполнить собой сознание, Келли жмурится, вдыхает и выдыхает несколько раз, почему-то вспоминая при этом Камиля Сен-Пьера — у того случались панические атаки, он говорил, что помогают дыхательные практики. Кажется, надо было глубоко вдыхать на два, а выдыхать на четыре… Келли пробует дышать по-Камилевски. Это и правда помогает.

Итак. Дубль два. Что случилось?

Поездка. Бетси. Кладбище. Памятник. Поминки. Ведьма. Ночь. Утро. Билеты. Кладбище…

Келли дёргается, как будто его ударило током.

…эта…

…тварь…

Он стискивает зубы. Пусть. Пусть. Оно уже прошло. Он в безопасности.

Полиция. Фил Декарт. Кофе. Камера. Ночь. Вой, вой со всех сторон, скребущие по камням когти, и это они пришли за ним, они запомнили его запах, он потерял альбом там, на кладбище, где была…

…эта…

…тварь…

— О господи! — в голос восклицает Келли, от высокого потолка отдаётся эхо.

Торопливые шаги за дверью, в комнату входит полноватая невысокая женщина в белом халате и наколке, из-под халата виднеется краешек тёмной юбки и плотные колготки (или чулки) коричневого цвета. На ногах у неё удобные туфли на низком каблуке. Тёмно-каштановые с проседью волосы убраны и заколоты сзади, бледное мясистое лицо спокойно, брови чуть приподняты. Этакая типичная нянечка.

— Ну, как мы себя чувствуем? — спрашивает женщина дружелюбно.

Келли всё ещё тяжело дышит, пальцы впиваются в одеяло.

— Скоро придёт доктор Ван Дамм, вы с ним познакомитесь, — продолжает женщина, не моргнув глазом. — Вот увидите, станет легче! Доктор у нас очень хороший!

— Спа… спасибо, — выдыхает Келли наконец.

— Завтрак уже был, но я попросила оставить для вас. Хотите кашу?

В последний раз Келли ел сэндвич ночью, но утром, к сожалению, его вырвало после приступа паники, ещё когда он был в камере.

— Какая каша? — спрашивает он.

— Овсяная. На молоке. С маслом. И кофе с молоком. И ещё поджаренный хлеб и апельсиновый джем.

— Можно кофе и хлеб с джемом?

— Только после каши! — улыбается женщина и Келли понимает, что она от своего не отступится. А ему ой как не хочется повторять судьбу Джека Николсона в том фильме. Как его там звали?…

— Р. П. Макмёрфи, — шепчет Келли себе под нос. — Хорошо, тогда вместе с кашей, — добавляет он уже громче. Не спорь с ними. Конфликты ни к чему хорошему не приведут.

Больше всего ему сейчас хочется плакать. А всё потому, что Келли и сам вовсе не уверен в своей нормальности.

*

Спустя съеденный запоздалый завтрак и короткую интродукцию от сестры Дафны Муроу (так, как оказалось, зовут эту женщину в наколке) — «Вот здесь у нас ванные, вот здесь туалеты… нет, не запираются, конечно! Это рекреация… Это уголок творчества… В такие-то часы подаётся завтрак, обед, полдник, ужин… приём медикаментов по расписанию… В такие-то часы можно гулять в парке…» — и так далее, и тому подобное — Келли снова сидит на своей одинокой койке и уже целенаправленно ждёт визита доктора. Он сам не знает, что будет ему говорить. Возможно, с утра он действительно вёл себя немного… неадекватно… но… Интересно, его уже оформили?

Келли вскидывает голову. А вещи? Где мои вещи?..

Он не может представить себя в такой ситуации, произошедшей с ним в Эн-Эй. Нью-Амст всегда был к нему благосклонен. Лучший город, в котором Келли когда-либо жил. Не лучший в стране и на планете, нет, но для него Нью-Амст был родным, как старые татуировки, те, самые первые, которые он начал набивать ещё в четырнадцать. Дома, каналы, Тонущая Дама, Стена… Это было по-настоящему. Это было реально.

Это было реально? Это… было… по-настоящему?

Келли упирается локтями в колени. Господи, на нём до сих пор эта сорочка. Он же так в ней и выходил в коридор. На два шага от комнаты, но всё равно…

Почему я не поехал с Филом Декартом? — спрашивает себя Келли снова и снова, а потом качает головой. «Почему я не остался дома?» — вот что надо было бы спросить. Каждый год на трассах исчезают автостопщики. Каждый год, Келли. Поздравляю, теперь ты один из них.

Открывается дверь, Келли поднимает голову и встречается глазами с доктором.

Доктор Джозеф Ван Дамм оказывается совсем не таким, как мог предположить Келли. Он отчего-то думал, что это будет мужчина в летах, напоминающий Зигмунда Фрейда (самому неловко было от столь клишированного образа), или того хуже — какой-нибудь мерзкий тип с плешивой головой и холодными рыбьими глазами, привыкший смотреть на «психованных» как энтомолог на насекомых, но нет. Доктор Ван Дамм оказывается молодым, лет тридцати с небольшим на вид, не слишком высоким, очень светловолосым и пухловатым. Чем-то он напоминает Келли ангела из одного сериала, который они пересматривали с Дианой не так давно. В отличие от сериального героя, доктор может похвастать небольшой бородкой и очками, но в целом весь его образ — белый халат поверх светло-бежевого костюма, розовые щёки, внимательные голубые глаза за стёклами очков, негромкий приятный голос и крепкое пожатие тёплой сухой ладони — словно бы говорит: «Ничего не бойся, мы на твоей стороне!» Если, конечно, не забывать о том, что ангел-то, вроде бы, был на своей собственной стороне. Заодно с демоном.

Вот он входит в комнату, и Келли встаёт, чтобы встретить протянутую руку и пожать её, как будто они с доком знакомы уже давным-давно. Кроме того самого ангела док вызывает смутные музыкальные ассоциации. Келли легко может его представить в дырявых джинсах, кроссовках и футболке «Папа Роуч», опустившимся на одно колено и «пилящим» гитарное соло. Картинка одновременно яркая и чуточку нелепая, но при этом органичная.

«Чёрт! — вспоминает Келли — Я же ведь рисовал такого специально для Ди. Фанарт на прошлое Рождество. А демон был в той же группе вокалистом!»

18. Клиника Св. Елизаветы

Фил заезжает во двор клиники Святой Елизаветы. Здание было построено года три назад на месте старого сгоревшего, совсем новое. Светлые бетонные стены, уходящие скруглениями, узкие высокие окна… совсем не то, что прежнее мрачное строение из потемневшего красного кирпича. Сверху здание напоминает четырёхчастный листок клевера. Фил припарковывает полицейскую машину, выбирается на свежий воздух — вокруг клиники растут огромные старые клёны, грабы и вязы — и, пройдя по вымощенной дорожке, заходит внутрь, тут же направляясь к регистратуре.

— Здравствуйте. Мне нужно к доктору Ван Дамму.

— Здравствуйте, Декарт. У вас назначена встреча? — Госпожа Стажински строго смотрит поверх узких очков на цепочке. Постоянно называет по фамилии и каждый раз сомневается в законности нахождения полицейского здесь. Даже когда он навещал мать.

— Разумеется. На два часа. Филип Декарт. — Фил специально делает акцент на своём имени, госпожа Стажински любит формальности. Наверное, она ими питается, приходит в голову Филу мальчишеская мысль, но он сохраняет серьёзное лицо и правильно делает. Мэри Стажински поджимает узкие губы.

— Тогда, господин Декарт, пожалуйста, проходите дальше по коридору и на третий этаж, кабинет 301.

— Спасибо.

Фил идёт по коридору, кивая по пути охраннику, доходит до лестницы, игнорируя лифт, и, взбежав на третий этаж через ступеньку, устремляется к кабинету доктора. Он стучит в дверь, предупреждая, и тут же входит внутрь. Джозеф отрывает глаза от каких-то бумаг и улыбается — сдержанно, немного застенчиво, в своей обычной манере.

— Филип? Привет.

— Привет, Джо.

Фил познакомился с Джозефом Ван Даммом на официальном городском мероприятии, где доктора впервые представили общественности. Джозеф очаровательно краснел и совсем не походил на ушедшего на пенсию старого доктора Вайдера. Если он на кого и походил, так это на повзрослевшего Купидона. Фил тогда поинтересовался у Вайдера, не слишком ли молод его преемник, на что ответом стал проницательный взгляд бледно-голубых, начавших тускнеть глаз.

— Компетенция доктора Ван Дамма достаточна, — сухо сказал ему старый доктор.

Филу — и всем остальным — оставалось только поверить в это.

Как ни странно, они подружились — просто как-то сразу возникла взаимная симпатия. Встречались иногда, когда позволяли рабочие графики, в местном пабе за угловым столиком, где Джозеф очень осторожно и медленно тянул единственный стакан пива, а Фил пускался в ненужные откровения. Джозеф Ван Дамм мог бы работать священником, но и в качестве подозрительно безвозрастного психиатра выслушивал немало исповедей. Доктор Ван Дамм прекрасно умел слушать. Все эти простые мужские откровения, которые Джозеф знал наизусть, но, почему-то, это даже успокаивало. Очень понятные, человеческие вещи.

Впрочем, пересекались они не столь часто, как это было у Фила с доктором Вайдером из-за мамы.

Но мама умерла. Старая больница сгорела. Доктор Вайдер ушёл на пенсию.

Всё обновляется, жизнь продолжается.

Филу странно быть здесь, в новом здании, с новым доктором, надеяться на разговор с новым пациентом…

— Джо, ты уверен, что Келли Марино сумасшедший? — спрашивает Фил здесь и сейчас.

Джозеф несколько секунд смотрит на него, подперев пухлую щёку рукой, потом вздыхает и откидывается на своём кресле.

— Он находился в состоянии острого кризиса, когда за ним приехали работники клиники. Ему совершенно точно необходимо отдохнуть. Парень явно пережил большое потрясение.

Фил закусывает губу.

— Я могу поговорить с Келли Марино здесь?

Снова небольшая пауза — Джозеф взвешивает pro и contra. Наконец, решение принято:

— Думаю, да, Фил. Это как-то связано с расследованием?

Фил кивает. О расследовании он до этой секунды и не вспоминал. Странное дело — забыть об этом! Как будто Бетси Ковальски и не жила никогда в городке.

— Он сейчас… в порядке? — осторожно спрашивает Фил.

Джозеф снимает свои очки, протирает их и снова надевает. Только после этого он отвечает:

— А кто из нас вообще в порядке, Фил?

Философский вопрос. В этом весь Джо.

— Это да… — неопределённо тянет Фил, но тут же добавляет: — И всё-таки? Не буйствует?

— Какое буйство, у парня шок. — Джозеф даже чуть-чуть улыбается. — Он в порядке, Фил. Просто заблудился немного. Кстати, ты знаешь, что это такое? — Порывшись одной рукой в ящике стола, Джозеф кладёт перед собой тусклый прямоугольник телефона Келли Марино.

— Н-нет… — Фил подходит поближе. — Какая-то техническая деталь? Или… Можно взять?

Джозеф кивает. Фил осторожно берёт предмет в руки. Он тяжелее, чем кажется. Непрозрачный корпус около полусантиметра толщиной, чуть скруглённый на углах, с одной плоской стороны имеет шершавую матовую поверхность. По боковым граням — несколько разнокалиберных отверстий.

— Что это? — хмурится Фил.

— Это из личных вещей Келли Марино. Мы пытались найти его документы.

— Нашли?

— Нет. Ничего. Но эта штука… — Джозеф качает головой.

— Что это? — повторяет Фил.

Доктор внимательно следит за ним, затем отвечает — медленно, подбирая слова:

— Один мой знакомый, ещё в прежнем месте жительства, был электронным... конструктором. И я помню, он как-то предположил, что, возможно, однажды подобный вид примут наши компьютеры... и телефоны, например.

— Это совсем не похоже на телефон! — Фил даже чуть улыбается.

— Я бы не был столь категоричен, — вздыхает Джозеф. Эта вещь, принадлежащая Келли Марино, определённо кажется ему похожей на телефон. У Джозефа когда-то был подобный, правда, не совсем такой. Или, конечно, это может быть обман чувств — имитация. Когда ему принесли этот предмет, сердце у Джозефа ёкнуло от мгновенного узнавания. Другой, да, но всё равно похож на…

— Может быть, Келли... из какого-то закрытого города? — прерывает Фил его мысли.

— Не думаю. — Доктор качает головой. — Но в нём определённо есть сбой. Он кстати спрашивал о тебе.

— Спрашивал? — Фил ощущает, как к щекам чуть приливает кровь.

— Да, вы же как раз вчера познакомились, я так понимаю?

— Встретились, когда я уже собирался уходить. Странная была история.

Джозеф внимательно слушает, кивая головой. Фил очень экспрессивно описывает вчерашнее происшествие и то впечатление, которое на него произвёл Келли. Фраза «как будто он не из этого мира» заставляет снова покоситься на телефон. На то, что должно быть телефоном — если бы было зарядное устройство — но зарядного устройства не оказалось, а предмет, тем не менее, явно разряжен и включаться не желает… Что-то ещё мелькает в интонациях Фила Декарта, что не может ускользнуть от внимания доктора. Какое-то скрытое восхищение и, возможно, заинтересованность… Что же, это тоже можно понять: по здешним меркам Келли Марино слишком необычный. Розовые волосы, татуировки, пирсинг, одежда…

— Хорошо, — подытоживает Джозеф. — Я выйду по своим делам, а вы можете поговорить в этом кабинете. Я доверяю вам обоим. Но если что — тревожная кнопка вот тут, да ты сам знаешь! — заканчивает доктор с улыбкой. Фил кивает, в глазах у него зажигаются звёздочки.

Джозеф встаёт.

— Могу дать вам… полчаса минимум? Потом загляну, посмотрим, как пойдёт.

— Спасибо, Джо! — искренне благодарит Фил. Он знает, что, хотя Джозеф Ван Дамм большой души человек, такие скидки он мало кому делает.

Почти никому.

В кабинет Джозефа Ван Дамма входит Келли.

19. История Фила

Фил не был «местным», как Чаз Макманус. В Олдер они с матерью приехали, когда ему было одиннадцать. Они настолько давно были в дороге, что Фил уже почти забыл, где был его дом. Кажется, где-то на юге. Он помнил сетчатый забор вокруг заросшего, закиданного мусором участка, и серый домик. Во дворе стояло две машины — одна, в которой ездил дядя Влади, а вторая — старая, со спущенными шинами, в которой любил играть маленький Фил. К домику с одной стороны примыкала деревянная пристройка, где располагался крошечный курятник. С другой стороны была пустая собачья будка. Дядя Влади говорил, что там прежде жил большой пёс по кличке Злой, но он уже давно умер. Будка одновременно притягивала Фила и пугала. Иногда ему казалось, что Злой до сих пор там. К этому же периоду воспоминаний относились кадры с красным трёхколёсным велосипедом, синим пластиковым ведёрком и змеящимся по двору шлангом для воды, который Фил принял за настоящую змею. Он не помнил толком внутренней обстановки домика, за исключением одеяльца в белую и голубую клетку и коричневого диванчика, на котором спал. Потом однажды мама сказала, что пора ехать, и с тех пор они много раз переезжали. Каждый раз Фил надеялся, что эта очередная точка на карте окажется последней, но проходило время — несколько месяцев, год или два — и мать срывалась снова. Со временем Фил привык к смене городов и городков, к тому, что у них никогда не бывало много вещей — только то, что можно погрузить в машину за десять минут и уехать. Он старался не расстраивать маму, но в школе часто не мог как следует сосредоточиться на учёбе, потому что знал — на этой неделе, а может быть, на следующей они всё равно уедут.

Их бесконечное бегство закончилось в Олдере, где они задержались неожиданно надолго, а со временем — для матери Фила — навсегда.

В Олдере Фил впервые за свою жизнь завёл друзей.

Откровенно говоря, толстощёкий задира Чаз Макманус ему сперва совсем не понравился. Чаз пытался поколачивать Фила, подговаривал других мальчишек против него и вообще плёл хитроумные интриги, позволяющие поиздеваться над новичком, а самому остаться в стороне и вне подозрений. Более того, сложно было что-то противопоставить Чазу — его дед был всеми уважаемым стражем закона и временами любил пофорсить в своём шикарном «додж монако 500». Мать Фила устроилась работать экономкой в дом Блэкуэллов. На самом деле — прислугой, но она рада была, что миссис Блэкуэлл записала её как «экономку». Взрослые говорили, что это всё благодаря смазливой внешности и ждали, когда же наконец уволят «эту куклу Декарт». Блэкуэллы «куклу Декарт» не увольняли. Ни спустя месяц, ни спустя год. Мать Фила считала, что ей невероятно повезло, хотя работы было много. Кароль Круг обозвала Фила «служанкин сын» и кое-кто подхватил обидную обзывку. Но не Чаз. Он ни в коей мере не был херувимом, но некоторые вещи считал ниже своего достоинства. К концу первого года обучения, когда над Филом нависла угроза остаться на второй год, они с Чазом встретились один на один на пустыре — следовало расставить все точки над «i» и выяснить, будет Фил учиться с ним дальше или нет. Филу понравилось то, что внук полицейского не стал никого звать себе в поддержку.

Мальчишки стоят на заброшенном участке, некогда выкупленном под застройку, но так и оставшимся пустым. Шаткий деревянный забор по периметру кое-где обвалился, взрыхленная земля застыла грядами и кочками, заросла жёсткой полынью, пижмой, лебедой, чертополохом. Куски ржавой арматуры торчат здесь и там фантастическими обглоданными костями несостоявшихся монстров. Невесть откуда взявшийся мусор — ржавые консервные банки, автомобильный диск, битое стекло — недобро поблёскивает в сочащихся сквозь тяжёлые тучи бледных лучах солнца. Вдали уже погромыхивает. От сухой земли поднимается жар.

Чаз начинает медленно двигаться по круговой линии, слева направо относительно Фила; Фил повторяет его движения, они кружат, словно молодые хищники, впервые вышедшие на бой без поддержки стаи. Но ведь так оно и есть.

Обычно словоохотливый, Чаз молчит, сосредоточенно сверля Фила взглядом своих пронзительно-голубых глаз. Не обзывает, не пытается сбить с толку — как будто просто проверяет его выдержку. Фил не отводит своих глаз — тёмно-карих — от Чаза, готовый мгновенно среагировать, если что-то пойдёт не так. Он тоже молчит, но, скорее, по давно приобретённой привычке: меньше слов — меньше проблем. Правда, с Чазом это обычно не прокатывало.

Посчитав, что достаточно загипнотизировал противника, Чаз внезапно совершает резкий рывок, противоположный своему движению, ныряет под левую руку Фила и пытается совершить захват, но Фил уже успел раскусить его приём, он быстро разворачивается, едва ускользая от Чаза, и перехватывает его за руки ниже плеч — мама научила: «Хватай за предплечья, Фил, и брыкайся ногами!». Чаз спотыкается о камень и падает, увлекая за собой Фила, некоторое время мальчишки валяются на земле, мутузя друг друга, позабыв о том, где они и что происходит вокруг, поэтому, когда над ними раздаётся оглушительный раскат грома — как будто тучи обернулись камнями и решили рухнуть на землю — оба замирают, не в силах признать испуг и равенство в бою. Несколько предупредительных крупных капель падают на разгорячённую пыльную кожу в ссадинах, и вдруг словно открыли кран: единым потоком вода устремляется сверху вниз, вколачивает пыль в землю, а саму землю мгновенно размывает, превращая в скользкую жирную грязь. Фил умудряется каким-то образом подняться, а Чаз всё барахтается, ноги разъезжаются по ставшей вдруг неустойчивой поверхности. Вода слепит глаза, закладывает уши. Вспышка молнии на миг превращает пустырь в место ядерной катастрофы, а раскаты грома заставляют сердце сперва замереть, а затем заколотиться с удвоенной силой. Ещё немного — и их обоих смоет, расплющит, разорвёт пронизывающим светом, поджарит электрическими разрядами. Фил подаёт руку Чазу, но внук полицейского не так прост, он пытается снова увлечь противника в драку, уже совсем непонятно — сейчас-то зачем? Мокрый твёрдый кулак разбивает губу, оставляя во рту вкус крови. Фил зажмуривается и бьёт наугад в ответ, слыша сдавленное оханье. Ещё один удар грома. Они словно на боксёрском ринге, а судья отсчитывает время… Фил поскальзывается и падает, неловко подставив ладони, он уже не понимает, где он и что происходит. Его руку хватает чужая рука, Фил вырывается, но рука не отпускает и тянет наверх. Рывок — и оба мальчика стоят, отплёвываясь, среди грязи и потоков воды. Чаз смаргивает, трёт лицо рукой, размазывая грязь по щеке, его нос распух, на верхнюю губу сочится кровь.

— Ничья! — орёт Чаз весело, шмыгая носом.

Гром гремит уже чуть в стороне.

Мальчишки ковыляют к дыре в заборе, чавкая по глине. Когда они выходят на дорогу, дождь становится меньше. Идут молча.

— Я просто хотел проверить тебя, — говорит Чаз на перекрёстке, где ему надо свернуть в другую сторону. От грозы остались только отдельные редкие капли и раскатывающийся уже теперь впереди гром.

— А я хотел проверить тебя, — задиристо отвечает Фил, сам удивляясь собственной дерзости.

— У тебя кровь на губе!

— А у тебя из носа!

— Круто! — кивает Чаз. И уходит.

Фил, чувствуя, что невероятно устал, тащится в сторону их с мамой съёмного домика. Внезапно деревья перед ним освещаются солнцем. Фил оглядывается и видит в небе огромную двойную радугу.

От этого дня остаётся странное ощущение — он кажется едва ли не лучшим за всё время пребывания Фила в городке с момента приезда.

Фил кое-как сдал переходные тесты и был переведён в следующий класс. И вот что удивительно — Чаз больше не строил никаких козней против него.

А ко времени выпуска они вообще стали лучшими друзьями.

Фил вспоминает, как Чаз впервые пригласил его в дом, где он жил с бабушкой и дедом. Строгий дом, но уютный. Чаз показал, где дед хранит оружие, и мальчишки долго любовались пистолетом и патронами. Со стороны Чаза это была настоящая проверка, но Фил с блеском выдержал экзамен и ни разу не заикался о том дне в школе. Именно посещение дома Чаза заставило Фила впервые подумать о своей судьбе в качестве служителя закона.

20. Тропинки

Келли Марино даже в чужих тренировочных штанах и растянутой футболке смотрится как икона стиля. Может быть, дело в его общем образе — розовые волосы, татуировки, эти его колечки и заклёпочки.

— Привет, Келли. — Фил улыбается и протягивает руку.

— Привет. Фил. — Келли отделяет обращение небольшой паузой, как будто не уверен в том, имеет ли право называть Декарта просто по имени, но руку пожимает.

Они садятся в кресла друг напротив друга.

— Я съездил на кладбище. — Детектив снова серьёзен. — Проверил могилу Бетси…

Келли непроизвольно сжимает пальцы.

— Видел множество следов, но всё затоптано, ничего явного… твоего альбома не нашёл.

Его собеседник опускает голову, взгляд цепляется за рисунок паркета. Хотя здание новое, но здесь уже успели вытереться определённые узоры. Этот взгляд сейчас совершенно отделён от самого Келли, то, что видят его глаза, не вступает в контакт с разумом. Можно было бы представить, что вытертые участки паркета — это тропинки в лесу… Келли старательно отгоняет эту мысль. Если думать о тропинках слишком долго, можно заблудиться.

— Спасибо, — произносит он наконец.

Филу Декарту хочется как-то приободрить этого парня.

— Прости за утреннее. Чаз сегодня сам не свой…

— Ничего, — пожимает плечами Келли и наконец поднимает голову, встречаясь взглядом с Филом. — Я понимаю. Он поступил правильно.

— Доктор Ван Дамм очень хороший человек, — не ощущая пока что собственного отчаяния говорит Фил.

— Да, — односложно отвечает Келли.

Филу кажется, будто то, что произошло совсем недавно — всего лишь сегодняшней ночью — на самом деле отодвинулось прочь во времени, как берег от отчалившей лодки. Как будто он тянет руку, пытаясь схватиться за столбик на пирсе, но расстояние уже слишком велико.

Келли вдруг улыбается, и улыбка очень красит его лицо.

— Не переживай, — говорит он Филу то, что Фил должен был сказать самому Келли. — Всё будет хорошо. Я в безопасности.

— Да, — повторяет Фил с той же интонацией, с какой это несколько секунд назад прозвучало у Келли. Кто здесь пациент? Кто посетитель?

Когда он приходил к матери, его порой пронзало это же чувство.

Кто более свободен?

И не означает ли бушующее пламя какую-то конечную, самую полную свободу?

21. Чаз болен

Всё пошло не так. Всё, к чертям, пошло не так. Шеф сказал ему: «Иди домой, лечись!» — после того, как вызвал на ковёр по поводу Декарта, Марино и беспорядков на кладбище. Чаз вообще не понимает, он-то здесь причём? И откуда Бёртон всё это узнаёт? Неужели среди коллег и сослуживцев есть эти… крысы?.. Но он учуял бы их запах…

Нина Теодоракис предлагает подвезти его до дома, хорошая девушка. Чаз смотрит на неё мутными глазами, плохо понимая, что происходит.

Чаз возвращается домой, ощущая, что жар усилился, а голову словно сдавливает со всех сторон. Чёртов грипп. Подхватил у этого Мэнни, что ли? Странно, Джорджи-то, вроде бы, в порядке… Что со мной не так…

Чаз опускается на диван и заваливается на бок. Нужно немного передохнуть.

Когда он приходит в себя, то пугается темноты. Он всё ещё на диване, мокрый насквозь, его трясёт. Чёрт возьми. Придётся звонить шефу и говорить, что Чаз Макманус вышел из игры. Придётся звонить доку и говорить, чтобы выписал чего-нибудь… Или поискать в аптечке…

Чаз пытается сесть, но когда ему это наконец удаётся, диван вдруг превращается в карусельную лошадку, а комната несётся по кругу.

Чаз ненавидит болеть. Чаз Макманус не болеет. У него железное здоровье. У него бывает иногда похмелье. Редко. Чаз не хлюпик. Он…

Чаз снова падает и жмурится от злости и бессилия. К счастью, телефон тут же, рядом с диваном. В руке трубка ощущается злой и инородной, Чаз с трудом уговаривает себя не отбросить её. Это всё бред, просто бред. Я немного приболел…

Своевольный палец набирает номер Фила Декарта, на том конце Фил бежит по коридору, едва не спотыкаясь о метнувшуюся под ноги Тамариск, хватает телефонную трубку на пятом звонке — когда Чаз уже было решает, что Фила нет дома — и выдыхает:

— Алло?

