Сборщик податей

Глава 1

В Канате клокотала скрытая ярость. Она чёрным облаком затмевала его разум.

По утрам Канат долго харкался в ванной своей маленькой однокомнатной квартиры — чёрной слизью. Слизь выходила из лёгких, падала тёмными кругами на белую сантехнику и с шипением растворялась в канализации. Каждое утро он смотрел в зеркало после своего ритуала. Мигающая лампочка освещала постаревшее лицо. Было ему около сорока лет.

Эти сорок лет он прожил, занимаясь непонятно чем. И, оглядываясь назад, мог насчитать не более двух-трёх ярких впечатлений за всю жизнь. И это всё его дико бесило. Его бесили школьники в автобусе, бесили чиновники, бесили прохожие, бесили автомобилисты, бесили пешеходы, бесили велосипедисты, бесили самокатчики, бесили полицейские, бесили преступники. Список можно было продолжать до бесконечности.

Со всеми своими друзьями он переругался ещё в молодости. Попытки сблизиться с родственниками ни к чему не привели — родственники бесили его даже больше, чем незнакомые люди.

Каждое утро он вставал на работу. Только работа грела его. Только работа помогала ему двигаться вперёд.

Канат работал в Бюро нацстатистики. Его работа была связана со сбором данных, с обзвонами пользователей. Он владел данными по урожаю пшеницы в Северо-Казахстанской области за две тысячи двадцать третий год. Начиная от этих данных, заканчивая данными про падёж скота и количество выпадающих данных на душу населения в Костанайской и Туркестанской областях. Это были его каждодневные рутины, ритуалы.

Но ярость пряталась в его груди, тёмной тучей развевалась над его головой.

Иногда, по пути на работу и с работы, заходя в новый вагон ЛРТ в Астане, он ненавидящим взглядом смотрел на других редких пассажиров, которые с удивлением крутили головы, разглядывая новенькие вагоны абсолютно нового вида транспорта в столице. Он с ненавистью разглядывал плакаты на казахском и английском на стенах. Плакаты с надписью «Не мусорить, не сорить» и с правилами поведения: никаких домашних животных, не заносить продукты, запрещено ездить в грязной одежде. Он смотрел на места для инвалидов — ненавидел инвалидов. Он смотрел на места для беременных и детей и ненавидел их за то, что им положены места, а ему нет.

Мыслями он часто возвращался в посёлок, в аул — на самом деле в посёлок городского типа Аягуз, в котором он провёл детство и часть юности перед тем, как его родители переехали в Астану. Он вспоминал пустынные пейзажи, вспоминал горящие мусорные баки на вокзале, возле которых паслись лошади и жрали эту тлеющую кашу из мусорных пакетов, пережёванных бумаг, тлеющих сигаретных окурков. Этот запах врезался в его память. Он всегда смотрел на проезжающие мимо вагоны пассажиров. Пассажирские вагоны проходили через вокзал Аягуза, на котором он жил, помогая матери продавать пирожки. И он знал, что ничего хорошего в его жизни никогда не случится, что на самом деле кто-то живёт хорошую жизнь, но это явно не он.

И это навсегда врезалось в его память, отпечаталось в мозг. Поэтому уже даже в будущем, во взрослом возрасте, он испытывал невыносимую ярость, переполняющую его грудь. Она вырывалась из всех отверстий его тела облачками. Завихрялась из ушей.

Он был молчалив. На работе его все боялись. Никто не хотел с ним работать, но работа была настолько низкооплачиваемая, настолько бесполезная — но при этом требуемая для отчётности — что начальство терпело его закидоны, терпело то, что с ним невозможно было разговаривать. Он выполнял функцию, отсиживал часы и был лучшим в своём деле, потому что именно этого требовала система. Пережиток прошлого, пережиток советского бюро статистики.

