Сделка

Глава 1

Жа­ра, по­доб­ную ко­торой не мог­ли вспом­нить и ста­рики, сда­вила за­дыха­ющу­юся Аг­ру, слов­но в тис­ках. Го­род уми­рал с нас­тупле­ни­ем по­луд­ня и вос­кре­сал, лишь ког­да сол­нце ка­салось го­ризон­та. Жа­ра зас­тавля­ла жи­телей пря­тать­ся по до­мам, под прох­ла­дой на­деж­но зак­ры­тых две­рей и ста­вен, а тех, кто во­лею слу­чая дол­жен был пу­тешес­тво­вать днем, за­гоня­ла в те­нис­тые са­ды, рас­ки­нув­ши­еся по бе­регам Яму­ны. Ре­ка об­ме­лела, и стаи на­секо­мых, жуж­жавших в са­дах днем и ночью, за­тих­ли.

В эти дни из Де­ли приш­ло пись­мо: «Ца­ревич Ху­ма­юн бо­лен, и бо­лезнь его не­обыч­на. Он быс­тро сла­бе­ет, и, что­бы не те­рять вре­мени, ца­реви­ча ре­шено как мож­но ско­рее от­пра­вить в Аг­ру».

Те нем­но­гие, кто мог ви­деть па­диша­ха Ба­бура, ког­да он про­чел пись­мо, го­вори­ли по­том, что Его Ве­личес­тво поч­ти не из­ме­нил­ся в ли­це, толь­ко не­боль­шая мор­щи­на меж­ду бро­вей ста­ла за­мет­ней.

Мор­щи­на уг­лу­билась, а гу­бы под­жа­лись в скор­бной склад­ке, ког­да приз­ванные к Ху­ма­юну вра­чи, ис­про­бовав все спо­собы, раз­ве­ли ру­ками. Их ис­кусс­тво бы­ло бес­силь­но про­тив бо­лез­ни ца­реви­ча.

— Ле­карс­тва не при­носят поль­зы. Ни жизнь, ни смерть нас­ледни­ка Ху­ма­юна бо­лее не за­висят от нас, а лишь от со­из­во­ления Все­выш­не­го, — го­вори­ли они чуть ли не в один го­лос, и Ба­бур, по­белев от гне­ва, ве­лел гнать мо­шен­ни­ков от ло­жа сво­его сы­на.

Жен­щи­ны, уха­живав­шие за уми­ра­ющим, день и ночь чи­тали мо­лит­вы — мол­ча, что­бы не тре­вожить его. Па­дишах мо­лил­ся вмес­те со все­ми, но ца­реви­чу не ста­нови­лось луч­ше.

Вре­мя шло не­выно­симо мед­ленно: жар­кое, тя­гучее, слов­но па­тока, вяз­кое, как илис­тое рус­ло об­ме­лев­шей Яму­ны.

Нас­тал день, и Ма­хам, же­на Ба­бура и мать Ху­ма­юна, ска­зала, пря­ча дрожь в го­лосе за уч­ти­востью, а пляс­ку паль­цев — за по­белев­ши­ми кос­тяшка­ми:

— Ва­ше ве­личес­тво, вы не дол­жны так го­ревать. У вас есть и дру­гие сы­новья. Я же го­рюю, что у ме­ня нет бо­лее сы­новей.

Но Ба­бур, пе­ред од­ним име­нем ко­торо­го тре­пета­ли вра­ги и па­дали ниц под­данные, по­качал го­ловой:

— Ху­ма­юну я обе­щал свое царс­тво, а не дру­гим, сре­ди ко­торых нет ему рав­ных. Я хо­чу, что­бы он ос­тался в жи­вых и вы­пол­нил все, что ему пред­назна­чено. И, ка­жет­ся, знаю, как это сде­лать.

Спо­соб, о ко­тором го­ворил па­дишах Ба­бур, по­верг пос­вя­щен­ных в ужас. Во внеш­них по­ко­ях двор­ца соб­ра­лись уче­ные му­жи, пы­тав­ши­еся уве­щевать Его Ве­личес­тво.