— Эт Чаз, привет.

— Привет… что такое?

Легко представить, как Фил вострит уши. Как будто он сам — кот. Вострит уши и помахивает хвостом в лёгком раздражении… Почему кот, если он — Пёс?

— Я тут… приболел как бы… — Чаз тяжело дышит, тёплая трубка скользит в пальцах, как живая. Очень, очень неприятное ощущение. Телефон — это жук. Чаз замирает, едва дыша. Как он мог так обознаться?..

— Чаз? Чаз? Что случилось?

— Да всё в порядке как бы… — Извернувшись, трубка падает на пол, и Чаз с ужасом смотрит на неё с дивана. Голос Фила Декарта доносится как из спичечного коробка.

— Чаз? Я вызываю «скорую»! И еду к тебе! — Его на полуслове обрывают короткие гудки. Трубка потихоньку, явно рассчитывая на то, что Чаз этого не заметит, начинает ползти по полу.

Чаз, теряя сознание, валится с дивана.

*

Это было, когда он был совсем ребёнком и ходил в детский сад, как раз после того, как они с мамой переехали жить в дом к деду. Странные игры, которые кажутся такими забавными в детстве, и которые вспоминаешь потом с удивлением. Суть игры заключалась в том, что один из детей забирался на изогнутую, почти пологую берёзу, в то время как прочие становились кругом дерева и монотонно скандировали: «Кошечки, собачки. Кошечки, собачки». Очевидно, тот, кто был на дереве в этот момент, символизировал кота, а прочие — собак, не способных до него добраться.

Но ведь никто никогда и не пробовал добраться. Все просто раз за разом повторяли свои слова. Затем «кошечка» слезала, и её место занимал кто-нибудь другой.

Сейчас эхо детских голосов звучит в голове у Чаза, словно сломанная автомобильная сигнализация, словно гудки в телефонной трубке, словно скрип кровати, когда они с Мэнди занимались любовью. Кошечки, собачки! Кошечки, собачки!

Он зажимает руками уши, голова перекатывается по подлокотнику дивана.

— Чаз! Чаз, открой! — Фил стучит в дверь и прислушивается. Потом, чертыхнувшись, прощупывает раму ближайшего окна. Вот он. Очень осторожно выуживает запасной, начавший покрываться ржавчиной, ключ. Возвращается к двери, открывает её.

— Чаз?

Сумрак в комнате гуще, чем можно было бы ожидать, хотя окна не занавешены, а на улице пока не так темно. Брошенная трубка, частые гудки. И тело на полу. Фил подскакивает к товарищу, приподнимает его. Чаз прерывисто дышит, мычит что-то невнятное, Филу удаётся вернуть его на диван, пристроить голову на подлокотник. После этого Фил кладёт телефонную трубку на место, тёмная комната тут же взрывается звонком.

— Алло?

— Третьим будет Стивен, детектив, чёрная луна поднимается, — произносит искажённый голос, и в ухо Филу начинают капать гудки.

— Какого чёрта! — шипит Фил, раздражённо опуская трубку на рычаг. В этот же момент он слышит стук в дверь, а затем голос:

— Ау! Врача вызывали?

— Кошечки… собачки… — неожиданно произносит Чаз.

Врач поворачивается к Филу.

— Странный случай. Всё указывает на жар, но температура в норме…

— Вы заберёте его в больницу?

— Страховка просрочена. Вот тут. — Указательный палец тычет в мелкие буквы сложенного вчетверо страхового полиса. — Он должен был поменять полис этой весной.

— Но мы же все меняли, — удивляется Фил.

— Что я могу поделать? Отметки не стоит, полис старый, страховка не оплачена.

— Он, наверное, дежурил в это время… — пытается вспомнить Фил.

— Температуры нет, — опять повторяет врач. — Давление немного скачет. Вы с ним посидите, приглядывайте. Давайте больше пить. Воду, можно заваривать ромашку. Будет хуже — звоните.

— И что? Вы приедете и уедете!

— Но мы приедем! — с нажимом говорит врач.

И уходит.

— Это что, шутка такая? — произносит Фил в тишине комнаты. Слышно, как тикают старые часы, Чаз дышит глубоко и шумно. Фил вспоминает, оставил ли он корм и воду для Тамариск. Кажется, всё есть. И чердачное окошко открыто, если ей вздумается погулять.

Он берёт телефонную трубку (в какой-то момент она кажется неприятно неправильной, как будто что-то в ней поменялось, то ли форма, то ли температура, чувство омерзения быстрыми мурашками пробегает по руке Фила, заставляя волоски встать дыбом, и тут же исчезает, теперь трубка — это всего лишь трубка) и набирает номер участка.

— Гертруда? Это Декарт. Я у Чаза, вызвал врача, но оказалось, что страховой полис просрочен… Нет, нет, док сказал, не заразно… Соедини меня с шефом.

Шефу Фил сухо докладывает обстановку и получает в ответ не менее сухое одобрение правильности своих гражданских действий. Если это одобрение надломить, раздастся хруст.

— Он совсем один, шеф, — добавляет Фил. — Док сказал приглядеть за ним… Он мой друг, — добавляет Фил после паузы.

Сухость шефа Бёртона несколько смягчается, он допускает, что Фил Декарт может взять отгул без отработки, в счёт переработанных часов. Ясно, что дело Бетси Ковальски пока зашло в тупик. Да, кстати, насчёт недавнего происшествия с сумасшедшим бродягой…

Фил сжимает челюсти.

— По его поводу лучше спросить у доктора Ван Дамма, — говорит он.

«Разумеется» шефа Бёртона звучит, как крекер с солью.

*

— Знаешь, я думаю, дьявол — это такой старый обрюзгший хрен перед телевизором. У него в руке засаленный пульт и он то и дело нажимает на обратную перемотку… Просто нажимает на кнопочку, раз за разом. И всё повторяется. Бесконечно.

Фил пока не знает, что на это ответить. И надо ли отвечать вообще. Внезапные Чазовские откровения и прежде накатывали, подобно приливной волне.

Выдающиеся щёки Чаза Макмануса покрыты густой щетиной и даже как будто слегка — самую малость — теряются за ней. Под глазами — чёрные мешки, веки покраснели, а кожа лица — наоборот, бледная, как будто восковая, с отдельными горячечными пятнами и крупными каплями проступившего пота. Волосы намокли и слиплись, наволочка под головой совершенно сырая. Фил отходит к шкафчику, где у Чаза хранится бельё, и достаёт оттуда махровое полотенце. Осторожно убирает подушку из-под головы Чаза и, скатав полотенце в рулетик, кладёт на освободившееся место. Подушку он выносит на крыльцо, просушиться, на ходу сдирает наволочку и закидывает её в корзину для грязного белья в ванной. Чуть позже он всё постирает в той странной колымаге, которая могла считаться стиральной машиной только разве в молодости бабушки Чаза.

Отчего-то Фил уверен, что Чаз не заразен. Может быть, потому, что в участке никто ничего не подхватил от него. Нина сегодня даже заезжала проверить Чаза, посидеть с ним — как бы чего не случилось, он ведь один живёт. Фил думает, что Чаз нравится Нине. Насчёт того, нравится ли Нина Чазу, Фил пока точно не знает, но раз он подпустил её настолько близко, значит, нравится. Так вот, Нина в полном порядке тоже, хотя обычно весьма щепетильно относится к своему здоровью. Служебный роман? Фил тихо фыркает. Твой друг ещё совсем недавно лежал в бреду, а ты фантазируешь, что у него за отношения с симпатичной коллегой.

— Я тебе никогда не рассказывал, кажется.

Вроде бы, Чаз говорит это вполне разумно. Фил откладывает книгу Фарли Моуэта, которую нашёл на одной из полок в гостиной.

— О чём?

— Когда отца нашли в том баре в Северной Дакоте… его глаза были жёлтыми.

— В каком смысле? Белки?

— Нет, Фил. Сами глаза, радужки. Но потом они постепенно стали обычного цвета, голубого. Когда он умер окончательно.

Ну вот. История обрастает новыми подробностями, но Фил не уверен, действительно ли это то, что вспомнил Чаз, или просто его талант к рассказыванию баек.

Чаз отворачивается.

— Чаз…

— Это не бред, Пёс.

— Я знаю, — спокойно говорит Фил. — Спасибо, что рассказал.

— Фил. — Чаз снова поворачивается так, чтобы видеть друга. — Если мои глаза станут жёлтыми… не бойся. Я никогда не трону тебя.

— Что за фантазии…

Фил смущён, Чаз очень остро это ощущает. Он ощущает много такого, чего не чувствовал прежде. Так странно. Ведь оно всегда было рядом, протяни руку и возьми — а он не пользовался этим. Вот и Фил не пользуется тоже. Он пёс, понимает Чаз, он не нарушит закон. А дед? Ведь он охранял закон тоже… Дед охранял не закон, дед охранял территорию.

Что-то внутри переворачивается, но, как ни странно, встаёт при этом на свои места.

Карта на стене.

— Чёрная луна, — шепчет Чаз, одновременно понимая огромность смысла этих слов и невозможность объяснить это Филу. Но Мэнни Аяла понял бы.

Мэнни Аяла.

Чаз с трудом поднимает руки и долго всматривается в ладони. Если ими поводить, они становятся чёрными и полупрозрачными, а звуки в это время глохнут, словно весь мир отгородили подушками. Если Чаз заразился от Мэнни Аяла, только однажды заглянув в крошечную комнату, то почему Джордж нет? И Пёс? Чаз косится в сторону Фила. Нет, этот в порядке. Значит, только я и Мэнни.

Чаз не знает, что на другом конце города есть третий.

*

Розововолосый, думает Стивен Шварц. Может быть, это и есть тот самый чужак? Тот парень с поминок. Он не похож на беглого преступника, но только идиот думает, что те, за кем охотятся специальные агенты, похожи на беглых преступников. Поэтому агент Милошевич и обратился к Стивену.

Стивен подходит к своему старому писчему столу и начинает рыться в ящиках. Один, другой. Всё, вроде бы, в порядке. Всё в видимом порядке. Нет, не здесь. Где же карточка? Вот она, чуть помялась.

Стивен вглядывается в отпечатанный текст и понимает, что не может разобрать ни слова. Буквы или, может быть, это цифры — всё слилось в непонятную тарабарщину знаков.

Волосы на затылке шевелятся, дыхание перехватывает.

Стивен зажмуривается, затем открывает глаза.

В его руках — визитка компании, занимающейся строительством и ремонтом.

А плеер до сих пор тут. Лежит на столе.

22. Тени

Тот, кто лежал на кровати в трейлере Джорджа О’Риордана, человека-скалы, открывает глаза. Пробует согнуть и разогнуть скрючившиеся пальцы. Вдыхает полной грудью тёмный воздух.

И улыбается.

Скрипит входная дверь, тень скатывается вниз и замирает у трёх деревянных ступенек. Затем боком отпрыгивает в сторону, подальше от скудного освещения.

Джордж О’Риордан, вымотавшийся за прошедшие недели, беспробудно спит, сон исцеляет его от тревог, разглаживает морщинки на лице. Во сне Джордж видит свою подругу Мишель. Стоит погожее летнее утро, Мишель встречает его на улице возле трейлера и, взяв за руку, ведёт за собой. Они вместе доходят до края оврага, но не спускаются вниз, а наоборот, оторвавшись от земли, взмывают вверх и перелетают через него. Это похоже на очень долгий замедленный прыжок. Когда они приземляются, то оказываются на пересечении Пайнс-лэйн и Кобблстоун-роуд. Место, где, как известно Джорджу, нашли Бетси Ковальски, но во сне оно имеет другое значение, которое невозможно выразить линейно, ибо оно является многомерным. Более того, Джордж с удивлением понимает, что Бетси на самом деле жива — точно так же, как жива Мишель, просто находится где-то, где… нет, этого не объяснить. Это очень хорошо может укладываться в голове, — но и только. Перекрёсток. Что-то важное. Что-то очень важное…

Примадонне снится, что она заплутала в коридорах и никак не может добраться из гримёрки на сцену. Каждый раз, открывая новую дверь, она попадает в одну и ту же комнату. Причём гримёрка просто фантастическая, в ней есть всё! Но её ждут в другом месте…

Старому Рутгеру снится, будто на свободный пятачок на трейлерной стоянке садится НЛО, но никто его не видит, кроме Рутгера. НЛО похож на большое серебристое блюдце и светится. Рутгер следит за ним из окна своего трейлера. Он знает, что когда оттуда выйдут пришельцы, они непременно будут задавать вопросы именно ему, Рутгеру. А у него нет ответов. Надо спрятаться, но трейлер так мал, что места в нём почти не осталось. И тогда Рутгер открывает неприметную дверь в «гостиной». За дверью — тайная комната, размером как четыре или пять Рутгеровских трейлера сразу. В ней можно переждать. Главное — не забыть потом вернуться, потому что эта комната находится в другом мире.

Букашке снятся горы металлолома, в которых обитает колония небольших, около метра ростом, скрюченных людишек. Они весёлые и дружелюбные и говорят на непонятном «вззз-бла-бла-бла» языке. Букашка понимает, что это — благосклонные к нему духи свалок. Людишки машут Букашке руками и приглашают в своё царство.

Келли видит сон про Маргариту. Маргарита бежит через тёмный лес, он никак не может её догнать, а когда догоняет, они ложатся вместе на ковёр из прелых листьев и неистово занимаются любовью. Мягкое холодное ложе под ними начинает проседать и обваливается; они падают вниз; теперь они на дне могилы. Бетси Ковальски смотрит на них сверху, и Келли понимает, что она не мертва. Он переводит взгляд на женщину, которую обнимает. Это Бетси Ковальски.

Кайзеру снится охота.

Тень огибает трейлерный посёлок по большой дуге, сторонится фонарей, ступает бесшумно, вдыхает воздух, выдыхает запах зверя. Нужно поскорей достичь леса, а это ещё — бежать через пустыри, авторемонтные мастерские, склады и свалки, через хибары неприкаянных бродяг-полукровок, через старую лесопильню, долго бежать, но если очень нужно, то всё успеется.

Тень прыжками несётся в сторону леса, не отвлекаясь по пустякам, ощущая мир, как единое целое. Лес манит, лес притягивает к себе, словно магнит иголку, обещает, завлекает. Быстро бежит тень, минует человеческие земли, ступает на окраину, ныряет в опушку, в подлесок, растворяется в других тенях — всё дальше и дальше; пересекает речушку с холодной водой, взлетает на каменный горб, поднимающийся голо, и, не удерживаясь больше, воет — поёт песни Луне, хвалебные, тоскливые, обиженные, яростные…

Вой разлетается по всей округе, рассеивается звуковым дождём. Тень замолкает и прислушивается. Издалека слышится ответный вой — один… второй… третий, призрачный, доносится едва-едва, очень уж далеко.

*

Обычно это выглядит и ощущается так: Чаз Макманус, не разбирая дороги, мчится через лес, деревья и кусты призраками летят по обе стороны, огромная луна заполонила чуть не весь небосвод и неистово сияет, поливает своим жгучим холодным светом, притягивает, как магнит…

Один и тот же сон повторяется снова и снова, всегда одинаково — сумасшедший бег через лес, остановка на поляне, вой, возвращение назад. Чаз каждый раз вспоминает об этом сне в момент, когда видит сон. Каждый раз забывает, просыпаясь. Не обращает внимания на грязь на полу (после ухода Мэнди это не самое страшное. К тому же, раз в неделю Чаз и так делает уборку, до сих пор побаиваясь и уважая призраков деда и бабушки). Не обращает внимания на веточки, застрявшие в волосах.

А может быть, Чаз не хочет замечать всего этого.

Может быть, Чаз не хочет вспоминать.

Сейчас сон возвращается — болезнь ему не помеха — такой же реалистичный, как и всегда, с крошечным, быстро затухающим в памяти «предисловием» в виде тёмной комнаты дедовского дома (портреты деда, дяди и отца скалятся со стены и сверкают жёлтыми глазами), открытым окном, прыжком через двор и за ограду… А после снова: бег, бег по обочине, бег по трассе, встречные фары кажутся двойными лунами, дыхание, рассыпающиеся камушки, трава, трава, трава, кусты, подлесок, и, наконец, лес.

Сил у Чаза столько, что он мог бы добежать до соседнего штата на едином дыхании, но он не будет этого делать, зачем? Ветер доносит отголоски присутствия других таких же, как он, и Чаз радостно откликается, выпуская из своих лёгких ЗВУК, дух и силу.

*

Стивен Шварц выгибается дугой под тонким сползающим одеялом. Его руки и ноги привязаны полотняными лентами к спинке кровати, во рту — кляп. Всё — его же безопасности ради, чтобы не поранился, чтобы не прикусил язык. Мелисса сидит на стульчике под дверью комнаты своего сына и прислушивается к сдавленному вою. Всё то же самое, что было у отца Стивена. Но никто никогда этого не узнает, нет. Она не будет вызывать врача. Если приедет врач — станет всем известно. Пойдут слухи. Вспомнят, как пропал Виктор. Обвинят её, лишат родительских прав. Что тогда станет с её мальчиком? Женщина морщит лицо, из глаз бегут слёзы. Кто позаботится о Стивене? Он такой хороший, такой талантливый, добрый, красивый! Куда его заберут? В больницу? В клинику Святой Елизаветы? Как она молилась, чтобы недуг его миновал! Всё было так хорошо… может быть, он просто от кого-то заразился?.. (Мелисса не хочет думать о Викторе, память её пропавшего мужа священна. И это было так давно!) На ум Мелиссе приходит розововолосый молодой человек с поминок. Он говорил со Стивеном, она видела это. Проходимец! — злобно шепчет Мелисса, оскалившись, и тут же снова прислушивается к звукам, доносящимся из комнаты.

*

Тень, окончив призыв и уловив неблизкие отклики, мягко соскакивает с каменистого горба. Кто не спрятался — я не виноват! Пригнувшись, втягивается в подлесок, растворяясь среди других теней. Белый свет луны режет глаза, раскаляет нос, заставляя его распознавать запахи по отдельным молекулам. Луна — хорошая и злая одновременно, она и зовёт, она и гонит.

Кто не спрятался — я не виноват!

Ещё не до конца уловив то, что влетело в сознание вместе с далёким отголоском бледного землистого запаха, тень резко разворачивается и несётся в сторону кладбища, а луна подгоняет её своими лучами, как бичом.

Немногим встречным тень кажется действительно просто тенью. Да они и не могут её разглядеть, только если очень сильно захотят и постараются, а такого никогда не происходит: пусть тени остаются всего лишь тенями. Если бы мы обращали внимание на всё, на что можем обратить внимание, мир бы превратился в нераздельную колышущуюся массу.

Тень перелетает через ограду. Бледный землистый запах заполняет раздувающиеся ноздри, затем — очень быстро удаляется. Они бегут.

Он тоже любит бегать.

Он быстро бегает.

*

На бегу Чаз вдруг понимает, что он счастлив.

*

Мелисса прикладывает ухо к двери. Стивен больше не воет. Стивен смеётся. Это пугает бедную женщину ещё сильнее. Мелисса закрывает глаза и начинает молиться, перемежая слова молитвы восклицаниями, которые сама не знает, кому направлены — Богу? Чёрту? Виктору? Стивену? Администрации города? Розововолосому разбойнику?

*

Маргарита останавливается возле дома Шварцев. Она слышала вой с верхнего этажа. Бедный мальчик! Его отец был таким же. Виктор… Она хорошо помнит, как его тёмно-серые глаза стали жёлтыми, желтизна ползла от ободка вокруг зрачка и постепенно заполнила собой всю радужку. Стивен тоже станет желтоглазым со временем. Что ещё может родиться от такого союза, как Виктор и Мелисса?

Маргарита приподнимает уголки губ в улыбке, кожа на лице натягивается.

Мелисса — ведьма, Маргарита хорошо это чувствует. Но, в отличие от Маргариты, Мелисса не выпускает свою силу.

*

Что будет, если Стивен однажды вырвется из пут? Мелисса напряжённо вслушивается в происходящее за дверью, но там тихо.

А потом дверь с силой толкают изнутри.

Женщина отпрыгивает, чуть не падает с верхней ступеньки лестницы, с трудом удержав равновесие. Пальцы, вцепившиеся в перила, горят, костяшки побелели.

Второй толчок.

Он что, не понимает, что нужно повернуть ручку?

Не сводя глаз с двери, Мелисса пятится, цепляясь за перила, осторожно спускается, шаг за шагом, вниз.

Ещё удар.

Она продолжает сходить, разворачивая лицо так, чтобы не терять дверь из виду.

От сдавленного гневного рычания, доносящегося изнутри, волосы Мелиссы Шварц встают дыбом. Ноги машинально переступают.

Он узнает меня по запаху. Нужно спрятаться. Нужно спрятаться. Он узнает меня по запаху.

В голове мысли бьются вместе с кровью, шумят в ушах. Чердачная дверь содрогается от ударов.

Мелисса скатывается с последних ступеней, сжимает губы, чтобы не застонать. Надо найти что-то сильно пахнущее.

Наверху тяжёлое тело бросается на дверь изнутри, раз за разом. Мелисса, прихрамывая, идёт в кладовку, запирает дверь, оглядывает полки. Разбавитель для краски подойдёт. Она берёт баночку, отвинчивает крышку и опрокидывает на себя жидкость, от едкого запаха которой на глаза наворачиваются слёзы. А, может быть, Мелисса просто плачет.

Теперь он не сможет понять, что я внутри. Он будет чувствовать только этот запах, отбивающий мой аромат.

Долгие вечера, проведённые в кладовке, когда Виктор становился слишком буйным. Но он никогда не трогал Стивена.

И всё возвращается.

Всё повторяется снова.

*

Маргарита тянет носом воздух. Разбавитель. Что ж, Мелиссу можно было бы использовать так — развести в токсичной жидкости до полупрозрачного состояния, а после полировать ею мебель… На что ещё годится эта стерва?..

…Келли, наверное, уже в клинике. Должен быть там. Ничего, это лучше, чем многое другое…

Маргарита кладёт руку на пока ещё плоский живот.

…Лучше, чем быть застреленным Кайзером, как Виктор…

23. Фил Декарт и Майкл Бёртон

Каков смысл оглядываться назад,

когда всё, что ты видишь —

это больше и больше мусора.

(«No Surface All Feeling», Manic Street Preachers)

«Все твои достижения — ничто, если ты не способен достойно поговорить с матерью», —вспоминает Фил свои же слова пятилетней давности. Мать ещё была жива тогда. И он приезжал так часто, как мог. «Служанкин сын» превратился в «сына сумасшедшей Рэчел Декарт», но со временем оба прозвища поблёкли, оставив вместо себя только странный серый флёр побочного неблагополучия. Фил выбился в люди, получил образование и профессию, вообще по всем статьям был хорошим парнем. Просто все знают, что безумие может передаваться по наследству.

Шеф Майкл Бёртон — ещё более хороший парень. Слишком, чересчур хороший. Идеальный. Может быть, его голос слишком громко звучит. Может быть, иногда его карие глаза напоминают Филу глаза несущей лошади. Шеф Майкл Бёртон не может смириться с тем, что «служанкин сын» — лучший друг Чаза Макмануса, что о сыне сумасшедшей Рэчел Декарт так хорошо отзывался любимый и уважаемый всем городом дед Чаза.

*

Майкл Бёртон был одним из тех, кто задирал Фила Декарта в ту пору, пока Фил ещё слыл за новичка в школе, пусть Майк и учился в другом классе (он был постарше). О драке Фила с Чазом Макманусом на пустыре он не знал (о ней вообще, к слову, никто не знал) и здорово удивился, когда на следующий год Фил и Чаз оказались уже друзьями. После того, как Чаз, так сказать, «дал добро» этому странному пареньку, отношение к нему волей-неволей пришлось поменять и всем остальным. Такой уж он был, этот Чаз, внучек местного легендарного «хорошего парня». Что ж, Майкл Бёртон не имел таких вот уважаемых или влиятельных родственников. Можно сказать, Майкл Бёртон сделал себя сам. В любом случае, именно Майк был капитаном футбольной команды. Именно Майк и по остальным предметам был весьма неплох (в отличие от Фила Декарта, который до сих пор умудрялся писать свои отчёты с ошибками). Кроме того, Майк был высок ростом и хорош собой, поэтому мог позволить себе выбирать подходящих подружек из команды чирлидерш. В общем, если Майку всё давалось не легко и сразу, то рано или поздно, с приложением определённых усилий, он добивался своего. Майкл Бёртон, повзрослев, продолжал проповедовать усвоенный подход применительно ко всем без исключения ситуациям, заключался же подход в том, что если мужчина чего-то не может добиться в жизни, то, по-видимому, просто не желает приложить усилий, а, стало быть, слабак. Жизнь его не разочаровывала, а вот люди — люди разочаровывали, и не раз. Он не мог отнять смекалки и наблюдательности у Чаза Макмануса, а также преданности и благородства у Фила Декарта — и это его раздражало. Оба были хорошими работниками, не карьеристами, предпочитая выполнять своё дело на совесть. Чаз вот уже пару лет был в разводе, Фил который год холост, ну, понятно, отчего бы и не окунуться в трудоголизм…

Дома Майкла Бёртона всегда ждала его красавица-жена Джорджина (экс-чирлидерша и примерная домохозяйка) и две крошечные дочки, похожие в равной степени и на маму, и на папу. Спал он обычно хорошо и не верил ни в ведьм, ни в оборотней, ни в оживших мертвецов, ни в прочие тёмные и непроверенные явления.

*

Фил Декарт может «считать» настроение шефа Бёртона по одному только брошенному взгляду. Он всегда знает, какое именно направление приняли или ещё только готовы принять мысли шефа. Майкл Бёртон для Фила — как раскрытая книга с не слишком замысловатым текстом. Про таких снимают боевики. Если бы злоумышленнику пришло в голову похитить одну, а то и обеих дочек Бёртона, шеф, без сомнения, проделал бы все трюки из фильма «Коммандос», особенно тот, последний, с вооружением до зубов. Майкл Бёртон любит оружие. И, к чести шефа, у него бы всё получилось.

Всем известно отношение шефа к Филу, всем известно отношение Фила к шефу.

