Секта огненных чистильщиков

Пролог (каждый слушает музыку, какая нравится).

В комнате сумрачно и тепло, в печурке потрескивают дрова, сквозь щели в заслонке просачивается дымок. За морозным узорчатым стеклом застыли тёмные силуэты подсвеченных луной разлапистых елей.

Далеко за полночь, Семён вглядывается в мерцающие сквозь ветви звёзды и возвращается памятью на много лет назад, вновь и вновь листая давно закрытые страницы прошлой жизни, пытаясь найти причины её резкого разворота, превратившего студента, комсомольца, открытого весёлого парня в угрюмого нелюдимого шамана.

Прокопчённая избушка, где он обитает уже много лет, находится на отшибе посёлка при горном заводе и является не только его жилищем, но и рабочим местом, где он оказывает мистические услуги простым жителям, за счёт подношений которых и живёт.

Изредка к нему захаживают и гости поважнее ― из управления завода или районного КГБ со своими особыми запросами, но с ними Семён предпочитает долгих дел не иметь и быстрее от них отделывается.

Бытием этим он вполне удовлетворён, и лишь изредка, накатывает щемящая тоска по теперь уже кажущемуся нереальным далёкому прошлому.

Глава 1 Знакомство.

Огонёк свечи подрагивал, извивался, разгорался и почти гас, но непременно возрождался ― он как будто стремился сообщить Семёну нечто важное, и негодовал от его неспособности это понять.

Массивный, похожий на старинный, подсвечник преподнесли Семёну на день рождения девчонки группы ещё на первом курсе, чем вызвали тогда у него большое удивление.

Но подарок оказался к месту: Семён с удовольствием по вечерам зажигал свечу и погружался в созерцание огненной субстанции, отдаляясь от земных забот и давая волю фантазиям.

А в этот день его заботы как ему казалось, были особенно неприятны: стремительно приближалась сдача курсовой работы, к чертежам для которой он ещё даже не приступал; ожидалась телега в институт из милиции за распитие пива в городском парке, где его взяли по вине друга Лёхи Боброва; непонятная, уже двухнедельная опала от Власовой Марики; ну и неприятности помельче, как то: потеря студенческого билета или непреднамеренная порча библиотечной книжки.

Но если мелкие неприятности Семён ещё мог взять на себя, то уж во всём остальном вина лежала, безусловно, на несправедливой жизни и испорченном в своей сути человечестве.

Хотя исключения были, например: Лёха Бобров, здоровый увалень, с добродушной улыбкой, благодушный и преданный друг, пусть и по мнению Семёна, чересчур примитивный: на более высокие темы, чем перфораторы и дрели вести беседу был неспособен. А также слабость его к алкоголю, в результате которой постоянно ходил по грани серьёзных неприятностей, от которых его приходилось спасать.

Потом Власова Маринка, серая мышка, ничем не примечательная, но с гонором праведницы, от чего была презираема всей группой.

И обратил внимание на неё Семён лишь потому, что случайно услышал её препирания с девчонками: она, обиженно надув и без того полные губки, что-то говорила им о природе, о том, что кидать окурки на землю нехорошо, и всю такую лабуду.

Девчонки смотрели на неё, как на надоедливое насекомое, демонстративно закуривали по новой и тут же швыряли окурки под её ноги.

Не понимая почему, сцена эта Семёна задела, но вступиться за Маринку он не решился.

Но в столовой он подсел к ней, сидевшей за столом обособленно отвсех, и невзначай заговорил о природе. Маринка подняла удивлённые глаза, но беседу приняла.

И хотя рассуждения её во многом казались ему наивными, но они были настолько необычны, что он почувствовал к ней особенный интерес.

С тех пор между ними возникло нечто вроде дружбы, выражавшейся в оживлённых беседах на разные темы по пути из института домой. Семёну было настолько интересно, что даже пропускал мимо ревнивые взгляды свой подруги Дики Корнеевой.

Иногда ему даже казалось, что фигура Маринки, в старомодном платье даже более соблазнительна, чем спортивная Дикина.

Огонь задёргался, давая понять, что скоро погаснет. Семён вздохнул и накрыл его гасильником. По комнате поплыла струйка едкого дыма.

