Сборник рассказов "Избранное"

Удачная позиция

Снежная зимняя ночь опускалась на предместья Кракова. Запоздалые гуляки-шляхтичи спешили из города к своим усадьбам. Полная луна освещала едва заметные завьюженные дороги. Издали доносился протяжный волчий вой. В окнах домов еще горел свет, согревая душу уходящим во мрак санным путникам. Лишь двухэтажный с покатой черепичной крышей особняк на самом отшибе выделялся полной темнотой. Внутри дома горели несколько свечей, но окна были плотно зашторены.

В эту морозную ночь лишь два человека находились в мрачном доме. Двое, отстраненные от всего земного. Двое, лишь телесно привязанные к миру живых. Полумрак небольшой комнаты был наполнен режущим глаза ароматом курящихся трав. На полу, у чаши с куреньями, подложив пятки по зад, сидел один из них. Полуобнажен. На чернявой его голове причудливым венком громоздились кости птиц и мелких животных, сплетенные шерстью из львиного загривка. На шее ожерельем висели прикрепленные к сыромятине крупные клыки.

Лицо этого человека было сплошь выкрашено белой краской. На левой щеке от подбородка к уху намазаны две полосы красного цвета. Правая щека имела такие же, но черные полосы. Руки, татуированные замысловатыми узорами и зубастыми мордами неведомых чудовищ, безвольными плетями лежали на коленях. Глаза закрыты, а уста шептали что-то на странном гыкающем наречии. Сидя, человек раскачивался из стороны в сторону, голос его становился громче и звучал распевно. Тембр менялся от высоких пищащих нот, до низкого вибрирующего металлического звучания.

Раскачивания становились более размашистыми, круговыми. Теперь и руки участвовали в неведомом танце – поднятые над головой, они вились будто змеи.

В углу комнаты, на плетеном ивовом топчане навзничь лежал второй мужчина. Глаза его были закрыты, обнаженный торс и чисто бритое искаженное болевой гримасой лицо покрывала испарина. Он бредил. Несвязная речь его то затихала, то вырывалась истошным криком. Судорожная дрожь поражала тело.

Внезапно душераздирающий вопль его затмил собой волчий вой. Испуганные лошади перешли в галоп. Кучера крестились, оглядываясь на жуткий особняк, пьяные шляхтичи закутывались с головой в тулупы. Скорее прочь из Кракова: от волка ружье сбоку, а от колдуна душу уберечь нечем…

В тот год весна в Петербурге выдалась ранняя. Март незаметно быстро прокричал хриплым сорочьим голосом, отбарабанил капелью по мостовым. Апрель просушил разбитые колесами повозок дороги, украсил свежей зеленью землю.Май обогрел жарким уже солнцем, раскрасил сады цветением вишни. Сирень заполнила ароматом улицы города. Девицы в пестрых платьицах, будто бабочки запорхали по тротуарам. Извозчики ломали шеи, провожая взглядом веселых прачек, булочниц, белошвеек…

Утром, около одиннадцатого часа, Лука Сергеевич Желудев сидел за рабочим столом. Солнце широкой рекой проливалось сквозь кисейные занавески, ложилось на стол яркой ажурной полосой. Лука Сергеевич уже трижды макал перо, но так и не написал ни единой строчки. Меж тем карточный долг обязывал начать новый роман.

Проигранная вчерашним вечером сумма не была чрезмерно велика, однако требовала решительных действий. Издатель тоже торопил со сроками, а мысль не шла. Полная пустота в голове. Даже пустяшного сюжета не возникало. Лука Сергеевич недовольно сопел, грыз перо, злился. Кроме упреков, обращенных самому себе, ничего не вертелось.

- Идиот! надо было на семерку ставить, - то и дело бормотал он сам себе.

- Прохор! Прошка, ты где запропал, бездельник?! – обернувшись к двери, выкрикнул литератор.

- Вот он я, нигде не запропал. Куда ж я денусь-то, - привычно забухтел в ответ пожилой слуга. Его заспанная физиономия появилась в дверях кабинета.

- Сходи-ка за «Ведомостями», лентяй ты этакий, - приказал барин.

Прохор прошел вглубь кабинета, изобразил виноватый застенчивый вид, и промямлил едва слышно:

- Так ведь газеты нынче за так не раздают. Денег надобно, Лука Сергеич.

- С деньгами и дурак принесет. Впрочем, ты и есть… - невесело выдохнул литератор, однако зачем-то заглянул в пустой бумажник, порылся в кармане брюк, затем сюртук обыскал: нигде не звенело. Слазил в шкаф, обшарил карманы в плаще – нашел полтинник, чему был несказанно рад.

- Держи, - он нехотя отдал монетку слуге. – Сдачу не бери - скажи, пусть каждый выпуск по утрам заносят.

Прохор исчез, будто испарился.

Явился он минут через десять с мутными глазами, сивушным духом, но и со свежим выпуском «Ведомостей».

- Сдачу, небось, пропил? Смотри у меня, ежели газет не будет, поедешь в деревню, к истокам, к сохе! - принимая газету, припугнул барин.

Только слуга не особо пугался таких слов – вылетали они из уст литератора чуть ли ни ежедневно вот уже лет пять как, а он, Прохор, как был при барине, так и по гроб жизни останется, потому как свыклись они друг с дружкой, душой приросли.

- Будут газетки, не извольте беспокоиться, Лука Сергеич, - выдохнул перегаром Прохор.

- Фу-у, пошел прочь! – как опахалом, разгоняя газетой воздух, выкрикнул литератор.

Слуга не заставил повторять дважды – шустро сгинул с глаз долой, прикрыв дверь с той стороны.

Лука Сергеевич уселся за стол, сгреб в сторону выложенные накануне листы, отставил чернильницу, разложил газету.

- Идиот! Истинный идиот! – прочитав новостную колонку, разразился смехом литератор.

Из прихожей донеслась приглушенная речь: Прохор встречал визитера. Вскоре скрипнула дверь, и смачный бас купца второй гильдии Поликарпа Матвеевича Дубинина заполнил кабинет:

- Кого ж это ты так, Лука Сергеич, идиотом-то?.. Я аж от входа услыхал!

Литератор обернулся, шустро поднялся, поспешил поприветствовать знакомца, не отпуская улыбку с лица.

Вошедший здоровенный бородач излучал искреннюю радость встречи. На нем были надраенные до зеркального блеска хромовые сапоги, черные штучные галифе. В небрежно расстегнутом дорогом темно-коричневом сюртуке, в высоком картузе в тот же цвет выглядел купец вальяжным богатеем. Толстая золотая цепь карманных часов аксельбантом свисала с пуговицы жилетки и пряталась за сюртуком.

- Доброго здоровья, Поликарп Матвеевич! Давненько не видал тебя! А как рад, так и описать не в силах! – крепко обнимаясь с гостем, высказывал литератор.

- Да вот, по делам в Петербург прибыл, и к тебе не преминул заглянуть! – добродушно ответил купец. – Так над кем, позволь полюбопытствовать, ты давеча потешался?

- Так, безделица. Пойдем лучше… - хотел было Лука Сергеевич пригласить гостя чарку по такому случаю пропустить, да быстро опомнился – коньячок-то ночью иссяк: расчувствовался литератор из-за проигрыша, да и заметить не успел, как бутылка дно показала.

Гость приметил замешательство хозяина, хитро улыбнулся, бороду пригладил.

- Прохор, подь сюды! – громыхнул басом гость, и, дружески хлопнув хозяина по плечу, приговорил: - А ты всё такой же шалопай, Лука Сергеич. Небось, опять все деньги за ломбером спустил?

Литератор не ответил, только мину кислую виноватую состроил.

Явился Прохор. Глазки его живо забегали, как у кобеля в предвкушении большой мозговой кости.

- Чего изволите, Поликарп Матвеич? – заискивающе заглядывая в глаза купцу, спросил он.

- Вот тебе на водочку, леший тебя раздери, а нам, дружок, коньячку раздобудь. Ну, и капусточки квашенной принеси. Да мигом! – с ухмылкой приказал купец.

Прохор засиял, как новая копейка, и, зажав деньгу в руке, припустил с проворством отрока.

- Гляди, как раболепствует! Знает, шельма этакая, душу твою добрую, - сказал с лёгким оттенком зависти литератор.

- И много просадил-то? – конфузливо отмахнувшись, спросил Поликарп Матвеевич.

- Семьдесят пять рубликов - сколько и было, - печально вздохнув, как на духу сознался Желудев. Изобразил он при этом такую грусть, что впору батюшку на отпевание души звать. И, как и Прохор минуту назад, уставился на гостя.

- Дам, дам денег, - жеманно пригладив бороду, отозвался купец. – Дам. Но и ты уж постарайся - прославь пером имя и дело мое. Да смотри не как в прошлой книжке твоей – князь тот, Копытин, у меня только безделушки покупал, а мебель за границей, видишь ли, заказывал. У меня мебель не хуже будет! Понял?