В его разуме не было места рациональному. Он не мог объяснить, почему испытывает ненависть к работникам банка, которых он доводил до истерики своими запросами. Однажды он довёл до исступления работницу Казпочты из-за того, что она не могла принять денежные средства, деньги — потому что не работал терминал. Это вообще была не её вина, она здесь абсолютно ни при чём. Но Канат добился её увольнения. Как ему сказали, её уволили после его обращения, хотя на самом деле её просто перевели в другой КОПС. Что такое КОПС, он не знал, но он ненавидел Казпочту всеми фибрами души. И когда забирал свои посылки — доводил.

Слава о его склочности распространялась на все близлежащие органы, предприятия, пункты питания, пункты общепита, на все столовые, в которых он бывал. Его знали и ненавидели взаимно. Кассиры моментально определяют таких людей. Этот типаж очень распространён среди сорокалетних мужиков. Во-первых, можно их определить по колючему, неуживчивому взгляду, по презрению, сочащемуся из уголков губ. Особое презрение у таких людей вызывают молодые женщины и девушки. Канат никогда не стеснялся в выражениях, когда речь доходила до общения с противоположным полом. И презрение, уничтожающее всё вокруг, отталкивало и припечатывало к земле собеседников.

Он обладал сильной аурой, которая распространялась как туманная пелена вокруг циклона. Даже не заходя в помещение, присутствующие могли видеть приближение Каната по характерному потрескиванию в колонках ноутбуков, как будто электрическая туча надвигалась из-за угла и предупреждала о его скором прибытии.

Благо его работа была уединённая, не требовала общения с живыми людьми, кроме редких случаев, когда надо было уточнить какие-то данные.

В тот день Канат доехал до работы. Его рабочее место находилось во внешне помпезном здании. Но если отбросить аляповатый алюкобондовый фасад здания из двухтысячных, можно было увидеть убогую изнанку госслужбы. Убитые туалеты с самым дешёвым кафелем размером пять на пять сантиметров, который рябил в глазах; мигающие лампочки дневного света; не закрывающиеся двери; окна, свистящие так, что в зимний период их приходилось заклеивать большими лоскутами скотча, ваты, — чем они регулярно занимались с наступлением холодов и отдирали всё с наступлением тепла, потому что в тёплое время в кабинетах начинался адский жар от окон. За день помещение прогревалось настолько, что плавились пластиковые папки, прилипали к поверхности стола, если оставить их на нём.

Иногда он раздевался до трусов и сидел в таком виде, обливаясь потом, но продолжая набивать данные в статистических формах вручную, контролировать заполнение форм. И в редких случаях, как уже было сказано, требовалось позвонить респонденту и высказать ему самым презрительным голосом, который имелся в его арсенале, за неверно заполненную запятую — пятый знак после запятой.

В этот раз его внимание привлекла компания, чьё название говорило о том, что её основали в две тысячи шестом году в новой столице, — что значит, она была изначально призвана обслуживать интересы кого-то из приближённых к старому Казахстану. В названии фигурировала нефть. Обороты были огромными, но при этом очень мало работников.

Вообще Канат не был работником налоговой, иначе он бы сделал блестящую карьеру в силу своей предрасположенности, вредности и ненависти к людям. Но судьба забросила его туда, где эти навыки так и требовались, кроме того, что это не приносило никаких денег и не сулило ничего, кроме выпирания и неудовлетворённости. Никто не хотел работать в этом секторе, в этом отделе, по причине тягомотины, скукоты и абсолютной ненужности.

В случае, если Канат не выполнял свою работу, это бы заметили через месяц, через два, и то — если бы его не было, эту функцию бы просто прикрыли. Но раз он есть и готов выполнять эту функцию, значит, руководство это всё устраивало. Нагрузка на фонд оплаты труда была небольшая, если не сказать крошечная. Можно было доложиться про успешное принесение пользы существующими информационными системами и выбить бюджет на поддержание системы в рабочем состоянии.