— Го­сударь, есть и дру­гие спо­собы, — ход­жи об­сту­пили па­диша­ха, ед­ва он сво­ей стре­митель­ной по­ход­кой вы­шел из за­тенен­ной душ­ной спаль­ни, в ко­торой уми­рал его сын.

Они за­гово­рили на­пере­бой, тол­пясь и от­талки­вая друг дру­га:

— Мы мо­жем сот­во­рять сов­мес­тные мо­лит­вы…

—…бе­зус­танно про­из­но­сить вслух все де­вянос­то де­вять свя­щен­ных имен Ал­ла­ха…

—…по­куда ца­ревич не поп­ра­вит­ся…

—… или рас­то­лочь в пыль ве­личай­ший ал­маз Ко­хинор, пре­под­не­ся его как жер­тву Все­выш­не­му.

Ба­бур ос­та­новил­ся, свер­кнув гла­зами из-под тюр­ба­на, и лю­бому, кто ви­дел его сей­час, бы­ло по­нят­но, что но­сит он свое имя не зря. Тиг­ри­ным, не че­лове­чес­ким, был и его низ­кий го­лос, ког­да он про­из­нес спо­кой­но, но так, что ход­жи и со­вет­ни­ки ки­нулись врас­сыпную, как наш­ко­див­шие ко­тята:

— Вот как? Я не ста­ну пред­ла­гать Гос­по­ду ка­мень за жизнь сы­на.

Три дня и три но­чи Ба­бур мо­лил­ся ря­дом с уми­ра­ющим ца­реви­чем. За­кат сме­нял­ся вос­хо­дом, не­бес­ная би­рюза ут­ра ус­ту­пала мес­ту зо­лото­му, не­мыс­ли­мо жар­ко­му по­луд­ню, что­бы к ве­черу про­лить­ся баг­ро­вым в ре­ку и по­синеть до­чер­на, как язык удав­ленни­ка.

«Ес­ли ты мо­жешь дать од­ну жизнь в об­мен на дру­гую, — без ус­та­ли пов­то­рял па­дишах и об­хо­дил, об­хо­дил по­солонь пос­тель, на ко­торой ле­жал при смер­ти его сын, — я, Ба­бур, даю свою за жизнь сы­на мо­его, Ху­ма­юна. Возь­ми ме­ня вмес­то не­го».

Вы­сокая створ­ка ок­на с трес­ком рас­пахну­лась, и душ­ная ин­дий­ская ночь вдруг пах­ну­ла мо­гиль­ным хо­лодом. Кро­ме Ба­бура и Ху­ма­юна, в ком­на­те по­явил­ся кто-то еще.

Его плащ сли­вал­ся с неп­рогляд­ной чер­но­той, а, мо­жет, это чер­но­та пол­зла впе­реди не­го, за­пол­няя со­бой все вок­руг? Ба­бур, в жиз­ни не знав­ший стра­ха, не от­сту­пил и на этот раз, нап­ро­тив, сде­лал шаг к си­дяще­му на по­докон­ни­ке су­щес­тву.

— Я обыч­но не слу­шаю смер­тных, — глу­бокий го­лос раз­несся под не­высо­кими сво­дами, от­ра­зил­ся, ка­залось, от всех че­тырех стен сра­зу.

Су­щес­тво от­ки­нуло ка­пюшон. Ес­ли бы его спро­сили, Ба­бур зат­руднил­ся бы от­ве­тить, ста­рым бы­ло оно или мо­лодым, муж­чи­ной или жен­щи­ной. Во­лосы, ры­жие и длин­ные, рас­сы­пались по пле­чам, из­ви­вались тол­сты­ми зме­ями. Один глаз су­щес­тва был зе­леным, слов­но изум­руд, и вспы­хивал, как у кош­ки. Дру­гой был зак­рыт плот­ной по­вяз­кой.

— Но ты слав­но пос­лу­жил мне, Тигр, и пи­ща моя тво­ими ста­рани­ями бы­ла обиль­ной.

