Седьмая жизнь

Глава 1

1

Раз…

Золотые чаши до краёв наполнены густым молоком, тиной и лотосом пахнет нильский окунь из священных прудов, у алтаря на пальмовых листьях разложен хлеб, пропитанный мёдом. Драгоценные камни на шее — горячие и тяжёлые, слепят, когда она поворачивает голову.

— О, Бастет! — поют жрецы в белых одеждах с головами, выбритыми до блеска. — Дочь Солнца, око Ра!

Горячий песок, запах ладана и мирры. Шуршание систров заставляет дрожать тишину, и она чувствует, как вибрации проходят сквозь тело, превращая кровь в свет.

— Ты разгоняешь тьму своим взглядом, — голоса жрецов то поднимаются к потолку, где между каменных балок клубится дым, подсвеченный снизу сотнями масляных ламп, то падают до шёпота, и тогда становится слышно, как шуршат по камню песчинки, принесённые ветром из пустыни. — Ты охраняешь дом Ра, когда он спускается за горизонт. Ты — та, кто топчет змея Апопа, проклятого врага богов!

Дым колышется, и из него проступают каменные морды — огромные кошки с человеческими глазами. Они стоят вдоль стен, между колонн, в тёмных нишах, смотрят на неё с завистью. Им достанется только дым, а тёплое молоко и свежая рыба — это ей.

Жрецы кланяются до земли, касаются каменного пола.

— Славься, Бастет…

— Славься… — эхо дрожит в воздухе, но это уже не голоса жрецов. Это ветер, играющий в петлях старых ворот.

И то, что клонит голову вниз, не дает дышать, — не прохладные драгоценные камни. Это сама шея вспухла огромным пузырем, и внутри теперь все пахнет гнилым мясом. А вместо мягкой подстилки под животом спрессованная осенняя листва. Мокрая, гниющая труха, от которой тянет могильным холодом промерзшей почвы.

— Ты ж горемычная, — глубокий нутряной голос доносится словно уже из-за завесы между тем миром и этим. — Еще одну подбросили … И смотри-ка, добрые какие, пакет с кормом оставили. Совесть, значит, очистили. А что у нас тут? Господи Исусе… Какая дыня выросла…

От рук несёт йодом и дёгтем, а ещё — смертью, не одной, многими. Страшно, опасно, но не хватает сил даже пошевелиться.

— Не жилец ты, милая. Сколько у тебя жизней осталось? Ну, не дрожи, повезло тебе. Аллочка поможет, если осталась хоть одна…

Издалека завыла собака — длинно, тоскливо, предвещая скорый приход настоящей зимы.

…Раз… богокошка в Древнем Египте, два — вечно беременная и многодетная нищенка, три — породистая красавица, и ошейник весь в стразах Сваровски, четыре…. Не помню, всё плывёт в голове… Люди говорят, что у кошки то ли семь, то ли девять жизней… Сколько их было у меня? Жизней?

2

Усадьба просыпалась неохотно, медленно стряхивая с себя остатки тепла в промозглую утреннюю стынь. Ноябрьский морозец уже забирался даже под ватник, и Наталья поёжилась, окидывая взглядом своё хозяйство. «Остров надежды». Так назвала она свой приют, когда ещё не понимала: невозможно создать хотя бы кусочек рая на земле, если у тебя на это недостаточно времени, сил и средств. А у кого их достаточно? Разве что у Господа Бога, только он что-то не сильно торопится.

Двухэтажный особняк стоял в глубине двора, крепкий, но всё ещё какой-то недоделанный. Второе окно наверху, где изначально планировалась мансарда, было заколочено фанерой, так как деньги закончились ещё на стропилах; между завитками ковки на резных перилах крыльца сушились видавшие виды резиновые сапоги всех размеров.

На этом фоне казался дурацким, по-детски наивным фонтан, который торчал посреди двора в окружении статуй «под Грецию» — уже грязно-серых, с облупившимися носами. Кичевые, дешёвые, но, когда Наталья покупала их, казалось, что так будет красиво. Мечты всегда разбиваются о реальность. Разве сама она в юности представляла своё будущее в рабочих сапогах, над голенищами которых пузырились несвежие штаны, неповоротливой толстовке и тёплой вязаной шапке с нелепым детским помпоном?

Красивой оставалась только белоснежная ажурная беседка с круглыми стильными плафонами фонарей. «Не всё сразу», — напомнила себе Наталья.

Не всё сразу…

Владимир возился у подсобки, разгружая «Газель». Из-под задравшегося ватника торчали полы строгого костюма «на выход», уже порядком измятого после нескольких часов в дороге.

Наталья подошла, протянула руку к мешку, но Владимир перехватил её запястье.

— Вовка, да пусти ты! Я что, хрустальная? Дай сюда, помогу.

От мужа пахло бензином, немного — городом, откуда он только что вернулся, но сильнее всего — терпким запахом псины, который намертво въелся в их кожу.

— Хочешь грыжу заработать?

Она хотела возразить, но он уже отвернулся, снова принялся за ящики — пересчитывал их, беззвучно шевеля губами и касаясь каждого пальцем.

— Лиза на поправку пошла, — сказала Наталья.

— Это которая?

— Которую охотники принесли. Нашли в гнезде, где выводок полностью съели клещи. Принесли нам усеянную этими паразитами, всю кровь они ей выпили. Одна шкурка оставалась.

Он нахмурился, вспоминая, потом взгляд прояснился.

— А, это тот крошечный лисёнок…

— Она самая, — кивнула Наталья. — Анемия почти прошла. Гемоглобин повысился. Вес начала набирать.

Владимир толкнул дверь и нырнул под притолоку подсобки, выпуская наружу застоявшееся тепло с резким запахом аммиака.

— Ты посчитала? — гулко донеслось оттуда, отражаясь от бетонных стен.

Наталья пнула ближайший ящик, придвигая его ко входу.

— Как и каждый месяц — двести тысяч рублей. Еда, вода, свет, земля, лекарства. Только для кошек на прошлой неделе привезли двести сорок килограммов селедки.

Он вынырнул, щурясь от света, подхватил контейнер. Пластик в замёрзших руках противно хрустнул, и на серый бетон повалились синие куриные крылья.

— Твою ж мать!

Оба опустились на корточки, сгребая вместе с крыльями комки грязи. Защёлки встали на место с глухим щелчком. Владимир перехватил ручку, взваливая коробку на плечо.

— Ты иди, иди в дом, лишний раз не мёрзни. Я разгружусь, и на фабрику...

Наталья послушно развернулась, но вдруг остановилась, вспомнив. Приподнялась на цыпочках, целуя его в колючую щёку.

— Володь, вчера журналисты звонили. Хотят про приют фильм снять. После обеда обещали приехать... Может, кто увидит и поможет.