Открыв форточку, Семён задержался у окна, его взгляд всегда притягивал стоящий у тротуара в свете тусклого фонаря ржавый москвич. Он напоминал Семёну мёртвое тело механического чудовища и внушал подспудный страх. Иногда Семёну казалось, что вдоль корявого корпуса ковыляла на тонких ножках чёрная мохнатая клякса, и тогда, несмотря на высокий четвёртый этаж дома постройки начала века, его наполнял уже настоящий ужас.

Несмотря на форточку дым висел по среди комнаты неподвижным слоем. Было душно. Свеча не принесла ожидаемого спокойствия, Семёну вдруг нестерпимо захотелось на улицу. Обычно он, наоборот, стремился укрыться в своей комнате, которая стала для него, несмотря на свою обшарпанность, самым уютным уголком в мире.

Он снял эту комнату с одобрения родителей сразу после поступления в институт, в стремлении утвердить свою взрослую независимость, и ласково назвал её своей пещеркой.

Осторожно приоткрыв скрипучую дверь, Семён вышел в коридор, где на хромой табуретке был установлен телефон, убедился, что хозяйки нет, и, придерживая шаткую табуретку, набрал номер Лёхи.

― Колпак, ну поздно уже… ― раздался в трубке сонный голос Лёхи.

― Нормально, Боб, не гунди, спать крепче будешь. Семён знал, что у Лёхи не хватит твёрдости отказаться, и, не вступая в долгий разговор, назначил ему встречу у пивного ларька неподалёку от входа в парк.

Начало мая выдалось холодным. Накинув куртку, Семён бодро сбежал вниз. Ржавый москвич встретил его холодным, угрожающим молчанием. Не дожидаясь появления чёрной кляксы, Семён припустил быстрым шагом со двора.

До парка было не близко, ни ему ни Лёхе, но Семён решил пойти именно туда, потому что в это время там обычно безлюдно, а в глубине ещё и темно, и, если Лёху вдруг собьёт с катушек, то обойдётся без неприятных последствий.

Его характерную фигуру Семён заметил ещё издали: он стоял в тени палатки, и, скорее всего, дегустировал купленное из-под полы пиво. Продавца этой палатки ребята знали давно, и, бывало, он, по определённому стуку приоткрывал дверь, протягивал им пакет с бутылками, принимая в ответ мятые рубли.

Ясное дело, не удержался, и ведь сонный был, а какую прыть проявил, подумал Семён, направляясь к Лёхе. Сейчас, зная его особенности характера, с ним было относительно легко, но в первое время знакомства Лёха представлял большую проблему.

Как сейчас перед взором Семёна сиял солнечный сентябрьский день, когда ребята первокурсники решили отметить знакомство небольшим сабантуем, и не придумали ничего лучшего, как запастись дешёвым вином и отправиться на заброшенную стройку, неподалёку от института.

Расположились на бетонном полу четвёртого этажа недостроенного здания, посреди строительного мусора. По странным, непонятно кем, и с какой целью, распространяющим в подростковой среде понятиям, самым крутым является парень, который выпьет больше всех и не опьянеет. И ещё не знакомые друг с другом ребята старались.

Вскоре общение приняло шумное и весёлое направление, и никто не обратил особого внимания на поднявшегося высокого увальня, вдруг зарычавшего, начавшего размахивать руками и ни к селу ни к городу вдруг агрессивно заявившего, что строители все дураки, а он непременно этот дом прямо сейчас достроит.

«Обязательно достроишь» ― ухмыльнулся крепкий жилистый паренёк, Сергей Финяев, уже явный лидер группы, в последствии просто Серёга Финик. Он с силой усадил увальня на место с жёстким наставлением сидеть спокойно.

Но увалень с наставлением был не согласен: немного посидев, он молча поднялся, и уверенным шагом направился к дверному проёму внутренней стены.

Семён тогда не понял, какой ангел толкнул его пойти за ним. Увалень, миновав дверной проём, зашагал к краю бетонного перекрытия, где должна была быть внешняя стена, и где её не было.

Глядя на сутулую спину увальня, Семён понимал, что несмотря на бодрый шаг, увалень был сильно пьян, и на ногах держался каким-то чудом.

Семён остановился поодаль, но слышал бормотание увальня, ругавшего строителей и размышлявшего, с чего он сейчас начнёт достраивать здание.

Решив, что ничего особенного не происходит, Семён уже собрался уйти, как вдруг краем глаза заметил взмах руки увальня, споткнувшегося о пеноблок, и как в замедленных кадрах опрокидывание его массивного тела за пределы перекрытия.

