Седьмая ночь

Глава 1

Хаве было пятьдесят восемь, когда к ней пришла молодая женщина.

Это было осенью, в сезон поздних дождей, когда у каждой второй в деревне случалось что-нибудь - раны, ушибы, лихорадка. Хава была повитуха. В Малых Криницах повитуха работала одна, и приходить к ней без причины никто не приходил.

Молодая женщина пришла без причины - то есть с такой причиной, которая ещё не дозрела.

Она просто открыла дверь, постояла на пороге, осмотрелась - Хава в это время сушила тимьян у печки - и сказала:

- Хава.

Голос у неё был тихий, не местный.

- Хава. Тебя как зовут?

- Меня… - женщина задумалась чуть дольше, чем нужно думать о своём имени. - Эма.

- Эма откуда?

- Эма ниоткуда. Я тут недавно.

Хава осмотрела её. Лет двадцать пять. Волосы тёмные, забранные тугим узлом, на висках уже потемнели. Платье простое, но не деревенское - у деревенских таких ровных швов не бывает. Глаза светлые, почти зелёные. Лицо - Хава попыталась запомнить это лицо, и почему-то решила, что запомнит его потом, не сейчас.

- И что у тебя?

Эма положила обе ладони на свой живот.

Живот был ровный, не выпирающий - но Хава, у которой была привычка читать животы через ткань, увидела сразу: четыре месяца. Может, пять.

- Понятно, - сказала Хава. - Заходи. Чаю налью.

---

Эма жила в крайней избе у поскотины - там, где дворы кончались и начинался выгон. Изба была старая, пустая, без хозяев - её давно никто не топил. Эма поселилась там в начале осени. Как - Хава не помнила. Когда деревенские стали говорить о новой женщине у поскотины, Эма уже там жила. Будто всегда там жила.

Хава заходила к ней раз в неделю - это была её обязанность как повитухи. Смотрела живот, слушала сердце ребёнка (ребёнок шёл хорошо, ровно), оставляла отвар.

Каждую неделю Хава здоровалась с Эмой. И каждую неделю - это была чудная вещь, и Хава над ней себе сама удивлялась - спрашивала, как её зовут.

И Эма, не обижаясь, не удивляясь, отвечала:

- Эма.

И ни разу не сказала Хаве: «ты меня уже спрашивала».

Хава после каждого визита приходила домой, садилась за свой большой стол, открывала тетрадь, в которой она писала всё про роды (привычка от матери, от бабушки - от женщин, у которых тетради эти лежали столетиями), и записывала:

«Эма, у поскотины. Беременность нормальная. Сердце дитя ровно. На имя «Эма» отзывается. Запомнить - Эма».

Утром следующего дня Хава, перечитывая, видела в тетради:

«У поскотины. Беременность нормальная. Сердце дитя ровно. На имя… отзывается. Запомнить - »

И на месте имени - пробел. И на месте «на имя такое-то» - пустая строчка.

На третий такой случай Хава поняла, кто к ней пришёл.

И никому ничего не сказала.

---

Роды начались в ночь Полной Тёмной Луны - той, которая в этих краях считалась ночью без имени.

Эма постучала Хаве в ставню сама - в три ночи, без помощи, без соседей, под холодным дождём. Хава встала, надела плащ, взяла свой кожаный мешок и пошла.

В избе у поскотины было тепло и тихо. Эма уже лежала. У постели стояла одна лампа, без копоти, очень ровная.

Хава сразу поняла, что лампа не местная. У деревенских ламп всегда копоть. У этой не было.

Хава положила ладонь на её живот.

- Сколько уже?

- Часов шесть.

- Что ж ты молчала?

- Не нужно было. Сейчас - нужно.

Эма была спокойная - слишком спокойная для первой роженицы. Хава, у которой за тридцать лет работы прошло, наверное, две сотни родов, не видела ни разу, чтобы первая рожала так. Без крика. Без слёз. Без той прерывистой, безумной дыхалки, которая у молодых начинается уже в первые часы.

Эма дышала ровно. Как будто рожала пятого ребёнка, а не первого. Хава поставила её на ноги в нужный момент, поддержала, помогла. Эма не сопротивлялась. Эма знала, что делать. Не как роженица, которая раньше рожала. Как роженица, которая помнила, чего бабушка не успела ей сказать.