Муж шагнул в тёмный проём:

— Ты главное Пулю не забудь закрыть, — донеслось уже изнутри. — Сумасшедшая собака... В вечном неадеквате.

Наталья посмотрела на свои посиневшие от холода ладони:

— Любой станет неадекватным, — тихо сказала она сама себе. — С пулей, застрявшей в голове... Если выживет.

В сараюшке с порога на неё с радостным визгом обрушилась пахнущая тёплым молоком неразбериха. Маленькие собачата, толкаясь, лезли по головам, пытались попасть под руки. Чёрная, гладкошёрстная дворняжка внезапно прыгнула прямо на грудь, и Наталья едва устояла, рассеянно почесала псину за ухом и спихнула на пол.

Она чуть не запнулась об эмалированное ведро, мазнула взглядом по покосившемуся шкафу, тумбочкам, изъеденным не только временем, но и зубами. Глянув на этажерки, где теснились банки с лекарствами, мимоходом прикинула: хватит — не хватит, надо заказывать. Старая двухконфорочная плита булькала и плевалась густым варевом из выщербленной кастрюли.

И только тогда заметила в углу невнятную кучку, которую в первый момент приняла за тряпки.

— Аллочка! — крикнула Наталья с некстати подступившей злостью на бардак, который придётся разгребать самой.

— Я сколько раз говорила? Почему мертвых не убрала?

Аллочка вышла из второй комнаты, вытирая руки о фартук, натянутый поверх старой горнолыжной куртки с чужого плеча. От того, что фартук перетянул торс, куртка пузырилась на спине, и фигура тощей помощницы казалась вязанкой колбасы.

— Да когда бы я успела? — голос у неё был низкий, прокуренный, лишённый всякой интонации. — Тащат и тащат. Найдут какого полудохлого на улице и помирать волокут сюда. Из других городов уже полутрупы везут. Своего мусора мало. Когда это уже прекратится?

— Когда царство божие настанет на земле, — с усталой уверенностью ответила Наталья.

Аллочка хмыкнула. Она перевела взгляд на маленького щенка, который самозабвенно гонялся за своим хвостом. Вертелся юлой против часовой стрелки, скользил лапами по бетону, пытаясь ухватить собственный зад. Взрослые псы лениво кружили вокруг, включаясь в свою любимую игру «собачка-кусачка»: щёлкали зубами, стараясь задеть пушистую шкурку щенка.

Наконец тот сбился с ритма: запутался в собственных лапах, плюхнулся на бок, смешно мотнув головой. Игра ему надоела. Он взвизгнул обиженно и кинулся к Лорду, поседевшему псу с гноящейся раной на боку.

Взрослые собаки разом остановились. Замерли, словно уперлись в невидимую стену, очерчивающую лежанку раненого. Только Кнопка, в силу младенческого идиотизма и избытка дурной силы, ничего не почуял. Этот комочек слепого жизнелюбия подкатился к огромному чёрному телу, завозился, устраиваясь под горячей шкурой.

— Помоги мне с Лордом…

Наталья опустилась на корточки, заглянула в морду пса. Глаза Лорда были выцветшими, жёлтыми, человеческими. Собака не скулила, просто смотрела, медленно мигая тяжёлыми веками.

— Потерпи немного, мой хороший… — Наталья протянула руку, коснулась жёсткого загривка. — И почему, кроме как на грязи и крови, в этом мире рай строить больше не на чем? Не знаешь? Ты думаешь, там ничего нет? Ни любви, ни веры? А как насчёт надежды? Хоть её-то я могу тебе дать?

За спиной коротко шаркнули шаги. Пахнуло табаком и мокрой шерстью — Аллочка вернулась, поставила на пол эмалированный таз. Деревянная ручка щётки стукнула о край.

Наталья склонилась над собакой. Рана зияла ярко-красным провалом в чёрной шкуре — воспалённая, влажная, похожая на разодранный крючком рот рыбы. Рядом приткнулся Кнопка, засопел, сразу же засыпая.

— Смотри... Он же горяченький, как печка. Потому щенята к нему и липнут, погреться лезут… — Наталья поддела щенка ладонью под мягкий живот, легонько отбросила в сторону. — Кыш! Иди во двор, нечего тут…

Кнопка обиженно тявкнул, перекувыркнулся через голову, но тут же вскочил. Принял толчок за начало новой игры. Понёсся вокруг Натальи кругами, высоко подбрасывая зад, пытаясь цапнуть её за полу куртки. Она засмеялась, отмахиваясь от него локтем, словно от назойливой мухи.

Аллочка опустилась на одно колено с другой стороны от Лорда.

— Удивляюсь я вам… — она макнула тряпку в эмалированный таз, вода сразу стала мутно-розовой. — Вы как будто святая. Или блаженная, как люди говорят.

Приложила мокрую ткань к ране. Лорд только крупно вздрогнул всем телом и тяжело, со свистом выдохнул. Аллочка достала бутылку с перекисью, сорвала крышку и щедро плеснула прозрачную жидкость на багровую дыру в боку собаки. Жидкость зашипела, вспенилась белой пеной, тут же перемешавшейся с сукровицей. Лорд из последних сил дёрнулся.

— Тише, тише, хороший… — Наталья перехватила его челюсти рукой, зафиксировала. — Терпи…

Она отпихнула Кнопку коленом, и он отскочил, но тут же вернулся, тычась мокрым носом в её ладонь.

— Иди, иди во двор…

Щенок, наконец, понял, что игра закончилась, вильнул хвостом и побежал к двери.

Наталья тяжело поднялась, разминая затёкшую поясницу. Аллочка сгребла окровавленные тряпки в охапку, бросила в ведро. Вода тут же загустела, стала почти чёрной.

Кошки равнодушно наблюдали за происходящим с верхнего яруса. Собаки же, обрадованные, что хозяйка отошла от Лорда, настойчиво тыкались мордами в колени, и она гладила их, не глядя, кто подвернулся под руку.

Взгляд остановился на странной пустоте вокруг чистой, ухоженной кошки, лежащей на верхнем ярусе. Это была такая же «мёртвая зона», которая незримо отсекала остальных и от Лорда. Зверьё безошибочно чуяло близкую смерть: на шее кошки набух огромный тяжёлый пузырь, который даже в полумраке невозможно было не заметить.

— Посмотри здесь, — сказала Наталья, не повышая голоса. — Кошка, которую вчера подбросили с коробкой корма, кажется, не жилец.

Аллочка вытерла руки о фартук, подошла, заглянула кошке в глаза. На лице у неё появилось выражение — не жалость, а что-то другое, похожее на усталую покорность.

— Да уж, — сказала она тихо. — Какой там жилец…

— Вот и смотри мне, — сказала Наталья. — Убери вовремя, чтобы у нас тут трупы перед глазами не валялись.