Если опыт более-менее серьёзных отношений с девушками Фила чему и научил, то это печальному признанию: женщины не для него. Открытие это стоило Филу многих душевных мук и немалых сил, чтобы справиться с ним. В таком маленьком городке вести разносятся быстро, а он ещё и полицейский. Других подобных ему Фил не встречал, хотя и знал, что они существуют — должны существовать. Он вспомнил какие-то мутные упоминания о таких людях из подслушанных в детстве разговоров, это было ещё не здесь и тогда он, разумеется, ничего не понял, но зато понимал сейчас. Он чувствовал себя ущербным и несчастным. Испорченным, как сломанная игрушка. Хуже всего было то, что Филу не с кем было поговорить на тему своих переживаний и не у кого спросить совета — опять же, исходя из того, что в этом городе, даже если ты не знаешь человека напрямую, можешь быть уверен, что знаешь кого-то, кто знает его. Все были повязаны. Все обсуждали всех. Сексуальная ориентация Филипа Декарта, полицейского детектива, могла стоить ему не только карьеры, но и попросту уничтожить его репутацию. Откуда Фил знал, что так будет? Почему решил, что непременно будет воспринят в штыки? И тем не менее решение держать свой секрет в тайне казалось ему верным, об этом Фил не говорил даже матери. А потом он уже не мог ничего ей сказать, потому что и матери больше не было, и это ещё сильнее терзало душу Фила. Он не мог даже быть уверен, догадывалась ли она о чём-то подобном или нет.

Все твои достижения — ничто, если ты не способен достойно поговорить с матерью, думает Фил, прислоняясь горячим лбом к прохладному зеркальному стеклу в ванной комнате дома, оставшегося после Рэчел. Как странно. Примерно в то же время, как он начал осознавать свою непохожесть на других молодых парней, его мать начала отдаляться от людей. Он думал о том, что его жизнь становится непереносимой — а Рэчел так действовала. Безумие всё глубже запускало когти в её разум. У Рэчел снова обострилась паранойя. При этом она с завидным упорством защищала семью Блэкуэллов — дескать, это очень достойные люди, дело только в ней самой. Фил матери не верил и ненавидел эту семейку богачей. Он вообще не понимал, какого чёрта они живут в этом городе, что им здесь надо?

Фил зажмуривается и некоторое время стоит, пытаясь успокоить дыхание. Это всё в прошлом. Всё прошло.

Она попала в клинику, когда ему было двадцать и провела там пять лет. Пять лет! Блэкуэллы съехали, их дом стоит запертым.

Руки находят ручки кранов и поворачивают их. Ванная оглашается звуком бегущей воды, Фил ощущает, как снизу долетает пар и отдельные горячие брызги. Надо сделать похолоднее.

Зачем он живёт на этом свете? Каков смысл его существования? Должны ли вообще существовать, жить такие, как он? Ошибка природы, он никогда не найдёт своего продолжения в детях…

…но ведь и у Чаза не было детей. А Чаз — совершенно нормальный мужик в этом плане.

Фил отстраняется от зеркала и раскрывает глаза. Он любит этот фокус: в первые мгновения всегда кажется, что в зеркале есть ещё кто-то помимо его собственного отражения. Фил предпочитает считать, что это призрак Рэчел Декарт. Ему не хватало матери — ни в детстве, когда они постоянно бежали, ни в подростковый период, когда она постоянно работала, ни позже, когда она была заперта в мрачном кирпичном здании клиники. Ни тем более потом. Они не успели поговорить о самом важном, о самом главном — об устройстве мира, о душе, о странных снах и ложных воспоминаниях (последнего у Фила хватает с избытком). Ои были рядом, но всегда были разделены. Все твои достижения — ничто, если ты не способен достойно поговорить с матерью.

Фил знает, чем можно уменьшить эту боль: он купит для Келли новую папку, чтобы тот мог рисовать. Не дешёвый альбом, который и так можно найти в клинике, а настоящую, «для художественных работ». Заедет, оставит у этой стервы Стажински на ресепшене. Пусть проверяет сколько угодно на наличие микробов и взрывчатки. Келли должен рисовать.

Потому что нельзя держать в душе то, что должно находить выход — в рисунках ли, песнях, словах или действиях.

Возможно, именно потеря папки привела Келли в клинику.

И, может быть… может быть Филу дастся поговорить с Келли. И затронуть эту тему. И ещё какую-нибудь… Почему-то кажется, что он поймёт.

24. Мюкасы и Боуи

Шеф Бёртон вызывает Фила в кабинет и некоторое время сверлит его своим свирепым взглядом.

— Что по делу Ковальски? — наконец спрашивает он.

— Чаз болен, — отзывается Фил. — Мне кажется, что этот парень, Келли Марино, как-то с этим связан…

— Заразил Макмануса? — Бёртон скептически кривится.

— Нет, с делом Ковальски. Он знал Бетси раньше. Я уже говорил.

— И он не из Олдера. — Теперь шеф выглядит задумчиво. — Никакого алиби, кстати. Пришёл с утра к родителям, был на похоронах, на поминках…

Фил кивает, мысленно приглушая звук голоса шефа до жужжания. Зачем повторять факты, которые ещё раньше ему предоставили сами Чаз и Фил?

— До сих пор неясен мотив, — возвращает Фила к реальности голос Бёртона. Шеф постукивает кончиком карандаша с ластиком по столу.

Фил вздыхает.

— Мы с Чазом считаем, что мотива нет, — произносит он, как ему кажется, убедительно. — Скорее, это несчастный случай.

— С такой травмой? — жёстко усмехается шеф.

— Мне нужно поговорить с Марино. Есть ощущение, что он не всё рассказал. У него были какие-то догадки… Может быть зацепка…

— Что спрашивать с сумасшедшего? — Бёртон снова задумчив, взгляд блуждает по Филу.

— Не знаю, — признаётся Фил. — Но мне нужно с ним поговорить ещё.

— Валяй. — Шеф откидывается на спинку кресла. — Только учти — вся эта хрень про ведьм, оборотней и парадоксы времени и пространства в отчёте не прокатит.

— Я никогда такого и не писал, — цедит сквозь зубы Фил.

— Макманус писал. Перед тем, как я отправил его домой. Лечиться. — Бёртон наблюдает за реакцией подчинённого, чуть усмехаясь. Приятно осознавать, что Чаз Макманус наконец показал свою истинную натуру бесталанного любимчика деда. Приятно отметить удивление и досаду на красивом лице шибко умного Декарта.

*

Когда Фил доезжает до клиники Святой Елизаветы, уши уже перестают гореть. Плевать на Бёртона, в конце концов.

Козлина и есть козлина.

Но в одном он прав: мотива нет.

Папка принята Мэри Стажински и даже передана сестре Муроу. Чуть позже — Фил специально задерживается, ждёт, не уходит, — возвращается сестра Муроу и приглашает Фила наверх, в кабинет доктора Ван Дамма.

Который любезно и уже в который раз предоставил своё личное рабочее пространство для детектива Декарта. Детектив Декарт серьёзно кивает головой. Полиция города бесконечно ценит такое сотрудничество, мэм. Ответ принят, плюсик в карму Декарта засчитан.

Теперь наконец Келли.

*

Келли подходит, прижимая к груди новую папку с рисунками. После потери предыдущей эту он будет беречь, как зеницу ока.

— Ты обещал рассказать мне про мюкасов… — Фил сверяется с блокнотом, правильно ли он запомнил это странное слово.

Келли пожимает плечами, его взгляд гуляет по помещению, не останавливаясь ни на чём.

— Келли? — Фил, наклонившись, машет рукой перед лицом художника. — Келли, не уходи, будь здесь! — Это должно было выглядеть смешно, и Фил даже улыбается, но Келли остаётся серьёзным. Взгляд его карих глаз пересекается со взглядом детектива, и у того внутри всё обмирает на мгновение. Какой же он красивый, восхищённо думает Фил. Келли быстро облизывает губы.

— Рассказать про мюкасов… Хорошо, Фил. Видишь ли, мы придумывали истории. С друзьями. И я рисовал иллюстрации к ним, типа комиксов. У нас было что-то вроде самиздата. У Камиля была возможность печатать фанзины небольшими тиражами (Камиль — это мой друг, визуальный художник)… Самые разные истории. Очень много мы придумали с Дианой, но это была в основном всякая готика… — Келли обрывает сам себя. — Фил, скажи, правда, что здесь стало умирать больше людей с тех пор, как я приехал? Я слышал…

— Это правда. Но это не связано с тобой, Келли.

— Я не понимаю этого мира. Я хочу домой. Я просто уберусь отсюда подальше, честное слово, и никогда не вернусь… Просто дай мне уйти…

— Мы не можем тебя отпустить пока…

— Да-да, я это уже слышал. Я здесь в ловушке, Фил. Из-за дурацких историй.

— Расскажи, что вы придумывали. Ты говорил, что вы придумали мюкасов.

Келли некоторое время молча смотрит на детектива. Зачем эти вопросы? Что ему от этого? Что он хочет знать? Потом вздыхает.

— Был один сюжет, над которым я работал. Его придумали Энди с Максом, тоже мои друзья, не знаю, кто это начал… Они многое делали вместе. У них был хороший эээ… тандем. В общем, вот такая история. Мир будущего, большой город, километрах в пятидесяти от него — крупный горный массив, когда-то там была военная база, но всё давно уже развалилось. Из-за времени. Туда отправляется группа исследователей, и когда они возвращаются, они привозят с собой несколько странных существ, что-то вроде собаки, но голой, без шерсти. Довольно крупные твари с длинными лапами и такой… довольно уродливой мордой. Как ни странно, через некоторое время на подобных тварей возникает спрос среди элиты, их становится модно содержать. В это время учёные-генетики проводят экспертизу ДНК, но код существ оказывается довольно сложно расшифровать, результаты задерживаются. Между тем этих тварей называют «мюкас», в содержании они ближе к кошкам, чем к собакам, у них появляются даже клубы поклонников. Временами кто-нибудь из элиты появляется с мюкасом на поводке. Утверждают, что они довольно мирные и любят детей. Большинство людей относятся к мюкасам неприязненно из-за их явного уродства, хотя что не так — сложно сказать. Кое-где возникают даже бунты против «причуд элиты». Кто-то, напротив, встаёт на защиту этих существ. Затем проскальзывает слух, что один из мюкасов убил кого-то из семьи, где содержался — то ли хозяина, то ли ребёнка, то ли прислугу. Слух мутный, но общество встречает его с содроганием…

Келли замолкает снова. Фил пытается улыбнуться, чтобы приободрить его, но на лице детектива написано лёгкое отвращение — он явно слишком хорошо представил себе рассказ Келли.

— Ты… рисовал это?

— Делал наброски. Так вот… В конце учёные наконец получают результаты тестов. Оказывается, что мюкасы — это генетически мутировавшие люди. Мда… — Келли хмыкает. — Очень в духе моих друзей история. На самом деле Энди тоже хорошо рисует, у него много было набросков мюкасов. Думаю, это он их и придумал, существ, в смысле. А остальной сюжет — это явно от Макса, он любил, чтобы там какая-нибудь социальная штука была.

Фил просто смотрит на Келли. После рассказа ему неловко начинать разговор о том, о чём он так часто думает. Неуместно как-то.

— Напомнило обложку альбома Дэвида Боуи, — говорит он наконец, порывшись в памяти. — Что-то про собак…

— «Бриллиантовые псы», ну да. — Взгляд Келли прекращает свои блуждания, и это радует детектива. — Не знал, что ты в теме Боуи.

— Не особо. Просто видел обложку, запомнил. — Фил помимо воли улыбается. — Но какие-то песни знаю, конечно. «Герои»…

— Все знают «Героев», — отмахивается от него Келли. Крохотная частичка напряжения как будто уходит из воздуха между ними. — Или, например, «Человека, который продал мир». Из-за Нирваны. Я думаю, что Энди свою историю вполне мог придумать из-за обложки «Бриллиантовых псов», это правда…

— «Китаяночка», — продолжает вспоминать песни Фил. — Э-э-э… «Космическое безумие»…

— У него был прикольный проект с Трентом Резнором.

— «Жизнь на Марсе»…

— Это старая.

— Но ведь хорошая же песня.

— Ну да… — Келли чуть склоняет голову набок, в глазах загораются искорки. Детектив Филип Декарт и Дэвид Боуи кажутся странным сочетанием. Он вспоминает свою историю на один разворот про полицейского, который вместо фотографии жены носил в бумажнике фото Боуи из клипа «Парни продолжают свинговать». Правда, тот полицейский был карикатурным — лысеющим и пузатым. И Фил Декарт настоящий красавец. Но что-то у него есть общее с тем копом из комикса.

*

Фил уезжает, оставляя Келли недоумевать относительно произошедшего разговора. Такое чувство, будто расследовать убийство Бетси никто не собирается. Но зато есть новый альбом.

Келли осторожно переворачивает страницы. Совершенно пустые. Нужно начать их заполнять.

25. Психи

Клиника Святой Елизаветы, как ни странно, являлась далеко не худшим местом, в котором Келли доводилось бывать. И «психи» здесь были разные. Много было просто странных людей, но не более странных, чем жители Эн-Эй, которых Келли каждый день видел на улицах.

Один мужчина по имени Гордон в первый же день осторожно, бочком подошёл к Келли и поинтересовался, обращал ли он внимание на лица водителей.

— Каких именно? — спросил Келли.

— Любых. Всех тех, кто водит автомобили.

— А что с ними такое?

— У них очень странные глаза, — сказал ему Гордон. — И если присмотреться, видно, как к ним в затылок входит трубка.

Гордон был мужик лет пятидесяти, в очень старой, поношенной одежде, уже потерявшей первоначальный силуэт и цвет, какой-то равномерно серой — серые штаны, которые могли бы быть когда-то рабоче-военного образца, рубашка и куртка. Всё это было потёрто до мягкости носового платка. Кожа у него была как будто кирпичного цвета, волосы — тоже серые, под стать одежде, мягкие, свалявшиеся. Водянистые серо-голубые глаза он обычно отводил в сторону, стараясь смотреть на правое плечо собеседника. Гордон был тихим, больше молчал и постоянно перечитывал одну и ту же разваливающуюся книгу без обложки. Сестра Муроу утверждала, что какой-то технический справочник.

Из тихих же была женщина по имени Анджела, очень приятная худенькая блондинка неопределённого возраста. Её лицо и шея, впрочем, были покрыты морщинами, а на руках крупно выделялись вены, но Келли отчего-то думал, что это побочный эффект, и на самом деле Анджела моложе, чем кажется. Она вообще не выглядела сумасшедшей, странность была разве в том только, что Анджела, как и Гордон, почти всё время молчала, только улыбалась иногда.

Фила Декарта все здесь хорошо знали, оказывается, его мать Рэйчел провела последние годы жизни в этой же клинике. То есть не именно в этой — старое здание сгорело — но всё-таки. Это Келли рассказала сестра Муроу. Почему-то знание о том, что мать детектива тоже была пациентом клиники, добавило Келли симпатии к Декарту.

Здесь было некоторое количество пациентов, которые действительно показались Келли несколько не в себе, но все они были безобидны. Каждый жил в каком-то своём собственном мире.

Пожалуй, главным плюсом в его нахождении здесь было знакомство с доктором Джозефом Ван Даммом. Чувство узнавания, посетившее Келли в самую первую встречу с доктором, со временем как будто ещё усилилось. Ему казалось, что они как будто бы даже лучше понимают друг друга, чем кого-либо ещё из окружения. Таблетки, которые доктор выписывал Келли, были пустышками — Ван Дамм не сказал об этом напрямую, но Келли догадался. Таблетки были больше нужны для поддержания видимости работы клиники. Возможно, первое время ему действительно давали успокоительное, но потом уж точно нет.

А ещё Джозеф Ван Дамм единственный из всех спросил его о заряднике для телефона.

Келли в первую минуту потерял дар речи. Потом опомнился и, ощущая как пересохло в горле, поинтересовался, не знает ли доктор, где здесь можно достать новый. Док в ответ покачал головой:

— Ни достать, ни собрать не получится.

— У меня там все документы, — чувствуя, что улыбается самым жалким образом, сказал Келли.

— Я так и понял, — кивнул док. И добавил: — Придётся всё начать с нуля.

Господи, до чего же мировой парень!

*

Келли рисует мюкаса в альбоме. Мерзкие создания, эти мюкасы, на самом-то деле. И как Энди с Максом до них вообще додумались? Искажённые пропорции, вытянутые конечности и омерзительная морда. Келли борется с желанием сперва густо зачирикать рисунок, а затем вырвать лист из альбома и уничтожить его. Это просто картинка, напоминает он себе.

Но…

Не его ли я видел на кладбище?

Келли переворачивает страницу, глубоко вдыхает, пытаясь сконцентрироваться.

Просто нарисуй то, что ты видел.

Рука движется как будто сама по себе, вырисовывая детали, которые Келли вряд ли бы успел разглядеть. Некоторое время спустя он с отвращением откладывает альбом. Вышло совсем не то. Не то, что он видел. И как будто даже не кладбище, а какой-то перекрёсток и спрятавшийся за деревьями полуразрушенный дом.

И жуткая пародия на человека и собаку одновременно, склонившаяся над бездыханным женским телом.

*

Есть ещё один персонаж, встреча с которым стоила того, чтобы попасть в сумасшедший дом. Это Борис Левелл, настоящий Борис Левелл. В том, что он именно настоящий, Келли ни минуты не сомневается: он видел его фото прежде, у него были все выпуски «Синего меча» и «Аматэлы», не считая прочих проектов этого автора. Впалые щёки, большие глаза, оттопыренные уши, весь какой-то монохромный, словно карандашный набросок самого себя, лучшего в мире рисовальщика Бориса Левелла.

В конце концов, Келли — уже здесь — видел, как Левелл продолжает рисовать.

Левелл таинственно исчез, когда Келли был ещё несмышлёным карапузом, едва вставшим на свои по-младенчески пухлые ножки в попытке сделать первые шаги. Спустя двадцать лет был признан погибшим. И вот, пожалуйста! Знаменитая тощая фигура, скрючившаяся над альбомными листами. Сестра Муроу с гордостью сообщила, что все законченные работы Левелла хранятся в особом несгораемом сейфе, это была инициатива Ван Дамма, и Келли от души благодарен доктору за его чуткость. Его мир многое потерял после того, как исчез знаменитый автор комиксов о мирах на грани мрачного фэнтези и киберпанка.

Келли прикусывает одну из штанг пирсинга в губе. Медленно оглядывается, обводя окружающее пространство (он находится в больничном коридоре) глазами. Этот мир. Он похож на миры Левелла.

Он похож на то, что они с друзьями придумывали, опираясь на миры Левелла.

Я нахожусь в нарисованном мире — мысль мелькает молнией и исчезает, оставляя после себя лёгкий аромат озона. Келли чуть усмехается. Как будто раньше было иначе.

*

Джозеф Ван Дамм в своём кабинете отпирает сейф, в котором хранятся альбомы Бориса Левелла. Рисунки напоминают ему другого автора, но Джозеф по отработанной привычке не разрешает воспоминаниям смешиваться с тем, что видит сейчас собственными глазами. Тогда — это было тогда. Помимо работ Левелла в сейфе лежат ещё некоторые странные предметы: непонятный металлический жетон, круглый, с двумя дырками почти у самой грани, и с миниатюрным потухшим экранчиком по центру, доставшийся ему от Анджелы Хорн; старая газета в жирных пятнах, аккуратно разглаженная и переложенная листами бумаги, — собственность Гордона Стикса, примечательна тем, что повествует о событиях, которые никогда не происходили (если верить местным). Со своим техническим справочником Гордон расстаться был не в силах, да Джозеф и не настаивал. Ему бы тоже хотелось иметь перед глазами что-то, что напоминало бы ему о его (недавней, всё ещё продолжающейся, завершившейся, ушедшей) молодости. В этом же сейфе — телефон Келли Марино, севший и бесполезный. Бесполезный даже если бы аккумулятор работал. Рядом с ним — смартфон самого Джозефа.

Если бы не старый Вайдер, Джозеф сидел бы по ту сторону двери, в одной из комнат для пациентов.

Вся штука заключается в том, как ты сам определяешь своё место — к такому выводу он пришёл уже давольно давно. Джозеф берёт в одну руку свой смартфон, в другую — телефон Келли Марино, взвешивая их. Конструкция Марино кажется легче и изящнее.

В этом городе гораздо больше пришельцев, чем кажется на первый взгляд. Вайдер кое-что рассказывал ему. Его теория об Олдере как о своеобразной временнóй отмели…

Отмель. Сито. Зал ожидания. Перекрёсток миров. Сорок два. Называйте это, как вам угодно — вы всё равно не приблизитесь к пониманию.

Джозеф кладёт оба телефона обратно в сейф и запирает его.

26. Мечты Фила

Филу хочется порасспросить парня ещё, но вовсе не касательно Бетси или мюкасов: Филу хочется просто лучше его узнать. Каково это — когда пирсинг и розовые волосы? Есть ли у Келли пирсинг ещё где-нибудь? А татуировки? Там, под одеждой?

Но Фил никогда не спросит, никогда не задаст ни одного вопроса на тему, которая по-настоящему интересует его. Потому что нельзя. Существуют границы, и Фил слишком хорошо их видит.

Но он может представить себе.

Фил представляет, как он завязывает непринуждённый разговор с Келли в своём кабинете: Фил удобно расположился на стуле, Келли устроился на краешке стола. Они болтают о чём-то отвлечённом… не важно… о погоде, может быть? Или о последнем матче с участием жёлто-зелёных?.. Или он просто спрашивает Келли о группе, чей логотип красуется на его майке — «Плохие знамения» — и Келли начинает увлечённо рассказывать ему о концерте, на котором купил мерч. Да, наверное, так будет лучше всего. Фил и сам может рассказать про какой-нибудь концерт в ответ. Как полгода назад он в специально запланированный выходной выбирался в Торнхилл на Саймона Джета из «Рассветных Рубак». Время поджимает, и Фил с улыбкой предлагает перенести разговор на потом, скажем, встретиться после работы? Да, конечно, согласится Келли, с тобой здорово говорить. Я давно уже ни с кем так хорошо не разговаривал. Фил предлагает ему встретиться в баре, нет… нет, лучше, может быть, у него дома? Посидеть на веранде в плетёных креслах и выпить пива. Уютнее и спокойней. Келли, подумав, соглашается.

Смена места.

Келли приходит к его дому… подъезжает? Нет, приходит. У него нет автомобиля. Так, значит, Фил сам его встречает после работы и они вместе едут к нему. В машине негромко играет радио, и вдруг Келли говорит, что это та самая группа с его майки. Фил слышит панк-рок и улыбается. Музыка весёлая. Они приезжают к нему…

(Фил начинает чуть-чуть волноваться.)

…проходят в дом, где Келли восторгается простотой и мужественным уютом обстановки, а Фил, скромно принимая комплименты, в это время достаёт из холодильника пиво и приглашает гостя на веранду, выходящую на задний двор.

Где они скрыты от посторонних глаз высокими яблонями.

Поздно, небо усеяно звёздами, Келли, пригубив пива, говорит: красота…

Я люблю это место, отвечает ему Фил, пожав плечами, это моя вторая родина.

А где первая? спрашивает Келли.

Очень далеко отсюда.

Значит, ты такой же странник, как и я?

Похоже на то.

(Господи, о чём мы говорим? Надо сосредоточиться…)

Я думаю, у нас много общего, говорит Келли, не зря мы так быстро нашли общий язык…

Фил приходит в себя от резкого звука телефонного звонка и берёт трубку.

— Детектив Декарт.

На том конце — пискливый голос Энни Майлз, завуча школы, напоминающей о том, что детективы Декарт и Макманус приглашены на школьное мероприятие по основам безопасности жизнедеятельности, а посему…

Фил с отвращением отводит трубку от уха, Энни Майлз продолжает пищать, теперь уже совсем как комар. Чаз, как назло, заболел, значит, Филу придётся идти одному. Одному выступать перед всей школой… Как будто у него нет других дел. Понятно, отчего вся эта затея: убита молодая девушка. И ещё более понятно, кто всё это задумал. Шеф не любит Фила.

Козёл.

Энни заканчивает наконец свою тираду и Фил, коротко буркнув «Вас понял», кладёт трубку на место.

Когда он пробовал встречаться с Николь Кауфман, она сказала ему: «Ничего удивительного, ведь ваш шеф — козерог».

Упёртый баран, скорее.

Дневные мечты смяты, как испорченные бланки, и выкинуты в корзину для мусора, но Фил чувствует не гнев — обиду. В его воображаемом мире было так хорошо. Даже если учесть, что единственное место, где они могут поговорить с Келли сейчас — психиатрическая лечебница. И что поехать к Филу домой оттуда ну никак не получится…

Остаток дня проходит в попытках написать отчёт о посещении Келли в клинике, Фил очень надеется, что ему удалось написать нечто более вразумительное, нежели опусы Чаза, на которые так жирно намекал шеф. Вынув лист из пишущей машинки, Фил ещё раз перечитывает текст и хмурится: по сути дела, в общем, ничего. Какой-то поток сознания, словно пальцами, нажимающими на клавиши, руководит кто-то другой. Фил даже оглядывается, но за спиной только карта на стене, которая отчего-то кажется ему оскаленной мордой, впрочем, наваждение быстро проходит.

Попробуем ещё раз.

В семь вечера Фил Декарт наконец у себя дома. Полосатая серая кошка по имени Тамариск, для которой всегда открыто чердачное окошко, пытается забраться к нему на колени, тарахтя, как маленький моторчик.

— Не сейчас! — Фил подхватывает кошку и опускает её на пол, но зверёк тут же снова запрыгивает на диван — хочет компании.

Где-то Фил читал, а может быть слышал, что домашние питомцы восприимчивы к энергии, которую «излучают» их хозяева. Сейчас из головы полицейского не идёт Келли Марино и варианты задушевного разговора с ним. Фил постепенно начинает склоняться к тому, что, возможно, ситуация изначально может сложиться как-то совсем иначе. Вдруг Келли, как вот эта кошка, тоже восприимчив к энергии других? Он должен быть таким, Фил это чувствует. Может быть, слова вообще будут не нужны? Ну, допустим, они договорятся о встрече дома у Фила. Он не будет включать свет, оставит только маленькие светильники. Было бы здорово зажечь свечи, но это как-то слишком… Фил смущённо усмехается. Свечи, вино, ужин — это для женщин. Бог ты мой, это ведь действительно сработало с Николь Кауфман! Фил, ты что, хочешь пригласить Келли на свидание? Фил хмурится. Всё вовсе не так. Причём здесь вообще это… слово? Нет, он просто хочет поговорить с Келли. Или хотя бы посидеть в тишине — если окажется, что слова действительно не нужны. Чёрт возьми, он дома и имеет право немного… помечтать. Ясно же, как белый день, что ничего подобного никогда не произойдёт. Городок у них маленький.