— Ты… — толь­ко и вы­мол­вил по­ражен­ный Ба­бур.

— Не Все­выш­ний, — су­щес­тво рас­хо­хота­лось. В сме­хе его бы­ло что-то от со­бачь­его лая и во­ронь­его кар­канья од­новре­мен­но. — Лишь его па­лач.

— Твой сын бу­дет пра­вить не­дол­го и нес­час­тли­во, — от­сме­яв­шись, ска­зало су­щес­тво. — Ты точ­но это­го хо­чешь, Тигр?

Ба­бур покачал го­ловой.

— Я хо­чу, что­бы он жил.

Су­щес­тво ос­ка­лило жел­тые длин­ные зу­бы.

— Ты бу­дешь уми­рать дол­го и му­читель­но, так му­читель­но и так дол­го, как толь­ко смо­жешь. И пе­ред смертью пой­мешь, что ошиб­ся.

Ба­бур без стра­ха заг­ля­нул в незакрытый повязкой глаз су­щес­тва, и увидел в нем алые спо­лохи.

— Я хо­чу, что­бы он жил, — пов­то­рил Ба­бур.

— Ты бу­дешь звать его пе­ред смертью, но он не при­дет к тво­ему од­ру. Он ска­жет, что ты… из­брал удел дер­ви­ша, — вновь хо­хот­ну­ло су­щес­тво.

— Он мой сын, — уп­ря­мо под­жал гу­бы Ба­бур, — и я хо­чу, что­бы он жил.

— Что ж, — ска­зало су­щес­тво, — быть по се­му.

Существо сня­ло по­вяз­ку, и Ба­бур уви­дел, что вто­рой глаз — чер­нее но­чи, чер­нее без­звездно­го не­ба над Аг­рой, чер­нее вык­ле­ван­ных во­рона­ми глаз­ниц его вра­гов, чьи го­ловы по его ве­лению бы­ли соб­ра­ны в пи­рами­ды. Сколь­ко та­ких пи­рамид он ос­та­вил на сво­ем пу­ти из Ка­була преж­де, чем осесть в Аг­ре? Де­сят­ки? Сот­ню? От­ве­та у Ба­бура не бы­ло.

Ть­ма сгус­ти­лась вок­руг Ба­бура, зак­ру­тилась во­дово­ротом, из ко­торо­го вы­ныр­ну­ла на миг вы­сокая го­лубят­ня его от­ца в до­лине род­ной Фер­га­ны. А по­том все по­гас­ло.

Ба­бур оч­нулся ут­ром, и ему по­каза­лось, что его сер­дце и внут­реннос­ти объ­яты пла­менем. Он с тру­дом, дер­жась за сте­ну, встал на но­ги. Ху­ма­юн ды­шал ров­но, и ли­цо его бы­ло без­мя­теж­ным, как и по­ложе­но спя­щему креп­ким здо­ровым сном. Все так же дер­жась за сте­ну, тот, ко­го все на­зыва­ли Тиг­ром, вы­шел из спаль­ни сы­на.

Его встре­тило мо­ре чер­ных одежд. Жен­щи­ны, прид­ворные, свя­щен­ни­ки, вра­чи, уче­ные и слу­ги — ка­залось, все оби­тате­ли двор­ца вста­ли пе­ред ним на ко­лени.

— Я вы­молил его у Смер­ти, — ска­зал Ба­бур.

Ма­хам с кри­ком бро­силась к не­му, но Ба­бур уже ни­чего не слы­шал и не ви­дел.

Он умер в де­каб­ре, ког­да прох­ла­да, на­конец, сми­лос­ти­вилась над из­ну­рен­ным го­родом. Умер, как и пред­ска­зало ему су­щес­тво, — в му­ках и оди­ночес­тве. Его тер­за­ли сом­не­ния и со­жале­ния, но о том, что выр­вал сво­его сы­на из лап смер­ти, па­дишах не по­жалел ни ра­зу.