3

«Два… Тёмная подворотня, раздутый живот скребёт о холодный асфальт… Копошатся крошечные, слепые комочки, высасывают досуха до раздутых, кровоточащих сосков, потому что молока нет… Вечно беременная, вечно голодная… Нет, это была паршивая жизнь, не стоит вспоминать. Три… Как же шумно здесь, не могу сосредоточиться, чтобы сосчитать, осталась ли хоть одна…»

Эти шумные собаки возились и визжали где-то далеко, но все равно раздражали, и еще противно шаркали боты Аллочки, которая варила еду в большом оцинкованном ведре. Звери сбились в кучу, поскуливали в предчувствии обеда. Помощница мешала большой деревянной палкой, низко склонившись над плитой. Пар оседал каплями на её плоском лице. Мешалка размеренно билась о стенки — бум... бум... бум — глухо, вязко, словно отсчитывая удары сердца. А потом к этому ритму добавился голос. Аллочка начала напевать тихо, раскачиваясь в такт ударам. Голос шёл откуда-то из самой груди.

Баю-бай, мой бедный кот…

Скоро всем конец придёт.

Спите глазки, спите лапки,

Не найдут вас в старой тряпке...

Аллочка подняла голову и посмотрела не на Мусю, а прямо сквозь бетонную стену подсобки, во тьму, сгущавшуюся за спиной кошки. Словно там, в пустоте, стояла очередь призраков, и Аллочка считала столпившихся у невидимого выхода по головам.

Её голос опять затянул тягучую мелодию, перевирая мотив колыбельной до неузнаваемости.

«Что ж она фальшивит-то так… Шесть… В этой жизни была девочка. Точно. Была девочка. Или это был мальчик? Мне завязывали бант на шее. Пока не начала расти шишка. Как она мне мешает, эта шишка… Три — ошейник в стразах и мягкий домик…»

Аллочка перестала стучать. Она подошла ближе, заслонив собой тусклый свет лампочки. Лицо помощницы оказалось совсем близко — широкое, бесформенное, с темной полоской десны, мелькнувшей в усмешке.

— Дышит пока, сердешная, — прогудел её голос. — Пусть ещё полежит. Здесь теплее, и живые кругом. Шёрстка-то, глянь, какая ухоженная. Вот так-то, девонька… Ты ж, как и я. Пока здоровая — нужна была. А как заболела — «пожалте, Аллочка, на улицу, а то у вас долги»…

Заскрипели половицы под растоптанными ботами. Глухие удары дерева о металл возобновились: бум... бум... бум.

«Шесть — это точно, девочка, которая мне бантик завязывала… А пять? Не помню… Но седьмая ещё осталась… Ещё одна жизнь…»

Аллочка положила палку поперёк ведра, медленно повернула голову к стене, словно всматривалась сквозь бетон. И взгляд её был всё такой же пустой, рыбий.

— Кажется, повезло тебе, девонька. Давай посмотрим, что за шкурку нам прислали… Ох ты ж… Красивая.

4

У кованых ворот с надписью «ОСТРОВ НАДЕЖДЫ» оператор, похожий на нахохлившуюся от холода птицу в объемной амуниции, аккуратно выгружал кофры с аппаратурой. Высокая блондинка в меховом жакете разговаривала по телефону, нервно постукивая шпилькой сапога по мерзлому гравию.

— Это она нарочно меня в этот социальный отдел сослала, — девушка старательно дышала в сторону, чтобы пар не касался белоснежного меха. — Да, и не смейся, я в ссылке. Практически в Сибири. Ну и что, что на встречу с патриархом в красном пальто пришла? А она знает, от кого это пальто? Вот именно, не догадывается.

Она передразнила невидимую собеседницу, скособочив лицо:

— «Скромнее нужно быть, Илона»… Завидует она мне, старая сука. Теперь репортаж делать о какой-то сектантке с кошками. Ну да, о милосердии. И кому это нужно в прайм-тайм? А сегодня вечером туса в «Гладиаторе», идешь?

Оператор поднял голову, щурясь от низкого зимнего солнца, плотнее запахнул видавший виды пуховик. Он увидел, как калитка приюта со скрипом пошла внутрь, выпуская женщину в теплой вязаной шапке с нелепым помпоном.

— Илона… — кашлянул он предупреждающе.

— Вы — Наталья? — Илона мгновенно преобразилась. На лице расцвела лучезарно-профессиональная улыбка, телефон исчез в кармане. — Мы вам вчера звонили…

Наталья молча кивнула, заворожённо уставившись на белоснежный жакет гостьи. Потом перевела взгляд на лицо, с болезненным удовольствием отмечая разглаженное в дорогом салоне межбровье и модный цвет губной помады.

— Илона? Здравствуйте.

— Я поражаюсь вашему героизму. — Илона шагнула навстречу, но остановилась ровно за секунду до того, как их личные пространства могли соприкоснуться. — Вы та самая бизнес-вумен, которая взяла ссуду в банке, заложив дом, машину и мебельный бизнес, чтобы выкупить здание под частный приют для бездомных животных?

— Это всё не так героически… — Наталья повела плечом, словно сбрасывая наваждение. — Пять лет я не могла новые колготки себе купить.

— Да вы что! — искренне ужаснулась Илона.

Наталья отвела глаза, посмотрев на свои руки.

— За три дня до выплаты переставала спать: наберу, не наберу денег. Сейчас вот закончилась ссуда, мы начинаем делать ремонт, и все вкладываем в это. Так что не обессудьте, пока у нас до совершенства далеко…

Она пошла вперёд, не оборачиваясь, и её ватник был застёгнут на все пуговицы, кроме одной, нижней. Из-под неё торчал край фланелевой рубашки. Илона заметила это, когда Наталья повернулась к ней и сказала:

— Осторожнее, дальше будет скользко.

Илона пробежала взглядом по нелепым гипсовым статуям, по застывшему фонтану, а затем замерла, когда увидела в глубине двора небольшой сад, будто вставленный в замызганную реальность осколок прекрасного панно.

Ноябрь здесь так и не наступил. Соседские сады стояли голые, и это было естественно, хоть и грустно. А здесь всё ещё цвели жёлтые цветы на подсохших стеблях так нелепо, почти неприлично, как если бы кто-то не снял траур после положенного срока. Сад стоял густой, влажный, дышащий гнилым золотом перезрелых слив, хотя по всем законам природы они должны были сгнить еще месяц назад. Кусты бересклета, обсыпанные розовыми коробочками, выглядели настороженными, будто сами не верили, что ещё держатся. Среди веток мелкими камешками чернели ягоды ежевики.

Сквозь кусты продрался рыжий кот, нырнул в теплицу, и через стекло было видно, как он что-то вынюхивает у корней пышной и свежей виноградной лозы.

— У вас приличный особняк, — лицо Илоны словно просветлело изнутри. Она выдохнула с явным облегчением. — Даже не ожидала. Так мило.