Канат обратил внимание на расхождения в налоговой статистике и учётной статистике в системе социального обеспечения. Эти расхождения требовали пояснений. Никто не требовал от Каната этих пояснений. Больше того — никто и никогда не прочитал бы этих пояснений. Но в тот день Канат был в особенно плохом настроении, потому что его начинало очень сильно бесить то, что в вагон ЛРТ, в котором он ехал на работу, забежала стайка школьников и начали при нём разговаривать на английском языке. Среди них были мальчики и девочки. Все они были высокие, улыбающиеся, красиво одетые, упитанные, образованные, разговаривали одновременно на трёх языках, мешая английские, русские и казахские слова, обсуждая какой-то новый чат-бот на базе искусственного интеллекта, название которого ничего Канату не говорило. Это его дико выбесило, и он сделал замечание, широко раскрывая рот, говоря на повышенных тонах. Школьники притихли и, открыв рот, смотрели на него в недоумении и непонимании. Это выбесило его ещё больше, и он, распаляясь, готов был на них наброситься, но в это время подоспела его остановка, и он не успел насладиться их страхом. Выбежал из вагона.

И весь день пошёл насмарку. В столовой на раздаче был какой-то угрюмый мужик, ругаться с которым Канату не очень захотелось, потому что он бы не среагировал на его выпады, а Канат бы и не стал заводить разговор: выводить из себя мужика не так весело, не приносит никакого удовольствия и может быть чревато последствиями. Если бы на раздаче была молодая девушка, женщина, — он бы не сдержался и превратил её пять минут славы в свою очередь. Очередь бы повозмущалась, и Канат, довольный, с хорошим настроением провёл бы послеобеденное время. Но не в этот раз.

Поэтому, натолкнувшись на какую-то запятую, неверно оформленную по ошибке либо намеренно, не имея никаких полномочий, не имея никаких оснований, он предположил, что речь идёт о сокрытии доходов. И начал набирать номер, указанный в контактах.

— Алло, саламатсыз ба? Менің атым Канат. Мен... One Diamond ТОО, «Дорогая копыта». Дұрыс па? Это правильно? Это правда?

Он вёл разговор на казахском, но понял, что там его не понимают, и перешёл на русский язык.

— Я звоню в компанию «Дорогая копыта». Это правда? Это бюро статистики вас беспокоит. Хотели бы узнать, почему в отчёте за четвёртый квартал вы указали цифры... Необходимо предоставить пояснения по такому-то адресу — kukuruz\@mail.ru.

Он, как и все госслужащие, не был обеспечен корпоративным имейлом, потому что это было очень дорого, и пользовался адресом, который завёл в две тысячи пятом году, будучи ещё студентом Аягузского технического колледжа. И он использовал его для регистрации навсегда, где это требовалось, и для приёма корреспонденции по работе.

Получая адреса со всяких корпоративных имейлов, с джимейлов, Yahoo, он всегда удивлялся. По домену можно было понять многие вещи про человека, про его уровень достатка, о его возрасте. Если вы видите имейл с доменом list.ru — то перед вами миллениал или поколение Х, которое начинало на dial-up модеме, смутно продираясь через дебри первобытного интернета, через канал пятьдесят шесть килобит в секунду, который звучал на всю округу и мешал воспользоваться обычным телефоном. Если вы видите gmail — то перед вами более молодое поколение, которое даже не знает, что есть домен mail.ru, ВК, «Одноклассники» или «Мой мир». Если вы видите Yahoo — то перед вами человек с западным образованием. Yahoo или какой-нибудь другой домен.

На том конце провода, наконец, собеседница отморозилась и сказала:

— Мы не будем ничего пояснять. В нашей отчётности всё правильно. Хотите — подавайте в суд.

Это было последней каплей в и так ужасный день. Это был триггер. Это была соломинка, переломившая спину верблюда. Последняя капля в чан безумия, в чан депрессии и ненависти. Поэтому Канат взбеленился и проорал в трубку:

— Я вам сейчас устрою! Я заблокирую все ваши счета, штрафы! Подам на вас в суд от имени нацстатистики! Вы у меня ещё запомните!