- Как не понять?! С сего дня все персонажи мебель только у тебя, Поликарп Матвеевич, заказывать будут, - отчеканил литератор.

Он повеселел душой, и, словно демонстрируя полное свое согласие и готовность – хватался за перо, бумагу, клал на место, вновь хватался.

- Ну, раз так, то держи, - пробасил, усмехнувшись, купец, раскрывая толстенный кожаный бумажник.

Пятидесятирублевая ассигнация восстановила обычную веселость Луки Сергеевича, а явившийся с Прохором коньяк еще более вдохнул сил в ослабленное недавним самобичеванием душевное равновесие. Ставка на семерку перестала лезть в голову. Лука Сергеевич выдохнул с превеликим облегчением и, наконец, оставил в покое перо с бумагой.

- Смотри, Поликарп Матвеевич, некий французишка, Перро, к нам прибыл, - после третий чарки, ткнув пальцем в газету, начал Лука Сергеевич. – Намеривается любого желающего в бильярд обыграть! Идиот!

Литератора вновь пробрал смех.

- И что ж тут смешного-то? – непонимающе осведомился купец.

- А то, что у нас даже безрукие нос-то ему утрут! Как пить дать – утрут! – продолжая хохотать, ответил Желудев. – О генерале Скобелеве слыхал? Руку он потерял в сражениях, а в игре равных ему нет! Вот тебе и однорукий! Держу пари - нос французишке утрет!

Купец заинтересованно взял газету, привычно пробежал взглядом по объявлениям купли-продажи, криво при этом ухмыльнувшись, принялся искать указанную статью. Нашел, не без помощи литератора, прочитал в голос:

- «Вчера вечерним поездом из Москвы в Санкт-Петербург прибыл знаменитый виртуоз бильярдной игры француз месье Перро. В Москве не нашлось достойного противника для столь выдающегося игрока. Теперь он намеревается удивить и покорить петербургскую публику своей артистической игрой. Вчера же месье Перро провел единственную победную партию в клубе при французском посольстве. Соперником ему выступил маркер клуба, небезызвестный месье Пьер Монтань. Перед началом партии месье Перро показывал присутствующим редкие фокусы. Четырьмя пальцами правой руки француз захватывал шар и особым движением кисти бросал его в определенную точку стола. Шар останавливался, но с неимоверной силой вращался на месте. Рядом с первым месье Перро таким же образом бросал второй шар. В продолжение некоторого времени оба они вращались, не сходя с места. Затем шары начинали описывать раскатные круги, сначала небольшие, а затем все увеличивающиеся, подобно волчку. Вскоре шары касались друг друга и, чокнувшись, разбегались, а затем возвращались к фокуснику…».

- Что скажешь? – вставил Желудев, едва Поликарп Матвеевич сделал паузу.

- Лихо ты! Не увидев игры иноземного фокусника, об заклад биться принялся! Ох, и азартен ты, Лука Сергеич! Ты б лучше разузнал, на чьих бильярдах игры будут. Ежели на фрейберговских, то устроителям зрелищ стоило бы новые столы по такому случаю предложить. У меня с фрейберговской фабрикой договоренность имеется – сукно я им поставляю, так что делай выводы – могу. И шары, кии, опять-таки…

- Вот везде ты выгоду ищешь, Поликарп Матвеевич! Уважаю и ценю тебя за это. Силен ты в коммерческих делах! Давай еще по чарочке за то пропустим, - наполняя рюмки, предложил литератор.

Выпили залпом, смачно закусили капусткой, беседу продолжили:

- Я вот что тебе скажу, Лука Сергеич – коли сумеешь уладить так, чтобы устроитель сей потехи заказал у меня бильярды, то получишь по двадцати рублей за каждый стол, да за шары по пять рублей, - нежданно сделал предложение купец.

- Потехи, говоришь?! Да там такое будет!.. Ты читай ниже – Кречинский объявил, что разделает француза под орех, а он может! Он в прошлом году московских асов в пух обыграл. Букмекеры уже ставки принимают. Пока один к трем, а если Кречинский продует, да сам однорукий Скобелев в кураж войдет, то и к десяти будет. Вот тут-то и я ставку!.. – объяснял стратегию Желудев, однако сквозь затуманенное коньяком сознание до того-самого места в голове, что за соображение отвечает, наконец, дошел коммерческий смысл сказанного. Литератор запнулся, забыв закрыть рот, принялся описывать пальцем круговые движения, будто это могло помочь выдавить застрявшее слово, кое-как промычал: - По двадцати?!

В обеденное время того же дня, Лука Сергеевич, обшарив чуть ни весь Петербург, все же разыскал своего приятеля, журналиста Иосифа Абрамовича Гриндермана, в игорном клубе господина Кречинского. Гриндерман сидел за богато сервированным столом и с наслаждением поглощал изысканные яства. Компанию же ему составлял сам Кречинский. Они оживленно беседовали. Лука Сергеевич немало удивился такому положению дел. Хорошо зная Гриндермана, он и не предполагал о его гурманских пристрастиях. Да и откуда им было взяться, если скудного журналистского содержания едва хватало на жизнь.

- Батюшка, Лука Сергеевич! - воскликнул Кречинский, первый заметивший литератора. – Составьте компанию! Прошу великодушно к нашему столу, - тут же пригласил он.

Теперь и Гриндерман заметил приятеля. Он ускорил жевательные движения, однако в тот момент рот его был чрезвычайно полон, что не позволило высказаться. Гриндерман, понимая, что оказался в неловкой ситуации, нашелся – изобразил приветствие поднятым бокалом шампанского.

- Непременно-с, - не без удовольствия ответил Лука Сергеевич, и тут же уселся, пододвинув к себе приборы.

- Прошу вас, не стесняйтесь, - начал Кречинский. – Вот икорка черная, пожалуйте, буженина, куропатка в винном соусе, осетрина, балычок берите… Все за счет заведения. Не стесняйтесь.

Кречинский вел себя необычно - заискивающе улыбался, словно Желудев и Гриндерман царственные особы, отчего Лука Сергеевич почувствовал некоторую неловкость.

- Спасибо. Непременно-с, - смущенно улыбнувшись, пробормотал Желудев.

- Куропатка – просто прелесть! – заговорил, наконец, Гриндерман. – А мы тут с господином Кречинским обсуждаем предстоящее событие, - продолжил он почти без паузы. - Француз Перро, вы, должно быть, читали мою статью о его прибытии? принял предложение сыграть с господином Кречинским в этом самом клубе. Так как событие это весьма неординарное, то и освещение его требует основательных приготовлений, - с этими словами Гриндерман сыто улыбнулся, осмотрел шикарный стол, и, гурмански выдохнув, хотел продолжить.

Вдруг откуда-то появился клубный гарсон, что-то шепнул Кречинскому на ухо. Тот незамедлительно встал, извинился, и быстрым шагом прошел в подсобное помещение. Оставшиеся наедине приятели переглянулись, Гриндерман пожал плечами, небрежно разлил коньяк по рюмкам.

- Почаще бы заморские фокусники к нам наведывались, - вместо тоста весело произнес он.

- И то верно, - подтвердил Лука Сергеевич, опорожняя чарку.

- Я, собственно, нарочно тебя разыскивал, - закусив, начал Желудев. - Избегался, знаешь ли, по городу, покуда нашел. Тут такое дело: посетил меня сегодня утром приятель мой, купец Дубинин. Поговорили, о том, о сем, коньячку опять-таки… - Лука Сергеевич запнулся, высмотрел на столе графинчик с коньяком – продолжил уже разливая: - Предложение он сделал по коммерческой части. Хочет устроителям игр с фрацузишкой этим, тому же Кречинскому например, новые фрейберговские бильярды сбыть. Процент с проданного стола обещал. Вот я и подумал, что ты, в статейке своей, мог бы упомянуть, что, мол, партии такого класса непременно на новых столах играть надобно.

Закончив, Лука Сергеевич поднял рюмку:

- Ну, за твое здоровье!

Выпили. Гриндерман молчал с минуту, морщил лоб, постукивал пальцами по столу.

- А ведь здесь и так очень хорошие бильярды, - хитро глядя на приятеля, заговорил он.

- А если по три рубля за стол? – недвусмысленно предложил литератор.

- Не своим ты делом, Лука Сергеич, занимаешься, - улыбнувшись, начал Гриндерман, а Желудев аж напрягся весь, ожидая выражения несогласия. – Бросай ты литераторствовать – иди в купцы! – наблюдая за напряженным ожиданием приятеля, вдруг захохотал Гриндерман. – По пять рубликов со стола, и считай, что мы сговорились, - добавил он, продолжая смеяться.

- Да ты тоже не промах! Поладили! – радостно отозвался Лука Сергеевич.

Вернулся Кречинский.

- Прошу простить, что невольно покинул вас, господа, - усаживаясь, произнес он.

