Семь кошмаров

Глава 1

1.

Моя бабушка жила за рекой, перетянутой деревянным мостом. Латанным-перелатанным, из серебристой, в трещинках, древесины, виляющим справа-налево и сверху-вниз.

На своем месте он был не первый. Под ним все еще торчали спиленные опоры старого моста, который я никогда не видела. Я думала: почему бы не доплыть до них и не посидеть посреди реки, словно на табуретке, под скрипы над головой и щекотание водорослей по ногам.

В нем часто случались прорехи, от одной доски и до половины его ширины, так, что приходилось идти, цепляясь за поручни.

В одну зиму у него не было поручней вовсе.

В другую мы шли по нему в метель, такую, когда небо и земля смыкаются в белый шар, когда не ясно, где верх, а где низ, а где ты.

Иногда его кренило, выворачивало, словно ленту Мебиуса.

Я видела однажды, как по нему проехал автомобиль. Я не уверена… Возможно, это уже был сон.

Мост стал первым моим кошмаром.

Иногда от него оставалась лишь середина, изогнутая, торчащая над водой серой китовой спиной. Не подойти, не сойти. Иногда – два изгиба, две спины посреди реки. В другие дни – лишь края, уходящие под воду.

Сон всегда статичен. Я на берегу: не соскальзываю в воду, не тону. Стою на берегу и не знаю, как быть. Цвета всегда блеклые, линялые. Всегда лето, но небо, трава, вода – зеленовато-серые. Я не тону, но просыпаюсь в отчаянном опустошении.

Берег всегда – со стороны города. И только единственный раз - противоположный, я точно знаю, что единственный, я помню. Тогда подход к мосту перегородили черные металлические стрельчатые ворота высотой с десятиэтажный дом. Их основание было скрыто водой, как и начало моста, но так, что на него еще можно было пробраться. Я предполагаю подтопление и с другого края, но это не имеет значения. Я просто стою, задрав голову, и смотрю на острую верхушку ворот, она нависает надо мной безмолвным параличом.

Я до сих пор не знаю, что же так пугало в этих снах. Частота? Блеклость? Тупик? Онемение?

Они отпустили меня на полтора десятка лет, что я не видела тот мост, но вдруг вернулись с новыми жильцами.

Берег слева от ворот открылся – холмистый, поросший травой, словно и не было никогда плотных ивовых зарослей. В ряд вдоль берега выстроились три дома - длинных, одноэтажных, обшитых вертикальными рейками. Словно контейнеры на сваях. Без окон, как и положено контейнерам. С неявным ощущением, что через отсутствие окон за тобой наблюдают.

Застрявшие в таком же кошмаре, как мой, на пятнадцать лет, что меня не было, вынужденные обживаться на берегу.

2.

Я трижды встречала смерть.

В детстве мне приснилось, что моя мама умерла. Я не видела и не знала, как, я не видела тело, просто знала.

Мы стояли на пустынном перроне возле поезда – темно-зеленого, как старые вагоны метро. Все было серо-зеленым, темным, даже фигура моей матери. Мы стояли… я стояла, а ее фигура в темном пальто, с чемоданчиком, словно совсем не из этого века, редела и таяла ближе к ступням. Я просила ее остаться, просила взять с собой. Немое «нет».

Я не ревела во сне, но проснулась в слезах, на мокрой подушке, с опухшими глазами и забитым носом. Я почти ничего не ощущала во сне, ужас ждал моего пробуждения.

Второй раз я сама умирала во сне.

Я лежала, в голове пульсировала тупая боль. Далеко, но узнаваемо. Кто-то кружился надо мной, повторяя, что все поправимо. Я усмехалась – как это может быть поправимо, такие травмы непоправимы, это конец. Не сверху, не со стороны, а со своего места. Усталость, раздражение – все кончено, хватит, я же знаю, что умираю. Я все дальше, уже не обращаю на вас внимание. Когда же? Но не кончается, все не кончается, хотя я знаю – скоро.

В третий раз я действительно умерла во сне. Автомобиль, дерево, осознание. Я подскакиваю на кровати, выкинутая из одной жизни и закинутая в другую.

3.

Великолепный дом на сваях, на берегу океана. Дерево цвета меда, насыщенная синева за окном. Желтый песок. В смежных стенах – большие окна. Это гостиная, я сижу на диване, на низком столике – ноутбук. Я что-то пишу, я спокойна и счастлива.

За окном набухает волна, высокая, голубая с прожилками пены, вот она поднимается, заслоняя горизонт, заполняя небо. Она вот-вот обрушится на дом, и я боюсь, что окна разобьются под тоннами воды.