— Мило, — равнодушно повторила Наталья. — Это Аллочка… Руки золотые, ей бы в ботаническом саду работать. Здесь всё вопреки здравому смыслу растет. Одна беда — гниет так же быстро, не успеваем собирать. Этот райский уголок никак до ума довести не можем. Не хватает времени, средств и сил.

— На красоту всегда можно выделить время, — Илона поправила волосы, стряхнула с рукава невидимую пылинку.

— У нас сил хватает только на то, чтобы залечить раны и убрать грязь, — ответила Наталья. — Остальное не успеваем.

Илона понимающе кивнула.

— Знаете, — сказала она, наклоняя голову, — вам бы пройти коучинг личностного роста. У меня есть подруга — прекрасный коуч. Я дам вам телефон, она поможет вам навести порядок в самоорганизации и…

— Саня! — резко закричала Наталья. — Ты куда мешки попёр? Там же ещё дерьмо не убрано! Оставь, где лежали!

Она повернулась к Илоне, и лицо её уже было спокойным, как будто ничего не произошло.

— Извините, — сказала она. — Работники.

Илона растерянно моргнула.

— …вы научитесь управлять своей жизнью, — договорила она, но голос её уже потерял уверенность.

Наталья повела их дальше, туда, где вымощенная дорожка обрывалась в другой мир. Они подошли к забору, на котором сушились вверх дном большие алюминиевые кастрюли и вёдра, и оператор взял картинку в панораму. Сразу запахло мокрой шерстью и прелыми опилками так кисло, что защипало в носу.

Собаки высыпали из подсобки не все сразу, а как-то по очереди. Сначала Кнопка кубарем скатился с крыльца, потом ещё две, потом ещё… Оператор суматошно снимал, как они тычутся в объектив мокрыми носами, и в видоискателе, тут же заляпанном слюной, мелькали лапы, уши, глаза, а потом камера дёрнулась в сторону, потому что из будки показалась огромная зевающая зубастая пасть.

— Шумно, конечно, — сказала Наталья, и в голосе её мелькнуло что-то похожее на извинение. — Но в сутки к нам поступает от восьми до двадцати животных, забирают по два-три, и то не каждый день. А главное наше правило: право на жизнь имеют все. Так что те, кто никому не нужен, будут у нас жить столько, сколько они будут жить.

Илона привычно растянулась той улыбкой, которую включают для камеры, когда оператор берёт крупный план, шагнула на доски, перекинутые через размокшую землю, и теперь смотрела только под ноги, потому что идти, глядя по сторонам, было невозможно: доски качались, хлюпали, и под ними угадывалась топь.

— Блин! — она всё-таки качнулась, оступилась. Сапог, бежевый, замшевый, который Илона выбирала утром между тремя парами и остановилась на этой, потому что она подходила к сумке, теперь один из неё был по щиколотку в жирном, тёмном месиве.

Наталья подхватила её под локоть и, поддержав, не отпустила, потому что девушка всё ещё стояла на одной ноге, балансируя на осклизлых досках.

— Ну что же вы… — покачала головой Наталья. — Я предупреждала: надевайте то, что не жалко. Тут не Париж…

Явно она произносила про Париж не впервые, даже с каким-то самоуничижительным удовольствием.

Илона уже открыла рот, чтобы ответить, и тут в кадре, который держал оператор, что-то мелькнуло. Камера резко дёрнулась, ушла следом, а Илона, всё ещё стоя на одной ноге, увидела чёрно-белую дворняжку, которая прыгала на передних лапах, совсем как цирковое животное, которое выводят на манеж для веселья.

Только тут никто не веселился. Задних лап у собаки не было, вместо них торчали культи, обмотанные тряпками, и она выпрыгивала рывками, подбрасывая заднюю часть тела. Это выглядело так противоестественно, что Илона забыла и про сапог, и про грязь, и вообще про всё, и просто смотрела на приближающуюся собаку. Девушка чувствовала, как по её ноге в луже холод поднимается от щиколотки выше, но она не могла пошевелиться. Уродец уставился на неё, Илону, и в этих влажных глазах застыло нечто, от чего внутри всё сжималось и хотелось закричать.

— Катюша, — сказала Наталья, отпуская локоть девушки, присела на корточки, и голос её вдруг стал другим — тёплым, мягким, как будто она разговаривала с больным ребёнком. — Катюша, иди сюда, девочка.

Собака, услышав голос, радостно взвизгнула, выпрыгнула вперёд, и теперь она была совсем близко. Илона видела, как на культях, обмотанных тряпками, проступают тёмные пятна, и шерсть на боках свалялась в колтуны, и дышала эта Катюша часто, с присвистом, потому что каждое движение давалось ей с трудом.

— Мама у Катюши умная была, — сказала Наталья, и она уже гладила собаку, а та, прикрыв глаза, визжала от счастья и лизала её руки. Розовый язык оставлял на коже влажные следы, которые хозяйка не замечала. — Родила на улице, в лютый мороз. Лапы отмёрзли, и мама их отгрызла. Иначе бы щенок умер от гангрены.

Она говорила это спокойно, как будто рассуждала о погоде или о том, что у них в этом году уродилась картошка, или о чём-то ещё обыденном, и Илона слушала, но не слышала, потому что собака теперь лежала на боку и подставляла Наталье живот, и дышала часто, прерывисто, и в этом дыхании было столько неправильного счастья, что невозможно вынести.

— Очень трогательная история.

Илона наконец-то вытащила ногу из лужи.

— Боже, — сказала она. — Какой ужас.

Сапог из пары, месяц назад купленной за двенадцать тысяч, теперь испорчен навсегда.

— А вы можете ещё позвать безногого, чтобы я успел снять? — спросил оператор чуть раздражённо, потому что он и так потерял много времени на крупный план, и ему нужно было снять репортажную динамику.

Наталья поднялась с корточек, и в движении её оставалась спокойная, деловая собранность, которая была в ней всё это время, с самого начала, когда они только вошли во двор.

— Сейчас, — сказала она, уже шагая к крыльцу подсобки. — Я сейчас.

В видоискателе мелькала спина Натальи, поднимающейся по ступенькам, и тени, которые лежали у крыльца, и шерсть, которая клочьями висела на сетке вольеров. Оператор перевел объектив на крыльцо, где хозяйка отмахивалась от лохматого пса.

— Пиратушка, уйди! — сказала она и тут же, не переводя дыхания, заворковала по-другому, как над младенцем, который не может ответить, но должен понять интонацию: — Катенька, Катюшенька… Скорей, скорей, мой сладенький…

И Катюша подпрыгнула на передних лапах и бодро, с какой-то неожиданной, почти танцующей лёгкостью, начала взбираться по ступенькам, отстукивая, как метроном.

Наталья наклонилась, подхватила собаку, и та повисла у неё на руках, как тряпичная кукла, но, вывернув голову, смотрела на Наталью так, будто, кроме хозяйки, больше ничего в мире не существовало.