- Вот, Лука Сергеевич хорошую идею подал. Предлагает он, для пущего ажиотажа новенький бильярд в клубе установить. И поставщик надежный имеется, - без промедления начал Гриндерман. – Публика у нас сами знаете какая, если что – на стол пенять начнут, мол, у Кречинского столы с секретом… А тут новый, в день игры привезенный! Да и весть об отличном фрейберговском бильярде быстро разлетится – самые разрядные игроки к вам съезжаться начнут.

Кречинский задумчиво почесал бороду, посмотрел попеременно на гостей, не скрывая удивления.

- А я битый час вокруг да около ходил… Выходит, вы и так прекрасно поняли, что к сему действу надобно побольше ротозеев привлечь! – вдруг воскликнул он.

- Понять-то я понял, а вот детали мы с вами позже оговорим, - ответил Гриндерман, намекая, что Луке Сергеевичу вовсе не обязательно знать все.

Вечером того же дня, купец Дубинин прохаживался по перрону вокзала Варшавской железной дороги, в ожидании прибытия поезда. Поликарп Матвеевич поминутно поглядывал на часы, всматривался в уходящие в белесую даль рельсовые пути. Вокруг сновал разночинный люд, навьюченный баулами и узлами. С окликами «Посторонись!» громыхали телегами носильщики. Неподалеку на лавке устроились цыганки, попеременно приставая к прохожим с предложениями погадать. Одна из них, молоденькая чернобровая, подошла к купцу.

- Вижу, ждешь человека особенного, известия важного. Дай руку свою, погадаю – всю правду расскажу, все, как было и как будет, скажу.

Поликарп Матвеевич руки не подал, а полез в карман жилетки, достал монетку.

- Вот тебе, чернявая, алтын, и пойди прочь. Не досуг мне глупостями заниматься, - недовольно пробормотал он.

Цыганка взяла алтын, положила его в левую ладошку, правой сверху прикрыла. Пошептала что-то, поднесла сомкнутые руки к уху, вслушалась.

- Добрый ты человек, и дело доброе затеял, да только заклятье снять задача трудная, - таинственным шепотом, произнесла она.

Поликарп Матвеевич, брезгливо следивший за манипуляциями чернобровой, услыхав о заклятье, изменился в лице. А гадалка продолжила шептать:

- Могу помочь делу твоему, если по руке увижу, что ждет тебя.

Она раскрыла ладошки - алтын исчез, как и не было его вовсе. Купец удивленно хмыкнул, и протянул-таки руку цыганке.

- Ежели правду скажешь, то рублем награжу, - добродушно начал он, но строго продолжил: - а ежели голову морочить начнешь!..

С последними словами, протянутая рука сжалась сначала в кулак, а после изобразила фигу.

- Что ты, касатик, - зашептала цыганка, - я всегда правду говорю, а такому серьезному богатому человеку уж тем более.

Она подложила свою маленькую ладошку под громадный кулак с дулей, двумя пальцами другой руки принялась разжимать фигу. В раскрывшейся ладони, к великому удивлению Поликарпа Матвеевича, оказался исчезнувший давеча алтын, который, впрочем, долго там не задержался, и вновь перекочевал к цыганке. Каким образом монета очутилась у него, купец не понимал, но этот факт развеял последние сомнения – он расслабил руку и с интересом наблюдал за действиями гадалки.

Чернобровая провела пальцем от запястья к центру ладони, что-то прошептала, пристально всмотрелась в линии, вновь прошептала. Вдруг она отшатнулась, попятилась, испуганная невесть чем. Резкими движениями принялась вытирать руки о подол, что-то шептать по-цыгански, после чего развернулась и, не говоря ни слова, припустила к своим.

Поликарп Матвеевич продолжал стоять истуканом посреди перрона и смотреть непонимающим, очумелым взглядом на удравшую гадалку. Такого с ним еще не приключалось - чтоб цыганка от хорошего куша бегала. Постепенно придя в себя, он проверил бумажник, золотые часы: все оказалось на месте. Варшавский поезд уже показался вдали, но купец, заинтересованный уже более не встречей, а поведением цыганки, пошел к лавке, на которой расположилась стайка гадалок.

- Ты почему сбежала, чернобровая? – подойдя, удивленно спросил он.

- Тебе чего, красавчик? – вмешалась пожилая цыганка, преграждая собой дорогу к молодой напарнице.

Чернобровая поднялась с лавки, что-то шепнула защитнице на ухо, отчего пожилая переменилась в лице.

- Ступай, красавчик, ступай, - вновь заговорила пожилая, но тон ее теперь был несколько испуганным. Она сторонилась взгляда купца, прятала глаза. – Все у тебя будет хорошо. Ступай.

Поликарп Матвеевич непонимающе посмотрел попеременно то на молодую, то на пожилую. Меж тем поезд подходил к перрону. Засуетились встречающие, носильщики прибавили скорости тачкам и громкости окликам. Клубы паровозного пара окутали Поликарпа Матвеевича и стайку гадалок, а когда белесый занавес развеялся – лавка оказалась пуста. Цыганки в готовности оказать кармические услуги приезжим разбрелись вдоль прибывшего состава.

Из вагона первого класса на перрон проворно выскочил коренастый мужчина лет двадцати пяти. Одет он был в короткий темный сюртук и такого же цвета штаны, заправленные в расшитые по голенищам остроносые замшевые сапоги. На нем была низкая чрезвычайно широкополая шляпа. Темная резная полированная трость в руке, небольшой саквояж крокодиловой кожи.

Неуловимая легкость и некоторая развязность движений, свойственная уверенным преуспевающим людям, придавали прибывшей поездом персоне неподражаемую выразительность, особенный нездешний колорит. Чисто выбритое смуглое скуластое лицо его выражало спокойствие. Привычным движением этот господин повесил трость на запястье, подал руку, шедшей сзади дородной даме в шикарном темно-фиолетовом бархатном платье, после помог молоденькой барышне, одетой не менее богато. Барышня слегка замешкалась, и потянула услужливому кавалеру руку занятую большой шляпной коробкой, однако, быстро осознав неловкость, подала свободную. Выбравшись из вагона, она мило улыбнулась, изобразив легкий реверанс и что-то проговорив. В ответ мужчина приклонил голову, коснувшись пальцами своей огромной шляпы. Дородная дама натянуто улыбнулась, и, просверлив строгим осуждающим взглядом молодую спутницу, ухватила ту под руку и потащила прочь. Барышня лишь виновато оглядывалась, а мужчина, улыбнувшись, послал ей воздушный поцелуй.

Двое носильщиков, приметив озирающегося по сторонам иноземца, обгоняя друг друга, двинули телеги к вагону. Естественно, более молодой оказался и более проворным.

- Чего изволите? – спросил носильщик, едва не зашибив клиента тачкой.

- Скажи-ка, любезный, отчего я не вижу своего горячо любимого братца? – невозмутимо спросил иноземец на чистейшем русском.

Юноша вылупился на него, натужно соображая, что ответить на столь неуместный вопрос.

- Э-э, - только и смог промычать он в ответ.

- Что, э-э-э?! – ехидно передразнил, оказавшийся русским, приезжий. – Пошел вон, раззява! Едва не наехал!.. – повышая тон, зло сказал он.

Носильщик сообразил, что сейчас этот господин прольет на его бедную голову переполненный ушат неудовольствия из-за забывчивости или не пунктуальности своего родственника. Принялся пятиться, потянув за собой повидавшую виды тачку. Перепало бы незадачливому носильщику, не покажись неподалеку Поликарп Матвеевич. Нервный пассажир, к радости юноши, оставил его в покое, и с распростертыми объятьями устремился навстречу громиле-родственнику.

Приезжего мужчину звали Иваном Матвеевичем, а доводился он купцу Дубинину младшим братом. Судьба развела их лет семь тому назад. После трагической гибели родителей, бросив дом и не собирая пожитков, сбежали братья от барина, в Петербург подались. Однако из-за отсутствия паспорта угодил Поликарп в каталажку, а Иван случаем на корабль попал, да так и уплыл в Америку. С тем и расстались братья надолго. И встреча, как расставание нечаянной была: разбогател Иван в Америке, решил брата разыскать да на новую родину увезти. Прибыл в Москву, и наткнулся на громадную надпись на большом кирпичном здании «Мануфактура П.М.Дубинина». Вот так оба из грязи да в князи. Жилка деловая видать в крови дремала. Теперь же Иван Матвеевич в Польшу к известному знахарю ездил, спину подорванную лечил, ну и дела кое-какие семейные улаживал.

- Ну, где ж ты запропал, братец? Отчего не встречаешь? – беззлобно упрекал приезжий, улыбаясь во весь рот, отчего выбеленные зубы его на фоне смуглого загорелого лица сверкали будто жемчужины.

- Да вот замешкался тут… с цыганками… - оправдывался купец.

- Ну, здравствуй, Поликарпушка! – наконец, обняв брата, приветствовал Иван Матвеевич.

- Здорово, Ванятка! Как здоровье твое? Спина не беспокоит больше? Привез ли весть добрую? – сходу спрашивал купец.