…Можно будет расспросить, как Келли жилось в городе, откуда он приехал. Вот и всё…

Фил закрывает лицо ладонями, не в силах признаться самому себе, что его интересуют вовсе не разговоры с Келли (хотя разговоры, конечно, тоже). Тамариск, то ли игнорируя его смятение, то ли пытаясь гармонизировать состояние хозяина, всё-таки забирается к нему на колени снова, трётся мордочкой о локоть и мурчит.

27. «Звук тишины»

Стивен понимает, что у него есть шанс повидаться с Филом Декартом: он должен рассказать ему о просьбе агента Милошевича. Что-то со всем этим делом нечисто. Фантазия сразу же начинает подкидывать возможные сценарии его разговора с мужественным детективом, в финале которых они непременно оказываются напарниками по расследованию и едут вместе в полицейской машине по одной из тёмных окраинных улочек… На этом моменте воображение Стивена нерешительно заминается. Им определённо должно быть хорошо вместе в этой полицейской машине. Просто быть рядом. Стивен вздыхает, поднимает руку и чуть отгибает уголок постера с водопадом. Под ним — жуткий «Человек-волк». Скоро мать уйдёт, тогда он спустится вниз и позвонит… Или лучше сразу зайти в участок? Нет, наверное, лучше всё-таки позвонить… Палец скользит по обоям. Стивен закрывает глаза, чувствуя, как кровь приливает к лицу и… не только. А если не получится?.. Нет, он должен попытаться…

…почему-то в голову приходит тот парень с поминок, с розовыми волосами. Интересно, кто он, откуда? И как его звали?..

Глаза фокусируются на настенном календаре. Недавнее полнолуние отмечено красным. Стивен хмурится. Он не помнит своих полнолуний, но мать говорит, что ему опять было плохо. Что-то вроде эпилепсии. (На самом деле Стивен немного помнит, совсем чуть-чуть, и он уж точно может предчувствовать эти припадки. Но всё-таки — что именно происходит с ним в это время? Зачем его привязывают?)

Осторожный стук в дверь, потом в комнату заглядывает мать. Её лицо в обрамлении пушистых завитых волос, накрашенные красным губы. Она напоминает старинные портреты, только всё окружение современное. Стивен и любит её, и ненавидит.

— Стиви, я в центр по делам Комитета. Не забудь про свои занятия!

— Мама, у нас каникулы! — отзывается Стивен, не вставая с кровати. Губы Мелиссы Шварц тут же сжимаются в полоску.

— Каникулы или нет, но мастерство достигается только ежедневной практикой! И сядь, когда разговариваешь с матерью! — говорит она тихо.

Стивен садится.

— Хорошо, — просто отвечает он и смотрит на мать в упор. Чуть побледнев, та напоминает ему об ужине, на тот случай, если задержится, и уходит. Спускается по лестнице, ускоряя шаг и едва не падает на последних ступенях; быстро вскинув голову, бросает взгляд наверх, но Стивена, к счастью, там нет. Мелиссу Шварц в последнее время пугает собственный сын.

Точно так же, как пугал её Виктор.

Прежде чем он исчез.

Стивен чутко прислушивается к шагам матери, к её заминке внизу лестницы, затем — к открываемой и закрываемой двери. Некоторое время он выжидает, потом, услышав, как заводится мотор машины и шины шуршат, выезжая на улицу, спускается вниз. Выглядывает из окна осторожно, но мамина машина уже исчезла за поворотом. Вряд ли она вернётся. Мать не любит возвращаться, всегда готовит всё заранее, у неё какая-то суеверная привычка на этот счёт: отец Стивена в день своего исчезновения вышел из дома, потом вернулся, так как забыл бумажник.

Стивен не спеша делает себе бутерброд с ветчиной и сыром и с удовольствием его съедает. Потом лезет в морозильную камеру, где хранится мясо. Можно аккуратно отпилить специальным зубчатым ножом кусочек сырой говядины и съесть его. Мать, если бы узнала об этом, закатила бы истерику — и сырое нельзя, и что там могут быть паразиты, и что оно же замороженное, и погоди, это же надо приготовить, и что ты как зверь, как варвар! Но у Стивена не было проблем от сырого мяса. Его желудок требовал именно такого, в этом Стивен был уверен совершенно точно.

Впервые он поймал себя на мысли, что хочет попробовать, когда застал мать на кухне готовящей ужин. Зная, что это для неё покажется диким, он начал делать это тайно.

Память, пришедшая с железным вкусом замороженного мяса, разворачивает перед глазами картинку: отец просит мать приготовить бифштекс с кровью. Она сердится и говорит, что не будет — это всё варварство, а потом… Стивен уверен, что он точно так же таскал мясо из морозилки. В задумчивости проглотив холодный жёсткий комок, Стивен идёт в родительскую спальню. Гитара отца всё так же висит на стене. Каждый раз Стивен берёт её и каждый раз потом возвращает на место. Отец играл на гитаре, когда Стиви бы совсем маленьким. Песни «Звук тишины», «Любовь кусается» и ещё что-то, но «Звук тишины» Стивен особенно любил, хоть и не понимал смысла песни. Удивительно, что в детстве название не казалось ему странным.

Стивен идёт в гостиную с гитарой, кладёт её на диван, а сам подходит к телефону. Надо всё-таки позвонить.

— Алло, полиция? Нет, всё хорошо, а можно детектива… Декарта? — Стивен сам поражается своей смелости, но тут же разочарованно слышит, что детектива Декарта нет на месте. Нужно ли что-то передать? — Нет, я перезвоню, — говорит Стивен. — Это… это по поводу прошлой консультации по безопасности в школе, у меня остались вопросы, — выпаливет он неизвестно зачем и чувствует, как краснеет.

Стивен кладёт трубку и обнимает себя за плечи. Так. Ладно. Попробуем в другой раз. А сейчас — гитара. Он намерен провести несколько часов с ней и самоучителем, совершенствуя своё мастерство, и, может быть, даже спеть «Звук тишины». Мать сказала «не забудь про свои занятия» — вот он и будет заниматься, пока не стемнеет.

Пока чутьё не подскажет ему, что скоро вернётся мать, а уши не уловят шуршание шин подъезжающего автомобиля.

Когда Стивен играет на гитаре, он не думает о детективе Декарте, и это хорошо, поскольку в последнее время он слишком много думает о детективе Декарте.

Слишком много.

28. Джордж выходит на тропу войны

Джордж таится в низком подлеске уже около сорока минут. С собой у него двухстволка и монокуляр ночного видения, которым Джордж, впрочем, пока не пользуется: всё ещё достаточно светло, хотя совсем скоро последние лучи солнца скроются, а лес станет синим и сумрачным. Джордж не верит в мифических чудовищ. Не совсем, по крайней мере. Все эти россказни про чупакабр, джекалопов, говорящих медведей и тому подобное.

Не так давно Джордж, встряхивая головой, словно большая овчарка, хмурясь и кривя губы оделся, взял оружие, монокуляр и ещё кое-какие необходимые вещи и решительно спустился по трём деревянным ступенькам, отделяющим крылечко его трейлерного дома от земли, на которой он расположен, словно намертво пришвартованное судно. Зачем? Чтобы самому убедиться: чудовищ не существует. Чудовища — это выдумки, это побочный эффект болезни, это бред, это сказки, чтобы пугать детей… (Джордж надеется, что никто не пугает Лили подобными выдумками. Хотя, наверное, джекалопы ей бы понравились…) В любом случае, всё это — не взаправду. Кайзер, тот ничего определённого никогда не говорил. Не отрицал. Но и никогда не бил себя кулаком в грудь, дескать, сам видел во-о-о-о-от такую здоровенную хрень с чёрным мохнатым гребнем по позвоночнику и жуткой улыбающейся мордой (вы сами подумайте, ну как они улыбаться-то могут?), как старый Рутгер. Старый Рутгер, он ещё и не такое расскажет. И всё своими глазами видел, иначе никак. Сплюнув в кусты возле крылечка, Джордж обошёл трейлер, оглядел его со всех сторон — всё ли в порядке? — и только потом не слишком быстро, но и не медленно, твёрдым шагом направился по тропинке через ольшаник, через поле и дальше, дальше, к тому отрогу леса, что словно лапой тянется к хиреющим окраинам городка, прорастает неискоренимым частоколом тонких деревцев среди хибар суеверных полудиких бродяг.

Джордж редко бывал здесь прежде, да и то недолго, но впечатление составить успел. Вот эти хижины, построенные кое-как из разнообразного мусора, надо тихонько миновать и пройти ещё подальше… Дорога знакома, словно он видел её множество раз. Может быть, во сне. Джордж снова мотает головой. К чёрту сны. Сны не могут вернуть ему Мишель. Он проходит, периферийным зрением выхватывая отдельные фрагменты окружающей обстановки, ныряет в подлесок. Вездесущая ольховая поросль, переплетённые стволы, прошлогодние шишечки. Дорога. Перекрёсток. Кажется, именно здесь нашли ту бедняжку, сколько ей было? Совсем девчонка. Старый, развалившийся — только стены с проломами и остались — дом наблюдает за пустынной дорогой, Джордж не намерен соваться внутрь, он не любит такие места: в них слишком пусто. Подлесок его вполне устраивает.

Джордж ждёт.

Откуда он знает, что ждать надо именно здесь? Потому что Мэнни сегодня не оказалось в трейлере. Потому что Джорджу приснился сон.

Да.

Всё из-за того сна.

Через некоторое время Джордж понимает: он здесь не один. Соперник — не зверь — человек: Кайзер из трейлера, напоминающего пулю.

На самом деле Джордж не любит Кайзера. Он может с ним перекинуться несколькими фразами, поддержать разговор из вежливости, но чисто по-человечески не любит.

Кайзер, по мнению Джорджа, из тех людей, с которыми вам совершенно не хочется сталкиваться. Идеальный эсэсовец, машина убийств, механический пёс с иглой вместо зубов. От одного его вида мурашки по коже. Не раз Джордж спрашивал себя: почему? Этот человек лично ему не сделал ничего плохого. Трейлер у него, по крайней мере, внешне — аккуратнее не бывает.

Легко представить себе, как внутри этого аккуратного трейлера выстроились ровными рядами банки с формальдегидом, заключающие в себе образцы человеческих и звериных тканей, частей тел и эмбрионов на разной стадии развития. Настолько чётко всё это возникает в воображении, что порой Джорджу кажется, будто он действительно был внутри трейлера-пули и видел всё это собственными глазами. (Был он там или нет?)

Такие, как Кайзер, выращивают щенков для того, чтобы убить их при первой же щенячей оплошности, вымеряя собственную степень контроля эмоций.

Такие, как Кайзер, убивают ради убийства.

Джордж не сомневается в том, что Кайзер отлично видит разницу между человеком и волком, но предпочитает её не замечать. Ведь волк — это не человек.

Джордж стискивает своё оружие. Может быть, Кайзер знает, что он здесь. Может быть, нет. Если бы Джордж был маленьким мальчиком и хоть чуть-чуть верил в своего отца, он бы сейчас просил папу уйти отсюда, потому что здесь плохие.

Джордж ощущает взгляд пустого дома прямо в правый висок. Нет, Кайзер не там, он в другой стороне. Даже Кайзер не решается шагнуть внутрь этой пустоты.

Если бы у Джорджа спросили, отчего он так уверен в том, что кроме него здесь вообще кто-то присутствует и что это именно Кайзер, Джордж бы разозлился. Он бы состроил то самое лицо — «кирпичом», как говорила Мишель, — и процедил бы сквозь зубы, что и так всё понятно. А вот Рутгер, пожалуй, покачал бы головой и сказал, что нашла коса на камень.

Звук мотора старого Рутгеровского мотоцикла с коляской слышится издалека. Откуда он приезжает в сумерках? На перекрёстке мотоцикл останавливается, старик грузно ступает на землю, оглядывает местность, смотрит в небо, потом под ноги, тяжело вздыхает. То самое место, где лежала Бетси Ковальски. Взгляд его по-стариковски выцветших голубых глаз скользит по подлеску, где таится Джордж, потом окидывает густую поросль ольшаника. Кайзер не выдаёт своего присутствия. Лесные вóроны пролетают в вышине, оглашая тишину своим «кру-кру».

И тут в пустующем доме справа от Джорджа раздаётся саднящий вой.

Волосы на голове у Джорджа встают дыбом.

Рутгер, замерев на секунду, быстро седлает свой мотоцикл, заводит мотор и, бормоча сквозь зубы проклятия, срывается с места.

Джордж задерживает дыхание, его пробирает ознобом; с трудом подавив восклицание, косится вправо. На дорогу из подлеска медленно выбирается что-то низкое, длинное, чёрное, с острой мордой, гребнем по позвоночнику и неправильным количеством конечностей, стелется, прижимаясь к земле, поводит носом, принюхиваясь. Джордж скорее ощущает, чем видит скрытое движение на противоположной стороне, там, где засел Кайзер: сейчас он вскинул своё оружие и прицеливается. Чёрная тварь непонятно ползёт по дороге, всё ближе подбираясь к тому месту, где только что стоял мотоцикл Старого Рутгера.

Где некоторое время назад лежало тело Бетси Ковальски.

Гремит выстрел.

29. Лекция по основам безопасности

Филу совсем не хочется ехать в школу, но долг есть долг.

Пока он не совсем гладко проводит инструктаж, старшеклассницы строят ему глазки, а Стивен Шварц смотрит так, как будто стоит на краю бездны. У парня проблемы, это как пить дать. С его сумасшедшей мамашей…

…вовсе не того типа безумие, что было у мамы Фила. Нет. Мелиссу Шварц никто не отправит в психиатрическую лечебницу. Но она ненормальная. Возможно, это началось после того, как пропал её муж. Возможно, её муж пропал именно потому, что это началось. Фил и Чаз не раз шутили на тему, что Мелисса собственноручно порешила супруга, а Стивен стал случайным свидетелем. Шутки шутками, конечно, но…

— Эй, Стиви, а ты тоже запал на Декарта? — девчонки хихикают, Стивен опускает ресницы. В его голове рождается новый сюжет. После школы его ждёт машина Фила Декарта. Стивен забирается на переднее сиденье, и Фил медленно, со вкусом целует его, а Мэйси Кросс, увидев это, давится своей диетической колой.

Насмерть.

В предыдущих сценариях они с Филом случайно сбивали Мэйси и её лучшую подругу Джоан-Катрину, которые выскакивали на трассу в неположенном месте. Или не успевали вовремя прийти на помощь — в разных местах: в летнем лагере на Зеркальном озере, где девушки, переоценив свои силы в качестве русалок, тонули в десяти мерах от берега; на заброшенной лесопилке, куда девиц уволок маньяк; во время турпохода, когда стая волков решала полакомиться исключительно этой пахнущей модными духами человечиной… Детектива Декарта Стивен вписывал в эти истории как случайно присутствующего стража порядка, решившего убедиться, что с подростками всё будет хорошо. В газетах затем появлялись заголовки: «Школьниц, терроризирующих местного детектива, настигла ужасная судьба».

Про поцелуй Стив рискнул придумать впервые, и эта новая фантазия ему нравится. На самом деле она давно уже была в нём, но сегодня Мэйси и Джоан-Катрина каким-то образом выпустили её наружу. Всё выступление детектива Декарта Стив следил за его губами, едва дыша, иногда бросая взгляды на других присутствующих. От мягких, как перезревший фрукт, намазанных блеском губ Мэйси Кросс его тянет блевать. Губы детектива Декарта — жёсткие, чуть темнее, чем тон его кожи. Карие глаза. Чёрные волосы. Усы и короткая бородка. Сильные руки. Стивену кажется, что он вот-вот потеряет сознание. Он вцепляется в край парты обеими руками так, что костяшки пальцев белеют.

Детектив кидает на него обеспокоенный взгляд, затем, через долгую паузу, вызванную ускользнувшей мыслью, интересуется, есть ли у кого вопросы по изложенному материалу.

И конечно, Мэйси Кросс тут же поднимает руку.

— Да, мисс? — Тон детектива суров. Такими, как Мэйси Кросс, его не провести.

— Я хотела спросить, а что будет, если я припаркую машину в неположенном месте совсем на чуть-чуть?

Господи, какая же тупая эта блондинка!

Декарт приподнимает красивые, словно нарисованные кистью каллиграфа, чёрные брови.

— Мисс…

— Кросс, Мэйси Кросс! — Она ещё и улыбается.

— Мисс Кросс, правила общие для всех. Но я хотел бы узнать, есть ли вопросы по изложенному материалу…

Вопросов нет, все, как водится, одним ухом впускают информацию, через другое выпускают. Детектив Декарт едва заметно вздыхает, как бы невзначай скользит взглядом по Стивену, Стивен закрывает глаза.

— Ну, раз вопросов нет, эту встречу можно считать оконченной! Всем спасибо!

Шум отодвигаемых стульев, шуршание одежды, рюкзаков и сумок, смешение голосов, резкий смех Джоан-Катрины, шарканье ног, стук каблуков…

Он не может встать. К щекам прилила кровь, лицо превратилось в трагическую маску.

— Стивен? — Тёплый голос рядом. Тёплый, как кофе утром… Дыхание перехватывает: это он. — Стивен, с тобой всё в порядке?

О, как ему хочется, чтобы они оказались наедине!

— Стивен? — Рука касается плеча. Его рука.

— Я? Да... я... — Приложив неимоверное усилие, Стивен распахивает глаза. Декарт стоит рядом, чуть хмурится. Класс уже почти опустел. Господи, почему этот увалень Эспиндола всё ещё копается со своим рюкзаком!

— Всё в порядке. — Стивен сглатывает. — Спасибо за лекцию.

Взгляд Декарта чуть теплеет.

— Неужели ты слушал?

— Я всегда слушаю, — хрипит Стивен, у которого внезапно пересыхает в горле. — Потому что… потому что речь идёт о безопасности, а это важно.

— Конечно, это важно! — Декарт теперь смотрит на него с забавным изумлением. — Мне показалось, что тебе стало плохо.

«Мне каждый раз плохо, когда на тебя смотрят все эти Мэйси и Джоан-Катрины», — одним взглядом посылает ему ответ Стивен, а вслух говорит:

— Нет-нет, я просто… мне…

Эспиндола не спеша пробирается к двери, в проёме за которой мелькают белокурые кудри Мэйси Кросс.

— Я знаю, что такое проблемы с матерью, — очень тихо говорит вдруг детектив Декарт. — Но, поверь, пока она жива, кое-что можно исправить. — И он снова касается рукой плеча Стивена.

— Спасибо, — отзывается непослушными губами Стивен.

Детектив, не сказав больше ни слова, разворачивается и уходит. В коридоре звучат девичьи голоса и удаляющиеся шаги.

Стивен сползает по стулу и вновь закрывает глаза, теперь уже — в блаженстве.

Пять минут. Пять минуток ещё посидеть — и можно будет идти тоже…

30. Она в огне

С наступлением сумерек Стивен чувствует себя хуже. Или лучше? По-другому.

Всё шло хорошо в первой половине дня — особенно, конечно, Фил Декарт.

О, Фил Декарт. Он даже чуть-чуть поговорил со Стивеном. И дал почувствовать, что… Что, может быть, у них есть нечто общее. Его слова о матери.

Может быть, Стивен болен? Он оглядывает себя в зеркале в маленькой гостевой ванной, которой пользуется в последнее время. (Потому что в основной ванной слишком светло и слишком много маминых вещей.) Убирает лезущие на глаза отросшие каштановые волосы, разглядывает лоб, оттягивает веко вниз, скалит зубы. Может быть, с зубами что-то? Они как будто какие-то чужие. Нет, это просто так кажется. Из-за освещения.

Стивен медленно поднимается наверх, в свою мансардную комнату. Нужно немного полежать. Сумрак сгущается слишком быстро. Я, наверное, просто теряю созна…

Мелисса на цыпочках заходит в комнату сына. Стивен лежит на своей кровати, глаза невидяще уставились в потолок, дыхание тяжёлое. И это странное ощущение, будто света не хватает…

…в ту ночь, когда Виктор впервые напугал её. Было слишком темно, все лампочки светили так, будто были догорающими свечами, а он тогда завыл.

Это сомнамбулизм.

Мелисса осторожно привязывает запястья Стивена к спинке кровати. Полосы ткани из старых простыней. Они его не поранят. Как же хочется, чтобы это всё кончилось, кончилось, кончилось!..

Она знала, что шептали за её спиной. Будто Виктор её бьёт. Изменяет ей. Но это было не так. Просто он иногда брыкался… Почему она думала, что это минует её ребёнка? Отравленные гены, ведьмовство.

— Чёрная луна.

Мелисса вздрагивает и затравленно озирается. С тех пор, как это начало происходить с её собственным сыном, ей слишком страшно. Она немного пила. Совсем чуть-чуть.

Кто сказал только что? Кто произнёс слова?

Стивен смотрит на неё широко распахнутыми глазами и ухмыляется. Зубы слишком острые и…

Его радужки жёлтого цвета.

— Я сейчас, сынок, — бормочет Мелисса, суетясь (он выберется, она плохо затянула узлы, но теперь не смеет их поправить). — Уже ухожу… отдыхай…

Мелисса пятится из комнаты под немигающим сумасшедшим взглядом сына.

Бежать? Он пойдёт за ней. Все узнают.

Тихо. Может быть, показалось. Успокойся, Мел. Он ещё так юн. Он почти мальчик. Это пройдёт. Придётся отвезти его в клинику Св. Елизаветы. Всё пройдёт. Она скажет, что он… слишком артистичный. Беспокоится. Так тонко чувствует…

Сверху доносится приглушённый стенами вой.

*

Пальцы Мелиссы Шварц нащупывают пачку сигарет и зажигалку. Эта пачка — Мелисса купила её несколько лет назад — оставлена на полочке в кладовке, в дальнем углу, за банкой с краской. Почти полная, не хватает всего четырёх сигарет: Мелисса редко курит. Только тогда, когда точно знает, что её никто не увидит и когда понимает, что ей сейчас не хватает именно сигареты. Виктор отучил её когда-то, он не любил табачный дым и вкус.

У Виктора временами очень странно менялось восприятие окружающего мира — обострялось до ненормальности. «Мел, в подвале скребётся крыса». «Мел, не надо сегодня душиться, ты и так хорошо пахнешь». «Мел, это мясо лежало в нехорошем месте, не стоит его покупать».

Мелисса Шварц стоит в тёмной кладовке. Отбить запах. Нужно сперва отбить запах… Вот она, почти полная бутылочка с разбавителем… Жидкость струится по коже, Мелисса зажмуривается. Вывернутая логика поступка не смущает её.

Скоро Мелисса снова выйдет на свет — и всё вернётся на свои прежние места, жизнь снова станет понятной. Но в такие моменты, как этот, ей не хочется даже думать о мире за пределами спасительных стен крошечного помещения, в котором она находится. Не такое маленькое, как гроб, но…

«Конечно, Мел, я знаю, где ты обычно прячешься, но я никогда не подам вида, что знаю, чтобы не пугать тебя». Это Виктор тоже мог бы сказать. Но он и так пугал её, даже без подобных фраз.

И любил тоже.

Дом тих. Стивена не слышно. Или приступ прошёл, или Стивен каким-то образом сумел освободиться. На что она надеялась? Достаточно ли крепко он был привязан на этот раз? Может быть, она хотела, чтобы он ушёл, как ушёл когда-то Виктор?

Мелисса глубоко вдыхает, но не чувствует запаха табака, один ацетон. Воздух вокруг какой-то липкий. Она вставляет сигарету в рот и щёлкает зажигалкой.

Одного щелчка оказывается достаточно: вылетевшая искра, словно намагниченная, стремится к тонкому слою ацетона, покрывающему кожу и одежду Мелиссы, вступает в реакцию, несётся жаркой волной… Миг — и причёска Мелиссы Шварц объята пламенем. Второй миг — загорается её платье.

Зажигалка и сигарета летят вниз, лицо Мелиссы искажается, выпуская дикий беззвучный крик (хотя она пока не поняла, что происходит) — потому что она до сих пор боится издать хоть какой-нибудь звук, боится, что Стивен просто караулит её под дверью.

Боится, что Стивен убьёт её.

Или это был Виктор?

Огонь трещит в химической завивке, превращая её в пепел, жрёт и рвёт платье, перекидывается на старые рабочие халаты, висящие на стене, на сами стены, на полки, кружит Мелиссу в жестоком голодном вихре.

Гори, ведьма, гори.

Чёрная луна встаёт.

*

За несколько мгновений до этого Стивен вылетает из своего мансардного окна, минуя человеческие способы, которые он обычно использует. Прыжок — и всё, газон мягко пружинит под его руками, ногами, под всеми этими, которые как-то называются, но как? Ха-ха!

Этот бег нравится Стивену больше. Этот — более свободный, лёгкий, органичный; мир несётся мимо, превращаясь в единое слитное пятно, но каждый атом в нём при этом парит отдельно. Это — бег олимпийских чемпионов, рекордсменов мира, гениев лёгкой атлетики.

Это не человеческий бег.

Стивен стрелой проносится по всем известным (не имеющим в данный момент никакого значения) дорогам окраин городка, вырывается из цепкой паутины проложенных администрацией улиц, выпрыгивает на Поистине Свободное Пространство. Огромная Луна закрывает полнеба.

31. Оборотень

Выстрел звучит неожиданно громко, так, что Джорджу кажется, будто звуковой волной у него вышибает сердце. Чёрная тень пластается на дороге — её-то, похоже, выстрел особо не смутил — затем единым слитным движением кидается в кусты.

Туда, где, по мысли Джорджа, затаился Кайзер.

Раздаётся крик, рычание, звуки борьбы… Джордж, ощущая странное оцепенение, накатившее на него после выстрела, только и может, что сидеть, прислонившись к тонкому деревцу и отстранённо констатировать: там сейчас кто-то на кого-то напал…

На сумеречную дорогу выкатывается Кайзер собственной персоной, не успевая встать, стреляет наугад, снова и снова, потом кричит: «ВОООООТ ЧЁОООООРТ!» — кусты, где он недавно таился, ломаются под натиском чёрной тени, распахнутые пасти, окаймлённые частоколом белых зубов, хорошо видны даже в сумерках. Джордж опускает собственную винтовку. Две. Две пасти. Одна под другой. Нижняя — огромная…

…Джордж видит, что Кайзер выстрелил и попал в тень, и что это не произвело ровным счётом никакого эффекта.