Ребёнок вышел на рассвете.

И не задышал.

---

Это было первое, что было неправильно.

Дети, особенно у молодых, бывают долгоразгоняющиеся - но Хава знала все приёмы. Шлёпок по пяточкам. Лёгкое надавливание на грудь. Тёплая вода с одной стороны, холодная - с другой. У ребёнка обычно был один вдох, потом ещё один, потом наконец - третий, и наконец крик.

У этого не было ни одного вдоха.

Он лежал на руках у Хавы - мальчик, синюшный, маленький, идеально оформленный, с длинными пальцами и крошечной чёрной точкой на левой щёчке. Он не дышал. У него не было сердца - Хава приложила ухо, держала минуту, ещё минуту. Сердца не было.

Хава всё попробовала. Всё, что знала.

Через двадцать минут она положила маленькое тёплое тельце на грудь Эмы. У роженицы оставалось сил говорить, не больше.

- Прости, Эма, - сказала Хава тихо.

Эма посмотрела на ребёнка.

И - улыбнулась.

Это была не улыбка горя и не улыбка отрицания.

Это была улыбка узнавания.

- Хава, - сказала она негромко. - Не уноси его.

Хава замерла.

- Эма. Он… ребёнок не дышит. Мы не можем оставить его так. Нужно похоронить. Сегодня. Я тебе помогу - соседок позову.

- Не уноси его, - повторила Эма. - Никого не зови. Он вернётся.

Хава смотрела на молодую мать долго.

И поняла одну вещь.

Эма не была в шоке.

Эма знала.

- Когда, Эма, - сказала Хава очень осторожно.

- Седьмая ночь.

Эма закрыла глаза.

Хава укрыла её сухим. Положила синее, неподвижное тельце ребёнка ей на грудь - так, как кладут живого, к коже, к теплу. Прибралась. Залила в чугунок воды на завтра.

И ушла.

---

В первый вечер Хава пришла проведать.

Эма спала. На груди у неё лежал тот же синий, маленький, неподвижный младенец. Кожа у младенца была холодная. Чёрная точка на левой щёчке - на месте.

Хава хотела забрать. Хотела похоронить. Хотела пойти к старосте и сказать: у нас в крайней избе у поскотины - мёртвый ребёнок, четвёртый день стоит дождь, через неделю запах пойдёт по всей деревне.

Но Эма открыла глаза и сказала:

- Завтра.

И Хава ушла.

Во второй вечер ребёнок был на ощупь чуть-чуть теплее. Не как живой. Но и не как мёртвый, который остыл четыре дня назад. Хава ничего не сказала. Поправила одеяло. Ушла.

В третий вечер у ребёнка чуть приоткрылся правый глаз. Глаз был мутный, серый, без зрачка. Но - приоткрылся.

В четвёртый вечер у него двинулся палец на левой руке. Раз. Очень слабо. Так, как двигается мокрый лист от слабого ветра.

В пятый вечер он, синий и неподвижный, повернул голову к материнской груди - очень медленно, как лунатик. И тут же замер обратно.

В шестой вечер Хава пришла днём, и Эма сидела в кровати, держала ребёнка на руках и тихо ему что-то говорила. Хава не разобрала, что. Слова были как будто не русские. Не лесные. Не из тех языков, что Хава за свою жизнь слышала. Так, как Хава потом подумает много позже, говорят те, кто прошёл сквозь.

Ребёнок не дышал. Но он смотрел.

Хава села напротив. Долго не говорила. Потом всё-таки спросила:

- Эма. Завтра?

- Завтра, - кивнула Эма.

И - улыбнулась. Хава узнала эту улыбку и поняла, что больше её ни о чём не спросит.

Хава ничего не ответила.

Ушла.

---

В седьмой вечер Хава пришла позже обычного.

Не потому, что забыла - потому, что сама себе боялась посмотреть в лицо.

Седьмая ночь. Ночь, в которую Эма обещала, что что-то будет.

Хава подошла к избе с южной стороны, тихо. У стены остановилась. Внутри было совершенно тихо. Не как у роженицы с ребёнком тихо - а как в пустой комнате тихо. Хава постояла так с минуту.