- Не беспокоит спина, правду о знахаре говорили – кудесник, каких поискать. И весть привез, Поликарпуша, хорошую весть, - ответил младший.

Они пошли вдоль перрона, к выходу с вокзала. Чернобровая цыганка провожала их испуганным взглядом, что-то шепча пожилой своей напарнице.

У клуба господина Кречинского собралась огромная толпа. Внутрь пускали только по пригласительным билетам. Все они были распроданы еще утром, хотя цена откровенно «кусалась». Наглые перекупщики уже сторговывали билеты вдвое. Но даже за такие деньги желающих увидеть игру оказалось гораздо больше, нежели могли вместить залы: Гриндерман постарался – статейка ажиотажу подбавила. Толпа расходиться не желала, а, напротив, пополнялась страждущими зрелищ и ставок. Поговорив при закрытых дверях с хозяином букмекерской конторы Поленовым, Кречинский распорядился назначить человека на балкон. Тот должен был объявлять публике у входа о забитых шарах и ходе игры. Ставки принимались повсюду - кассиры кружили по залу, караулили на лестницах, дежурили у входа.

Лука Сергеевич, удачно продавший стол и тем заслуживший личный пропуск, находился в самом центре событий. Он словно приклеился к колонне у главного стола предстоящего вечера. Никакая сила не смогла бы сдвинуть его со столь удобного места. Рядом стоял Гриндерман. Адепты пера и чернильницы переговаривались, обсуждая присутствующих. Лука Сергеевич искал взглядом Дубинина. Ему не терпелось получить обещанные двадцать рублей, и сделать ставку. На победу Кречинского принимали один к трем, как он и предполагал. Поликарп Матвеевич явился с братом. На младшего Дубинина смотрели как на часть представления. Его одежда, осанка и манеры вызывали интерес у всех: чины откровенно ухмылялись, разночинцы смешливо перешептывались. Иван Матвеевич, казалось, не обращал на то никакого внимания.

Явился Перро. За ним, словно оруженосец, с киями в черном кожаном чехле, неуклюже шествовал приодетый во фрак слуга Гримонье. Одежка была не по персоне, и выглядел он совершенным индюком. Публика оживилась, шепот усилился до сплошного гула. В углу залы возник скрипач. Звуки скрипки немного сгладили всепроникающий гомон.

Лука Сергеевич вопросительно посмотрел на Дубинина, тот, наконец, вспомнил об уговоре: не говоря ни слова, вручил литератору четыре пятирублевых ассигнации. Гриндерман косился, пытаясь сосчитать, однако Желудев подставил ему спину.

Приняв деньги, Лука Сергеевич заметно засуетился. Ему непременно хотелось сделать ставку, но как назло кассира-букмекера рядом не оказалось. Теперь он стоял в нерешительности, но покидать столь выгодное место не желал до боли в суставах.

- Ставь на француза, - шепнул ему купец. – Кречинский проиграет.

- Да бог с тобой, Поликарп Матвеевич! Как можно? Кречинский ас бильярда! - заупрямился литератор.

- Ставь, говорю! – вновь шепнул купец.

Появился кассир. Лука Сергеевич помахал ему ассигнацией. Проворства этому человеку было не занимать – удивительно быстро он просочился сквозь толпу и возник перед литератором. Гриндерман с интересом наблюдал, пока не говоря ни слова. Лука Сергеевич приметил его раскрытый рот и слегка ошеломленное выражение. Он протянул две ассигнации кассиру со словами: «на победу месье Перро», а одну пятирублевку с театральным преклонением головы вручил Гриндерману, четвертая исчезла в кармане брюк. Кассир сделал запись, протянул квитанцию литератору и уставился на журналиста. Тот суетливо спрятал деньги во внутренний карман сюртука:

- Спасибо, я воздержусь, - проговорил он, похлопывая себя по груди.

К столу подошли игроки. Зал притих. Перро принялся фокусничать: он жонглировал шарами, как это делают циркачи, потом ловко бросал их на стол. Шары вращались, бились друг об дружку и раскатывались по лузам. Зал ликовал.

Кречинский несколько приуныл. От волнения он то и дело елозил по лбу платком, вытирая испарину.

Наконец партия началась. Каждый поставил на кон по тысячи золотом. Играли в «Русскую пирамиду». Кречинский выиграл биток. Разбил весьма неудачно – шар №12 подошел к угловой лузе. Перро не смазал. Следующим был забит №2. Четырнадцать ноль – ход перешел к Кречинскому. №3 влетел в лузу с глухим шлепком, №5 заупрямился, но от центральной лузы отошел. Началась тягучая партия. Оба осторожничали. Никто не желал подставляться.

Иван Матвеевич стоял теперь между литератором и братом. Лука Сергеевич, не отвлекаясь от игры, слушал комментарии русского американца, обращенные Поликарпу Матвеевичу:

- Этот лягушатник на публику играет. Смотри, что выделывает! Нарочно прямые мажет! Готовит ротозеев к игре со Скобелевым. Кстати, он ведь сделал ставку на себя через подставное лицо – три тысячи! Умен, пройдоха!

- На генерала ставить будем? – тихонько спросил купец.

- Нет. Генерал слаб, да и однорук к тому же. Пусть ажиотажа подбавит, - ответил американец.

Лука Сергеевич отвлекся от бильярда, и теперь весь погрузился в слух.

- Так кто, если не он?

- Часовщик.

- Он же гол, как сокол!

- А мы на что?!

- И то верно! Ставки к двадцати поднимутся! Ох, и умен ты братец, весь в меня!

Партия оказалось долгой. Счет скакал то в пользу одного, то другого. Когда на столе остался последний шар №5, в зале наступила полная тишина. При счете 70 против 55 в пользу француза бил Кречинский. Позиция была простой, и будь то обычная рублевая игра, то Кречинский вколотил бы шар, не задумываясь. Теперь же на кону стояла тысяча, не говоря об игровом престиже. Кречинский сменил пятый за вечер платок, но пот все равно застил глаза. Дрожащей рукой он намелил наклейку и сам кий.

- Пятый в угловую, - объявил он, прицеливаясь.

Удар получился не хлестким, и шар едва не застрял в узкой лузе. Когда же он нехотя свалился, у Кречинского навернулась слеза. Он плакал и смеялся, совершенно не стесняясь. Однако напряжение в зале не спадало. Согласно правил «Русской пирамиды», к последнему забитому прицельному шару прибавили десять. В итоге счет сравнялся - 70:70. Назначили розыгрыш.

Кречинский пробил из «дома», но шар остановился на «чужом поле». Француз оказался на высоте – он выиграл право на биток.

Удар, который произвел Перро обсуждали долго. Он пробил из «дома» через поле в центр прицельного шара. Такого удара никто не ожидал, потому после объявления лузы зал зашумел, как пчелиный рой. Удар был великолепен! Прицельный шар, отскочив от заднего борта, вернулся к остановившемуся посреди поля битку, «чокнулся», и медленно, но верно закатился в назначенную лузу.

Кречинский расчувствовался и сгоряча сломал кий, после чего поспешно покинул зал. Перро принимал поздравления.

Лука Сергеевич облегченно выдохнул, и поспешил получить приличный выигрыш. Гриндерман с завистью смотрел ему вслед. Дубинины вышли, о чем-то переговариваясь.

Андрей Петрович Уточкин был потомственным часовым мастером. Каких только часов он не ремонтировал. И карманные, и настенные с кукушкой, и напольные маятниковые с колокольным перезвоном... Какие только люди не просили взглянуть на драгоценные свои ходики – починить, отладить. Сам генерал-губернатор приглашал мастера настроить огромные напольные часы в прихожей своего особняка. Но больше всего нравились Андрею миниатюрные часики мисс Джейн Томпсон, дочери британского торгового атташе. Впрочем, не столько малюсенькая швейцарская безделушка пленила сердце часовщика, как сама хозяйка часов. В день, когда юная англичанка впервые принесла в мастерскую часики в серебряном корпусе, Андрей собирался посетить игорный клуб господина Кречинского. Его давно приглашали туда друзья, но без отцовского позволения пойти не решался. Наконец пришел тот день, когда Петр Алексеевич отпустил сына. В тот самый миг, когда родитель делал последние наставления, вошла она. Забыв обо всем, Андрей принялся расспрашивать барышню о часах, при этом, не спуская глаз с миленького личика. Петр Алексеевич удивленно смотрел на сына, минуту назад спешившего к друзьям в клуб, а теперь усевшегося за рабочий стол, не переставая нести какую-то околесицу очаровательной клиентке. Английский, всегда с великим трудом дававшийся Андрею, забил фонтаном из его уст. Петр Алексеевич поднял очки на лоб, и тихонько, стараясь не привлекать внимания, вышел из мастерской.