Дальше время остановилось, Семён не понял, как через мгновение оказался рядом, как успел ухватить уже летевшего вниз увальня за ногу. Но больше всего было непонятно, как он сумел втащить столь массивное тело обратно.

С опаской Семён подошёл к краю и глянул вниз: там, из обломков кирпича и кусков бетона хищно торчали длинные арматурины, как будто почерневшие от злости, лишённые добычи. Голова закружилась, и он отпрянул назад.

А Лёха, так звали увальня, даже не просёк, что произошло: он уставился стеклянными глазами на Семёна, и заплетающимся языком предложил выпить.

За время знакомства подобных случаев с ним было немало, но всегда обходилось: то ли ангел хранитель хорошо работал, то ли этим ангелом был Семён.

Рукастый, ловко справляющийся со стуслом или неисправной розеткой, всегда знающий какой материал использовать в том или ином случае Лёха был неважным собеседником для вечно летающего в облаках Семёна, но именно он был тем из немногих, с кем Семён мог общаться легко и открыто.

― Ну чё, пшли? ― довольно хмыкнул Лёха, глядя на Семёна с широкой улыбкой. Объёмистый пакет явно придавал ему бодрости.

Семён вёл Лёху в глубину парка, хотя, в данном случае это понятие было более чем неопределённое: парк сам по себе немаленький, в какой-то момент переходил в настоящий дикий лес, до границ которого Семён за всю свою жизнь не доходил ни разу.

А с парком этим были связаны события, навсегда оставившие зарубки в его памяти. Одна из самых глубоких относилась к первому классу школы, когда Семён со своим дружком Игорьком Вебером впервые попали в городской парк.

Несмотря на разность темпераментов, ребята сошлись на удивление быстро. Игорёк всегда был инициатором приключений, в которые Семён, будучи тогда Сёмой, с удовольствием втягивался.

И вот вскоре после первого сентября Игорёк предложил прогуляться в городской парк, что для таких мелких было стрёмно ― до парка неблизко, и узнай об этом взрослые, то им кранты, но Сёма отказаться не смог,

Прозвенел звонок с последнего урока; друзья, не заходя домой, с ранцами за плечами как настоящие путешественники бодро зашагали в сторону парка.

Ошалев от свободы и парковых чудес, ребята не заметили, как начало смеркаться, а люди и карусели уступили место деревьям и густому кустарнику. Они забрели в дикую часть парка.

Сёме стало страшновато, и он предложил Игорьку вернуться, тот было согласился, но вдруг разглядел за деревьями овраг. Давай по-быстрому позырим, что там, и вернёмся, ответил он.

Овраг оказался большим и глубоким, с крутыми, покрытыми кустарником и падшими стволами склонами. В сумраке на дне угадывался по редким бликам ручей, на тёмном фоне серели округлыми пятнами группки камней, на право, вверх по течению, в центре странного чёрного сооружения мерцала синеватым цветом как будто упавшая с неба звезда.

Некоторое время ребята зачарованно смотрели на мерцавшее чудо, затем, не сговариваясь, полезли вниз, по, казалось бы, непролазному склону.

Сучья драли одежду, царапали кожу, но ребята кроме звезды ничего не замечали.

Опомнился Сёма только когда холодная вода просочилась сквозь завязший в вязком дне ручья ботинок. Чёрное сооружение, теперь уже похожее на алтарь, сейчас казалось не таким уж и близким, но свет звезды стал ярче, видимо, от сгустившейся вокруг тьмы.

Ребята осторожно двинулись вперёд. Обстановка была настолько необычная, что даже шебутной Игорёк шёл молча. Глухую тишину лишь изредка нарушал тихий плеск воды. Если бы не светящаяся маяком точка, хоть как-то иди даже по дну ручья, заваленного валежником, было бы невозможно.

Вдруг, шедший впереди Игорёк остановился, придержав рукой Сёму: слышишь? ― тихо произнёс он.

И Сёма услышал тихие шлепки по воде, в потом и увидел два тускло светящихся красноватым небольших диска. Что-то кричало Сёме: «Беги!» ― но он застыл, как заворожённый.

И только когда он различил быстро приближающееся нечто бесформенное, чёрное, с белыми проблесками клыков, он бросился назад.