— Мы даже не понимаем, что нужно на четырех ножках ходить, — сказала Наталья, и голос её звучал не для Илоны, а для собаки, и пальцы её, грубые, с обломанными ногтями, перебирали колтуны на загривке Катюши. Та прикрыла глаза, мелко-мелко суча обрубками в воздухе от удовольствия. — Для таких собачек есть специальные колясочки, — повернулась хозяйка к Илоне, и голос её стал по-прежнему деловым, — но ей не нужно, она научилась с детства держать свой вес.

Наталья вдруг перестала улыбаться. Она как-то слишком пронзительно посмотрела на Илону, будто увидела ее только что.

— А вы ведь не очень любите животных? — без укора спросила Наталья. Просто устанавливая факт, типа: а вы ведь левша, я это сразу заметила по тому, как вы держите ложку. Но колючий взгляд царапал под кожей.

Илона улыбнулась обезоруживающе и доверчиво, даже немного наивно, но это всегда помогало во время сложных интервью мимикрировать под «свою».

— Что вы! — воскликнула она на полтона громче, чем требовалось. — Я очень люблю. Особенно маленьких.

Она наклонилась, чтобы погладить Кнопку, который крутился под ногами, неистово молотя во все стороны куцым хвостом. Но когда он, взвизгнув, упал на спину, подставляя живот, Илона увидела, что брюшко у него мокрое, и лапки испачканы в чём-то липком. Она одёрнула руку и сунула её в карман. Улыбка на лице стала шире, только глаза уже не улыбались.

— Меня друзья «кошкой» зовут, — сказала Илона почти шутливо. — Говорят, похожа.

Но Наталья явно заметила неловкий жест. Уголки её губ дрогнули в понимающей усмешке.

— Те, что вы видите, они уже здоровые, — сказала она. — А есть «лежачие». Посмотрите? Иначе полный фильм у вас не получится.

Оператор отозвался мгновенно, с профессиональным азартом:

— Обязательно.

Когда Наталья скрылась в полумраке подсобки и камера ещё секунду держала пустую дверь, Илона обернулась к нему с перекошенным лицом, показала в объектив средний палец.

— Вот эту собачечку, Бэллочку, хозяева понесли усыплять, — уже изнутри сыпала словами Наталья. — Ветеринар дала наш номер телефона, сказала: «Они выходят». Мы её выхаживаем второй месяц. Кожу сожрал грибок, сплошная мокнущая язва. Сейчас потихоньку поправляется.

Илона остановилась на пороге. Всё вокруг было забито — лежаки, миски, ведро с варевом, тряпки, разложенные на полу, и какой-то хлам, и везде была грязь.

Дверь за ней осталась открытой, как последний шанс на побег. Стояла, глядя в полумрак, где за сеткой угадывались тени, и слышала, как Наталья продолжает говорить, но слова уже не доходили до сознания, потому что внутри, где-то под рёбрами, поднималась странная тревога. Она не была связана со страданиями и болью, с которыми Илона не хотела иметь никаких дел. В конце концов, она запишет репортаж и уедет отсюда, чтобы никогда больше не возвращаться и не вспоминать. И вообще постарается больше не выезжать на подобные задания. Но это было что-то другое, тоскливо-обречённое, как если бы кто-то шепнул ей, что если она сделает ещё шаг, переступит порог, то никогда больше не выйдет отсюда.

— Илона, — сказала Наталья, и в дверном проёме показался её силуэт, тёмный на фоне серого света из окна. — Пойдёмте, что же вы…

— О нет, — сказала Илона весело, как человек, который пытается убедить всех, что с ним всё в порядке, — я ещё лучше здесь посмотрю.

Кнопка прыгнул на её сапог, и в прыжке этом было столько радости, столько искренней собачьей любви, что Илона отшатнулась. Щенок упал на лапы и снова прыгнул, и она пятилась от него, пока не упёрлась спиной во что-то твёрдое и холодное, и в этот момент обернулась.

На втором ярусе, прямо напротив ее глаз, на рваном одеяле лежало… Илона не сразу поняла, что это вообще такое, потому что оно не двигалось и, казалось, не дышало вовсе. Только дрожание живота, едва заметное, говорило о том, что это живое существо, а не просто брошенная на полку ветошь.

— Вы чего застыли? — голос Натальи донёсся словно из-под толщи воды, и Илона не обернулась.

Она смотрела на несчастное создание с огромной багровой опухолью на шее, и из центра живота поднималось липкое, тошнотворное жжение. Девушка словно вдохнула ядовитый воздух, клубившийся вокруг кошки: с гарью дешёвых церковных свечей и сладковатой гнилью лопнувшей от перезрелости дыни.

Давило на барабанные перепонки, и в ушах низко загудело, отзываясь на то, как глубоко под фундаментом особняка заворочалось нечто огромное.

…Пять… Что же было в пятой жизни? Не помню. Ах, как славно пахнет. Духами пахнет… Не смертью и кровью, не вонючим варевом, не этими потрепанными тётками… Духами… Как когда я была богокошкой. Или в ошейнике Сваровски…

Голос отчётливо проникал в голову, как будто кто-то опять шептал Илоне на ухо, только рядом не было никого, кроме этой несчастной кошки. Но девушка чувствовала тяжёлое дыхание у самого виска, осязаемое чужое присутствие, так близко, интимно, как позволено только любовникам.

А потом в обрывки странных, чужих мыслей вплелся еще один голос. Низкий, прокуренный, и всё из той же пустоты, которую кошка заполняла собой. Она не открывала глаз, не шевелилась, но песня плыла из тонкой щели между зубами:

Не найдет тебя хозяйка

Ни в овраге, ни за банькой.….

Илона отшатнулась.

— Кто это? — спросила она громко, и голос её сорвался на визг, которого она сама от себя не ожидала. — Кто здесь?!

Голос не прекращался, он стал единым целым с шарканьем шагов, визгом собак, бесконечными историями болезней, которые монотонно перечисляла Наталья.

Спи, глазок, спи, другой,

Шёрстку заберут с собой…

— Что?! — спросила Наталья, недовольно прерывая рассказ про очередного бедолагу. — Что случилось?!

— Песня, — выдохнула Илона. — Кто-то пел.

Наталья нахмурилась, прислушалась.

— Никто не поёт. Собаки шумят, всё как обычно.

Илона открыла рот, чтобы возразить, и в этот момент увидела, как в глубине яруса дрогнула тень, и открылись два глаза — жёлтые, узкие, как у кошки, но без зрачков. Просто два пятна света в непроглядной черноте, которые не мерцали, не мигали, просто внимательно смотрели на девушку. И это было настолько нереально, что Илона даже как-то успокоилась.

— Тут кошка, — сказала она, ткнув пальцем в сторону ветхого одеяла. — Кошка умерла. Только что.