Они болтали около часа, и вышли вместе. Андрей проводил девушку к особняку при английском посольстве, где и наткнулся на литератора Желудева. Лука Сергеевич не преминул воспользоваться случайной встречей с часовым мастером, попросил взглянуть на отстающие карманные часы. Андрей тут же устранил неисправность и был приглашен литератором в Английский клуб. Желудев угостил мастера коньяком, они сыграли в карты, в бильярдном зале Андрей впервые взял в руки кий. Прошло меньше года с тех пор, а Андрей Часовщик прослыл великолепным бильярдистом. Предложение стать маркером Английского королевского клуба он принял с радостью. Джейн, разумеется, клуб не посещала, но жила неподалеку. Из окна бильярдного зала Андрей часто наблюдал за вечерним променадом возлюбленной. Он непременно выходил на улицу, провожал Джейн к дому.

С тех пор днями Андрей просиживал в часовой мастерской, а вечера проводил в окружении дипломатов, представителей и просто богатых повес. Часики мисс Джейн Томпсон постоянно ломались, но предложения отца купить новые, непременно девушкой отвергались. Она упрямо носила их мастеру. Андрей не жульничал с часами, каждый раз он чинил их как никакие другие. Он мог поклясться, что они будут ходить вечно, но… бедные ходики постоянно попадали в воду, песок, на них выливали вино, кофе, чай. Снова и снова они попадали в руки мастера. После каждого ремонта следовала прогулка по городу, беседы на смеси русского с английским, веселый смех Джейн.

После приезда в Петербург француза Перро, в Английский королевский клуб дважды наведывался Лука Сергеевич. Он показывал Андрею статью в «Ведомостях» и настоятельно советовал установить новый бильярд. Следующим вечером о том же говорил и журналист Гриндерман, он тоже расхваливал стол и объяснял, что волну посетителей непременно перехватит Кречинский, уже сделавший заказ. Андрей разводил руками, обещал осведомиться у управляющего клубом, но вскоре позабыл, ибо произошло нечто:

К полуденному часу следующего дня в часовую мастерскую вошла худощавая пожилая усатая англичанка. Она, деловито примостив в глазную впадину монокль, долго оглядывала молодого часовщика. Потом мужским баритоном спросила:

- Мистер Андрэ Уточкин?

- К вашим услугам, сударыня, - почтенно приклонив голову, ответил Андрей.

Она протянула в окошко часики мисс Джейн, и проговорила сердито:

- Вы должны понимать, что между вами и мисс Джейн ничего не может быть. Так что, будьте любезны, извольте починить часы как полагается. Я зайду за ними завтра в это же время. Надеюсь, вы понимаете, что мисс Джейн Томпсон больше сюда не придет.

Высокомерно задрав подбородок, она покинула мастерскую. Петр Алексеевич сочувственно посмотрел на сына. Андрей встал из-за стола – работать в тот день он больше не смог, сильная дрожь в руках не отпускала.

Вечером в клуб наведался мистер Генри Томпсон, отец Джейн. Он и раньше поигрывал в бильярд, потому имел знакомство маркером. В этот же раз он пригласил Андрея за свой стол и принялся объяснять, что против него ничего не имеет, но никогда не выдаст дочь за нищего часовщика. Беседа, а точнее, монолог мистера Томпсона длился долго, и мог бы продолжаться еще неизвестно сколько, если бы не одно весьма веселое происшествие:

За третьим столом генерал Скобелев играл с мистером Ридли, помощником посла. Ридли проиграл. Оказалось что, набравшись шампанским, они устроили игру на какуреканье под столом. Смех разразил Томпсона, когда из-под бильярда донеслось кудахтанье и хриплый вопль Ридли. Андрею было не до смеха, к тому же он уже привык к веселым причудам игроков. Воспользовавшись моментом, он покинул мистера Томпсона, и, сославшись на дурное самочувствие, вышел на воздух.

Мимо здания клуба в белоснежном фартучке поверх синего ситцевого платьица с плетеной корзинкой в руке проходила пышногрудая Марта, дочь булочника немца Альфреда Клюге. Вокруг фройлен Марты вился незнакомый молодой человек в студенческом унифицированном сюртуке. Он что-то весело и неугомонно болтал девушке, забегал вперед, шел задом, жестикулировал, спотыкался, от чего Марта громко смеялась. Это повторялось вновь и вновь.

Андрей смотрел на них с завистью. Он понимал, какая пропасть между ним и Джейн.

«Деньги, будь они не ладны!», - кружилось в голове Андрея. – «Мне нужны деньги. Много денег. Если бы я был богат, то… Эх! Как несправедлива жизнь!»

По мостовой протарахтела коляска извозчика. Она остановилась у особняка мистера Томпсона. Вышла Джейн и какой-то иностранец в широкополой шляпе. Мужчина проводил Джейн до кованой калитки, поцеловал руку. Они расстались, но сердце Андрея едва не выскочило из груди. Ухажер снова уселся в коляску, она развернулась, минуту спустя, остановилась у здания клуба. Иностранец отпустил извозчика, и направился к входу. Он остановился у двери, задумался, осмотрел Андрея.

- Вы Андрей Часовщик? – вдруг спросил он на чистейшем русском.

Андрей удивился лишь произношению. Он устало выдохнул, ожидая продолжения начатых еще пожилой англичанкой объяснений о несовместимости его и Джейн.

- Да, это я, - уныло ответил Андрей.

- У меня к вам разговор, - начал незнакомец, но, заметив, как помрачнел собеседник, уточнил: - Деловое предложение.

- К вашим услугам, господин э-э… простите?..

- Иван Матвеевич Дубинин, - представился, наконец, мужчина.

Спустя два дня в «Ведомостях» появилась статья за подписью Гриндермана, в которой говорилось, что маркер Английского королевского клуба Андрей Уточкин, известный более как Андрей Часовщик, бросает вызов месье Перро. Тысячерублевый вексель на ставку Часовщика подписал купец второй гильдии Поликарп Матвеевич Дубинин. Месье Перро дал согласие на партию в «Русскую пирамиду». В каком из петербургских клубов состоится игра, пока неизвестно. Управляющий Английским клубом мистер Вайд ситуацию не прокомментировал, заявив, что переговоров по этому поводу никто не вел. Далее напоминалось, что запланированная на субботний вечер партия Перро – Скобелев состоится в клубе господина Кречинского.

Придя вечером в клуб, Андрей был сразу же приглашен к управляющему.

- Проходите, Андрей, присаживайтесь, - не вынимая сигару изо рта, произнес мистер Вайд.

Клубы дыма и сама огромная сигара скрывали выражение лица управляющего, поэтому Андрею было трудно понять, чего ожидать от этого вальяжно рассевшегося в мягком кресле человека – одобрения или скандала.

Андрей уселся на предложенный стул. Понимая, что столь неожиданный даже для него самого оборот дел мог вызвать непредсказуемую реакцию работодателя, чувствовал он себя теперь весьма неловко. К тому же господин Дубинин обещал переговорить с мистером Вайдом, но, судя по газетной заметке, этого не произошло. Андрей напряженно ждал реакции управляющего, но тот с минуту молчал, пускал клубы дыма и изучающее поглядывал на своего маркера.

- Вы рассчитываете на победу? – бесцветно спросил мистер Вайд, продолжая пускать клубы дыма.

- Мне предложили, и я готов играть, - уклончиво ответил Андрей.

- Предложение исходило от мистера Дубинина? – задал очередной вопрос управляющий.

- Да, - односложно ответил Андрей.

- Выходит, что мистер Дубинин уверен в вашей победе? Впрочем, я сам склоняюсь к тому, что вы имеете все шансы обыграть француза.

Наконец-то Андрей дождался эмоций от Вайда, и немного расслабился.

Меж тем управляющий продолжил:

- В виду вашего молчания до выхода статьи, я полагаю, что вопросами организации игры занимается мистер Дубинин?

Андрей лишь кивнул.

- К сожалению, мистер Дубинин пока не вел с нашим клубом переговоров касательно организации. Однако я смею надеяться, что такие переговоры пройдут в ближайшее время?

Андрей пожал плечами, давая понять, что не владеет вопросом.

- Вы, как непосредственный участник предстоящей партии, могли бы сделать определенный акцент при выборе места встречи, особенно учитывая тот факт, что вы являетесь нашим сотрудником… - недвусмысленно дал понять управляющий.

- Непременно, - ответил Андрей.

- Вы должны понимать, что такого рода встречи привлекают большой поток посетителей, что в свою очередь положительно сказывается на успешности клуба.

- Да, мистер Вайд, я понимаю, - подтвердил Андрей.

- Вот и славно, вот и хорошо, - улыбнулся управляющий, и добавил расслабленно: - Зайдите в кассу к мистеру Байлоку, он выдаст вам триста рублей премиальных.

Выходя из кабинета управляющего, Андрей наткнулся на Луку Сергеевича, тот торопился обсудить вопрос покупки клубом нового бильярда. Сговорились встретиться в зале через полчасика.