И тогда - изнутри - раздалось.

Не плач.

Вдох.

Маленький, длинный, первый вдох.

Хава вошла.

Эма сидела в кровати, прямая. У груди - ребёнок. Розовый. Живой. С раскрытыми глазами. С первым жалобным криком, который у новорождённого выходит не сразу, а спустя пару секунд после первого вдоха.

Хава замерла.

Эма посмотрела на неё, и впервые за всё время в её взгляде была усталость. Настоящая. Человеческая.

- Хава, - сказала она. - Спасибо, что приходила каждый вечер.

Хава кивнула. У неё в горле было сухо.

- Эма… как его звать?

Эма посмотрела на сына. Посмотрела на Хаву. И сказала:

- Никак.

- Никак?

- Он сам выберет, когда подрастёт. У нас так.

- У вас… - Хава хотела спросить, у кого «у вас», но Эма посмотрела на неё мягко, и Хава поняла, что не спросит.

Хава помогла обмыть ребёнка. Тельце было тёплое. Дыхание - ровное. Чёрная точка на левой щёчке - на месте.

Перед уходом Хава остановилась у двери.

- Я приду завтра, - сказала Хава. - Проверить вас обоих.

- Не приходи, - сказала Эма тихо. - Я завтра уеду.

- Куда?

- Туда, откуда пришла.

Хава кивнула. Ничего не спросила. Ничего не сказала.

Закрыла дверь.

---

Дома она долго не зажигала свечу.

Сидела за столом, в темноте, и слушала, как капает дождь по соломе крыши.

Потом всё-таки зажгла. Достала тетрадь. Открыла на сегодняшнем дне.

Записала:

«Сегодня седьмая ночь. У роженицы по имени Эма из избы у поскотины родился сын. Дыхание установилось на седьмые сутки. Чудо. Запомнить - седьмая ночь».

Закрыла тетрадь. Легла.

Утром Хава встала, как обычно, в шесть. Открыла тетрадь, чтобы перечитать - это была привычка.

Прочитала.

«Сегодня седьмая ночь. У роженицы по имени родился сын. Дыхание установилось на седьмые сутки. Чудо. Запомнить - »

На месте имени Эма - пустота. И на месте «избы у поскотины» - пустота.

И «запомнить» - без продолжения.

Хава смотрела на эту страницу долго. Потом закрыла тетрадь.

И - улыбнулась.

Не понимая, чему улыбается.

Просто.

Что-то очень хорошее случилось. Она это знала. Она не могла вспомнить, что. Но знала.

---

В тот же день Хава пошла к поскотине проведать молодую женщину с ребёнком - потому, что у неё была пометка в журнале «зайти». Какая женщина - не помнила.

Изба у поскотины стояла пустая. Дверь была не закрыта. Внутри - выметенный пол, прибранная постель, на столе - кружка с остывшим отваром. Никого.

В углу, у печки, лежала свёрнутая пелёнка. Хава взяла её в руки. Пелёнка была чистая, мягкая, чуть тёплая - как будто только что её сняли с тела.

В пелёнке Хава нашла маленькую сухую веточку розмарина и одну маленькую вязаную звёздочку из серой шерсти.

Хава понюхала пелёнку.

Пахло молоком.

Хава положила пелёнку себе в карман, не зная зачем. И ушла.

---

Дома, перед сном, она достала пелёнку из кармана и положила её в верхний ящик шкафа - туда, где у неё лежали старые материнские записи и одно высохшее яблоко с её свадьбы.

И в ту ночь - впервые за долгое время - Хава спала очень хорошо.

А в самой глубокой части сна, на самом краю - Хава услышала младенческий плач. Очень далёкий. Очень тонкий.

И, не открывая глаз, не вспоминая откуда, не понимая, что слышит, - Хава во сне улыбнулась.

И во сне же шепнула:

- Семь ночей.

---

*У повитух в Линде есть старая примета: если у тебя в тряпках без причины оказалась чужая мягкая пелёнка с запахом молока - никогда её не выбрасывай. Положи в верхний ящик и не вспоминай.*

*Кто-то возвращался.*