Наталья подошла к лежаку, присела на корточки, положила руку на спину кошки и прислушалась к чему-то, чего Илона не могла слышать.

— Жива, — сказала она. — Только болеет… Сильно.

И словно подтверждая её слова, кошка с трудом разлепила веки, и в голову ударило:

— Какая красавица…. И жакет на ней…. Какой жакет! Да что ж больно-то так…

Илона завизжала, зажав нос и рот ладонями, как будто это могло защитить от того, что она видела и чувствовала, и только на улице, у забора, среди мокрых досок и вонючих кастрюль, её вырвало.

5

Беседка оказалась единственным местом во дворе, где не пахло животными. Тут вообще ничем не пахло, и вся она была как тот сад, что просвечивался нереальным миражом за особняком, совершенно нездешняя.

Илона говорила по телефону, с удовольствием глядя на ажурную резьбу, и чувствовала, как тошнота и муть отступают.

— …Это просто бомжатник. — Она старалась говорить с мурлыкающими нотками, но голос предательски срывался в истеричные подвизгивания. — Ты не представляешь. Грязь по колено, вонь, какие-то полутрупы в клетках. Я могу заразиться чем угодно.

Она провела рукой по лицу, и на пальцах остался тёмный след от туши. Илона посмотрела на них с отвращением, вытерла о джинсы.

— Нет, ты послушай. Я не могу здесь больше ни минуты. Ты же всё мо-о-ожешь…. Ты же бо-о-о-льшой начальник. Сделай что-нибудь, а? Скажи кому-нибудь, пусть меня вернут в отдел. Кошечка хочет домой, ванну и мартини. Хо-о-очет…

Она засмеялась, но тут же приглушила голос, потому что на дорожке, ведущей от подсобки, показалась Наталья со стаканом воды.

— Чмоки-чмоки, — Илона быстро нажала отбой.

Наталья подошла, протянула старый граненый стакан с толстым сколом у края. Илона взяла, не глядя, поставила на перила рядом с собой.

— Может, все-таки зайдем в дом? — спросила Наталья. — Я вам чаю налью. С баранками.

Илона покачала головой. Она смотрела сквозь голые ветки соседского сада на серое небо, тяжело нависающее над усадьбой, и думала о том, что мартини сейчас было бы очень кстати.

— Спасибо, со мной уже всё в порядке. Просто… С непривычки… Только макияж поправлю….

Она достала из сумки пудреницу, ахнула, увидев своё отражение в маленьком зеркальце. Провела пальцем под глазами, убирая чёрные разводы, и чуть не заплакала. Так стало жалко себя — такую красивую, ухоженную… Теперь она сидит в этой чужой беседке, и ветер забирается под пушистый белоснежный жакет, и от него теперь навсегда пахнет помойной псиной.

Скамья скрипнула, когда Наталья присела рядом.

— Не переживайте, — сказала она, глядя куда-то в сторону, на забор. — Не все готовы к этой стороне жизни. Тут ничего постыдного нет.

Илона убрала зеркальце.

— Почему вы думаете, что я не знаю, что такое страдания?

Наталья пожала плечами.

— Ну, под кино всплакнуть, под постом лайк поставить. Это каждый может.

Илона чувствовала, как внутри неё поднимается раздражение.

— Вы словно обвиняете тех, кто не хочет жить так, как вы, — сказала она наконец. — Эти собаки и кошки больные, они же умирают и все равно умрут. Какой смысл?

— Умирают? — переспросила Наталья. — Да, и я умираю с каждым. Только никого ни в коем случае не обвиняю. И даже не обижаюсь на людей: кто-то любит животных, кто-то не любит. Это нормально.

— Но если честно, — Илона наклонилась вперёд, и голос её стал тише. — Зачем вам это? Вот не для съёмок, не для публики. У вас — какая цель?

Хозяйка молчала так долго, что Илона уже подумала, что та не поняла вопроса.

— Цель? А при чем тут цель? — Наталья махнула рукой, задела стакан, и тот полетел с перил. Два кота, которые сидели под беседкой, прижавшись друг к другу, шарахнулись в стороны.

Наталья даже не повернула головы. Она смотрела на свои руки, на обломанные ногти, на старые мозоли.

— Я, на самом деле, считаю это божьим наказанием, — в её голосе прозвучала горькая усмешка. — Сама добровольно свою жизнь превратила в ад. Ни выходных, ни отпуска. За всю жизнь не то что за границей — на юге ни разу не была.

Илона подняла голову. Она почувствовала вдруг вернувшуюся уверенность в свой мир, единственно правильный и незыблемый.

— Ну вот, — сказала она, и голос её стал тёплым, почти заботливым. — А нужно любить себя. Сделайте причёску, купите новое платье, съездите на море. Я знаю, в Таиланде сейчас хорошо и вполне бюджетно. Вы сразу почувствуете себя совсем другим человеком! Одна моя подруга…

— Простите, — мягко перебила хозяйка. — Вы, наверное, много женских журналов читаете? Ну, вот это «полюби себя и купи новое платье»…

Снег посыпал уже мелкой, колючей крупой. Илона поднялась, поправила жакет. Она оглянулась на оператора, который возился с камерой: устанавливал штатив на интервью, проверял свет, потом зачем-то перевела взгляд на тёмный проём подсобки, и в груди снова тоскливо кольнуло, как в момент, когда она посмотрела на умирающую кошку.

Женщина в горнолыжной куртке, перетянутой фартуком, тащила два тяжёлых ведра. Шла она медленно, и вёдра раскачивались в такт шагам, расплёскивая тёмную воду на мёрзлую землю.

Илона смотрела на неё и не понимала, почему ей всё больше становится не по себе.

— Они, эти люди… — она кивнула в сторону фигуры, не зная, как назвать. — У вас работают?

Наталья обернулась, увидела, и лицо её дрогнуло, но не от раздражения, а от чего-то другого, что Илона не могла прочитать.

— Живут, — ответила она неопределённо и махнула рукой. — Аллочка! Что со вчерашней кошкой?

Аллочка приподняла голову, и Илона увидела её лицо — широкое, с плоскими скулами, с тёмной щелью рта.

— Как раз иду, Наталья Петровна! — крикнула она, и голос её эхом прокатился по двору, заставляя собак насторожиться.

У Илоны под рёбрами снова начало подниматься то тоскливое, безнадёжное ощущение, которое она чувствовала в подсобке. Пришла в себя только от острого локтя оператора, которым он ее подтолкнул.

— Слышь, — сказал он тихо, кивая на Аллочку, которая снова подняла вёдра и теперь шла к подсобке. — Вот это типаж. Смотри, какая фактура лица. Чистая хтонь! Давай, дуй, уговори её в кадр. Выйдет отлично.

— Нет, — сказала Илона, и голос дрогнул. — Не надо.

— Ты работать сегодня собираешься? — спросил он, и в голосе его прозвучало раздражение.