Лука Сергеевич вошел в зал с загадочной улыбкой на лице. По его выражению не трудно было понять, что коммерческий вопрос близок к разрешению, но есть какая-то несущественная помеха делу. Теперь литератор обдумывал, каким наилучшим образом эту помеху удалить.

- Лука Сергеич, у меня к вам будет просьба, - обратился Андрей, едва тот подошел к столу.

- И в чем же она заключается? – с трудом вылезая из омута собственных рассуждений, поинтересовался литератор, и добавил, казалось бы, ухватив новую идею за хвост: - У меня к вам тоже дельце наметилось.

Андрей вынул из кармана пачку ассигнаций, покрутил ее в руках, и смущенно начал:

- Лука Сергеич, не могли бы вы поставить эту сумму на мой выигрыш? Самому мне запрещено делать ставки, но вы могли бы сделать это для меня.

Литератор вытаращил глаза, раскрыл рот и стоял истуканом добрую минуту, загипнотизированный внушительной суммой в руках явно небогатого часовщика.

- Я… я, непременно-с, - выдавил он, наконец, принимая ассигнации.

- Здесь триста рублей, - уточнил Андрей. – Вы говорили о каком-то деле ко мне? Я рад услужить.

- Да… да, дело! Конечно, дело, - бормотал литератор, запихивая в карман деньги.

Все смешалось в голове Луки Сергеевича. Он решительно не понимал происходящего. Он силился найти хоть какое-то обоснование странным поступкам Дубининых, а теперь еще и Часовщика, но ничего не получалось, не складывалось. События последних дней виделись Луке Сергеевичу беспорядочно раскатанными по бильярду шарами – только мастер игры мог разглядеть в этом хаосе беспроигрышные варианты для удара.

- Дело, - продолжал шептать литератор, однако все, что он хотел сказать, выпорхнуло из головы и не желало возвращаться, - так, безделица, сущий пустяк.

Он на мгновение умолк, напрягся, силясь вспомнить, вернуть упорхнувшую мысль.

- Услуга за услугу, - наконец опомнился Лука Сергеевич. - Я думаю, что для вас не составит большого труда устроить так, чтобы игра состоялась здесь.

- Вы не первый просите об этом, - спокойно ответил Андрей. – Думаю, что все так и случится.

Следующим утром, около одиннадцатого часа, Лука Сергеевич, днем ранее успешно склонивший еще и господина Ширяева к покупке бильярда, спешил уведомить Поликарпа Матвеевича о заказах. Он прошмыгнул в гостиницу, с невероятной легкостью поднялся на третий этаж. Настроение литератора было приподнятым – делиться пятирублевкой с Гриндерманом нужды не возникало, ибо господин Ширяев выступал как частное лицо. Кроме того, он заказал еще шары и кии. Лишь один вопрос мучил теперь Луку Сергеича: перепадет ли что-нибудь с заказанных киев? - ведь про них уговора не было.

Пройдя по коридору этажа, раскланиваясь встречным господам и дамам, литератор добрался до номера братьев Дубининых. Осторожно постучав, он затаил дыхание, прислушиваясь.

Дверь отворил Иван Матвеевич. Он не очень-то обрадовался приходу литератора, но внутрь пустил. Луку Сергеевича едва столбняк не хватил, когда взгляду открылось невиданное зрелище:

На ковре, посреди комнаты сидел негр преклонных лет. Одежду чернокожего составлял головной убор из перьев крупного попугая, лоскутная круглая с дыркой для головы красно-желтая накидка на плечи, и нечто вроде юбки невероятно пестрого сочетания множества цветов. В носу африканца было вделано кольцо из черепашьего панциря, на груди висели бусы из костяшек и засушенных экзотических цветов. Негр, казалось, не замечал вошедшего – он сидел с закрытыми глазами и что-то тихонько подвывал.

Лука Сергеевич хотел было открыть рот, чтобы высказать свое недоумение, но, сидящий на диване Поликарп Матвеевич, жестом попросил помолчать. Литератор бочком осторожно добрался до стула, плюхнулся на мягкое сиденье, и вылупился на диковинного туземца.

Негр подвывал минут двадцать. Он раскачивался, словно пьяный, выделывал руками странные движения, будто связывал невидимую нить. В конце он по-утиному крякнул и отрыл глаза. Дубинины тут же увели туземца в другую комнату. Лука Сергеевич чувствовал себя полным идиотом. Он так и не решился подняться со стула – продолжал сидеть, робко сложив руки на коленях.

Вернулись Дубинины. Поликарп Матвеевич молча протянул литератору свежий выпуск «Ведомостей». Статья того же Гриндермана повествовала о безнадежности попытки Андрея Часовщика противостоять французскому гению бильярда. Приводись примеры из беспроигрышного московского турне месье Перро. Вывод был однозначен – купец Дубинин совершил неимоверную глупость, решив финансировать безнадежное предприятие.

Лука Сергеевич прочитал статью, и еще более непонимающе уставился на Поликарпа Матвеевича.

– Вот, братец мой тебе все расскажет, - ответил на немой вопрос купец.

Лука Сергеевич несколько напрягся, не приметив на лице купца привычной улыбки, однако жгучий зуд непонимания источил нервную систему литератора. Он с нескрываемым интересом перевел взгляд на Ивана Матвеевича.

- Лука Сергеич, - усевшись на диван, начал тот. – Сказать по чести, с французом этим, Перро, мы знакомы еще по московским его выступлениям. Нам так же известно, что он пользуется услугами некого польского колдуна Юзефа Зелемы из Кракова. Этот самый пан Зелема долгое время служил в германском африканском корпусе. Был ранен, едва не умер. Его излечили аборигены. И не только излечили. Прожив год в танганьском племени нгондэ, он выучился искусству общения с духами, познал азы африканской черной магии. С Перро они встретились в Варшаве, где француз уже обставлял поляков и офицеров нашей суконной гвардии. Зелема согласился помочь Перро разбогатеть, однако и сам не прочь был подзаработать. Поляк сделал заговор, и Перро больше не проиграл ни одной партии.

Литератор слушал раскрыв рот. Он откровенно струхнул, услышав о колдовстве, но заноза любопытства жалила больше, чем неясная тревога из-за чародейских штучек.

- Впрочем, месье Перро нам интересен лишь как средство достижения главной цели – это господин Поленов, владелец букмекерской конторы.

Лука Сергеевич был несказанно удивлен еще одним поворотом и без того запутанного дела. Зная старшего Дубинина не один год, он предполагал, что главной его целью могут быть только деньги, причем большие деньги.

Прочитав во взгляде литератора недоверие, Иван Матвеевич продолжил:

- За этим господином имеется один должок, о котором он, пожалуй, даже и не вспомнит. Впрочем, это личное…

Иван Матвеевич замолк, высматривая реакцию литератора. Лука Сергеевич сидел в полном очумелом состоянии, раскрыв рот, пытаясь что-то промычать.

- Вы хотите сказать, что он миллионщик? – высказал догадку Иван Матвеевич.

Литератор кивнул.

- Мы выяснили, что на сегодняшний день его состояние оценивается в один миллион двести тысяч рублей, с учетом имеющейся у него недвижимости. Поверьте, это не так уж и много, когда речь идет о ставке один к двадцати. Достаточно поставить чуть более шестидесяти тысяч и этот господин окажется в долговой яме.

- Лука Сергеич, - вмешался Поликарп Матвеевич, - я много раз помогал тебе, настало время и тебе помочь. За несколько минут до начала игры в конторе Поленова ты поставишь пять тысяч, еще пять поставишь у разных кассиров его же конторы. За услугу ты получишь столько же. Только не перепутай контору – нам интересен только Поленов.

Игра с генералом Скобелевым состоялась спустя неделю после поражения Кречинского. Играли в том же клубе. Настырность Луки Сергеевича принесла плоды – Английский клуб, готовясь к игре своего маркера, обзавелся-таки новым бильярдом. Ставки на Скобелева принимали лишь четыре к одному: сказалось поражение Кречинского и инвалидность самого генерала. Билеты же изначально стоили втрое дороже, но залы все равно оказались полны. Андрей пришел и всю игру следил за движениями француза, а после сокрушительного поражения Скобелева поник духом. Генерал же перенес проигрыш относительно легко: поставленная им тысяча была выделена офицерским собранием Петербурга. Лука Сергеевич остался доволен, так как и глазел бесплатно, и поставил на француза пятьдесят рублей. Гриндерман довольствовался пятирублевкой, ставок не делал, и вовсе не присутствовал. Дубинины о чем-то спорили. Поликарп Матвеевич был крайне возбужден - чувствовалось, что он чего-то опасается. Иван Матвеевич объяснял, жестикулировал. Купец несколько успокоился, и они вместе покинули клуб.

День перед игрой казался бесконечным. Андрей только тем и занимался, что поглядывал на часы, а их в мастерской было более чем достаточно. В конце концов, Петр Алексеевич выпроводил сына на воздух, сам закрыл мастерскую, вынул из-за иконы тряпицу-сверток, и удалился, ничего не сказав Андрею.