На том конце трубки не ожидали такой реакции, что-то ойкнули и положили трубку. Каната это взбесило ещё больше. Он нашёл адрес этой компании. Надел штаны — потому что был разгар лета и был один из самых жарких дней в году. Надел штаны, напялил белую рубашку на белую майку, в которой он сидел в кабинете из-за невыносимой жары. Не сказал ничего начальнику управления. Да и не надо было, потому что никто не следил за тем, что он делает, когда приходит, когда уходит. Его работа была абсолютно бесполезна и ненужна. Все это знали, и можно было приходить на работу через день — никто бы этого не заметил. Но Канат не знал, чем заняться, поэтому приходил на работу каждый день и засиживался допоздна.

Канат бросился по адресу. В адресе стояла нежилая постройка на отшибе, докуда ещё предстояло добраться. Это был коттедж с двумя пересадками, и Канат не понимал, что он делает. Добраться до этого места заняло около часа. Он приехал на автобусе, на маршрутке, поругался с пассажирами, которые требовали открыть окна. Он специально закрывал эти окна во всём автобусе, потому что, привыкший сидеть в жарком офисе, ему с детства долбили в голову, что сквозняки приводят к болезням. В своём безумии Канат не понимал, не знал и никогда не задумывался, откуда взялись эти убеждения, которые стали его сущностью, частично заменили его ценности. Одна из ценностей, на которых он работал, и непоколебимых истин, которые он встречал, была такая: отсутствие сквозняков является залогом здоровья. Он не понимал, что нахождение в закрытом пространстве с массой кашляющих и чихающих людей гораздо более опасно, чем мало-мальское движение воздуха за окном. Сквозняки были его проклятием. Он не знал, что это предубеждение попало на широкую казахскую землю в шестидесятых годах из Восточной Европы через русских. Он воспринял это как есть. И его удивили другие страны Западной Европы, где сквозняки не являются необходимым атрибутом заболевания. Но это настолько вдолбили в голову, в подсознание и в культурный код казахов, что Канат не понимал вот эти новые веяния, когда молодёжь задыхалась от пота, от жары, от смрада, от запаха немытых их тел, от запаха нестираной одежды или стираной, но без порошка, без отдушки. Поэтому он поругался со всеми. В конце концов, вмешался водитель и заставил — под угрозой остановки и высадки Каната — подчиниться мнению большинства и открыть форточки, окна. Вся эта ругань помогала скоротать время.

Наконец он добрался до того адреса. По адресу его ждал сюрприз: огромный забор ограждал такой же огромный особняк, возвышавшийся из-за десятиметрового забора. Он ещё раз сверил адрес с табличкой на стене и пошёл искать дверь вокруг этого гранитного забора. Этот забор можно было брать штурмовой бригадой, и всё равно он был похож на средневековую крепость. Настолько монолитный гранит, настолько по периметру стояли огромные колонны, на которых белели тушки видеокамер, направленные в разные стороны.

Наконец-то он обошёл по периметру все четыре стороны, но не нашёл входной двери либо каких-то следов входной двери. Через какое-то время блужданий он обратил внимание, что неподалёку от этого брутального четырёхугольника стоит небольшое сооружение, в которое заезжали и выезжали машины. Наконец-то он понял, что это был подземный комплекс и доступ в него был через подземный вход, подземный паркинг. Хитрый замысел архитектора не предусматривал пешеходный доступ.

Канат удивился, насколько это было необычно. Но он хотел докопаться до истины и поэтому подошёл к отдельно стоящему входному комплексу, который выступал на пустыре. К нему подходила блестящая асфальтированная дорога, как застарелый зуб на беззубой челюсти.

Он долго не мог понять, как достучаться до охранников, пока не обнаружил кнопку вызова звонка.

— Кто это? — отозвался голос из громкоговорителя.

Канат сказал:

— Бюро нацстатистики, мне нужно ТОО «Рога и копыта», две тыщи НС. Я сегодня звонил.

— Подождите, — сказал голос на казахском языке и замолчал.