Охотник, превратившийся в жертву, пытается отползти, что-то крича, когда чёрное, встав на дыбы, рычит — красные тряпки языков вываливаются из пастей — а затем бросается на него сверху.

Джорджу очень хочется зажмуриться, как в детстве, но он не успевает.

Просто перед глазами вдруг становится черно.

32. Борис Левелл уходит

В большом рекреационном зале сегодня тихо — пациенты клиники разбрелись кто куда: кто-то жмётся в уголке, кто-то оккупировал диванчики, кто-то лежит прямо на ковре, листая журнал. Картинка напоминает немного детский сад, только вместо детей здесь исключительно взрослые люди.

Сегодня Келли наконец решает подойти к Борису Левеллу, как обычно, низко склонившемуся над планшетом, лежащим прямо на коленях у художника. Левелл и прежде удостаивал его пронзительными взглядами время от времени, так что Келли пришёл к выводу, что, возможно, знаменитый рисовальщик не против поговорить.

Левелл сидит у окна так, чтобы свет удобнее падал на листы альбома, его фигура, скрючившаяся на пуфике, кажется сама по себе одним из типичных Левелловских образов: несколько гротескная, но идеально прорисованная и безупречно анатомически выстроенная. Келли подходит к Левеллу и останавливается, давая знать, что вот он, рядом. Левелл чуть кивает, и Келли, пододвинув второй пуфик, садится рядом. Некоторое время они молчат. Левелл сосредоточен на рисунке, Келли смотрит в окно. День сегодня пасмурный, хотя и без дождя.

— Посмотреть хотел? — буркает Левелл, не поворачивая головы.

Келли застигнут врасплох.

— Ээээ… да! — отвечает он наконец.

— Ну смотри! — Левелл отрывается от работы, закрывает альбом и грубо пихает его в руки Келли. — Смотри, смотри!

— С начала?

— С начала!

Келли открывает альбом. Рисунки выполнены тонко отточеным карандашом, без использования ластика, всё с первого раза. Никакого деления на прямоугольники и квадраты, сцены просто следуют одна за другой. Келли листает альбом и чувствует, как внутри что-то сжимается, а к горлу подкатывает тошнота. Дэвелл рядом саркастически хмыкает.

— Ну что, хороша история, а? — наконец спрашивает он.

Внутри у Келли — противоборство чувств.

— История жуткая, — говорит он через силу. — Но рисовка… рисовка гениальна.

Он думает, что теперь ему это не развидеть.

— Я знал, что ты оценишь. — Сероватая рука хлопает Келли по предплечью, заставляя содрогнуться. — Кстати, хочешь мне попозировать? Не здесь, в моей комнате. У тебя хороший типаж.

— Мне показалось… что я нечто противоположное тому, что вы рисуете, — умудряется выдавить из себя Келли, всё ещё под впечатлением от увиденного.

— Хороший художник должен уметь рисовать всё, — не моргнув глазом отвечает Левелл. — К тому же я сумасшедший. Сумасшедшим не надо думать о морали, — тут Левелл хихикает. — Сумасшедшие могут орать в небо всё, что им приходит в голову. Разговаривать с Богом напрямую.

— Это у вас тут разговор с Богом? — кивает Келли в сторону альбома, просто потому, что фраза напрашивается сама собой. Левелл снова хмыкает и снова хлопает его по предплечью.

— Почему нет? Бог создал всё. — Он открывает альбом наугад, попадая как раз на страницу с набросками кошмарно тучных женщин. — Заметь, — тычет Левелл пальцем в рисунок, — это всё вовсе не как в работах у Руди Мюнца, «Пышка» и всё такое. Жир, когда накапливается, начинает оплывать вниз под действием гравитации. Мадамы у Мюнца, вероятно, существовали в условиях невесомости.

— Господи, — бормочет Келли.

— А что ты хотел? Есть реальность и есть условия. Так уж мир устроен.

Они замолкают, думая каждый о своём. В рекреационной тихо, слышен только шорох переворачиваемых страниц тех, кто читает, и тихий шёпот Жёлудя, раздающего приказы своей желудевой армии.

— Пару лет назад я смотрел передачу. — Келли сглатывает. Зря он начал об этом. Неуместно. Ну ладно. — Там говорилось, что вас признали мёртвым…

— Да? — Левелл встряхивается, словно проснувшись, и с любопытством смотрит на Келли на удивление ясными глазами. — Забавно, а я и не заметил, что помер! — теперь он уже не хихикает, а смеётся. — А Май там была? Показывали?

— Май? — тупо переспрашивает Келли.

— Жена моя.

— Ааааах, да! Да, показывали.

— И как она?

— Она… кажется, сказала что-то вроде того, что место в её сердце даже спустя все эти годы, принадлежит вам…

— Да нет, — отмахивается Левелл. — Как выглядит-то? Похудела небось?

— Н-ну… — Келли пытается сообразить. — Н-нет. Вроде бы даже наоборот.

— Аааа, скорбь-печаль, чаи с подружками и печенюшками… — Взгляд рисовальщика внезапно становится мечтательным.

— Я не знаю, — честно отвечает Келли. — Я тогда не сильно обращал внимание на это. Знаете, меня больше ваше творчество всегда интересовало, чем личная жизнь.

— А вот это зря… — Теперь Левелл начинает тереть подбородок своими серыми пальцами. — Май, её полное имя — Майоран, отец был шеф-поваром в ресторане, хорошем, и я помню, что на старых семейных фото она всегда была такая пухлявенькая. Потом скинула, а теперь, ты говоришь…

— Нну, до ваших рисунков ей очень далеко! — устало отзывается Келли.

— Конечно! Это же не с натуры! — Левелл смотрит на Келли так, как будто тот сказал заведомую глупость. Барабанит пальцами по планшету. И неожиданно провозглашает: — Знаешь что, пойду-ка я домой!

— Аа, ну хорошо! — Келли даже по-своему рад. От Левелла расходятся какие-то невероятно мощные подавляющие волны, и он не знает, может ли ещё оставаться рядом с этим человеком следующие несколько минут.

— Ты не понял, — бросает строгий взгляд на Келли художник. — Я домой пойду. Посмотрю, как там Май. Правду ли говорила про местечко в сердце. Может, она и печенья напекла.

Голова у Келли начинает идти кругом.

— Вы пойдёте к… доктору Ван Дамму? — осторожно спрашивает он.

Левелл широко улыбается. Все зубы — крупные, желтоватые — у него на месте.

— Нет, мой юный друг. Я пойду домой. В самый Саутенд-он-Си.

— Но… как?

— Главное условие, если хочешь вернуться туда, откуда пришёл — идти туда ровно той дорогой, как ты попал сюда, только в обратную сторону. И не оглядываться. Так что я пойду, мой добрый вестник, прости, что так и не узнал твоего имени за всё это время, но мне было не интересно. Тут остались несколько чистых альбомов, можешь их использовать. Мне они без надобности. И пожелай мне доброго пути.

— Доброго пути вам! — послушно произносит Келли.

Борис Левелл встаёт с пуфика и покидает рекреационный зал.

Альбом и планшет так и остаются лежать на полу возле пуфика, никто не притрагивается к вещам художника, Келли подозревает, что из суеверия. Позже сестра Муроу унесёт альбом и отдаст его доктору Ван Дамму, который положит его к остальным альбомам Левелла в сейф.

Самого Бориса Левелла ни в лечебнице Св. Елизаветы, ни в Олдере, ни вообще в этом мире никто больше не видел.

33. Отчаяние Фила

Фил отпустил Сильвестра Граймса не так давно. Сильвестр был тем самым пожарным, обнаружившим тело Мелиссы Шварц. А где же Стивен? Никаких следов. Кладовая выгорела полностью, гостиная и холл чуть тронуты пламенем. Так вообще бывает? Сильвестр неохотно подтвердил, что может быть. Всё ещё в шоке. Понять можно.

Филу это совсем не нравится.

И где же Стивен? Можно ли исключить его участие в подобном… Фил мотает головой, запрещая себе додумывать эту мысль (и пусть это непрофессионально). Кладовая была заперта изнутри. Соседей привлёк дым…

История повторяется, думает Фил. Мать погибает в огне. Это реально?

И, в конце концов, почему именно он занимается всем этим?

*

Чаз заболел, и похоже серьёзно. Расследование дела Бетси Ковальски встало. Мелисса Шварц сгорела в собственном доме.

Это факты. Из прочего — Чазов бред и рисунки Келли Марино.

Вот целый один блокнотный лист, в котором Фил сделал некоторые записи под заголовком «Странности»:

Чаз Макманус (болен неизвестно чем);

Келли Марино (тут можно было бы целый том комментариев приложить);

Стивен Шварц (каким образом Стивен оказался вписан сюда? Из-за Мелиссы? Фил берёт карандаш, чтобы вычеркнуть его из списка, но понимает, что не может этого сделать: чутьё подсказывает: есть какая-то связь).

Что ещё?

Ах да, Бетси Ковальски…

Шеф снова вызывает на ковёр и грозит, что, если по делу Бетси Ковальски не будет подвижек до конца месяца, Фил может переквалифицироваться в школьного копа и читать лекции по безопасности до конца жизни. Это ведь у Фила отлично получается, Энни Майлз уже звонила с благодарностями. Фил стискивает зубы. Как ему сейчас не хватает Чаза с его стопроцентной, генетически переданной от деда уверенностью.

Нина заезжала к нему проверить, говорит, вроде бы он выглядит получше…

Ощутив паузу в разговоре, Фил пытается сосредоточиться на Бёртоне, но тот уже молчит, только ухмыляется, как ему, наверное, кажется, ядовито.

— Свободен, — машет шеф рукой, и Фил уходит в свой кабинет.

Чувство бессилия стискивает череп Фила, словно железный обруч. Теперь он один против всего остального мира, а из доказательств — только предчувствия и необоснованные подозрения, не относящиеся даже напрямую к делу. Фил опускается на стул, съезжая по сиденью — сидеть прямо он не в силах. Слишком яркие лампы жгут глаза, делают темень за окном ещё темнее.

Подождав несколько минут (ничего не меняется: голова всё так же болит, свет всё так же режет глаза, голоса из других помещений всё так же невнятно перекликаются), Фил со вздохом встаёт и выходит из кабинета, выключая по пути свет. Диспетчер Гертруда Майнл поворачивает голову ему вслед и окликает.

— Да? — Фил морщится, оглядываясь. Его тёмные глаза под красивыми бровями кажутся Гертруде похожими на глаза какой-нибудь чёрной собаки. Лабрадора, например.

— По делу Шварц? — подсказывает Гертруда.

Фил кивает.

— Я скажу шефу, если будет спрашивать.

Фил улыбается, чуть менее похожий на пса.

— С меня чашка кофе, — рассеянно говорит он. Гертруда улыбается Филу в ответ, окончательно решая про себя, что детектив Декарт не заинтересован в женщинах.

Выйдя на улицу, Фил на минуту замирает, решая, куда двинуться. Келли или Стивен?

*

— Келли. Ты моя единственная надежда. — Фил всё ещё пытается звучать спокойно, но глаза выдают его. — Это я, я должен был быть здесь! — Он порывисто обводит рукой помещение кабинета доктора Ван Дамма, где они, как обычно, беседуют с Келли. Осознание того, что их всего двое, причём один считается сумасшедшим (и это не Фил, как бы он себя ни винил), заставляет Фила замереть, зажмурившись. Через несколько секунд он раскрывает глаза и ругается сквозь зубы:

— Чёрт!..

— Фил, присядь! — Келли протягивает руку, словно собирается коснуться полицейского, но отдёргивает, когда Фил смотрит на него.

— Я ничего больше не могу придумать, Келли! Ничего! Кроме этого! — Фил указывает пальцем на альбом Келли. Глаза у детектива безумные. — Но ты, ты ведь сделаешь это? Правда?

— Но я понятия не имею, что делать! — Келли чувствует, что ему становится страшно.

— Пожалуйста, Келли. Я знаю, что ты можешь! — Фил опускается на корточки перед креслом, в котором сидит Келли, и смотрит снизу вверх. Сейчас он и правда очень походит на лабрадора. — Тот рисунок с телом и… тварью — это ведь Бетси! Именно так, как она выглядела, когда её нашли! Нарисуй ещё, Келли! Нарисуй, что произошло с Бетси Ковальски… С Чазом, Стивеном… с миссис Шварц…

Всё, что может придумать Келли — это изобразить хоть что-то хотя бы для того, чтобы успокоить Декарта. И доказать тем самым, что это так же бесполезно, как и всё остальное, что надежды нет.

— Я попробую, — говорит он. — Но мне нужно быть одному. Я не могу рисовать, когда кто-то смотрит… Прости.

Фил поднимается на ноги.

— Как тебе будет удобнее.

Значит, теперь настало время искать Стивена.

Келли открывает альбом.

Страницы заполняются карандашными линиями и пятнами, причудливо изломанными фигурами, спиралями и растущими стенами Лабиринта.

Но Келли совсем не хочется рисовать то, о чём просит его Фил. Потому что сам Келли находится внутри этого. Может быть, в самом центре.

(Он вспоминает жуткую историю, последнюю работу Бориса Левелла — лабиринт, состоящий из зеркал, Мальчика-рака с чёрными клешнями, повешенного за лодыжку Ангела, Рыцаря в хитиновых доспехах, верхом то на уродливом жуке, то на отвратительной рыбе… Левелл назвал эту историю «Святая Библия». Обронил что-то про архетипы, но объяснять не стал.)

Похоже, Фил считает, что Келли своими рисунками создаёт реальность. Тогда кто же нарисовал мир, откуда пришёл сам Келли?

Помнит ли Келли этот мир? Реален ли он?

Карандаш замирает над листом.

Чуть позже Келли заходит посоветоваться с доктором. Выслушав о разговоре с Филом, Джозеф вздыхает. Фил в конце-концов сорвался.

— Я не знаю, насколько возможно то, о чём просит Фил, — признаётся Келли. — Вернее… мне не очень хочется это рисовать. Есть один рисунок, но это же просто фантазия…

— Я не буду защищать Фила, но и настаивать на его предложении тоже не буду. Думаю, гораздо лучше будет, если ты попробуешь зарисовать свои воспоминания о месте, из которого ты пришёл. — Доктор Джозеф Ван Дамм не улыбается, это ощущается даже на слух, говорит вполне серьёзно. — Ты ведь художник.

— Зачем вам это? — устало спрашивает Келли, не в силах пока побороть апатию. Глаза его смотрят на зелень и голубое небо за окном, но как будто не видят ни того, ни другого.

— Келли, — обращается к нему доктор. Келли переводит взгляд на него. — Я хочу тебе помочь. — Звучит убедительно, как будто бы искренне. — Просто хотя бы начни… это поможет организовать мысли, сосредоточиться на процессе, вернуть концентрацию. Мир состоит не из одних ужасов.

Какой же он всё-таки забавный, проносится в голове у Келли, невольно улыбающегося уголками рта.

— Хорошо, — пожимает он плечами. — Я попробую.

34. Келли вспоминает. Другой Город

После обеда Келли берёт новый альбом для рисования — один из тех, что остались от Левелла — и карандаши. Альбом производит впечатление прекрасно сохранившегося на складе образца двадцатилетней давности, бумага отличного качества. Почти все карандаши в следах зубов, но Келли уже плевать на такие мелочи. Он устраивается в своём обычном уголке, затыкает уши кусочками ваты, выпрошенной у сестры Муроу, и замирает. Он не знает пока, будет он писать текст или рисовать картинки — может быть, и то, и другое, может быть — чередуя, может быть — сочетая… Но пока что ему нужно хотя бы вспомнить.

И Келли вспоминает.

*

…Город был другой. Большой город, много людей, много машин, широкие улицы, высокие дома, уходящие к самому небу, много воды, много мостов…

Его друзья — задумчивый Энди, перебирающий струны гитары, Макс, пишущий колкие тексты и читающий рэп не хуже Эминема, Кейт Вамп, который, вообще-то, был парнем, Диана — готическая повелительница Луны, Шэйди, Ясмин и Генри Гласс, Кэмерон и Камиль… и Бетси Ковальски.

Келли снимал квартиру вместе с Дианой. Диана изучала парикмахерское дело и практиковалась на всех своих знакомых. Именно поэтому волосы Келли приобретали порой самые дикие оттенки — он не был против. Будущие жертвы экспериментов, убаюканные сладким голоском и милым личиком Дианы, вдруг обнаруживали себя сидящими на кухонном стуле, со старой скатертью в качестве парикмахерской накидки, завязанной вокруг шеи, в то время, как Диана, отступив на несколько шагов и прищуриваясь, входила в творческий раж. Дальше следовало только смириться.

Когда Келли въехал в эту квартиру, у него ещё были длинные волосы, и спустя неделю Диана уже попыталась сделать на нём градиентный переход от голубого к фиолетовому. Через два года стрижка Келли была уже намного короче, а волосы приобрели стабильный розовый цвет — это было по душе ему самому и, по счастью, совпадало с представлениями начинающего колориста.

Диана нравилась Келли — маленькая, белокожая и черноволосая, словно Белоснежка. Она всегда одевалась исключительно в чёрное и винтажное, любила носить широкополые шляпы и огромные солнечные очки. На фоне окрашенных во все цвета радуги друзей и подруг Диана смотрелась как Уэнсдэй Аддамс. С Келли они были замечательными соседями и лучшими друзьями. В комнате Дианы, выходившей окнами на север и потому почти постоянно тёмной, была старинная клетка с кардиналом, который напоминал Келли запертое в груди трепещущее сердце. На ночь клетка всегда занавешивалась куском потёртого чёрного бархата.

Келли рисует Диану в своём альбоме — лицо сердечком, большие глаза, чёрные волосы — в задумчивости стоящей у окна рядом с открытой клеткой, которая пуста. Куда делся кардинал? Келли этого не знает.

Самым близким другом Дианы кроме Келли был Кейт Вамп, с которым она вместе, вроде бы, училась (в этом Келли не был до конца уверен). Келли никак не мог понять, какие между Дианой и Кейт отношения — они то подкалывали друг друга, да так, что становилось уже не смешно, то рассказывали друг о друге гадости, то клялись в вечной любви и уверяли Келли, что жаждут быть похоронены в одном гробу. Чем-то они напоминали Джека Скеленгтона и Салли из «Кошмара перед Рождеством». Кейт почти никогда не изменял чёрно-фиолетовому цвету своих длинных волос и одевался обычно в стиле МХР эры «Чёрного парада» — доломан (это слово Келли запомнил только благодаря Шэйди), узкие брюки и сапоги. Кейт ненавидел лето и жару, поскольку приходилось переодеваться в более лёгкую одежду. Шэйди, модельер и стилист, говорила обычно, что на Кейт что угодно будет смотреться, как дорогой лейбл, дескать, лицо у него смазливое и фигура, как у вешалки. Именно она заставляла Кейт переодеваться хоть иногда — неоспоримое право старшей сестры, хотя на вид разницу между ними можно было и не угадать.

На этом же листе Келли рисует Кейт, отчего-то — в длинной хламиде вроде монашеской рясы, с откинутым капюшоном. Подрисовывает ему в руку косу и улыбается — такой косплей Смерти был бы вполне в духе этого персонажа. Рядом появляется Шэйди со сложенными на груди руками и репликой, вылетающей изо рта вместе с облачком: «Нашёл во что переодеться!»

Шэйди на самом деле была старше Кейт на пять лет, она вообще была самой старшей в их компании (за исключением, может быть, Генри Гласса), но это как-то особо не ощущалось. То есть, она, может быть, была где-то более серьёзной, но с ней всегда было легко. В отличие от своего готического брата, Шэйди предпочитала одежду в духе пост-апокалипсис — выгоревшие на солнце, вытертые армейские вещи, джинса и трикотаж, но всё это как-то очень удачно по фигуре. У неё были вьющиеся рыжеватые волосы, с завидным упорством охраняемые от посягательств Дианы, глаза — чуть более зелёные, чем у брата, колечко в носу и коричневые трайбл-татуировки на руках. У Шэйди была собственная крошечная квартирка как раз над мастерской, в которой она работала; она частенько жаловалась на то, что Кейт норовит там поселиться. Кейт продолжал жить с родителями, то есть, часть времени проводил там, а часть — у друзей, знакомых или сестры. Вообще-то у его родителей был неплохой дом, Кейт там любили, но это не вписывалось в его концепцию «непонятого».

У Шэйди была ещё подруга, Ясмин, красавица с шикарными чёрными волосами по пояс, предметом вечной зависти Дианы. Ясмин с детства играла в баскетбол и входила уже в национальную сборную. Очень прямая, даже с перегибом, даже немного «брутальная», как выразился однажды Энди, не боящаяся говорить правду (особенно неприятную) в лицо. Вместе с тем, для тех, кого она считала своими близкими, Ясмин была сама доброта, нежность и забота. Тот человек, на которого всегда можно положиться.

Несколькими штрихами Келли изображает Ясмин — высокую, статную, в коротких шортах, топике и кроссовках, с земным шаром под мышкой, надпись на груди «МЫ ЗА МИР».

Другим более-менее постоянным членом их компании со стороны Шэйди был её напарник по мастерской, Генри Гласс, чёрный как ночь и сладкий как жжёный сахар. Все девчонки были немного влюблены в Генри, но он, к сожалению, был откровенным геем. Ни разу не женственным и даже не жеманным — просто предпочитал парней, и всё. Келли он, в общем, нравился. Как человек.

Генри Гласса Келли тщательно заштриховывает, оставляя белеть только зубы улыбающегося рта и отблески глаз. Потом подрисовывает ему уши добермана. Почему-то с ними Генри Гласс смотрится на удивление органично. На некоторое время Келли замирает. Энди и Макс. Следующими будут Энди и Макс…

Энди и Макс, как и Келли с Дианой, снимали квартиру вместе. С Энди Келли познакомился чуть не в первый день своего приезда в город — он поблагодарил уличного музыканта за песню, а тот, в свою очередь, сделал ему комплимент относительно футболки с «Плохими знамениями», они разговорились, Энди начал играть и петь «Дождь», а Келли решил ему подпеть, взяв на себя партию Эрла. Это было как узнавание. Потом они шли, разговаривая, до самого метро. Келли узнал, в каких местах ещё можно встретить Энди, тот предложил как-нибудь ещё спеть «Дождь», только с условием, что на этот раз Келли будет петь за Тобиаса. Так и началась эта дружба. Келли даже не удивился, когда встретил Энди на территории Университета — оказалось, парень тоже учился здесь. Как и Бетси Ковальски, Энди изучал литературу.

Помимо исполнений чужих песен, Энди писал и свои, на вкус Келли, очень хорошие. Келли мог долго сидеть, просто наблюдая за тем, как чуткие пальцы музыканта перебирают гитарные струны, а хрипловатый голос тихо мурлычет не до конца оформившийся текст.

Макс, казалось, был полной противоположностью Энди — резкий, мрачный и нелюдимый. Позже Келли узнал, что его отец покончил с собой, когда Максу было шестнадцать. Макс писал отличные стихи безо всякой университетской подготовки, вообще, работа его мозга просто поражала Келли — Макс мог буквально за несколько минут придумать хороший текст на любую заданную тему. Он работал в мастерской по ремонту велосипедов и скейтбордов, да и сам отлично гонял и на том, и на другом, но едва ли придавал видимое значение этим своим навыкам. Другим увлечением Макса было писать короткие парадоксальные тексты или цитаты из своих стихов на стенах города в «стратегических точках», этакий самовольный пиар. Тактика была рабочей, по крайней мере, слова, вышедшие из глубин его сознания и сердца были на слуху и расходились цитатами.

Когда Энди и Макс попали под радар Дианы, первый был перекрашен в блондина, второй приобрёл винно-красный оттенок волос, что встретило сильнейшее негодование Шэйди, которая вопила, что красить рыжих во что-либо — грех. С Дианы эти комментарии скатывались, как с гуся вода, но если светлый цвет волос для Энди прижился и даже стал казаться натуральным, что Макс больше на эксперименты не соглашался — то ли из симпатии к Шэйди, то ли из собственного упрямства.

Келли подозревал, что Энди, как минимум, бисексуал, хотя достаточно веских доказательств тому не было. Иногда ему казалось, что он нравится Энди немного больше, чем просто друг, но, вроде бы, дальше очень осторожных намёков дело не шло, и Келли корил себя же за то, что выдумывает. Макс — напротив, в каком-то смысле был прост как дубина, посади его за трактор — перепутаешь с деревенщиной, но своего соседа Энди он как-то удивительно тонко понимал. Иногда он мог попросить Энди наиграть какую-нибудь мелодию, а сам начинал под неё ритмично декламировать свои стихи, и действовали они оба настолько слаженно, что казались братьями, хотя внешне не были похожи — тонкий задумчивый Энди с огромными зеленовато-карими глазами и шапкой напоминающих пух высветленных волос и опасный, задиристый Макс с длинными прямыми медно-рыжими волосами, холодными голубыми глазами и вечно нахмуренными бровями. Даже в одежде — хотя оба предпочитали ненавязчивый стиль «кэжуал» — джинсы с дырами, футболки, худи и кеды — Энди в лучшем случае выбирал светлые оттенки и пастельные тона, в худшем — носил джемперы диких расцветок и принтов, которые Шэйди с содроганием называла «гадкие свитера», в то время как Макс отдавал предпочтение чёрному, футболкам с логотипами тяжёлых групп и клетчатым фланелевым рубашкам. Шэйди вздыхала и говорила, что это ещё ничего, поскольку если надеть на Макса джинсовую куртку и сетчатую бейсболку — сразу будет видно, что это парень с окраины, тут, дескать, уже ничто не перебьёт дух деревни. Это было забавно, поскольку Макс никогда не жил в деревне, был, так сказать, потомственным горожанином. Макс предпочитал девушек того типа, который Энди называл обычно «русалками» — с ногами от ушей и невозможностью связать двух слов. В последнее время он встречался с красоткой румынского происхождения по имения София, подрабатывающей танцовщицей и моделью. На Софию всегда было приятно посмотреть, этого Келли отнять не мог, ну а то, что она и правда мало говорила, частично объяснялось не слишком хорошим знанием языка. Энди по секрету рассказал ему, что когда София приходит к Максу, с ним невозможно общаться ещё как минимум сутки спустя, потому что девушка каким-то образом умудряется «отформатировать» Максу мозги. Честно говоря, Келли сомневался, что София продержится дольше предыдущих «русалок» Макса. Ей явно нужен был другой вариант «спутника жизни», как минимум побогаче.