Андрей присел в сквере неподалеку от дома, стараясь ни о чем не думать. Погода стояла хорошая. Улицы были полны праздно гуляющими обывателями. Малыши под строгим наблюдением мамаш или нянек крошили мякиш голубям. Нахальные воробьи норовили стащить крошки покрупнее, однако хватало всем. Кошка бесшумно пробиралась по высокой траве газона в надежде улучить момент и полакомиться голубятиной. Мальчишка лет пяти приметил лазутчицу, запустил в нее палкой. Кошка выпрямилась, подняла хвост трубой, надменной неторопливой походкой пошла прочь.

Проехал извозчик, едва не сбив старушку с лукошком. Возница крепко выругался, и вновь пустил лошадь в ход. Коляска остановилась у ломбарда, из нее вышла богато одетая девушка в большой французской шляпке с голубыми лентами. Она быстро прошмыгнула в конторку. Извозчик развернулся и ждал. Девушка вновь появилась на улице минут через десять. Пряча лицо от посторонних глаз, она торопливо вернулась в коляску, и быстро уехала. Андрей отметил, что она очень похожа на Джейн, но тут же отбросил эту мысль: для чего Джейн ломбард, если она живет в полном материальном удовлетворении?

Залы клуба заполнились до предела. Мистер Вайд был очень доволен. Он не преминул подбодрить Андрея, сказав, что поставил на его победу десятку. Управляющий недоговорил, что на француза он поставил сотню, но это не имело значения.

Игра была назначена на восемь вечера. За час до начала букмекерская контора Поленова принимала ставки двенадцать к одному, но желающих ставить на победу Часовщика оказалось слишком мало. Насмешки в сторону Андрея сыпались со всех сторон. За двадцать минут ставки выросли до восемнадцати к одному.

Братья Дубинины находились в клубе. Иван Матвеевич был весел, чего нельзя сказать о Поликарпе Матвеевиче. Тот выглядел подавленным, не находил себе места. В конце концов, сославшись на духоту и плохое самочувствие, он вышел на воздух.

Толпа у входа шумела. Купец едва протиснулся сквозь ораву ротозеев. Цыганки не обошли вниманием этот сход: устроили гадание на победу. Чернобровая с вокзала тоже оказалась здесь. Заметив купца, она постаралась спрятаться, но Поликарп Матвеевич успел ее приметить.

- Так о чем ты промолчала тогда, чернобровая? – выкрикнул он.

Цыганка, осознав бесполезность игры в прятки, остановилась, ища взглядом пожилую напарницу.

- Все у тебя будет хорошо, красавчик, - послышался голос пожилой, и мгновение спустя она уже стояла перед купцом.

Поликарп Матвеевич вынул бумажник, достал из него десятирублевую ассигнацию, протянул цыганке.

- Скажи, что будет? Болит сердце, беду чувствует.

- Не было бы счастья, да несчастье поможет, - загадочно проговорила цыганка, принимая деньги. – Часики покажи, тогда скажу.

Поликарп Матвеевич вынул часы, открыл крышку, и показал цыганке, из рук выпускать не решившись. Стрелки показывали без трех минут восемь.

- Ставки сделаны, ставок больше нет, - послышался от входа голос букмекера.

- Заговорен твой брат, - начала цыганка. – И он это, и не он. Колдун Юзеф Зелема вселился в тело его, деньги твои присвоить хочет.

Поликарп Матвеевич отвесил губу, ноги его подломились, лицо жаром обдало.

- Ты что такое говоришь?! – ошеломленно воскликнул он.

- Да ты не кручинься, касатик, - продолжила цыганка, поглаживая рукав его сюртука. – Я же говорила – все у тебя хорошо будет.

Она взяла купца под руку и отвела чуть в сторону, где постороннему уху их разговор услышать нельзя.

- Господин, что ставки принимает, на колдуна работает, - продолжила она почти шепотом. – Уговорил тебя колдун состояние свое на кон поставить. По плану его проиграть ты должен. Француз и сам по себе игрок знатный, но и он очарован. Однако прохиндей он редкий - таких чары не особо стесняют. Не играть он в Россию прибыл, а деньги зарабатывать. Свой у него интерес. Сдаст он партию. Сдаст, потому как пять минут тому поставил на Часовщика тридцать тысяч.

- Так чего ж ты раньше, там, на вокзале мне всего не сказала?! – возмутился купец, однако духом воспрянул.

- Оттого, красавчик, что ты глупостей бы много сделал, и брата родного тем погубил. И сейчас еще погубить можешь. Дождись конца игры. А как Андрейка Часовщик победит, так и заклятие с брата твоего сойдет. Не торопись только! Жди!

Объявили начало игры. Андрей собирался идти к столу, уж и к иконе припал да крест на себя трижды положил. Вдруг в комнату вошел мистер Томпсон. Лицо его не предвещало ничего хорошего, руки тряслись, пыхтел, как самовар - готов был, с кулаками на Андрея броситься.

- Только посмей проиграть! Я тебя!.. Убью! – завопил он.

Андрей непонимающе хлопал глазами, что ответить так и не нашелся.

- Джейн сдала в ломбард фамильные брильянты, и поставила на твою победу… Выродок! – не унимался англичанин.

Он обессилено плюхнулся на стул, сжал голову руками, и уже жалобным слезливым тоном просил: - Выиграй. Только выиграй, прошу тебя.

Андрею вдруг стало безмерно хорошо. Джейн верила в него, верила в победу, и ее вера вдохнула силу в утомленное ожиданием неизвестности тело Андрея. Он приятельски хлопнул мистера Томпсона по плечу и вышел в зал.

Игра проходила ровно, с переменным успехом. Андрей вколачивал шары с дьявольской яростью. Удары были настолько сильны, что один из шаров перескочил угловую лузу и угодил в лицо зазевавшегося Луки Сергеевича. Литератор заработал синяк, а Часовщик штраф. При счете 60:58 в пользу Андрея, он великолепным ударом от борта забил шар №12, набрав семьдесят два очка, из ста сорока возможных. На мгновенье восстановилась полная тишина. Ошеломленные люди не верили своим глазам. Победа Часовщика стала полной неожиданностью.

Тишину прервал Дубинин младший. Он побледнел, закатил глаза и рухнул на пол, забившись в конвульсиях. Толпа расступилась. Внимание публики приковал внезапный эпилептический удар.

Ивана Матвеевича трясло, пена лезла изо рта.

- Палку! Палку ему в зубы! – крикнул кто-то из толпы.

Поликарп Матвеевич выхватил у Андрея кий и хотел вставить меж зубов брата, но вдруг душераздирающий вопль Ивана Матвеевича заглушил собой все другие звуки. Толпа в испуге попятилась к выходу. Ротозеи с улицы замерли, вглядываясь в окна. Проезжающая мимо повозка дернулась, возница, что было сил, тянул на себя вожжи, пытаясь угомонить сорвавшуюся в галоп лошадь…

Игра, начатая в морозную зимнюю ночь под Краковом, закончилась. Поступки людей, казавшиеся Луке Сергеевичу беспорядочно раскатанными по бильярдному столу шарами, обрели смысл.

Петр Алексеевич разбудил сына ни свет ни заря. Он держал в руках целую охапку ассигнаций, лицо светилось радостью.

- Вот, сынок, мы теперь богаты! - произнес он, улыбаясь. – Я поставил на тебя все свои накопления и выиграл почти четыре тысячи! Теперь ты можешь просить руки Джейн.

Андрей улыбнулся и обнял отца.

Ближе к обеду Лука Сергеевич, уже успевший изрядно набраться, принес сверток с деньгами.

Младший Дубинин, утром придя в себя, ничего не помнил, однако брата признал – прильнул к нему, будто век не видел. Целую неделю потом Дубинины в окружении цыган разъезжали в наряженных колясках по улицам Петербурга. Среди шумного гомона гуляк можно было услышать и голос известного литератора Желудева. Под аккомпанемент цыганской гитары он декламировал стихи, пускался в пляс, не выпуская бутылку шампанского из рук. Кутеж закончился, когда Лука Сергеевич обнаружил в коляске успевшее окоченеть тело слуги Прохора. Сытая пьяная жизнь оказалась ему смертельно вредна.

Поленов застрелился в день, когда судебные приставы пришли описывать его двухэтажный особняк.

Негра больше никто никогда не видел. Он словно испарился. Роль, отведенную ему колдуном, сыграл хорошо, убедительно, и удрал ловко. Портье клялся, что тот не покидал гостиницу, но комнаты оказались пусты, лишь ожерелье из костяшек валялось на полу.

Цыганская почта принесла из Польши весь о том, что цыганского полукровку Юзефа Зелему нашли мертвым в особняке на окраине Кракова.

Француз Перро еще трижды играл с Андреем, а, проиграв ему сто тысяч, устроил банкет, где объявил Часовщика лучшим другом. Следующим днем Перро уехал на родину. Поговаривали, что продал он удачу. Если бы не поддался тогда, то так бы и выигрывал дальше.