Канат устало переминался на палящем солнце перед закрытой дверью. Двери были настолько массивными, выдвигались наверх, как в паркинге, но были металлическими противонакатными — могли выдерживать въезд камаза. И были ограждены бетонным блоком прямо перед входом против тарана, видимо, террористов. Злость постепенно уходила, и Канат не понимал, что он делает. Но, вспоминая голос по телефону, он решил довести дело до конца.

Без всяких опознавательных знаков, без всякого предупреждения, без звонков, дверь начала подниматься с механическим, роботизированным звуком.

На уровне колен Канат увидел, что за поднимающимися воротами стоят два человека в чёрных треках, в чёрных ботинках. Хотел уже было развернуться и уйти восвояси, но было поздно. Они выскочили из-за двери, схватили его за руки и потащили внутрь подземного комплекса.

На все его попытки что-то сказать ответов не было. Это были два охранника в чёрных костюмах, с чёрными галстуками, в чёрных очках, которые они надвинули на лоб. Один из них был лысеющим. Были ребята подтянутые. Военная выправка, серьёзная подготовка, потому что они выкрутили руки Канату так, что ему было сложно дышать.

Его привели в комнату без окон, как он понял. Они спускались на лифте очень долго, чтобы попасть в эту комнату. По мельканию света через плохо прилегающие створки лифта Канат ужаснулся, на какой глубине они находились. Это был минус пятый или минус десятый этаж. В голове пронеслась мысль: «Куда я попал, что я здесь делаю, зачем я сюда пошёл?»

Его приковали наручниками к столу. Это была комната с огромным зеркалом на стене, как он понял. Он видел такие комнаты в американских боевиках, когда нужно было допросить подозреваемого. В комнате стоял металлический стол и два стула. Больше в комнате ничего не было. Огромное зеркало на всю стену в виде окна, в котором он видел себя. Его приковали длинными наручниками к этому металлическому столу, к скобе в центре этого стола.

Так он ждал около получаса. Через полчаса дверь открылась, но никто не зашёл. Как будто кто-то задолго до прибытия важного лица открыл дверь и стоял в ожидании, пока это важное лицо соизволит прийти и зайти в эту дверь.

Ждать пришлось долго, пока по звуку в длинном коридоре не прозвучало цоканье женских каблуков. И, судя по шагу, это была женщина на длинных шпильках небольшого роста, но довольно увесистая. Потому что каждый звук каблука впечатывался в окружающие его стены, которые были обиты войлоком, видимо, для того, чтобы заглушить крики из такой комнаты для допросов.

Вошедшая девушка, как он догадался по звуку каблуков, была небольшая, лишь чуть-чуть на самой границе верхней планки, когда про женщину можно сказать, что у неё лишний вес. На её лице была чёрная медицинская маска, которых Канат не видел со времён коронавируса.

Он внимательно смотрел на женщину, пока она проходила до стола, чтобы усесться на металлический стул перед ним, который она отодвинула с ужасным скрипом ножек по голому асфальту. Посмотрев вниз, Канат увидел, что под столом находится решётка, которую устанавливают в душевых для сбора жидкости. Внезапная догадка озарила его: он попал в пыточную камеру, сейчас его будут пытать, и кровь будет стекать в это отверстие посреди комнаты. Иначе зачем? Запах сырости в подвальном помещении также не придавал ему уверенности, что он поедет отсюда живым.

— Кто ты такой и как ты узнал про это место? — спросил женский голос из-под маски.

Голос был низкий, привыкший повелевать. И Канат понял, что врать не стоит.

— Я работник Бюро нацстатистики. У вас есть расхождения. Я хотел провести камеральный контроль и проверить, есть ли эта организация по адресу.

— Кто тебе сказал про это место? — повторил голос ещё раз.

— Я не понимаю, о чём вы говорите. Отпустите меня. Это незаконно. Я буду жаловаться. Я госслужащий, прибыл с целью контроля исполнения статистических данных.

Женщина прервала его. Обвела рукой комнату и сказала:

— Ты знаешь, где ты находишься?

— Нет, я не знаю, где я нахожусь, — ответил Канат, провожая руку женщины непонимающим взглядом.