Келли рисует Энди таким, каким любил его видеть больше всего — сидящим на краешке дивана с гитарой, склонившим голову, прислушивающимся к звукам музыки. Он чувствует, как на глаза начинают наворачиваться слёзы и стирает их рукавом кофты. Не закончив толком рисунок, он берётся за Макса и рисует его на тракторе в окружении девушек, даже самому становится немного смешно.

В Макса была безответно влюблена скейтерша Кэмерон Вудман — девчушка-пацанка, бойкая и острая, как колючка, едва ли не единственная по-настоящему близкая подруга Дианы. Кэм предпочитала мешковатую одежду, из-под чёрной шапочки торчали салатовые волосы, а кожа под солнцем покрывалась веснушками. Келли легко мог представить её где-нибудь в поле, в простом ситцевом платье, с граблями. Идеальная пара для тракториста-Макса, в самом деле! Но вслух, конечно, своими соображениями не делился — в их компании подобные фантазии могли вдруг внезапно всплыть потом в необдуманном комментарии Кейт Вамп или в осторожном замечании Генри по поводу смены стиля. При том, что каждый до того мог клясться, что будет нем, как могила.

На рисунке Кэмерон с граблями зорко наблюдает за Максом; позади виднеется фермерский дом.

Канадец Камиль Сен-Пьер, визуальный артист, появился в их компании позже, долгое время Келли общался с ним исключительно по учёбе, да и то в те моменты, когда не пересекался по какой-то причине с Энди. Но когда он узнал этого закрытого и тихого паренька получше, то понял, что нашёл настоящего друга. Камиль часами мог просиживать за монитором, занимаясь какими-то «алгоритмами» и приручая нейросеть. К виртуальной живописи у Келли были большие вопросы и имелись сильные сомнения относительно чистоты именно творческого процесса, тем не менее, Камиль в их компании зарабатывал едва ли не лучше всех, но совершенно этим не кичился, скорее, наоборот, стеснялся. Он был заядлым киноманом, с его подачи друзья познакомились с классическим кинематографом и культовыми фильмами. «Касабланка». «Мальтийский сокол». «Большой сон». «Альфавиль». «Дурная слава». «До после гроба». «А потом будет тьма».

Серьёзное лицо Камиля проявляется сквозь завитки спирали как в «Головокружении».

Келли не помнил точно, как в их компании оказалась Бетси Ковальски. Кажется, их познакомил Энди, с которым она училась. Или, может быть, её встретил в библиотеке Камиль, когда Бетси пыталась достать с полки тяжёлый альбом, посвящённый творчеству Стэнли Кубрика. Или Макс чинил её велосипед в своей мастерской, а потом зачем-то решил об этом рассказать.

Может быть, Келли сам однажды увидел эту девушку во время перерыва на обед, залюбовавшись тем, как сквозь её длинные развевающиеся волосы просвечивает яркое солнце.

Бетси была словно нездешней, по-настоящему нездешней, как из другого мира. Келли не мог бы объяснить, в чём конкретно это выражалось, но Бетси всегда казалась ему слишком хорошей для большого города, в котором они все жили, работали или учились, слишком настоящей.

Рука с карандашом водит по поверхности листа, но Келли никак не удаётся поймать образ.

Пропала. Так и пропала на кладбище…

Чувствуя, что вот-вот сорвётся, Келли остервенело начинает делать зарисовки памятных мест города.

Волнистый мост через канал, который прозвали «лентой», арт-объект на самом деле, но кое-кто рисковал перебираться по нему с одного берега на другой. Тонущая Дама, действительно утопающая во время половодья до середины окаменевших бёдер, обёрнутых складками одеяния, в многорогом венце, с факелом в правой руке и суровым выражением лица. Бесконечные каналы, проливы и мостки. Крыши, с которых так хорошо любоваться восходами и закатами. Заполненные людьми тротуары, заполненные машинами улицы, заполненные катерами и лодочками каналы. Такси, рикши, велосипедисты, скейтеры. Сбор утопленников каждую весну… и ещё Стена.

Карандаш замирает над листом. Келли переворачивает страницу и некоторое время размышляет. В его голове начинает складываться сюжет.

Быстро начертив сетку — три на три вытянутых пропорционально листу прямоугольника — Келли принимается за комикс.

Героями будут Макс и Энди.

35. Петля

Макс вошёл в квартиру и шумно кинул рюкзак на пол. Плохой признак. Энди тут же показался в дверях своей комнаты.

— Ну… что?

— Ни хера, — передёрнул плечами Макс. Лицо у него было угрюмым, как будто первоначальный гнев уже успел отхлынуть, оставив после себя медленно остывающий чугун нервов. Скорее всего, так и было — Энди хорошо знал темперамент своего соседа по квартире.

Макс прошёл на кухню и налил себе стакан молока из холодильника. Молоко было Эндино, но он не обиделся, они часто делились между собой и не только продуктами. Макс залпом выпил молоко, утёр рот, убрал пакет обратно в холодильник, сполоснул стакан и только после этого снова обратился к Энди.

— Я им сказал, что он уехал неделю назад. И что связь пропала через три дня. Последнее сообщение из мотеля «Девять». Назвал направление, приметы, ну, всё. Что, может, на хер, его машина сбила. Или что-то ещё случилось. Или он в больнице. Или как в том фильме, ну, помнишь, про психопата из мотеля… Если бы он доехал до города, он бы отзвонился, так? И вообще был бы на связи.

Энди кивнул и сложил руки на груди, прислонившись к кухонному косяку. Они с Максом успели обсудить это уже много раз, примерно теми же словами.

— В общем. Они это проверят, бла-бла-бла… Я написал заявление о пропаже человека. Фото им там оставил, описание дал. Четыре часа провёл там, на хер! Хорошо, хоть кондиционеры работали.

Макс сел на табурет. Энди продолжал стоять у косяка. Так они провели несколько минут — Макс невидящим взглядом смотрел в темноту дверного проёма за спиной у Энди и кусал губы, Энди наблюдал за Максом.

— Знаешь, я подумал…

— А может… — начали они одновременно. Энди усмехнулся и попросил Макса говорить.

— Я подумал, может, на хер, самим прокатиться в ту сторону? Они сказали, что перезвонят, мой телефон у них есть. Я просто что-то не могу уже в этом городе быть. Дóхну.

— Да уж… тут тяжко, — согласился Энди.

Как обычно, когда наступало лето, город становился едва переносимым для житья — жара вместе с высокой влажностью буквально выжимала все соки. Те, у кого была возможность уехать, уезжали. Остальные включали кондиционеры (если они у них были) или хотя бы вентиляторы, забирались повыше и уверяли себя, что патриотически любят Эн-Эй. От каналов начинало тянуть тухлятиной, чайки бесились и раздражали своими резкими выкриками, крысы шныряли тут и там, невзирая на уверения администрации о принятых мерах. Прекрасный почти во все времена года, на пике лета город превращался в филиал Ада.

— Возьмём Грейс… — Макс сфокусировал взгляд и посмотрел на Энди. Энди медленно кивнул. «Грейс» Макс любовно звал старый «плимут» чуть не полувековой давности с откидным верхом, над которым провёл немало времени в мастерской. Машина досталась ему практически за бесценок от босса, которому было жаль выкидывать её просто так, но и сил на восстановление тратить не хотелось. Впрочем, увидев, насколько Макс поглощён этой старой развалиной, он даже помог ему с добычей некоторых деталей. А корпус расписали аэрографом Келли, Энди и Макс. Шизовая вышла машинка — вся в граффити, в чёрно-белой гамме, да поверх ещё несколько голубых тропических бабочек, Энди всё время забывал, как они называются, красивые такие. Они потом ещё снимали для Макса клип с этой машиной.

— Вдвоём поедем? — на всякий случай спросил он. От Макса можно было ожидать чего угодно.

— Вдвоём. Это наше дело. И, потом… не знаю, я просто хочу отдохнуть от всего.

— Окей.

Энди понимал, что речь идёт об размолвке с очередной «русалкой» Макса по имени София, которая сейчас улетела куда-то в Европу, в Италию, кажется, в рамках модельного показа и отписывалась своему бойфренду какими-то общими фразами. Хотя последнее могло быть по причине плохого знания языка.

— Когда поедем? — спросил Энди. Макс пожал плечами и поднялся с табурета.

— Сегодня?

— Ты как выжатый лимон после полиции. Плюс надо вещи собрать, машину проверить…

— Завтра утром тогда. Я вечером проверю Грейс.

— Окей. Я позвоню Эсперанце, что мы уезжаем на несколько дней.

— Договорились. Я в душ. — Макс протиснулся мимо Энди и ушлёпал в ванную. Энди, вздохнув, вынул телефон и посмотрел на экран, но ничего нового от Келли, ни единого сообщения или пропущенного звонка так и не появилось.

Может быть, он решил исчезнуть, подумал Энди.

На следующее утро они заперли квартиру, погрузили вещи в Грейс, и Макс первым сел за руль. Было раннее утро субботы, солнце ещё не начало жарить по-настоящему, но уже чувствительно припекало. Выехали на Хай-стрит, оттуда на 37 и погнали на «зелёной волне», обгоняя велосипедистов, редких пешеходов, немногочисленных любителей бега в респираторах, которых не пугала вонь канала, протянувшегося вдоль всей улицы. Энди глядел в окно и думал, что огромные старые кирпичные дома, теснящиеся по противоположному берегу канала, напоминают ему грузных монахов в тёмно-коричневых рясах, то ли сгрудившихся для общей молитвы, то ли высыпавших из своих келий и недоуменно созерцающих крошечных человечков и маленькие автомобильчики, ползущие по той стороне ручейка. Он как-то рассказал об этом Келли и Келли даже нарисовал потом картинку про этих монахов. А Энди взял её потом обложкой к синглу. Энди нахмурился, поймав себя на том, что думает о Келли в прошедшем времени.

— Включить музыку? — спросил он Макса. Макс кивнул. Энди, предварительно убавив звук, нашёл волну «Радио Порог» и улыбнулся — играла одна из его любимых песен. Вернее, его и Келли. Но мы же едем его искать, напомнил он себе. Достал телефон, по привычке проверяя, есть ли что от Келли. От Келли опять ничего не было. Зато Кейт написал, что они с Дианой наконец идут спать, присовокупив к этому множество зомби-стикеров. Во время летней жары Диана переезжала в дом к родителям Кейт, где у того была чудная комната-склеп в подвале. С кондиционером. Плюс бассейн во дворе. Вся их компания бывала в доме родителей Кейт на вечеринках в те уникальные моменты, когда родители куда-нибудь уезжали. Макс как-то высказался, что даже если бы они совсем решили оттуда не уезжать, старики Кейт вряд ли бы что заметили — настолько большой у них дом. «Скромная» комната в подвале, например, была раза в два больше квартиры, которую снимали Энди и Макс. Интересно, что сами «старики», в общем, хорошо относились и к их компании, и к компании Шэйди, сестры Кейт. На этом фоне «бунтарские» заявления Кейт всегда смотрелись довольно забавно, учитывая, что сам он то и дело возвращался в лоно семьи и своего подвального комфорта.

Макс свернул на Мостовую, въехал на мост, поднимающийся над Стеной. Энди где-то читал, что Стена растёт примерно сантиметр в год. Значит, дна моста она достигнет через восемьсот лет. Некоторые учёные говорят, что на самом деле рост Стены замедляется. В этом случае она достигнет дна моста ну, допустим, через тысячу шестьсот лет… или не достигнет его вовсе. По ту сторону Стены город, вроде бы, был прежним, но не совсем. Каким-то более пыльным, что ли.

Энди отвернулся от окна, остановил взгляд на профиле Макса. Тот вёл машину целеустремлённо — губы плотно сжаты, брови чуть нахмурены. Длинные рыжие волосы, выбивающиеся из-под бейсболки козырьком назад, трепещут на ветру, вспыхивают пламенем там, где на них падают солнечные лучи, глаза скрыты за тёмными очками. Он вёл машину к Скату, за которым была Окружная, а потом им следовало выехать на на 80-ю. Чистого хода на машине — часов 17-20, но учитывая перерывы на еду, отдых и собственно поиски, путешествие могло растянуться на несколько дней. Поиск они с Максом обсудили только в самых общих чертах. Когда пропала связь с Келли, ещё до того, как Макс прошёл в полицию, они попытались поискать в сети сообщения об авариях на предполагаемом пути Келли. Аварии действительно были, но «татуированный розововолосый парень с пирсингом» нигде не упоминался, все описанные жертвы были кем-то другим. И печально, и хорошо…

Макс предлагал ещё каким-то образом узнать телефон Бетси, в конце концов, Келли с ней встречался, а Энди и вообще учился на одном курсе. Но у Энди телефона Бетси не было, а в университете упёртые сторонники личных данных ни в какую не желали его разглашать. Энди пришла в голову золотая мысль обратиться к Камилю, тот прислал номер, но — увы! — при попытках дозвониться механический голос раз за разом объявлял, что такого номера не существует. Домашний же, родительский, был в руках всё тех же ревнителей суверенности частной жизни. С другой стороны, то, что сама Бетси никому не звонила пока, доказывало, что она, по крайней мере, за судьбу Келли спокойна. Как предположил Кейт, вполне возможно, что они с Келли сейчас слишком заняты друг другом и отдыхают «в зелёных кущах сельской местности». Но Энди знал, что ему-то, Энди, Келли позвонил бы в любом случае. За все несколько лет, которые они знали друг друга, Келли никогда не пропадал без предупреждения. Не такой он был человек. Чёрт, опять это «был», досадливо подумал Энди.

Время на городских трассах бежало незаметно. Мелькали дома, каналы, мосты, деревья с пожухлыми от зноя листьями, чуть более зелёные массивы скверов. На крышах по всему городу было довольно много садов, но снизу их было не разглядеть. Постепенно жилые здания стали уступать место техническим помещениям, складам, обслуживающим комплексам, крупным торговым центрам для любителей скидок. Показались указатели с названиями дорог, Макс свернул к Скату, затем плавно заехал на Окружную, и там они ожидаемо встали в пробке. Простояли около часа, двигаясь со скоростью улитки, хорошо, что по радио передавали какую-то на редкость удачную подборку, которой Энди даже подпевал. Энди хорошо запомнил задник машины, стоящей перед ними в очереди, там, во-первых, была наклейка «ребёнок на борту» с мультяшной девочкой в красном платьице, а во-вторых, на заднем сиденье прямо до потолка громоздились наваленные коробки. И номера не местные. Забавное совпадение.

Наконец они съехали вниз, повернули на 80-ю трассу и помчали с ветерком, обогнав то авто с не местными номерами (за рулём сидел грузный лысеющий мужик). До мотеля «Девять» ехать было немало, но Макс считал, что уже сегодня вечером они смогут туда заселиться и проверить, «есть ли там чучела птиц или людей». Определённо, их совместный просмотр «Психо» под руководством Камиля не прошёл бесследно. Честно говоря, Энди в глубине души сомневался, что Грейс сможет выдержать весь путь без помех, но решил Максу этого не говорить, тот очень уж верил в силы своей машины. На загородной трассе Макс сделал звук радио погромче, а Энди откинулся на спинку сиденья, подставляя лицо солнцу и ветру и улыбаясь. Всё-таки здорово было катить с лучшим другом по хорошей дороге на такой вот примечательной тачке в поисках приключений. Вернее, в поисках Келли.

*

— Энди написал, что они выехали по горячим следам следам, так сказать, — зевнув, произнёс Кейт. — На поиски Келли, — добавил он.

Диана кивнула.

— Макс вчера ходил в полицию, сделал заявление о пропаже человека, — сказала она тихо.

— Что, так серьёзно? — Кейт недоверчиво ухмыльнулся одной половиной рта. Диана знала, что за подобными гримасами он прячет страх и неуверенность.

— Человек пропал, так что да, серьёзно. Сегодня пятый день как не выходит на связь…

— Мда-а-а-а… — протянул Кейт. Потом неуклюже попытался вывернуться: — Может, мы ему просто надоели… добрался до грядок с сельскими травами…

— Ох, ну и дурак ты! — Диана чмокнула Кейт в бледную, старательно охраняемую от солнечных лучей, щёку. — Это же Келли! И там не деревня, Бетси говорила, у них город.

— Да ладно, за пределами Эн-Эй городов нет! — попробовал пошутить Кейт. И тут же сделал серьёзное лицо: — Ну, котёнок, не волнуйся. Они уже уехали и в полицию заявили тоже… найдут!

Диана помолчала. Она чувствовала беспокойство, исходящее от Кейт и сама волновалась не меньше. С другой стороны, волнуйся — не волнуйся, а где-то в это самое время с Келли происходит что-то, что не может не произойти… И все их разговоры и домыслы, произнесённые вслух в этом прохладном подвале — просто сотрясение воздуха. Может быть, куда лучше сейчас было бы ехать, как Макс и Энди, и хотя бы пытаться что-то сделать. Хотя бы делать вид, что пытаешься что-то сделать…

— Главное, чтобы живой был, — через силу сказала она наконец. Кейт крепко обнял её.

— Он будет, обязательно! — прошептал он на ухо Диане и поцеловал её.

Спустя некоторое время они заснули.

*

— Если подумать, название «куриные пальчики» какое-то извратское, — невнятно из-за набитого рта сказал Макс. Энди только фыркнул, жуя свою порцию. Проглотил и уже после этого ответил:

— Тебе только это странным кажется?

Они переглянулись и фыркнули уже синхронно.

— Ну, в принципе, про картошечку тоже можно было бы развести тему. — Макс выудил одну из зажаренных картофельных палочек и, окунув в лужицу кетчупа, кинул её в рот. — То есть, у меня есть кореш, который работал в похожей сети — не в «Куриных пальчиках», но типа того же — и он говорил, что картофель туда привозят такими, знаешь, брикетами, типа прессованного пюре. Он говорил, они даже не выглядят съедобными. Их даже крысы не едят.

Макс взял ещё одну палочку, поднёс её к глазам и придирчиво изучил. Потом пожал плечами, макнул в кетчуп и проглотил так же, как и предыдущую.

— То есть, это вообще может быть какая-нибудь там сгенерированная еда. Не содержит глютена, только ГМО… но я тебе про «пальчики». Какие, на хрен, пальчики у куриц могут быть?

— Если это такие же курицы, как и картошечка — легко. Никакого глютена…

— …только ГМО, — энергично закивал Макс. — Хотя про «никакого глютена» — это не факт. Они же, типа, должны зёрна есть. Значит, потенциально могут содержать в себе глютен.

— Должны, да, но я что-то не уверен. Думаю, их кормят всё той же картошечкой в брикетах.

— И у них от этого вырастают пальчики? — Макс откинулся на спинку стула, изобразив поражённый вид.

— Прикинь, что может от этого вырасти у нас! — заиграл бровями Энди.

Макс застонал и, пошатнувшись, свалился со стула на пол. На них начали оглядываться, парнишка-официант поспешил из дальнего угла зала. Энди быстро встал и, подойдя к Максу, склонился над ним.

— Всё в порядке? — обеспокоенно поинтересовался официант.

— Мне… кажется… у меня… режутся… пальцы… — слабым голосом пробормотал Макс. Энди вздохнул.

— Всё в порядке, мой друг аллергик. — Он помог Максу подняться и усадил его на стул. Посетители кафе нехотя вернулись к своим тарелкам.

— На самом деле — эпилептик, — укоризненно поправил его Макс.

— Ну и это тоже, — согласился Энди.

И они продолжили свой завтрак.

*

— До того мотеля ехать ещё часа три, — сообщил Энди, сменивший Макса за рулём. Макс не ответил. Энди глянул в его сторону — спит. Руки сложил на груди, голова свесилась набок. Они уже подняли верх, потому что устали от ветра, к тому же здесь, за чертой крупных городов, действительно было прохладней.

По сторонам тянулись поля, изредка вдали можно было увидеть отдельные фермы или другие сельскохозяйственные постройки. Временами они миновали автозаправки, проезжали городки — маленькие и побольше, но все, по сравнению с Эн-Эй, крошечные, как будто из другого мира. Проехали уже несколько контрольных пунктов, некоторые части трассы были платными, и они платили за них. После завтрака в «Куриных пальчиках» они пообедали в бургерной «Декампа’с», в Эн-Эй тоже была такая сеть, но эта оказалась какой-то другой.

Они ехали на запад, прямо в закат, который успел разгореться и уже начал затухать, словно костёр. Сзади вечернее небо быстро окрашивалось синевой, набирая глубину.

Какие-то крупные птицы пересекли воздух над трассой и растворились в сумерках, Энди не сумел толком разглядеть их из-за солнца. Возле городков машин всегда становилось больше, на длинных участках пути между населёнными пунктами движение ослабевало. Энди вспомнил сообщения Келли, которые тот ему писал, в духе «третий час никого, устал идти, видел суслика и, кажется, ястреба». Келли был опытным автостопщиком. Он когда-то именно так добрался до Эн-Эй из какого-то южного городка. Говорил, что объездил чуть не пол страны.

«Радио Порог» здесь уже не ловило, но можно было подключить смартфон по беспроводному и вывести на колонки, что Энди и сделал. Дорога была почти пустой, поэтому он одной рукой вёл машину, а другой установил настройки трансляции и включил свои демки, только музыку, пока без вокала — всё равно ему надо было подумать, как поступить с ними дальше.

Часа через полтора, когда демки уже закончились и Энди завёл акустический альбом «Голливудской Нечисти», Макс пошевелился и сонно поинтересовался, где они и долго ли ещё ехать.

— Навигатор говорит, что час с небольшим, — ответил ему Энди. Солнце уже окончательно село.

— Окей… — Макс широко зевнул, встряхнулся и сел прямее. Энди снова покосился на него и улыбнулся, заспанный Макс всегда выглядел как-то особенно уютно.

Прервав музыку, прозвучал звонок Дианы, Энди сделал громкую связь.

— Ну что, как вы там? — спросила она.

— Едем пока! — отозвался Энди.

— Ничего аномального?

— Всё хорошо.

— Но если мы пропадём после вписки в тот мотель, — встрял Макс, — то можешь начать обыскивать окружающие его болота, не дожидаясь полиции…

Они ещё немного поболтали, договорились, что позвонят Диане после того, как остановятся в «Девять», и закончили разговор. Снова зазвучала прерванная на полуноте мелодия, «Дождь», которую так любил Келли.

К мотелю «Девять» подъехали уже в темноте. Светящаяся вывеска сообщала, что имеются свободные номера, на что Макс мрачно усмехнулся. Впрочем, его фаталистический настрой сбила скучающая девица на ресепшене, которая без лишних вопросов зарегистрировала их, выдала ключи и снова уткнулась в свой телефон.

— Ну и в чём прикол? — возмущался Макс, идя по улице к их номеру.

— Ну, может, в том, что Келли здесь никто не убивал в душе…

Энди отворил дверь, зажёг свет. Номер был стандартным — две раздельные кровати, которые при желании можно было бы сдвинуть, столик с двумя раскладными стульями, пустой шкаф с вешалками, телевизор на кронштейне. Объявление, что можно воспользоваться микроволновкой в общем кухонном помещении возле ресепшена. Они одновременно кинули сумки на кровати, после чего Энди набрал номер Дианы, сообщив, что мотель вовсе не похож на тот, что был в знаменитом триллере, никаких чучел птиц, даже картинок на стенах нет. В небольшой ванной комнате помещались только душевая кабинка, раковина и унитаз. Макс отобрал телефон и заявил, что, в любом случае, их двое взрослых мужиков и с немощной сумасшедшей старухой они как-нибудь справятся. Пообещал, впрочем, ещё раз позвонить, когда завтра выедут — просто на всякий случай. Завершил звонок и передал телефон Энди.

В этот момент время словно растянулось.

Или сжалось?

Энди показалось, что воздух как будто стал другим. То ли сгустился, то ли стал более разрежённым. Странно было бы перепутать настолько противоположные проявления, но ощущалось это именно так: что-то как будто произошло, но непонятно, что.

Он взял телефон немного неловко, коснувшись руки Макса и почувствовав теплоту его кожи; телефон, вывернувшись, словно ручейная рыбка, упал — к счастью, на кровать.

— Ты чего? — спросил Макс.

Энди покачал головой, не в силах произнести ни слова. Макс перехватил его руку и крепко сжал её.

— Энди?

Вокруг его головы расплывался ореол, как будто Макс стоял против солнечного света, то есть, как если бы вместо холодного освещения энергоэкономного светильника позади него сияло настоящее солнце. Энди закрыл глаза, продолжая чувствовать солнечный свет. В ушах зашумела листва, трепещущая под порывами ветра, раздался звук проехавшего автомобиля, нос уловил запах, который поднимается от горячего асфальта после короткого, но сильного дождя…

— Энди?! — Макс перехватил его за плечи и слегка встряхнул. Накатывающая сверх-реальность обрушилась потоками и осколками прямо на пол. Энди раскрыл глаза.

В комнате оказалось темнее, чем он помнил. В имитирующем дневное освещении кожа Макса выглядела болезненно бледной. Он продолжал держать Энди за плечи, сильные пальцы больно впивались в мышцы, глядел испуганно и беспокойно. Энди перевёл взгляд за его спину. В наполовину занавешенное окно комнаты проникал свет уличного фонаря, сумерки давно сгустились в ночную темень.

— Странное что-то, — попытался оправдаться Энди. Макс чуть ослабил хватку.

— Тебя как будто вынесло. Я думал, ты сейчас сознание потеряешь. Что это было вообще?

— Может, устал просто?.. Давно уже не водил машину по пять часов подряд…

— Не знаю, — с сомнением сказал Макс. — Садись лучше.

Энди сел на кровать. Он чувствовал себя опустошённым и подавленным, как ребёнок, который проспал Рождество.

— Это что-то, связанное с Келли? — спросил Макс серьёзно. Энди лёг, заложив руки за голову. Потолок был серым, как затянутое тучами небо, не из-за краски, а из-за освещения. Макс тут же растянулся рядом на боку, как большой кот. Внимательный, готовый слушать. Сколько уже у них было подобных разговоров, когда одного посещали видения, а другой выслушивал, расспрашивал и — временами — дополнял.

— Не знаю. — Энди пока обращался к хмурому потолку. — Это было что-то вроде наложения реальностей. Я чувствовал солнце, ветер, слышал, как шумят листья… и, кажется, машины… Там как будто прошёл дождь. Пахло, как после дождя. Там был день…

— Там — это где?