Илона промолчала. Она подумала о том, что Вячеслав Сергеевич, Славик, уже не так быстро, как раньше, торопится выполнять её капризы, и на её просьбы уклончиво бросает: «Посмотрим», и отвечает на звонки через раз. А иногда и вообще сбрасывает. И скоро срок платы за аренду квартиры, а Иван — старейший оператор в студии, и к нему очень даже прислушиваются. Если он настучит на Илону, то перевод в социальный отдел покажется самой мелкой из случившихся с ней неприятностей.

Наталья, стоявшая рядом, покачала головой.

— Она не даст интервью.

Оператор повернулся к ней, и в голосе его зазвенела настойчивость:

— А вы скажите, чтобы дала. Это же важно. Живой человек, крупный план рук… Какие у неё руки!

Он опять посмотрел на Илону и повторил:

— Нужно, чтобы она дала. Ты поняла? Иди работай.

Илона шагнула к двери. Ноги не слушались, но она заставляла их двигаться, потому что оператор смотрел ей в спину, и Наталья смотрела, словно толкали взглядами под лопатки.

И в самом деле, чего она тянет? Осталось только записать интервью, чтобы с чувством выполненной работы забраться в тепло редакционной машины, пропитанное свежим, чуть сладковатым запахом отдушки, слушать дурацкие шутки водителя, смотреть из окна на проплывающие мимо растопыренные ветки деревьев. А потом — пенная ванная, стакан мартини с апельсиновым соком, мягкий махровый халат… Просто потерпеть еще пару часов. Просто потерпеть…

Дверь качнулась. Илона, задержав дыхание, шагнула внутрь, замерла на пороге, оставаясь в спасительной полутьме коридора. Лампочка, покрытая жирной пылью, жёлто сочилась больным светом, и тени ложились на пол длинными, дрожащими полосами. Собаки зашевелились, заскулили, когда Аллочка подошла к лежанке.

Кошка молча и страшно выгнулась дугой, когти скребли рваное одеяло, закапанное коричневой пеной. Предсмертная агония выжимала остатки жизни из умирающей. Ладони помощницы накрыли кошачью голову, мягко фиксируя судороги.

— Отмучилась, болезная? — голос Аллочки звучал безбрежно ласково. — Уже почти всё… Скоро тебе станет совсем хорошо.

Кошка открыла глаза. Жёлтые радужки блеснули тусклым стеклом, челюсть дрогнула, обнажая посиневшие дёсны, и сквозь влажный хрип пробился холодный шёпот:

— Духи… Жакет… Ошейник от Сваровски…

Илона даже не успела ни удивиться, ни испугаться, вообще не успела никак отреагировать, потому что воздух подсобки мгновенно загустел, сжал пространство до жутко блаженного оскала кошки. В черепной коробке, выжигая мысли, проступил, нарастая, ритм глухих ударов металла о дерево.

Бум… бум… бум…

— Что? — Илона моргнула, пытаясь сбросить наваждение. Ей показалось, что тень шевельнулась. Нет, не тень. Когда Аллочка успела отойти от кошки? Она уже стояла у кособокой плиты, помешивая варево в оцинкованном ведре длинной деревянной лопаткой. Глухо ударялось о стенки — бум, бум, бум.

— Перестаньте, — сказала Илона. — Пожалуйста! Перестаньте стучать!

Аллочка не обернулась. Она продолжала мешать.

— Перестаньте! — уже крикнула Илона, и в этот момент свет под потолком дрогнул. Лампочка погасла на секунду, а когда снова вспыхнула, тени легли поперёк бетонного пола густыми, чёрными лужами, вытянулись от печи к ногам Илоны.

Аллочка перестала мешать. Лопатка осталась торчать в густой жиже. Женщина медленно, всем корпусом, повернулась. Теперь она стояла, заслоняя собой тусклый свет, и стала совсем чёрной, сливаясь с полумраком. Лицо помощницы оказалось в тени, видны были только тяжёлые складки кожи, седая прядь, прилипшая ко лбу, и полоска тёмной десны.

— Вот лечим-лечим, кормим-кормим, — произнесла Аллочка сама себе, словно не замечая Илону, — а их, умирающих и замерзающих, меньше не становится. Как это так?

Она задумчиво почесала переносицу заскорузлым пальцем и потом продолжила, и голос её стал серьёзным, почти учительским:

— Закон сохранения энергии.

Илона смотрела на неё, не понимая, к чему эта жуткая Аллочка это говорит.

— Если где-то убыло, — Аллочка наклонила голову, и в темноте блеснули белки её глаз, — значит, где-то прибыло. И никак иначе. А Наташка не понимает. Бегает, суетится. И он-то, он всё помогает ей, всё вертится вокруг…

Аллочка вдруг передразнила кого-то тонким, жеманным голоском, совершенно не похожим на её низкий бас:

— «Наташенька, то, Наташенька, это».

Голос снова стал тяжелым, полным искреннего сожаления:

— Эх… Могла бы жить, по фитнессам ходить, горя не знать. Он бы всё для неё, что захочет… Даром, что муж и жена, почитай, уж лет десять как. До сих пор облизывается, как кот на сметану.

Илона смотрела на неё, и в голову било всё тем же вязким, надоедливым ритмом, выворачивающим кишки. Он пронизывал её уже всю — из затылка катился по горлу, проникая в грудь, затем в живот, бил в ноги — и заставлял тело, помимо её воли, дрожать в такт.

А потом Аллочка запела. Воздух завибрировал на вдохе, тени дрогнули, будто их коснулось что-то реальное. Утробный звук, который никак не мог поместиться в тощем теле помощницы, заполнил тесную комнату, выдавливая из неё остатки кислорода.

Спи, мой серый, спи, худой,

В животе твоём — покой,

Черви точат сладкий бок,

Скоро кончится песок…

Голос ринулся в её горло густым, тёмным варевом. Илона задохнулась, хватая воздух ртом, но его не хватало, и она широко открытыми глазами только смотрела на чёрный силуэт Аллочки.

— Нет, — подумала Илона беспомощно. — Нет, нет…

Голос, ставший единым целым с ритмом огромного сердца, просыпающегося под фундаментом хлипкой подсобки, но заполняющего собой пространство глубинной хтони гораздо дальше, чем вообще себе можно представить, заполнил Илону изнутри, пробирался в самые тёмные, самые закрытые уголки души. Она не могла даже пошевелиться.

Аллочка замолчала. Песня оборвалась, оставив в воздухе только гул, который обосновался внутри Илоны, пульсируя в такт сердцу.

— А ты не бойся, девонька, — ласково сказала Аллочка. — И пострашнее вещи случаются.

6

Илона, щурясь от неожиданно яркого света, вышла из подсобки неуверенно чавкающими шагами, легко, словно отряхивая лапы, постучала одним сапогом о другой.