Он летел над ручьём, не ощущая препятствий, но тяжёлый хрип чудовища быстро приближался, давая понять, что спасения нет. Но тут боковым зрением он засёк слева большое бревно, лежащее на крутом склоне почти вертикально, и в доли секунды понял ─ это спасение.

Сёма сиганул на покрытый слизью от гнилых листьев ствол, и, царапая трухлявую кору, периодически соскальзывая, начал карабкаться вверх. Мельком он видел, как блеснули в воздухе длинные как ножи когти чудовища, как одно из них полоснуло его по бедру и оставило глубокую борозду на поверхности бревна.

Боль Сёма почувствовал только после того, как выбрался из оврага, но больше его расстроили испачканные в крови штаны, грозящие ему хорошей взбучкой дома.

Отдышавшись, Сёма осмотрелся, Игорька нигде не было. Он хотел было его позвать, но из оврага донёсся жуткий рёв. Сёма невольно подался назад и спрятался за толстое дерево.

Сколько он простоял, он не сказать не мог, но, так и не дождавшись Игорька, отправился домой.

Что тогда было, Семён до сих пор старается глубоко не вспоминать: разъярённые родители, ошалевшие родители Игорька, долгие бесплодные допросы, беседы с милиционерами, и отчаяние от упорного недоверия к его рассказу.

А Игорёк в школе, да и во дворе больше никогда не появлялся. От всей этой истории у Семёна остался только шрам на бедре и неразрешимые сомнения. Про Игорька учитель сказал классу, что его перевели в другую школу, и все в это поверили, а вот был ли жуткий случай в овраге, теперь уже уверенности не было. Но красочный сочный шрам другими причинами не объяснялся.

― Колпак, давай уже здесь… ― раздался за спиной нетерпеливый голос Лёхи. Они проходили мимо чебуречного павильона, вокруг которого располагалось несколько лавок со столиками.

Место было хорошее. Этот уютный павильон нравился Семёну сколько он себя здесь помнил. Именно сюда он пригласил Маринку в первые дни близкого знакомства, угостить её вкуснейшими, как ему казалось, чебуреками в городе. И именно тогда с ними случились две первые неприятности.

Семён выбрал будний день, думая, что в безлюдье и тишине им будет комфортнее, да и встретить знакомых было маловероятно.

Был тёплый осенний вечер, смеркалось, безлюдье и тишина, прохладный воздух насыщен ароматом листвы, без густого запаха шашлыка выходного дня. Семёну часто приходило в голову, что сущность этого места можно постичь только в будни.

― Ты тоже любишь тишину? ― вдруг спорила Маринка, видимо, почувствовав неловкость от затянувшегося молчания. Было видно, что она, неизбалованная свиданиями, напряжена так, что не обратила внимания что принесённые официантом чебуреки были вчерашние, подогретые.

А Семён, как это с ним бывало, просто погрузился в созерцание.

― Да, тишина…. В ней лучше слышно… ― наконец ответил он, исподволь окинув её взглядом. Старомодная причёска с кульком на затылке, бледные, почти бесцветные глаза, уставившиеся на полноватые ладони, беспомощно положенные перед собой на стол, чуть раскрытые пухлые губы, видимо, не знавшие никакой помады, кроме гигиенической ― всё придавало ей вид искреннего, вдумчивого человека.

Так ли ты всё понимаешь, мышка, подумал он, или это просто поверхностное? Да, ты слишком не похожа на остальных, но это ещё ничего не значит. Но одно мне ясно ― ты мыслишь! А это редкость.

― Если хочешь, возьми пива, я не против, ― вдруг предложила она.

― С чего ты взяла? Если тебе нужно, так и скажи, закажу, ― с некоторым раздражением ответил Семён.

Маринка смутилась, её ладошки сложились в кулачки: ― Я алкоголь не принимаю, совсем, ― тихо сказала она. ― А ты ведь с парнями иногда выпиваешь, я видела. Что тут такого, возьми себе, не стесняйся.

Семёна вдруг окончательно охватило раздражение. Он пытался сделать несколько глубоких вдохов, но справиться с собой не сумел.

― А ты, значит, совсем не пьющая? Все, значит, пьющие, а ты нет?

― При чём тут все? ― Маринка сжимала разжимала кулачки, не отрывая от них взгляда, ― все разные. У меня просто генетика такая.