Волна опускается, но окна целы. Становится темно, непроглядно, и почему-то тепло. Я теряю ориентацию, кажется, что вокруг – невесомость, и знакомые вещи парят где-то рядом, в темноте. Но свет возвращается, вещи на месте, как и я.

Волна подступает к другому окну, и все повторяется – страх, тьма, распад и восстановление пространства.

И так раз за разом, раз за разом, пока сон не отпускает. Я радуюсь, что многоэтажная, многотонная волна больше не обрушивается на меня, и огорчаюсь, что в том прекрасном доме нельзя остаться.

4.

Цвета выгоревшей неспелой оливки и мутной воды. Судно, плоское, широкое, вместительное, полное людей. Навес вдоль борта, с одного края – площадка, к которой швартуют лодки, как к причалу. Спокойная река и джунгли вокруг.

Нас должны куда-то везти, нас настойчиво приглашают на лодку, словно на увеселительную прогулку, но это не так. Тревожно, и люди вокруг – не туристы. Одежда несвежая, потертая, практичная. Жилеты-дутики, но не спасательные.

Лодка странная – тоже широкая, с низким бортом и литыми сиденьями на одного каждое. Напоминает форму для венских вафель.

Я все время слышу потрескивание. Меня точит догадка. Я говорю какой-то девушке: «Мне кажется, мы не настоящие». Она не отвечает, отворачивается и начинает уходить.

Моя рука гладкая и блестит, словно пластик. Я все сжимаю и разжимаю кулак, сжимаю и разжимаю, и не могу перестать слушать и вызывать потрескивание. По периметру ладони замечаю полупрозрачную бахрому, край чего-то… Целлофан. По периметру руки торчит целлофан, и этот звук я все время слышу: как будто сминаешь пакет. Внутри меня целлофан.

Я окликаю девушку: «Шала!». Она ускоряет шаг.

«Мы не настоящие, Шала?» - кричу я ей в спину, но она скрывается за дверью с круглым окошком. Я хочу идти за ней, но на судне появляется темнокожий мужчина в желтом костюме, похожем на костюм пожарного, и такой же желтой, чем-то пропитанной панаме. Он огромный – высокий, накачанный, приваливается к поручням и ревет, повторяя, что все погибли.

Я тут же догадываюсь, что это конец света и что он вызван взрывом.

Подбегает парень в брюках и рубашке, начинает утешать мужчину. Мужчина обращается в кусок коричневого пластика (я не вижу, как это происходит, но не удивляюсь) и полностью облепляет голову парня. Тот заваливается набок, сжимается в позу эмбриона, но я все еще слышу его голос и всхлипы мужчины, что обернулся куском пластика.

5.

Мы в ссоре. Я в ужасе от твоих слов. Я в ужасе от ожидания твоих слов.

Ты не сделал, не делаешь, не сделаешь ничего плохого, но я в ужасе, словно жизнь кончилась.

Эти слова – не ты, не такой ты, ты не можешь их произнести, но произносишь, или вот-вот произнесешь – я вижу по сдвинутым бровям и незнакомо-сощуренным глазам.

Я просыпаюсь и не знаю, как проверить, ты ли рядом.

6.

Где мы?

Грязно-персиковый коридор, высокий, широкий, бурые двери, обитые драным дермантином, нитки основы торчат, черные клепки криво обозначают периметр, ручки на гвоздях, тоже криво.

Не помню, чтобы мы заходили в одну из этих дверей, я бы ее не коснулась. Почему мы воспринимаем новое помещение как наше жилище?

Грязно-абрикосовое. Коричневые крашеные доски, щели. Квадратное. Я не вижу окон. И двери не вижу.

Стены сплошь увешаны коврами, разного размера, внахлест, многими и многими слоями. Они грязные, истоптанные, залитые чем-то смердящим. Я не чувствую смрад, но вижу его, как туман.

Двери не может не быть. Я скольжу глазами вдоль плинтуса и нахожу порожек, над ним должна быть дверь. Я отдираю угол рядом с ней, ковры слиплись в один и рвутся с треском, как картон. Дверь тоже прилипла и отдирается вместе с ними, и снова нет никакой двери.

7.

Большое окно, дорога и стройный ряд деревьев за ним. Почти нет цвета, как в телеспектакле по ламповому телевизору в плохую погоду. Поздний вечер, но родителей все еще нет.

Из окна широкой диагональю на ковер падает лунный свет. Кресло правым боком вдоль диагонали. Девочка со светлым каре, в сандалиях и платье с круглым воротничком хочет войти в полоску света, ей любопытно.

Мы знаем, что, если переступить, обратно не вернешься, пойдешь по лестнице вниз, во тьму, и не вернешься. Это всем известно.