— Всё ты знаешь. Ты точно знал, куда идти, и ты пришёл по адресу.

Канат не понимал, что отвечать и что от него требуют. Женщина встала и вышла с таким же звуком, задвинув стул.

— Подождите! — крикнул Канат уже не так, без гонора, но дверь захлопнулась. И Канат удивился звукоизоляции этой двери, потому что звука удаляющихся шагов уже не было слышно.

Часы потянулись один за другим. Он сидел, лежал на столе, на стуле, насколько ему позволяла длинная цепь наручников. Он хотел в туалет. Кричал, бил цепью, ободком наручников об металлический стул, столом об стол, но никто не слышал, никто не приходил к нему на помощь.

Он был изможден. Дышать было нечем, вентиляция работала плохо. В конце концов, он спустил штаны и помочился в решётку, которая была внизу стола. Теперь он понял, почему в этом помещении был такой запах и для чего эта решётка.

По ощущениям прошло часов шесть или десять. Наконец дверь открылась. Вошли те же два охранника. Они были одеты по-другому — в белые халаты. Один из них обратился:

— Канат, это хорошо, что ты пришёл.

Сил отвечать у Каната не было. Он просто подчинился требованиям охранников. Его отстегнули и долго вели по коридору уже без лифта. И наконец, он оказался в комнате с туалетом, умывальником, металлической раковиной — металлический унитаз, металлическая кровать, на которую была брошена тряпка. Это было неудобно, но после десяти часов ожидания он просто повалился на этот металлический топчан, нары, и заснул изнуряющим сном.

Утром он проснулся, стукнул в дверь, не понял, где находится. Вскочил, бросился бежать, но бежать было некуда. Это было пространство два метра на метр, высотою — похоже на обувную коробку. Его рука, свободная от наручников — запястья натёрты в кровь от вчерашнего испытания, — упиралась в потолок.

А звук металлической посуды под дверью показал ему направление, куда смотреть. Под дверью была небольшая выемка, через которую кто-то из-за двери просунул ему поднос с едой. Еда была простая: конина, макароны, бутылка воды и хлеб. Простая, если не сказать убогая.

Он бросился, попытался просунуть свою голову в отверстие, но оно было слишком узким, плотно прилегало к поверхности пола. Полы были бетонные. Он крикнул:

— Эй! Есть кто? Откройте, выпустите меня, я хочу домой! Зачем меня держите? Что я сделал?

Так он кричал целый час, стучал посудой, но ничего не происходило. Он устал. Съел всю еду, осмотрел каждый сантиметр своей камеры. Поспал. Проснулся, помочился, поспал ещё раз. Делать было абсолютно нечего. Освещение было тусклым. И за несколько часов он понял, что сходит с ума.

Дни тянулись за днями. Его изредка кормили в непривычное время. Интуитивно он чувствовал, что с ним решают, что делать. И чем больше решение затягивалось, тем хуже было в его пользу. Он понимал это интуитивно, вздрагивал от каждого... Не понимал, где он находится, чем он заслужил. Проклинал тот день, который привёл его сюда. Проклинал то решение, проклинал тот звонок, проклинал, что... Он рыдал, бил себя в грудь. Приседал, отжимался. Мочился, испражнялся. От этой скудной еды его экскременты были незначительными, падали, как бараньи какашки, в воду металлического унитаза.

Ничего не менялось, ничего не... Ничего не менялось. Свет не отключался ни днём, ни ночью. Он приучился наматывать на глаза футболку. Одежда провоняла. Он пытался её стирать, сушить, но сырость мешала высушить майку. Волосы росли с необычайной скоростью. Ногти росли с необычайной скоростью.

Если целью было сломать человека — то цель была достигнута через несколько дней.

Канат понял, что ему гаснет. Разум покидает его. Ответов не было на его вопросы. Он никого не видел, его не выпускали. Он решил, что покончит с собой.