― Генетика? ― Семён уставился на неё зло сощуренными глазами. — Это что за генетика такая? Ты сама-то понимаешь, о чём говоришь?

― Ты не знаешь, что такое ДНК? ― Маринка, как ему показалось, презрительно приподняла брови и приняла его взгляд в упор.

― Представь себе, не знаю! ― повысил голос Семён, ― а ты его видела? Хоть одну фотографию, видела? Или просто начиталась умных книжек?

Теперь взгляд Маринки был откровенно презрительным, она отодвинула картонную тарелку с чебуреками, слегка повернула голову и приподняла подбородок:

― Вообще-то это банальная образованность, и, если ты….

Семён ударил ладонью по столу и скривил губы:

― Ты… слушай, ты! Ты что, считаешь себя самой умной? Все, видишь ли, не образованные, а у тебя генетика?!

Он понимал, что несёт его совсем не в ту сторону, но остановиться уже не мог. К тому же Маринка, сперва сконфуженная встречей, сейчас проявляла необыкновенную твёрдость, или, как ему казалось, упёртость.

Редко что могло вывести его из себя, но, как выяснилось впоследствии, Маринка этой способностью владела виртуозно.

Некоторое время Семён не мог справиться с перехваченным дыханием и продолжить язвительную речь, и только смотрел на Маринку ненавидящим взглядом.

─ О, кролики! ─ раздался вдруг голос со стороны. Семён повернулся в эту сторону и мгновенно похолодел: из перелеска неподалёку показалась компания парней, явно не трезвых. Интуитивно Семён чувствовал исходящую от них опасность.

Будь он один, он сумел бы убежать, просторы парка были хорошо, знакомы, но надеяться, что Маринка за ним поспеет, не приходилось.

─ Угости чебуреком, красавица, ─ ехидно произнёс подсевший к Маринке парень, видимо, главарь, и взял с её тарелки двумя пальцами чебурек. Лицо парня серое, изъеденное то ли оспой, то ли следами сильно нездорового образа жизни искажалось хищным азартом. Сам он грозно вида не имел, и, будь он один, Семён бы с ним справился, но вокруг стола стояли и отпускали похабные шуточки довольно крепкие парни.

Ситуация была безвыходная, Семён неподвижно смотрел в сторону, чтобы не видеть Маринку.

И вдруг, неожиданно для самого себя, он, как бы нехотя, сказал:

─ Я бы не стал пробовать, Мокрица не советует, говорит, что тут мясо тухлое используют. Я вот просто взял, проверить….

Семён шкурой почувствовал, как парень напрягся, и сверлил его взглядом.

─ Ты что, мою сестру знаешь? Вроде, её так только я называю, ─ наконец спросил он.

─ Ну да, ─ не задумываясь сказал Семён, ─ как она сейчас?

─ Дома корчится, траванулась чем-то, ─ ответил парень и брезгливо бросил чебурек на тарелку. ─ Ладно, чуваки, пусть кролики травятся, пошли отсюда.

Когда компания скрылась за деревьями, Семён, не глядя на Маринку, бросил:

─ Быстро, уходим. И тихо.

Только выйдя из ворот парка на улицу, где было много прохожих, Маринка благоговейным голосом спросила:

─ А откуда ты знаешь эту Мокрицу?

─, Не поверишь, вообще не знаю, просто в голову пришло. По наитию, или, может это гены… ─ улыбнулся Семён.

Да, место удобное, вон хотя бы за тем же столиком, но, для Лёхи слишком открытое, решил Семён, надо подальше. Конечно, не до Сумрачного оврага, куда он ходил с Игорьком, до него слишком далеко, и сейчас Семёну было непонятно, как они тогда до него добрались.

А вот, немного вперёд по дорожке, и в густую рощицу, там скамейки и абсолютно темно, будет самый раз. Сейчас, Боб, потерпи немного, думал Семён, почти пришли, будет тебе радость. А ведь идти не хотел, спать, видите-ли, пора, но, знаем мы методы против твоей лени!

Пожалуй, даже слишком темно, ─ сказал про себя Семён, осматриваясь. Разглядеть контуры скамейки помогал лишь едва различимый свет видневшегося вдалеке между деревьями фонаря, ─, пожалуй, окружи тебя хоть толпа чёрных клякс ─ не заметишь.