— Там. — Энди пожал плечами. — Слушай, выключи этот свет. Как в морге…

Макс нехотя поднялся, чтобы выполнить просьбу, но сперва подвинул вторую кровать вплотную к той, на которой лежал Энди, ухмыльнулся и только после этого подошёл к двери и выключил свет. Энди шумно выдохнул:

— Так-то лучше.

Он нащупал свой телефон и активировал экран, чтобы подсветить Максу обратную дорогу.

— Я думаю, нам нужно поесть, принять душ и завалиться спать. А ты можешь пока поваляться в темноте. — Макс потрепал Энди по волосам, взял свою сумку и отправился в душевую. Свет из открывшейся двери резанул Энди по глазам, он прикрылся рукой. Вскоре зашумела вода.

Энди уже начал задрёмывать, когда Макс вышел из душа, не закрывая дверь, чтобы осветить комнату. Свои длинные волосы он вытирал полотенцем.

— Давай, иди, сполоснись! Сам же половину дороги нудел, что только об этом и мечтаешь!

— Я? Нудел? — удивился Энди.

— Ну не я же. А я пока схожу разогрею этот их «Декампа’с навынос», если он вообще ещё жив. Дверь закрою.

Энди, вздохнув, приподнялся на кровати. Макс, всё ещё с полотенцем на голове, вышел из номера с контейнерами в руках, щёлкнул запираемый замок. Идти в яркий свет ванной комнаты не хотелось, Энди решил, что уж лучше сперва поест, хотя и голода особого не чувствовал. После того, как его ненадолго накрыла волна ощущений иного места, ему стало очень грустно. Он сам не мог толком понять, отчего, но Макс был прав — это действительно как-то было связано с Келли. Как будто открыли дверь, пригласили внутрь, а он… не вошёл.

Келли бы точно вошёл, подумал Энди, Келли, наверное, точно вошёл.

Просто такой уж он был, этот Келли Марино.

Энди встал с кровати и подошёл к окну. В световом круге фонаря был виден кусок асфальта, газон, кусты и, частично, деревья. Дальше всё постепенно скрадывалось тьмой, хотя небо — Энди посмотрел вверх — было ясным. Мотель вдруг показался ему стоящим на краю света — стоит отойти на несколько шагов, и там, за этими вот деревьями — обрыв в звёздную бездну. Может быть, Келли так и сделал — нырнул под ветки и шагнул в пустоту. Чувство, которое внезапно ощутил Энди сейчас, было связано с громадностью расстояния между ним и его исчезнувшим другом Келли. Как будто Келли был на другой планете — можно попытаться подать сигнал, да вот только дойдёт он до цели спустя годы…

Щёлкнул замок, на пороге появился Макс с дымящимися контейнерами, испускающими аромат специй.

— Там очередь была! — пожаловался он. — И почему нельзя было в каждом номере поставить микру?

— Чтобы не унесли, — пожал плечами Энди.

— Так, погоди… — Макс встал на стул и обернул плафон потолочого светильника полотенцем. — Попробуй включить свет.

Они поужинали молча в приглушённом освещении, которое не сильно красило комнату, но для Энди пока было приятнее, чем яркий свет. После ужина Энди, всё ещё в непонятой тоске, принял душ. Макс пытался проверить свои соцсети и чертыхался на «летающий» интернет, и, когда Энди вернулся, уже глядел на мир букой.

— Наверное, на тысячном километре от Эн-Эй интернет просто не существует, и Келли это узнал быстрее, чем мы! — выдал он, выпятив губу.

— Может быть, — согласился было Энди, а потом не выдержал: — Мне кажется, что тут что-то произошло. Я не знаю, как это объяснить, у меня нет никаких доказательств, кроме того, что случилось сегодня после того звонка. Но мне кажется, что Келли… Знаешь, это вроде Бермудского треугольника. Понимаешь? Типа портала. Только Келли туда реально вошёл. И, Макс. Его не найдут.

— Что-то ты как будто в упадке, — помолчав, сказал Макс. Вздохнул и добавил: — Но, может быть, ты прав. Сеть не ловит толком. Цивилизации вокруг почти никакой. Я сейчас был на улице, и, прикинь, мне показалось, что тут за деревьями мир обрывается. Как будто там ничего нет. Один обрыв только и пустота.

— У меня было то же самое чувство. — Энди замолчал. Они с Максом уставились друг другу в глаза, как будто пытаясь прочесть мысли.

— Может быть, Келли… — Макс не договорил. Энди покачал головой.

— Я не знаю. Макс, давай спать.

Они по очереди почистили зубы, Макс выключил свет и каждый забрался на свою половину кровати. Было очень тихо. Соседей слышно не было, машины только изредка шумели в отдалении.

— Энди, — позвал его Макс. — Можно тебя кое-что спросить? Личное?

— Валяй. — Энди опять смотрел в потолок, только уже не облачно-серый, а какой-то невнятно-синий.

— У тебя было что-то к Келли?

Энди так долго не отвечал, что Макс решил было, что он уже совсем заснул. Но потом всё-таки раздался его голос:

— Может быть.

Больше Макс ни о чём не спрашивал, только пожелал спокойной ночи и, накрывшись одеялом с головой, отвернулся, решив, что обо всём подумает завтра.

На следующее утро Энди проснулся, чувствуя себя лучше, — наверное, нужно было просто отдохнуть как следует после долгой дороги. Макс на своей части их составной кровати лежал на животе, прижимаясь щекой к подушке, рыжие волосы в рассеянном и тусклом утреннем свете казались совсем медными, чуть не красными. Это очень напомнило Энди рисунок, который Келли сделал для буклета к одному из мини-альбомов Макса. От этой мысли Энди резко сел, затем встал и прошёл к окну. За стеклом разливался туман, вчерашних деревьев не было видно. «Край мира», — пробормотал Энди и поёжился, ощущая босыми стопами холодный пол. Недавняя жара в Эн-Эй воспринималась, словно перенесённая болезнь. Энди сбегал в душевую, потом оделся и, осторожно отперев дверь, выскочил наружу (дверь за собой он тоже постарался прикрыть аккуратней, чтобы не разбудить Макса). Воздух был прохладным и сырым. Энди обошёл мотель, имеющий Н-образный силуэт. Одноэтажное здание, плоская крыша, кирпичные стены, двери выкрашены красной краской, но давно, так что она уже успела поблёкнуть. Три окна были плотно задёрнуты изнутри занавесками — видимо, там располагались другие постояльцы и администрация. На заднем дворе стояла одинокая «тойота», на главной стоянке было ещё три автомобиля вместе с их машиной, которая, конечно же, сильно выделялась на фоне других. Энди улыбнулся и подошёл к Грейс, та вся была покрыта крупными каплями конденсата. Он ещё покружил вокруг мотеля, зашёл в главную дверь, где на стойке ресепшена стоял держатель для бумаг с объявлением «звоните, если что-то понадобится» и красной стрелкой, указывающей на кнопку звонка. Энди направился к автомату по продаже закусок и купил два немного залежалых на вид сэндвича с сыром — себе и Максу на утренний перекус, а сок у них ещё оставался вчерашний. Он развернулся, намереваясь снова выйти на улицу и чуть не выронил свои покупки, едва не наткнувшись на женщину в тёмном пальто. У неё были гладкие тёмные волосы средней длины, чёрные глаза и крупная родинка между бровями, кожа чуть желтоватая. Женщина улыбнулась.

— Простите, — пробормотал Энди. — Я не заметил, как вы вошли.

Женщина опять улыбнулась, махнула рукой и, пройдя мимо него, исчезла за дверью с табличкой «для персонала». Энди пожал плечами и только сейчас заметил, что в холле стало светлее: за стеклянными дверями внезапно выглянуло солнце, деревья и кусты шумели под порывами ветра. Энди встал, как вкопанный. Не могло такое произойти за ту минуту, пока я покупал сэндвичи, подумал он. Энди очень хотелось выйти из холла и подставить лицо ветру, но он не мог заставить сделать себя ни шагу. «Просветление» продолжалось несколько минут, затем на солнце как будто вновь набежала туча, свет померк, ветер утих. Энди несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Приблизился к дверям, затем осторожно выглянул наружу. Всё было по-прежнему — и туман, и тишина. Как можно быстрее, чуть не бегом, Энди прошёл к их с Максом номеру, открыл дверь далеко не так осторожно, как запирал её минут двадцать назад, кинул сэндвичи на столик и, сев на кровать, растолкал Макса. Тот замычал и нехотя приоткрыл один глаз.

— Ты чего? У тебя руки холодные!

— Да тут… произошло кое-что.

Энди пересказал то, что с ним случилось. Макс внимательно выслушал, потёр кулаками глаза и сел.

— То есть, это место, это типа какая-то аномальная зона с порталом в другой мир? — сделал он вывод. Энди, подумав, кивнул. — И, значит… Келли всё-таки мог отсюда выйти… туда, например.

— Макс, это могут быть только мои глюки. Ничего это не доказывает.

— А ты разве что-нибудь принимал?

— Нет, но… иногда эффект бывает затяжным…

Макс только отмахнулся.

— Ладно. Я предлагаю сейчас встать, съесть эти твои сэндвичи, ради которых ты так рисковал своей задницей, выписаться и поехать дальше. До самого этого города, как бишь его… — Макс зевнул. — Он вбит у меня в навигатор. Доедем и увидим, что Келли живёт там в городской черте в шалаше и забил на интернет… Или просто потерял зарядник от телефона… А если нет, то вернёмся сюда и, не знаю… что обычно делают в таких случаях? Приглашают медиумов? Может, Диану сюда вытащить, если только Кейт её ещё не упрятал в один из своих гробов?

— Нет, Диану не надо, — улыбнулся Энди. — Но что-то мне подсказывает, что мы сюда так и так вернёмся.

— Конечно, — пожал плечами Макс. — Всё равно по пути.

Они выехали тем же утром. Снова дорога, снова придорожные кафе, снова солнце. Они ехали по 80-й, потом по 90-й, опять сменяя друг друга за рулём и по очереди крутя настройки радио. Лучше всего ловились кантри и «папашин» рок, на которые Макс ухмылялся и пел, коверкая слова, перекрывая певцов и певиц, явно пытаясь развеселить Энди, который после мотеля «Девять» погрузился в задумчивость. Он сам не знал, что отзывалось в нём такой печалью — оба случившихся с ним происшествия были настолько короткими, даже точечными, что даже звания «происшествий» едва заслуживали. Тем не менее его не покидало тяжёлое предчувствие. Энди часто пропускал слова Макса мимо ушей, отвечал невпопад. Сеть по дороге ловилась плохо, и Энди это тоже не нравилось.

На последнем участке пути Макс включил озвучку навигатора, Энди ему разговорить так и не удалось. Радио то и дело заглушалось помехами и наконец утонуло в белом шуме, и Макс его выключил. Теперь тишину дороги — весь этот свист ветра и шелест шин — нарушал только прохладный женский голос, неумолимо ведущий Грейс к пункту назначения.

— Стой! — закричал вдруг Энди, словно очнувшись, и показал на вывеску с названием города, в который они собирались въезжать, достигая, согласно навигатору, своей конечной цели.

Макс съехал на обочину и остановился.

— Ты что? Всё в порядке?

— Город! — односложно ответил Энди. Затем, видя, что Макс не понимает, пояснил: — Название другое. «Оукс» — не то название. Там что-то другое было. Что-то древесное, но точно не Оукс. Клёны? Берёзы?.. Ты точно забил координаты?

— Я забил правильно, — чуть-чуть обиделся Макс. — А почему на Оукс-то?

— Потому что не Оукс.

Энди обхватил голову руками и озирался по сторонам, но наступающий вечер мало помогал. Макс раздражался всё сильнее.

— Да и хер с ним! — выругался он наконец. — Мы или едем туда или поворачиваем обратно, только учти, что до ближайшего города в обратную сторону ехать довольно долго!

— Это просто не тот город, — упрямился Энди. Макс стукнул обеими руками о руль.

— Какая разница? Просто заедем, отдохнём, переночуем. Утром разберёмся! Что вообще с тобой творится-то?

Энди отвернулся, покраснев.

— Дай мне минутку, — сказал он, не оборачиваясь. Макс что-то буркнул в ответ.

Энди выбрался из машины и отошёл на несколько метров. Небо, по которому весь день ползали отдельные облачка, начало затягиваться тучами, быстро темнело. Энди понимал, что Макс чувствует свою неправоту и поэтому раздражается ещё сильнее. Сзади хлопнула дверца, Макс подошёл к нему и встал рядом.

— Ну и что? Что надумал? — спросил он уже чуть спокойнее.

— Что мы не найдём Келли, — выпалил вдруг Энди и только после этого, испугавшись своих слов, обернулся к другу. Макс ещё явно крепился.

— Да что ты… Найдём, конечно! Смотри, похоже, гроза собирается… — Он махнул рукой в сторону чернеющего на горизонте неба.

— Да, похоже…

— Поехали в эти чёртов Оукс, а, Энди?.. — Макс обнял его одной рукой за плечи и чуть развернул к себе, заглядывая в глаза. — Просто… поедем, хорошо?

— Ладно, — вздохнул Энди. — Под дождь тоже не охота попадать…

Они вернулись к машине, Макс снова вывел её на дорогу, и Грейс помчалась в городок. Подкатили к мотелю на окраине как раз в тот момент, когда на землю начали падать первые крупные капли, а вдалеке уже слышались раскаты грома.

— Вот это уже больше похоже на мотель с чучелами, — попытался пошутить Макс, и Энди слабо улыбнулся. На душе у него было неспокойно.

Чучело и правда обнаружилось, но только одно — чуть поеденный молью бобёр с крупными жёлтыми зубами, как-то слишком уж сильно торчащими. Он стоял в уголке обитого вагонкой офисного помещения, где находилась стойка ресепшена. Энди разглядывал бобра всё время, пока Макс регистрировался, едва ли толком замечая, на что именно смотрит.

Номер оказался оформлен в том же духе, что и офис — та же вагонка и деревянная мебель, но никаких больше чучел, к счастью. Освещался он старинными лампочками накаливания, что приятно удивило Энди.

— Ты пока располагайся, душ прими, а я сгоняю в магаз за едой, администраторша рассказала, тут недалеко, — примирительно сказал Макс. Энди кивнул. По окнам забарабанил проливной дождь. Макс вздохнул: — Я бы никуда не поехал, но голодным не хочу ложиться, ты же меня знаешь.

— Угу. Иначе ты меня же и съешь, — отозвался Энди.

— Хочешь, поедем вместе?

— Нет, я тебе вполне доверяю. Если что, ты знаешь, кто убийца.

— Ага. Тётка-администраторша, которая переодевается в крёстного отца.

— Всё правильно понял. Давай, Макс! Я, пожалуй, в душ всё-таки пока не пойду.

— Окей. Я туда и обратно. Держи оборону.

Они ударили друг друга костяшками собранных в кулак пальцев, и Макс выбежал в ливень.

Следующие полчаса Энди провёл в странном состоянии, очень напоминающем ему приступ депрессии, которую он переживал в прошлом. В нём прочно утвердилась мысль, что шанс найти Келли упущен, что они сошли с верного пути, и, главное, что это именно его, Энди, вина. В конце концов он достал наушники, подключил к телефону и завёл подборку успокаивающей музыки, которую хранил специально для таких моментов. Он успел послушать несколько треков, как дверь отворилась и в комнату вошёл слегка намокший Макс с пакетом. Энди снял наушники.

— Я только доехал до магазина, как мне позвонили из полиции. — Макс поставил пакет на столик и принялся доставать оттуда упаковки с разнообразной снедью.

— И что?

— Ищут. Сегодня добрались до мотеля «Девять». Уже после нас. Никаких следов пока. Но… — Макс замер с упаковкой вафель в руке.

— Что «но»?

— Нашли чей-то забытый зарядник для телефона. С наклейкой «Мистер Орех». Помнишь, он тогда всем раздавал?

— Помню. Значит, Келли просто забыл зарядник.

— Просто забыл зарядник, — эхом отозвался Макс, кивая. — Но, зная Келли, это не помешало бы ему одолжить его у кого-нибудь ещё или купить новый на любой заправке.

Чуть позже, когда они уже оба лежали в кроватях, разговор продолжился. Им всегда было проще говорить о важном в темноте, это как будто помогало сосредоточиться. Дождь продолжал стучать по стеклам, рассыпался мелкой дробью по крыше прямо над головой, но гром гремел уже сильно в стороне.

— Знаешь, я ведь никак не могу вспомнить правильное название, — сказал Энди.

— Да… Я потом сообразил, что ты был прав. Там действительно было не Оукс, потому что… ассоциации у меня были другие…

— Именно. А ещё… Макс, ты не помнишь, почему Келли вообще решил ехать… в это место? Которое не Оукс? Которое… которое мы не можем вспомнить? В это место?

— Он…— Макс замолчал. — Я не помню, — сознался он. — Почему-то поехал. Мы-то понятно, почему. Мы его ищем. А он… Нет, не помню… Может, просто… автостопом потянуло?..

— Может быть. Знаешь, Макс, мне кажется, там было что-то важное. И меня просто дико бесит то, что я не могу вспомнить. Как будто кто-то стирает мне память. Даже прямо в этот момент.

— Помнишь, как в «Матрице», — спустя долгую паузу сказал Макс. — Там дождь означал перезагрузку системы…

— Я не хочу перезагружаться, — прошептал Энди. Он изо всех сил старался удержать воспоминания, но чувствовал, что они утекают, как вода сквозь пальцы. Келли поехал ради кого-то. Но кого?.. Телефон, который они искали в университете и, кажется, у Камиля. Почему в университете? Почему у Камиля? Чей это был телефон?.. Мысль перешла на фильмы, которые они смотрели вместе с Камилем, старые фильмы-нуар. Там тоже часто шёл дождь и было не понятно, кто именно и кого ищет… и вообще, что происходит… Стук дождя убаюкивал, гром тихонько ворчал, словно большой кот. Засыпая, Энди слышал ровное дыхание спящего Макса.

На следующее утро они повернули в обратную сторону. Миновали развилку, которой, вроде бы, не было вчера — но вчера было уже темно, так что кто знает? — и покатили по трассе 90 в сторону трассы 80, оставив за спиной скрытый зарослями молодых деревьев проржавевший указатель «Олдер». Связь на некоторое время пропала, затем появилась снова, но оба телефона за несколько минут разрядились полностью. Пожалуй, это было самое аномальное происшествие на всём их пути.

36. Сны и Присутствия

Если ты попадаешь сюда, на другую сторону — что с тобой происходит в месте, откуда ты пришёл? Можешь ли ты вернуться обратно или нет?

Келли помнит об альбомах Бориса Левелла, которые нашли своё последнее пристанище в сейфе Джозефа Ван Дамма. Уходя, Левелл не взял с собой ничего — просто исчез, и всё. Каким-то образом все, причастные к клинике Св. Елизаветы это узнали. И не задавали вопросов.

Когда именно состоялся переход? На пороге между рекреационной комнатой и коридором? На лестнице? В саду?

На альбомном листе появляется Фил Декарт, очень реальный, наполовину освещённый тёплыми отсветами зажженной на веранде лампочки, наполовину теряющийся в синих сумерках, тёмные глаза как будто без белков, отражают огни. Тёплый, живой, смотрит испытующе.

Ветерок ерошит его волосы, пока Фил говорит чуть напряжённо.

— Келли, ты понимаешь, что для того мира ты умер? Отсюда выгрызенная матка… Бетси дала тебе шанс родиться сюда. Её смерть — это не убийство. Это самопожертвование. Её смерть — это и следствие того, что ты оказался здесь, и причина. Время нелинейно, Келли. Пространство меняет форму.

— Но откуда ей знать? — Келли улыбается. Это как игра. На каждый вопрос — два ответных.

— Может быть, она просто почувствовала это? Женщины гораздо более чувствительны, чем мы, остолопы… Прости, не хотел обидеть. К художникам это не относится.

Мир кажется одновременно бесконечным и сжатым до размера яблока. Вон того яблока на ветке. От которого откусила Ева.

Келли не может вспомнить, как он оказался здесь. Реальна ли эта летняя ночь? Или это всего лишь яблоко? Фил ждёт ответа, и он заставляет себя говорить:

— В городе, откуда я ушёл, я был такой не один. Многие мои знакомые и знакомые моих знакомых чувствовали себя не от мира сего и решали свои проблемы разными способами. Бежали, да, но далеко не все — так откровенно, физически, как я. Я ведь просто сбежал.

— Это был твой шанс, и ты им воспользовался.

— Да, только я понятия не имел, что это шанс. Я знал одного парня. Он покончил с собой. Повесился. Он хотел убежать, как и я, но не знал, куда. И он выбрал… не ту дверь, наверное. Я знал других людей, которые сбегали иначе. Кто-то в алкоголь, кто-то в наркотики, кто-то — в виртуальные миры. Мой друг Макс… Его отец покончил с собой. У самого Макса были проблемы с наркотиками. Он справился. А я… Я не просил Бетси об этом.

— Откуда тебе знать, куда в итоге действительно сбежали те, о которых ты говоришь? Миров огромное количество.

— Как яблок на дереве? — Келли улыбается.

— Больше, чем все те яблоки, которые существовали, существуют или будут когда-либо существовать… Больше, чем звёзд, Келли.

Келли не может сказать точно, состоялся ли этот разговор или он приснился ему. Потому что если он действительно был — то когда? И где? Как он мог оказаться на веранде незнакомого ему дома, выходящей во двор со старыми яблонями? Фил Декарт в плетёном кресле рядом с ним, поздний вечер, одинокая лампочка не заглушает свет ярких звёзд с высокого неба… Шелест листьев, тень чёрной кошки… Могло это быть или нет? Может быть, это воспоминание Келли, который мог бы изначально родиться в этом мире? Может быть, произошла «склейка»? Может быть, он оказался в лечебнице именно потому, что вообразил себе какую-то иную жизнь в несуществующем городе с утопленной по пояс статуей, множеством каналов и медленно растущей Стеной?

Альбомы, оставшиеся от Бориса Левелла — это альбомы Бориса Левелла?

Или самого Келли?

Слишком много вопросов, но одно радует: если бы он действительно сходил с ума, он не считал бы себя сумасшедшим.

Реальности сдвигаются, накладываются друг на друга, сталкиваются, склеиваются… И это происходит постоянно: Вселенная живёт и движется. Вселенная дышит.

— Когда я был ребёнком, — слышит Келли собственный голос, а ветер шевелит ветви яблонь, заставляя листья трепетать в тёплом воздухе, — то однажды, взглянув на летнее небо, я заметил, что вокруг солнца оно кажется серым. Наверное, это просто какой-то эффект преломления лучей или что-то в этом роде. Но в тот момент я так не думал, конечно же. Я был ребёнком. В тот момент я думал, что мир умирает. Что небо выгорает, как старая ткань. Самым ужасным было то, что я не мог никому об этом рассказать. Я как будто стоял на краю обрыва и ждал, когда мир рухнет вместе со мной. Сейчас… сейчас я словно отошёл на несколько шагов от этого обрыва. И я вижу, что небо синее. Этот мир будет существовать и дальше, со мной или без меня. Пройдёт время, и никто не вспомнит о том, что был такой Келли Марино. Пройдёт время, и никто не вспомнит о том, что было солнце. Всё это — лишь песчинки. Наше воображение увеличивает их до размеров гор. Смысл жизни в том, чтобы прожить эту жизнь, какой бы длинной или короткой она ни была.

Проснувшись, Келли садится на кровати и вслушивается в ночные звуки, но их мало. Сон начинает ускользать от него, затем почему-то в голову приходят мысли о Филе Декарте, и это приятные мысли. Улыбаясь, Келли ложится и засыпает снова.

Ветер, ворвавшись в приоткрытую форточку, теребит и перелистывает страницы альбома.

37. «Эффект Леннона»

Эффект Манделы. Словосочетание возникает в голове картинкой, словно неоновая вывеска.

— Эффект Манделы, — произносит Джозеф Ван Дамм задумчиво и тут же получает мгновенный отклик от своего любимого пациента, словно шарик пинг-понга, отбитый ракеткой:

— Эффект Леннона.

— Леннона? — Ван Дамм морщит лоб, его голубые глаза азартно поблёскивают за стёклами очков.

Келли улыбается:

— Вы ведь о том, что у разных людей бывает разная память об одном и том же событии? Это эффект Леннона.

— Поясни, если не трудно! — Доктор откидывается на спинку стула. Каждый раз, когда он вот так разговаривает с Келли, ему кажется, будто в воздухе весело сверкают стальные клинки.

— Марк Чепмен. Совершил в 1980 году покушение на Джона Леннона. И вот, кто-то помнит, что он стрелял и даже убил Леннона, а кто-то — что нет, ну и Леннон жив.

— А он стрелял? — Доктор оставляет в стороне слова «покушение» и «даже», хотя что-то внутри ёкает.

— Нет. У него даже оружия с собой не было, только книжка, «Над пропастью во ржи» Сэллинджера. Он хотел попросить Леннона расписаться в ней, потому что это была его любимая книга…

— Тогда… кто же стрелял?

Келли разводит руками:

— Вот это и есть главная загадка. Потому что до сих пор неизвестно, а прошло уже чуть не полвека. Но это был не Чепмен железно. Хотя кто-то помнит, что стрелял Чепмен. Очень странно, если учесть то, что он за человек, вся эта эко-активность и всё такое…

— С ума сойти! — бормочет Ван Дамм, а Келли, не удержавшись, смеётся.

— Но откуда ты узнал, что я имею в виду именно это, хотя я сказал «эффект Манделы», а не «эффект Леннона»? — спрашивает доктор, когда Келли изображает более серьёзное лицо.

— Гордон. Он рассказал мне про «эффект Манделы». Я думаю, само название — это уже и есть проявление эффекта Леннона: кто-то помнит, что был Мандела, а кто-то — что Леннон.

— Келли, а ты знаешь, кто такой Нельсон Мандела?

Келли пожимает плечами, по привычке втягивая одну из штанг пирсинга губы.

— Какой-то политик? Он, вроде, умер уже давно.

— Вот именно… — Дальнейших пояснений не следует, но Келли этим не смутить. В любом случае ему нравится говорить с доктором. С ним он ощущает себя нормальным.

— Келли, такой вопрос… там, откуда ты пришёл, был сериал «Твин Пикс»? — Теперь доктор Джозеф смотрит внимательно, даже жадно, готовый к любой реакции.

Келли на некоторое время задумывается. Потом снова улыбается:

— Да, был! Мама смотрела его в молодости!

— А сколько там было сезонов?

— Не знаю. Три, по-моему. Начала девяностых все.