Как раз когда он начал искать способы, как завершить это мучение, эту пытку, дверь открылась и вошли два охранника. Канат щурился от яркого света из двери. И радостно приветствовал хоть какие-то лица, которых он видел всего два раза. Это был третий — три раза, включая этот раз. Но они казались ему такими красивыми, такими родными. Он сказал:

— Жігіттер! Наконец-то! Как я рад вас видеть! Сколько времени прошло? Что я натворил? Подскажите, как я могу исправить.

Охранники переглянулись, но ничего не сказали. Запах в камере стоял такой, что они закрыли носы рукой и отступили, давая Канату место выйти.

Канат вышел, едва не падая от большого пространства. Остановился в наклоненной позе, в ожидании указаний. Ему вкололи что-то в шею, и он, падая на руки охранникам, удивился, насколько он сам лёгкий. Он превратился в пушинку, листочек. Рёбра выступали, и охранники легко удержали его тело, которое покидал разум. Один взял за ноги, другой за руки, и они потащили его по коридору. В конце концов, Канат отключился, когда подействовало какое-то сильное снотворное.

Очнулся он в огромном помещении. Лежащим на бетонном полу. Всё тело ломило. Ужасно хотелось есть, но он привык к этому чувству — чувству голода. Провёл рукой по своему телу. Рёбра отдались как барабанной дробью. Он был очень изможден. Давно не пил, давно не ел.

Голова была тяжёлая от каких-то медикаментов. Все руки были исколоты иголками, залеплены какими-то бинтами, пластырями, которые он боялся открывать. Следы от катетеров по всему телу. Саднило, саднил рот, губы, горло. Возможно, ему вставляли какие-то трубки. Мыслей абсолютно никаких не приходило. Он просто хотел, чтобы это всё закончилось.

Он лежал на большом пьедестале, ярко освещённом с четырёх сторон огромными прожекторами.

Механический голос из динамика сказал:

— Канат, очнись.

Голос был знакомый. Это была та девушка из комнаты допросов.

— Канат! Сам Всевышний послал нас, тебя — к нам. Ты станешь частью истории. Мы выбрали тебя. Вернее, ты выбрал нас. Или... ты всё узнаешь, когда всё закончится. Чтобы ты знал — внутри тебя лежит капсула. Мы поместили в тебя капсулу с инструкциями. Поэтому следи в первые дни за выходящими из тебя субстанциями (Каната несмотря на полукоматозное состояние поразило слово субстанция, так говорили только ученые или медики). Ты узнаешь эту капсулу. Сейчас не пытайся проанализировать, просто пойми, что мы хотим от тебя. Запомни про капсулу. Там будет инструкция, как добиться успеха в триндацатом веке. Ты отправляешься в прошлое. Твоя жизнь никогда не будет прежней, но ты полюбишь эту жизнь. Ты будешь писарем во дворе самого могучего воина, сотрясателя вселенной. В сущности, ты будешь заниматься тем же самым, чем ты занимался все эти годы. Ты будешь заниматься переписью населения, ты будешь изучать. Нам нужна эта информация. Ты будешь изучать подданных, чтобы назначать им налоги. И оставишь инструкцию в конце своей жизни, прожив много лет в роскоши, в самом значительном городе того времени.

Яркий свет озарил пространство. Одежда, которая находилась на теле Каната, вспыхнула ярким светом и испарилась. Он поднялся в воздухе, воспарил над бетонной площадкой и исчез в ярком световом хлопке.

А... рука, державшая, рука — женская рука, только что нажавшая на кнопку запуска машины, как они называли здесь её, — опустилась. И женщина поднялась из-за стола, из-за пульта управления машиной.

Известный историк в прошлом, она расшифровала древний манускрипт эпохи Чингисхана и теперь возглавляла проект по изъятию культурных ценностей из древних времён, той эпохи. Да и просто ценностей.

Она подумала: «Как интересно сложилась у этого человека судьба». Все эти дни его готовили к пересадке — как они называли это, к трансплантации, переносе организма.

Человек должен быть связан на генетическом уровне со своим предком и тогда их можно синхронизировать, заменить. Современный человек в древнем мире.

Круг замкнулся, как было написано в древних текстах.