Но с надёжным Лёхой Семёну всегда было спокойно, может быть, очутись они даже в аду. Нет, силачом он не был, был крупным, высоким, но рыхловатым. В компании были ребята куда как покрепче, но положиться Семён мог бы ну разве что на вожака Серёгу Финика, и то не до конца.

А главное ─ Лёха не раздражал, даже когда нёс, по мнению Семёна, абсолютную ахинею.

─ И ты, Боб, на самом деле, в это веришь? ─ улыбнулся Семён, по-доброму глядя на Лёху, после его рассказа, что в ссудный час все мертвецы восстанут и отправятся на суд небесный.

─ Так бабушка говорит, ─ ответил Лёха, и по его прищуренным глазам никто другой бы не понял, шутит он или нет. Но Семён знал, что не шутит, бабушка для него непререкаемый авторитет.

И именно потому он, несмотря на насмешки товарищей, никогда не собирал лисички, ибо бабушка сказала, что это грибы плохие, и по этой причине их даже черви не едят.

Тогда, в их первом походе за грибами Семён, услышав это, усмехнулся и почесал затылок: действительно ведь, червивых лисичек он никогда не видел, но не потому же, что они плохие. Но Лёха никаких доводов не слушал.

─ Давай, что ли, откупоривай, ─ сказал Семён, ─ усаживаясь на лавку. Лёха положил пакет на землю, достал бутылку и протянул Семёну: ─ Ну, Колпак, за курсовую! ─ игриво торжественно произнёс он и приложился к горлышку.

Да-да, уж курсовая тебя волнует больше всего, улыбнулся Семён и сделал глубокий глоток. Жгучим ручейком пиво протекло внутрь, и стало как будто веселее. Эх, жулик, крепкого взял, усмехнулся Семён и откинулся на спинку скамейки.

Сквозь густые ветви замерцали звёзды, тьма уже не была непроглядной, холодный воздух стал свежим, а по телу Семёна растеклось блаженство.

И пусть потом с Лёхой возникнут проблемы: он потеряет адекватность и его придётся утихомиривать и вести до самого дома, и пусть даже появится милицейский патруль и их заберут в вытрезвитель ─ всё это лишь внешнее, на душе всё равно будет тихо и мирно.

Никогда у Семёна не возникало желания возражать Лёхе на любые его высказывания, в этом плане он, пожалуй, был единственным человеком на планете.

За умные разговоры с Маринкой приходилось платить нервными срывами и долгими переживаниями, но в них он нуждался, а кроме неё собеседников в его окружении не было.

Разве что ещё с Корнеевой Динкой, официальной подругой, он пусть и не полностью, но был самим собой. Динка, черноволосая красавица, гимнастка, весёлая и искренняя, всегда смотрела на Семёна с лукавым добрым прищуром, но высокие темы были от неё далеки.

Он смотрел на неё сочувствующим взглядом и призывал бросить гимнастику, приводя веские аргументы её вреда для здоровья, а заняться лучше лёгкой атлетикой, которой он сам занимался ещё в школе, и сейчас выступал за курс на институтских и городских соревнованиях.

Она улыбалась, сверкая на него лукавыми темно-карими глазами, как будто считала его речь про губительные изгибы позвоночника несерьёзным бредом дилетанта. Он принимал её скепсис спокойно, понимая, что мыслить шире она не способна.

Со всеми остальными Семён был в маске. Причём для каждой обстановки маска была своя, а иногда, для новой обстановки, её приходилось создавать.

Над этим свойством мира Семён иногда размышлял, сидя перед свечой вечером. Почему та область мира, где ему сейчас суждено жить, устроена именно так? Ясного ответа пока не было, но появлялись более мелкие, частные ответы: например, проблемы Маринки в обществе явно были из-за того, что она не соблюдала правила этой области ─ не желала использовать маски.

Не может быть, чтобы мир был так несовершенен. Значит, в том, что люди, такие, какие они есть, в большинстве своём не мыслящие, не чувствительные, не понимающие, что гармоничные отношения с себе подобными были бы только на пользу им самим и всем окружающим, есть какой-то смысл. Но понять ─ какой, казалось, было слишком трудно. И огонь свечи пока молчал, или, оставался непонятным.

Лёха был уже пьян, и, как бы не было Семёну сейчас хорошо, надо было возвращаться. На его удивление сегодня их посиделки обошлись без приключений.