— А… ты не знаешь, чем закончился второй сезон?

Келли качает головой.

— Нет. Я же его не видел. Но мама рассказывала, что хороший был сериал…

Доктор вздыхает и отворачивается к окну. Он смотрит на верхушки деревьев, покачивающиеся на фоне голубого неба. Никаких гор тут нет, и тем не менее…

— Мне этот городок напоминает Твин Пикс… Хотя у нас в девяностые было всего два сезона. И ещё приквел.

— Там точно без приквелов было.

Джозеф Ван Дамм снова поворачивается к своему пациенту и тепло улыбается.

— Спасибо, Келли.

38. Мы все — прокляты?

— Это не болезнь, это проклятие.

Джордж О’Риордан сидит на ступеньках, ведущих к трейлер. Солнышко греет, птицы щебечут, и так хорошо, что лучше просто и быть не может! А всё потому, что к нему прислонилась Мишель, её голова склонилась на плечо Джорджа, а прямо перед ними на небольшом пятачке играет Лили — рисует в пыли какие-то каракули палочкой, даёт урок аккуратно рассаженным куклам и мягким игрушкам…

Джордж вдыхает полной грудью. Значит, всё плохое ему только приснилось. Значит, Мишель жива, а дочь — вместе с ними. Джордж обнимает Мишель за плечи и та тихонько смеётся. Чудесный, чудесный день! В такие минуты кажется, что старый трейлер на самой окраине городка — лучшее место в мире. Смотрите, сколько отсюда видно зелени! И неба, высокого неба! Слушайте, как поют птицы! Любите любимых!

Мишель целует человека-скалу в шею, в щёку, а потом встаёт. Тень от неё падает на Джорджа, неожиданно холодная, и он поворачивает голову, чтобы понять, что случилось.

Следующее мгновение расщепляется, отсвечивая разными гранями кристалла: одновременно Джордж слышит голос Мишель, она говорит: «Не сейчас», — и в тот же момент другой голос близко и настойчиво зовёт его по имени. Мир снова меркнет, на солнце набегают тучи, становится холодно.

Кто-то держит Джорджа за плечо и потряхивает осторожно.

Темно. Зелень и синь позднего вечера. Запахи земли, листвы, холода…

Леса.

— Джордж!

Вздрогнув всем телом, человек-скала принимает окружающую реальность. Следующее чувство — паника: кто зовёт его? кто прикасается к нему? где он? где… чудовище?

— Это я, Мэнни! Мэнни Аяла! Ну, кореш твой!

— Мэнни? — Язык поворачивается сам по себе, автоматически повторяя то, что слышат уши.

— Мэнни, Мэнни! — (С облегчением.)

Волшебный кристалл вдруг исчезает, оставляя Джорджа наедине с единственной теперь реальностью: он сидит, прислонившись к стволу дерева, в зарослях возле Старого Перекрёстка. Стремительно темнеет, листва шелестит предупреждающе-тревожно. Человек рядом с ним… Мэнни?!

— Так ты… здесь… — умудряется выдавить Джордж. Затем тянет шею, пытаясь разглядеть дорогу. — Что Кайзер?

Мэнни молчит, похлопывая Джорджа по плечу. Тот наконец встаёт, ощущая, как дрожат ноги. На светлой под лучами Луны пыли перекрёстка — тёмное пятно.

— Кайзер? — спрашивает Джордж, указывая рукой в сторону пятна. Мэнни, выбравшийся вслед за ним из зарослей, опускает голову.

Когда Джордж снова смотрит на дорогу, пятна уже не разглядеть.

— Это не болезнь, это проклятие.

Новый голос заставляет вздрогнуть. Чаз Макманус стоит рядом, едва заметный в густых сумерках, осунувшийся и потный, вытирает лоб тыльной стороной ладони.

— Я… убрал всё. — Голос звучит хрипло, когда Чаз обращается к Мэнни. Тот кивает.

Джордж не может понять, отчего всё кажется таким тёмным при такой яркой луне.

— Это Чёрная Луна, — словно угадав его мысли, говорит Чаз.

Джордж делает несколько глубоких вдохов и выдохов.

— Так, значит… Кайзер… всё? — спрашивает он наконец. Оба сумеречных силуэта (Чаз? Мэнни?) кивают. — Ну и дела, — бормочет Джордж себе под нос. Как же это похоже на ночной кошмар: лесная дорога, тёмная лунная (!) ночь и неясные силуэты вроде бы друзей.

— Мы тебя проводим, — подаёт голос Мэнни. — Не бойся. Идём.

Чаз качает головой.

— Я подожду Стива, иди один.

— Стива? — теперь Джорджу неуместно хочется хихикать. Ещё и Стив какой-то здесь. А под кустами прячутся умпа-лумпы…

Он плохо запоминает путь обратно и то, каким образом умудрился всё-таки лечь на диване в «гостиной». Впрочем, сны в эту ночь были хорошие, про Мишель. Как будто они сидят на крылечке трейлера в один прекраснейший летний день и смотрят, как играет Лили. И Мишель говорит ему какие-то очень важные вещи.

Какие-то очень важные вещи…

39. Ребус

— Что если Бетси «родила» Келли сюда? Это как рождение наизнанку… отсюда вывороченная матка.

— Чаз, Чаз, матка Бетси не была вывороченной. Её вообще не было.

— Вот и я о чём! Это рождение наизнанку, Пёс.

— Сумасшествие…

— Пусть так. Но зато хоть что-то объясняет.

— Ничего это не объясняет, Чаз. Это просто фантазия.

— Ага. И оборотни тоже просто фантазия, Пёс. И то, что ты — Пёс, это тоже просто фантазия!

Чаз и Фил сидят в креслах на веранде Декартовского дома. Яблони высоко поднимаются возле забора, превращая маленькое пространство заднего дворика в волшебный сад, открытый для обзора лишь звёздам в высоком небе, сверкающим, точно колкие алмазы на тёмном бархате. Неформальный мозговой штурм после нескольких бутылок пива переходит на философские темы. Бетси Ковальски. Келли Марино. Чаз, вроде бы, выздоровевший, кажется каким-то иным. Фил ощущает это. Как будто добавилась тень — но разве её не было раньше? Слова скользят по спирали, глаза отражают свет неяркой лампочки на веранде, холодные искры звёзд и невидимую луну (почему луны сегодня не видно?). Чаз поводит почти пустой бутылкой, рисуя окружность, а, может быть, спираль.

— Эти миры разлетаются в... пространстве. Если предположить, что произошло нечто вроде Большого Взрыва. И мы, мы всё глубже проваливаемся... Это как бесконечное падение Алисы в кроличью нору. Я до этого не понимал, насколько буквальной может быть трактовка Льюиса Кэрролла. Начинают действовать иные законы, но изменения может заметить только посторонний, да и он, скорее всего, будет лишь наполовину ощущать происходящее. Алиса ведь чему-то удивляется, но в основном воспринимает всё как само собой разумеющееся. Наш Келли — это Алиса. А мы с тобой, брат... Белый Кролик, Чеширский Кот, Безумный Шляпник, Синяя Гусеница... Не важно. Мы все — «оттудашние» для Алисы и «тутошние» для самих себя. Зато Алиса для нас «оттудашняя»... Это всё здорово смахивает на бред, но если подумать...

— Кажется, понимаю, к чему ты. — Фил смотрит в пространство и кусает губы. — Изнутри изменения не разглядеть, потому что как бы... всё меняется одновременно, синхронно. Не с чем соотнести...

— Верно, — хлопает его по плечу Чаз.

Тамариск появляется непонятно откуда, пробегает по веранде и снова исчезает. Острое чувство, будто чуть позади стоит третье кресло, и в нём ещё один слушатель. Но кресла нет, Фил уже успел оглянуться и проверить. Да и откуда ему взяться? Они здесь с Чазом вдвоём. Кажется, будто звёзды тихо позванивают с небес. Яблони представляются живой плотью. А Чаз просто говорит об этом вслух, задумчивый и неожиданно красивый.

— Когда ты умрёшь, у каждого камня будет душа. У камней, у травы, у любой вещи. Всё станет живым, когда ты будешь мёртвым. Дар богов — вовсе не бессмертие. Дар богов — это смерть.

— Чаз, Чаз, ну что ты такое говоришь! Ты ведь не умер ещё! Откуда тебе знать?

— Я просто знаю, Пёс.

В доме на диванчике спит Стивен. Даже не понадобилось искать — Чаз взял да и заявился с ним прямо к Филу.

— Он ещё не знает, но догадывается, — шепчет Чаз Филу на ухо. — Пусть поспит пока. Парень вымотался. Завтра придётся его отвезти в Св. Елизавету. Я так думаю.

Фил кивает, вспоминая совсем недавний разговор наедине с этим парнем. «Но, поверь, пока она жива, кое-что можно исправить», — так он тогда сказал.

И нить жизни тут же оборвалась.

Нераспознанное пока чувство ответственности и сочувствия зарождается внутри Фила. Начинается что-то новое…

В этот момент Чаз тихо зовёт его на веранду.

*

Келли видит Спенсера… вернее, Стивена, в рекреационном зале и подходит к нему.

— Привет.

Стивен, очень тихий, сидит на пуфике в углу, длинная чёлка закрывает глаза. Он слабо кивает Келли, который садится на ковёр перед ним.

— Что случилось? — спрашивает Келли.

— Ма…ма… — шепчет Стивен.

А потом они вместе сидят на полу, и Стивен рыдает — он не сумасшедший, думает Келли, ему просто очень плохо.

В таком виде их застаёт детектив Декарт.

Чуть погодя Стивен рассказывает им всё — путаясь, проглатывая слова — от агента Милошевича до Чёрной луны, и он знает, что этим двоим можно рассказать.

Чуть погодя в зале появляются другие, такие же как Стивен, их зовут Чаз и Мэнни. Чаза Келли, вроде бы, видел сто лет назад в полицейском участке, Мэнни видит впервые. Но как будто откуда-то знает. Дырявый карман и хлебные крошки, кошечки-собачки. И вдруг понимает.

Он ненадолго уводит Декарта в сторону.

— Они втроём, — тихо говорит художник, — охотятся на мюкасов.

Сумасшедший дом — лучшая арена для откровений, приходит в голову Филу, и он кивает: где, как не здесь, может звучать подобная правда?

40. Сила художника

Келли смотрит в окно. То самое узкое готическое окно в его комнате. За окном небо усыпано звёздами. На стуле возле кровати — стопка из одиннадцати альбомов, сейчас Келли работает над двенадцатым. Варианты развития событий. Варианты историй. Здесь и там. Один и тот же цикл можно назвать «Мир-петля» и «Мир-дорожная развязка», замкнутость и разомкнутость, вход и выход, конец и вновь начало, что наверху, то и внизу… Волосы отросли тёмными от корней, но всё равно наполовину розовые пока что. Щёки и подбородок покрывает борода. Сестра Муроу поинтересовалась, не стоит ли отнести альбомы на сохранение доктору Ван Дамму, и Келли, улыбнувшись, ответил ей: «Ещё не сейчас». Вся жизнь этой женщины связана с клиникой, это — её дом. Она зависит от клиники намного больше, чем любой из пациентов. Без клиники Святой Елизаветы сестра Дафна Муроу — никто. Существует ли она за пределами здания? Не превращается ли в призрака, не растворяется ли в воздухе, отойдя за пределы видимости из высоких стрельчатых окон?

Келли переводит взгляд на раскрытую страницу альбома.

Бетси Ковальски смеётся, сидя на крыше одного из зданий Нью-Амста, пролетающая чайка смеётся вместе с ней, ветер доносит запах воды и плеск волн, поднимаемых проплывающими внизу судёнышками. Глядя на эту картинку, Келли улыбается тоже.

Когда они виделись с Филом Декартом в последний раз — это было позавчера — и Келли поинтересовался, как продвигается дело, Фил покачал головой.

— Закрыто.

— Но… как?

— Чаз разговаривал с шефом… — Фил вздохнул. — Сумел донести мысль, что это был… один человек. Уже мёртвый.

— С доказательствами? — не унимался Келли.

— С доказательствами. — Фил посмотрел ему прямо в глаза.

— И кто?

— Ты его не знаешь. Кайзер… Было одно дело, мы не могли доказать его вину тогда, а теперь получилось… В прошлом году убил Мишель Макнамара…

— И он мёртв?

— Его загрызли волки, — задумчиво произнёс Фил.

Келли открыл рот, собираясь что-то сказать, и молча закрыл его. Чуть погодя попросил:

— Можно твою руку?

Фил протянул ладонь как для пожатия, и Келли обхватил её своими пальцами.

— Это был не волк, — сказал он. — Это была тень.

Фил медленно кивнул.

— И всё так вот просто? Просто разговор, старое дело, один к одному…

Фил снова кивнул, не отводя взгляда. Келли приблизился к самому уху детектива и прошептал чуть слышно:

— Но ведь Бетси умерла не поэтому.

Фил покачал головой. Потом сжал руку Келли в ответ:

— Я знаю, это звучит как бред сумасшедшего, но, по-моему, Бетси вообще не умерла.

*

Сегодня Келли заканчивает двенадцатый альбом. Он не намерен забирать всё это с собой, пусть спокойно лежат в сейфе у Джозефа — свидетельства иных времён, иных миров. Он нарисовал женщину, объятую пламенем. Он нарисовал беременную Маргариту и Маргариту с ребёнком (это девочка). Он нарисовал историю про Тень, в которую составляются оборотни по Чёрной Луне — гротескное жуткое существо с тремя пастями и меняющимся количеством конечностей, передвигающееся быстрее ветра, сметающее кладбищенскую погань одним движением челюстей. Он нарисовал внутренний интерьер трейлера, похожего на пулю, и вырвал эту страницу, разорвав её на клочки. Он нарисовал Фила Декарта и Рэчел Декарт. Всех пациентов клиники и весь обслуживающий персонал. Джозефа Ван Дамма в образе ангела с электрогитарой. Вид из окна. Вид из парка. Обстановку своей комнаты. Стивена Шварца и сцену поминок. Всех, кого мог вспомнить — порой в виде совершенно крошечных и простых набросков.

Откуда идеи приходят в воображение? Не являются ли они постоянным сигналом, который мы можем перехватывать — пусть лишь частично иногда, пусть только лишь то, с чем резонирует наша собственная душа?

Является ли Борис Левелл дурным человеком, если он рисует столь жуткие истории?

Является ли дурным человеком сам Келли, если его когда-то вдохновили работы Левелла?

Точно Келли знает только одно: он продолжит рисовать.

И ещё: вовсе не обязательно оставаться для этого здесь.

*

— Это последний. — Келли кладёт альбом на стол Ван Дамма. Голова доктора быстро поднимается, взгляды встречаются.

— Ты тоже можешь уйти, — говорит Келли. — Это место… это просто отмель.

Джозеф Ван Дамм чуть улыбается.

— Нет. Это не просто отмель, Келли. И, хотя я действительно могу уйти… полагаю, что это так…

— Ты не уйдёшь?

Ван Дамм качает головой.

— Я смотритель маяка, Келли. Я не могу покинуть это место, пока приливы продолжаются. Кто знает, кого волны вынесут на берег в следующий раз? Но ты… Ты точно уверен? Ты знаешь, что делаешь, Келли?

— Я не уверен, но мне кажется, что я знаю. У Левелла получилось.

— Левелл никогда не обращал внимания на границы.

— Вот именно! — Келли хлопает ладонью по обложке альбома. — Границы! Джо, в конце концов, если у меня не получится, я же ведь просто… вернусь сюда?

Джозеф Ван Дамм снимает очки и протирает стёкла.

— Возможно, — говорит он задумчиво. — В любом случае, ты свободен, Келли. Я уже подписал всё, что нужно…

*

Выйти за пределы лечебницы — крепости — тюрьмы — материнской утробы… Цитаты из Леннона проносятся в голове. Вроде бы, «Битлз» собирались что-то записывать в память о Ринго, после двадцатилетнего перерыва. А может быть, уже даже выпустили, пока Келли был здесь. Келли останавливается на дорожке, запрокидывает голову, глядя на высокие деревья снизу вверх. Так не бывает в реальности. Здесь всё словно шиворот-навыворот, как на рисунках Левелла.

Келли оглядывается. В узких готических окнах ему мерещатся смотрящие вслед призраки — пациенты? Обслуживающий персонал?

Никто не пытался его остановить.

Никто не поинтересовался, куда он намерен направиться.

Келли снова оборачивается вперёд, к вливающейся в трассу посыпанной гравием дорожке, по которой идёт. Просто шагай, Келли.

41. В последний момент

Джозеф Ван Дамм с лёгким вздохом закрывает альбом с рисунками Марино и кладёт его на стол.

В этот самый момент в кабинет без предупреждения врывается Фил Декарт.

— Где Келли? — кричит он с порога. — Мне нужно с ним поговорить…

— Фил? Добрый день…

Детектив обводит кабинет взглядом, словно пытается понять, не спрятался ли Келли где-то здесь, не слился ли как хамелеон с обоями и деревянными панелями.

— Он ушёл, Фил, — наконец осторожно говорит доктор. — Келли вполне здоров…

— Он… что? — Карие глаза Декарта кажутся совсем чёрными от потрясения. — Куда? Он ведь… он же…

— Келли решил вернуться домой.

— И ты так просто отпустил его?

— Я не смог бы изменить его решения. Да и не хотел.

— Чёрт возьми, Джозеф! — Фил сжимает кулаки.

— Он не успел уйти далеко. Возможно, ты догонишь его на западной выездной дороге.

— Келли!

Фил бежит по полю, стараясь догнать, стараясь не упустить.

— Келли!

Он задыхается, воздуха отчаянно не хватает. Не дать ему уйти.

— Келли! Келли! Постой! Пос…

Изо горла вырывается хрип, во рту — железистый вкус крови.

Ты пришёл сюда из-за женщины. Но была ли женщина настоящей причиной?

Келли оборачивается и видит на дальнем крае поля фигуру Фила, Фил что-то кричит, размахивает рукой. Осталось всего ничего, несколько метров — и он выйдет на дорогу к чуть покосившемуся указателю «Олдер». Келли замедляет шаг, потом останавливается и опять оборачивается. Фил останавливается тоже, упирается руками в колени. Наверное устал. Почему он так отчаянно пытается остановить Келли?

Ты не пришёл сюда, Келли. Ты вернулся сюда.

Келли медленно поворачивается, чтобы ещё раз взглянуть на указатель, но в следующее мгновение его глаза расширяются от ужаса — прямо на него летит огромный волк. Скачок, и Келли падает в траву, прижатый телом хищника. Он даже не может бороться, парализованный ужасом — волк действительно огромный, оскаленная морда прямо над его лицом. Несколько ужасающих мгновений Келли кажется, что вот-вот всё закончится, зверь его убьёт, но ничего не происходит. Волк продолжает удерживать его на земле и держит долго, до тех пор, пока Фил не добирается наконец до них и не рушится на траву рядом.

— Спасибо, Чаз, — выдыхает он. Волк осторожно сходит с омертвевшего Келли. — Келли?

Фил склоняется над ним, хватает за плечи, помогает сесть. Келли просто не в состоянии выговорить ни слова.

— Чаз? — удаётся, приложив значительное усилие воли, произнести Келли. Голос — тихий и надтреснутый. Фил обнимает его за плечи, поглаживает, успокаивая.

— Всё хорошо, Келли. Всё хорошо. Просто… не уходи, пожалуйста.

Келли поворачивает голову и видит лицо Фила, мокрое от слёз.

— Не уходи. Пожалуйста, — повторяет Фил.

Келли снова косится на волка, но волка нет. Вместо него — мужчина, примерно одних лет с Филом… да нет же, это тот самый, из полицейского участка и потом ещё приходил вместе с мексиканцем! Это Чаз! Сердце в груди до сих пор колотится. Фил утирает слёзы, Чаз смотрит куда-то за горизонт, чуть поворачивая голову, будто прислушиваясь, сам Келли пытается прийти в себя.

— Иди, — раздаётся вдруг хрипловатый голос человека-волка. — Фил, не удерживай его!

— Но… — начинает Фил, однако Чаз его перебивает:

— Пусть идёт.

Фил не в силах объяснить чувство, которое разрывает его изнутри, словно вспарывающий нож. Или, может быть, напоминающее то, когда из раны достают застрявшую пулю (Фил никогда не получал огнестрельных ранений).

— Я не отсюда, — шепчет Келли.

— Мы все не отсюда, — спокойно отзывается Чаз. И продолжает с небольшим нажимом: — Поэтому всё, что определяет нас — это наш выбор.

Ещё два волка показываются на краю поля и быстро трусят в их сторону, но Келли уже не страшно. Неподалёку останавливается старый пикап, оттуда выходит высокий мощный мужик и не спеша идёт к ним.

Чаз оглядывает собирающихся и улыбается, подталкивает Фила локтем.

— Гляди-ка, все в сборе!

— Я не знаю, кто ты, — говорит подошедший здоровяк. Несмотря на внушительные габариты, лицо у него доброе. — Но меня попросили тебе кое-что передать…

Волки куда-то подевались, вместо них — Стивен и мексиканец, Мэнни. Келли даже успевает подумать, что, как ни странно, все они вполне даже в одежде, а не так, как пытаются изобразить оборотней обычно…

— Мишель. — Здоровяк делает паузу и внимательно смотрит на Келли. Келли на всякий случай кивает. — Она сказала, что тебе нужно идти всё так же обратно и лучше помедленней, я так понимаю, что пешком. Что это будет лучше.

— Хорошо, — с некоторым удивлением отзывается Келли. А ведь пора было бы уже привыкнуть к чудесам и совпадениям за последние недели.

— Сказала… привет тебе от Бетси. И про Маргариту ещё… — человек-скала морщит лоб, припоминая. — А, чтобы ты не переживал, будет девочка. Вот так я запомнил. Но главное, говорит, привет от Бетси.

— Спасибо! — Келли не мог бы сказать, что из этого сообщения поразило его больше всего.

Пятеро молодых мужчин окружают его, помогают встать. Фил уже утёр слёзы. Стивен смотрит на него украдкой, а Келли, заметив это, чуть улыбается.

Надо, наверное, будет нарисовать про них историю.

Про всех них.

Но про этих двоих — Фила и Стивена — точно. Что-то в них есть архетипическое. Или как будто бы Диана когда-то рассказывала нечто подобное…

— С Богом! — весомо говорит здоровяк, а остальные откликаются эхом:

— С Богом! Счастливого пути!

— А, ещё! — добавляет человек-скала. — Не оглядывайся, говорит, это самое важное! Не оглядывайся, пока не дойдёшь до старого моста. Потом можно.

42. Голуби в небе

Келли шёл по автостраде, пока не устал. Старый мост оказался довольно далеко. Перейдя его, он оглянулся назад — но ничего странного не заметил. Он успел пройти изрядный кусок пути, и кромка зелени на горизонте была, скорее всего, каким-нибудь другим лесом, а тот, что был вокруг Олдера, уже давно исчез. Келли снял рюкзак и осторожно опустился на него. Некоторое время он отдыхал, затем побрёл дальше.

Так шёл он очень долго.

Не встречая ни одной машины.

«Главное условие, если хочешь вернуться туда, откуда пришёл — идти туда ровно той дорогой, как ты попал сюда, только в обратную сторону. И не оглядываться».

Ты сумеешь прийти, если тебя ждут.

*

Келли прибыл в город ранним утром, пройдя перед этим всю ночь — он уже не мог откладывать больше. Шёл по улицам, освещённым рассветным солнцем, лучи были оранжевыми и розовыми. Улицы были пусты, вода медленно колыхалась в каналах; ни пешехода, ни такси, ни лодочки — везде лишь трепетное ожидание, и единственный звук — это шаги самого Келли. Одна пустынная улица сменяла другую, лучи всё так же розовели, вода казалась маслом. Паника начала подступать к горлу, Келли ускорил шаг, хоть и устал, устал так, что ещё немного — и он просто развалится в прах, растворится в пыли под ногами. Ноги. Переставляй ноги. Не думай. Шагай. Знакомо-незнакомые силуэты зданий бередили душу. А вот и группка домов-монахов по ту сторону канала… Ещё несколько кварталов. Ради чего? Город пуст. Ради места. Просто посмотреть на место. И всё. Потом я передохну, а потом… пойду… дальше.

Выбившись из сил — последний рывок, Келли Марино! — Келли оперся рукой о стену дома, который был его целью, и, запрокинув голову, посмотрел вверх.

По небу пролетел голубь.

А потом ещё два.

Где-то недалеко раздалось шлёпанье воды и звук лодочного мотора.

Оклик: «Эй, ты скоро?» — и невнятный ответ.

Прошелестел шинами велосипедист.

Келли, оторвавшись от стены, огляделся.

Город оживал. Лучи солнца становились всё более тёплого, ласкового спектра. Слышались утренние звуки — шаги, хлопанье двери, собачий лай, крики чаек. Келли, стукнув кулаком в стену, собрался с силами и шагнул в подъезд.

Он отчего-то побоялся воспользоваться лифтом и предпринял серьёзную попытку пройти весь путь по лестнице. На площадках ему приходилось немного отдыхать, но путь он преодолел достойно.

Вот и дверь.

Чувствуя, как колотится в груди сердце, Келли замер с поднятым кулаком. Нет, не успокоить… Он осторожно постучал костяшками пальцев. Прислушался. Затем бухнул несколько раз уже сильнее. Господи — кто — выйдет — кто — откроет — ? Сердце было готово выпрыгнуть изо рта.

Звук отпираемого замка едва не отправил его в обморок, но Келли чудом удержал сознание при себе. И вот…

— Да? Чт… — Фраза оборвалась, не начавшись. А потом Энди, Энди Роуз, сонный, с отросшими волосами, замер с открытым ртом.

Келли сделал шаг вперёд.

— Это я, Келли, — прошептал он непослушными губами и задрожал так, как будто по нему пропустили электрический ток. — Келли, — повторил он, — Келли Марино, Энди…

Он знал, что выглядит дико — отросшие волосы и борода, изношенная одежда, да и похудел он сильно. Энди тоже как будто изменился, и дело было даже не в его длинных теперь волосах, сохранявших светлый тон только на кончиках. Он словно бы стал чуть старше, лицо немного острее и твёрже, плечи шире… Но это был Энди, Энди Роуз. И он совершенно точно ждал Келли.

Энди подался вперёд и стиснул его в объятиях.

— Чёрт, чёрт… Господи… Где ты был? — Энди увлекал его в квартиру, продолжая обнимать до хруста рёбер.

— Я… не знаю, — ответил Келли. — Но я расскажу… как смогу.