— Чего ты так долго-то? — спросил Иван. — Ну что, согласилась?

Она не ответила, только уставилась на свои руки, на жакет, провела ладонью по рукаву. Мех стал серо-пегим от какого-то незримого налёта, присущего всему этому месту, но Илона жадно взирала на него с непонятным восторгом.

— Какие красивые сапожки, — сказала она с мягкой, воркующей интонацией. — И жакетик тоже теперь мой?

Уткнулась носом в воротник, глубоко втягивая воздух. Запах смешивался с въевшейся вонью приюта, но Илону это, кажется, совершенно не смущало. Иван и Наталья переглянулись с недоумением.

— Ах, как он пахнет, — сказала девушка, и глаза её блеснули жёлтым отсветом лампы из приоткрытой двери.

Оператор перевёл взгляд с неё на женщину в ватнике и обратно.

— Илона, — позвал осторожно. — С тобой всё в порядке?

— Всё отлично, — ответила она. — Теперь всё отлично.

Иван пожал плечами:

— Ну, работаем? Встаньте под вывеску, чтобы в кадр «Остров надежды» попал. Наталья, давайте я вам петличку прицеплю…

Илона неловко взяла микрофон-пушку, покрутила в руках недоумённо. Оператор крякнул.

— Ты забыла, как держать микрофон? Да не суй ты его так близко… Давай, спрашивай…

— Что? — Илона как блаженная растеклась лучезарной улыбкой.

— Я сама расскажу, — Наталья вздохнула. — Говорить?

Оператор кивнул. Илона плавно повела микрофоном, перекрывая ему свет.

— Илона, твою ж… Лучше вообще не двигайся, — рявкнул он. — Мы до ночи обратно не успеем. Наталья, начинаем.

— Я люблю всех своих питомцев. Каждого: лохматенького, грязненького, блохастенького, но самая сильная любовь к самым тяжелым, с которыми больше всего бьешься. Началось это с детства. У меня родители любили животных, мне разрешалось притащить домой, кого бы я ни нашла. Мы жили в своем доме, поэтому место находилось всем, как миска молока и каши. Родители погибли, я осталась с младшей сестрой, и не понаслышке знаю, что такое холод, что такое голод, что такое быть никому не нужной. Я не могу оставить котенка на обочине, приехать домой и сесть жрать. Всё, что мы зарабатываем, — здесь. Но я натащила в квартиру столько животных, что они уже начали причинять неудобство соседям. Я особо не обижаюсь на людей: кто-то любит животных, кто-то не любит… Тогда встал вопрос о жилье за городом, чтобы всем хватало места. И подвернулся случай, поменяли квартиру на свой дом. Но спустя время и здесь встал вопрос о том, что места мало…

— Значит, вы недавно открыли второй приют? — спросил оператор, поняв, что от улыбающейся Илоны толку нет.

Наталья кивнула:

— Да, взяли ссуду. У нас свой бизнес, я приезжала в магазин, забирала всё подчистую. Сейчас закончились выплаты, мы начинаем делать в приюте ремонт, и вкладываемся теперь в это.

— Такое ощущение, что у вас тут вновь строится библейский Ноев ковчег... — оператор продолжал вести интервью.

Наталья улыбнулась:

— Каждой твари пока не по паре, а как придется... Сосед, который держит отару, как-то принес истекшую в родах кровью овцу, чтобы скормить собакам. А с ней – двух новорожденных овечек. Для тех же целей. У обессиленных детенышей безвольно висели шейки, но они ещё дышали. Какое там скормить! Теплым молоком отпоили, и теперь у нас живёт симпатичная парочка овец Антошка и Анюта.

Оператор шумно выдохнул, опуская плечо.

— На сегодня всё. У меня весь материал есть, перебивку мы сняли.

Наталья прищурилась, всматриваясь в лицо журналистки.

— С вами точно всё в порядке?

Илона довольно, почти плотоядно улыбнулась, быстро провела по верхней губе кончиком языка.

— Да, конечно. Всё на сегодня. Кошечка скоро получит ванную, постель и мартини…

— Я хотела ещё сказать, — Наталья замялась. — Извините меня ради Бога, если обидела чем вас. Вы несете в мир красоту. Это важно.

Илона задумчиво провела пальцем по ворсу мягкого жакета, потом потерлась щекой о плечо.

— А вы знаете про закон сохранения энергии?

Наталья моргнула, сбившись с мысли.

— О чём вы?

Илона вдруг мурлыкнула — звук зародился где-то в глубине горла, низкий и грудной, — и мягко взяла ладони Натальи в свои.

— Наташа… Я вам очень благодарна, — бархатный голос словно гладил изнутри. — Правда.

— За что? — растерялась Наталья.

— За то, что вы есть…

Наталья немного виновато улыбнулась:

— Вы только об этом не говорите в вашей передаче, а то меня за сумасшедшую примут. Но иногда мне кажется, что эта жизнь у меня не первая, а в прошлой я была бездомной кошкой.

Илона опять быстро облизнулась и кивнула, легко соглашаясь:

— Я вас понимаю. И знаете… Мне теперь кажется, что в прошлой жизни я тоже была бездомной кошкой.

7

Аллочка достала из кармана старые рукавицы, натянула их медленно, с какой-то торжественной неторопливостью. Потом вытащила рулон чёрных мусорных пакетов, накрыла тельце.

— Ну вот и всё, — сказала она тихо, и в голосе её не было ни жалости, ни печали. — Последняя жизнь, не потрать попусту…

Она сунула тело в чёрный пакет, завязала узлом, и пакет стал похож на большой тёмный кокон.

— Шёрстку заберут с собой, — пропела она с тихой усмешкой и направилась к выходу.

Колкая крупа сменилась мягкими хлопьями, которые сыпались из порвавшегося неба, покрывая и двор, и дом, и ворота белым саваном.

У теплицы Аллочка, заметив Наталью, приостановилась, спрятала мешок за спину.

— Уехали? — спросила хозяйку, выходящую с гроздью созревшего винограда.

Та кивнула:

— Может, после передачи откликнется хоть какой-нибудь спонсор.

Аллочка недоверчиво усмехнулась:

— Ну-ну…

— Не «ну-ну», а верить в хорошее нужно… — Наталья отщипнула ягоду и отправила в рот. — Сладкий. Ну как так? У соседей неурожай, а здесь прёт, как в последний раз. Только толку от этого… Всё осыпалось.

***

В салоне ненавязчиво и свежо пахло отдушкой экзотических фруктов, окутывало блаженным теплом, а сиденье, обитое мягким плюшем, тянуло в сон. Иван задремал сразу, а Илона, глядя в окно на падающие хлопья, мурлыкала себе под нос:

— Не найдет тебя хозяйка ни в овраге, ни за банькой…

Водитель покосился в зеркало заднего вида, но девушка уже замолчала и прикрыла глаза, улыбаясь.