Лука Сергеевич похоронил Прохора как близкого родственника, после чего бросил пить и принялся писать новый роман. Однако к нему все чаще стали обращаться по делам купеческим, и вскоре он вовсе забросил литераторство и занялся производством мебели. Мебельная фабрика господина Желудева, была известна далеко за пределами Петербурга.

Гриндерман продолжал работать в «Ведомостях». Он написал большую статью о майских бильярдных страстях, однако редактор отправил ее в корзину. Больше Иосиф Абрамович никогда не писал мистических статей.

Мистер Вайд очень переживал, когда закончилась эта бильярдная история, потому что такого маркера, каким был Андрей ему вовек не сыскать.

Клуб господина Кречинского долго еще оставался самым популярным клубом Петербурга, а сам хозяин любил вспоминать, что когда-то, еще до приезда месье Перро, он выигрывал у самого Часовщика.

Мистер Томпсон благословил Джейн и Андрея. Свадьбу устраивал лично Поликарп Матвеевич. Долго помнили горожане это пышное торжество.

Петр Алексеевич, отец Андрея, посетил с молодыми Англию, побывал в Швейцарии, но, загрустив о родном Петербурге, вернулся. Посвятив всю жизнь часам, он не представлял себе жизни без своей мастерской. Лучшим часовым мастером мог стать только Андрей. Но он часов больше не чинил. Играл ли он в бильярд? – этого никто точно не знает. Поговаривали, что лет пять спустя, в Лондоне появился некий Андрэ, об заклад обыгравший самых именитых британских игроков, но был ли это Уточкин, точно не известно.

(2006г)

Последний вагон

Поезд тронулся. За окном проплывали бледные глазницы вокзальных построек, под стройными рядами фонарей дорожного освещения тянулись одна к другой световые кляксы. Все это мелькало, вспыхивало и гасло, и, в конечном итоге, оставалось где-то там, позади. Перестук колесных пар, сначала робкий и беспорядочный, постепенно наращивал силу и темп, собирая разноголосицу и хаос в знакомую каждому путнику мелодию магистрального движения, увенчанную протяжным тепловозным гудком.

Скоро оконное стекло поглотила безлунная ночь, придав ему свойства черного зеркала. И в этом новоявленном зеркале, в слегка приглушенных тонах, возник образ уставшего от дневных забот среднего возраста и телосложения мужчины. Он сидел в одиночестве за столиком купе и с задумчивым видом, лениво бряцал ложечкой о стенки стакана в подстаканнике: помешивал чай. Изредка непроницаемую тьму за окном рассеивали тусклые пятна скудно освещенных полустанков и переездов. В эти недолгие мгновения мужчина в черном зеркале окна становился полупрозрачным и выглядел призраком, скользящим в пространстве между небом и землей, между временами и реальностями. Одиноким путником в поезде был я.

Вагон мерно покачивался, в купе было тепло, а на душе покойно. Глаза мои смыкались, потому время от времени приходилось встряхивать головой, хлопать себя по щекам и тереть уши. Уснуть и проспать свою станцию, до которой оставалось не больше часа хода, было бы крайне неприятно, да и попросту глупо.

Из состояния полудремы меня вывел неожиданный гость. Я вздрогнул, когда входная дверь, с характерным рокотом скрытых под обивкой подшипников, открылась. В купе ввалился парень в выцветшей брезентовой ветровке, в военных галифе, в запыленных юфтевых сапогах, в синей форменной фуражке с железнодорожной кокардой.

- Мальчика не видели? – сходу спросил железнодорожник хриплым, не то от болезни, не то от усталости голосом.

Я не успел опомниться, как он сделал шаг в купе, быстро окинул взглядом верхние полки.

- Три годика, - сказал он, показывая рукой рост ребенка: – Маленький совсем. В серых штанишках и пестрой, со слониками, рубашонке.

Я лишь виновато пожал плечами:

- Извините, не следил.

Парню лет двадцать пять. Русый курчавый его чуб выбивался из-под фуражки, нос с горбинкой, усы торчком, крупный, похожий на пятку подбородок гладко выбрит. Эти черты, эти глубокие карие глаза под густыми чуть вздернутыми бровями, этот усталый взгляд, все это казалось мне до боли знакомыми. Но где и при каких обстоятельствах я мог прежде видеть этого человека, припомнить не удавалось.

Убедившись, что в купе, кроме меня, никого нет, железнодорожник уселся на диван напротив, опустил голову.

- Сын? - поинтересовался я.

Он взглянул на меня отрешенно, но тут же вздрогнул, отпрянул, словно испугавшись, и уставился уже, удивленно раскрывши рот.

- Сын, - сказал он, разглядывая меня, словно я инопланетянин. – Сын, - повторил он с ярко выраженной утвердительной интонацией, и по его лицу пробежала слабая беспомощная улыбка.

Он вдруг поднялся на ноги, и теперь смотрел на меня сверху вниз. Лицо его не прибывало в равновесном состоянии, а ежесекундно менялось. Только что он улыбался, и вот уже готов был зарыдать, но внезапно взорвался необъяснимой радостью, граничащей с восторгом. Следом замер, на лбу проявились морщины, будто в этот миг ему пришлось в уме извлекать квадратный корень из пятизначного числа. Но и в задумчивости пребывал он лишь краткое мгновенье: новая волна веселья накатила и увлекла его.

- Я, - протяжно заговорил он, вновь делаясь безмерно грустным, - все понял.

Я смотрел на гостя с изумлением. Доселе не доводилось мне видеть столь причудливой игры чувств, не встречались мне люди, способные столь быстро и радикально преображаться.

Он протянул дрожащую руку и легонько коснулся моего плеча. Я не стал отстраняться, потому что не видел в этом странном человеке никакой угрозы.

- Мне пора, - сказал он, и его глаза… Я не уверен, поскольку он тут же отвернулся и направился к выходу, но глаза его как будто наполнились влагой.

- Куда же вы? Постойте! – крикнул я ему вслед. – Я помогу вам! Вместе мы непременно отыщем вашего мальчика. Вы к начальнику поезда обращались?

Я вскочил, бросился было за ним, но, скоро сообразив, что иду по коридору в носках, вернулся в купе. Пока я обувался, парень успел покинуть вагон. Справившись с обувью, я бросился догонять незадачливого папашу, но достигнув тамбура, нашел его пустым. Подергав ручку перехода, обнаружил, что дверь заперта, а из зеркальной черноты ее стекла на меня ошалело таращилось мое собственное отражение. В это мгновение я осознал, что стою в заднем тамбуре последнего вагона поезда.

- Вы в порядке, гражданин? – вырвал меня из прострации голос проводницы.

Не сообразив сразу, откуда она взялась, я осмотрелся и обнаружил себя стоящим посреди коридора, заслонивши этой дородной женщине проход.

- А куда этот железнодорожник ушел? – спросил я, кивая в сторону тамбура.

- Да чтоб тебя!.. Опять в мою смену! – едва слышно досадливо прошептала проводница, и тотчас, уже обращаясь ко мне, заботливо сказала: - Никуда не ушел. Не было его. Показалось вам, померещилось. Сами посудите – наш вагон последний, дальше идти некуда. Ступайте-ка лучше в купе, прилягте, отдохните. Вы не волнуйтесь, я разбужу, как подъезжать станем.

Делать нечего, я вернулся в купе, но не прилег и дверь закрывать не стал. Так и сидел, всматриваясь в далекие всполохи зарницы за окном, а при любом постороннем шуме вздрагивал и выглядывал в коридор, дабы справиться о причинах. Лишь убедившись, что это проводница уронила на металлический разнос увесистую связку ключей, или то попутчик из соседнего купе просеменил по коридору и щелкнул дверью туалета, я успокаивался и вновь усаживался у окна.

- Не спите? – остановившись напротив моего купе, сказала проводница. – Минут сорок еще ехать, прилегли бы.

- Спасибо, я лучше так, - отозвался я.

Проводница вошла в купе, забрала пустой стакан со стола, собралась восвояси.

- Я слышал, - сказал я негромко, - как вы прошептали, что, мол, опять в вашу смену. Он что, часто приходит? За этим есть какая-то история?

Проводница на мгновенье замерла, медленно повернулась, посмотрела на меня с жалостью.

- Случается, - сказала она. – Только это между нами…

Я кивнул.

- Лет тридцать, говорят, он на этом маршруте в последнем вагоне безобразничает, - продолжила она шепотом. - Все, говорят, сына разыскивает. Сам, видно, виноват, что душа его неприкаянная теперь места себе не находит. Мы и святой водой вагон окропляли, и батюшку приглашали – молитву читал, не помогло. А две недели назад призрак этот окаянный одного пассажира до инфаркта довел. На вашей станции сняли, в реанимацию увезли.

Проводница ушла. Приближение города чувствовалось не только интуитивно, но и было вполне осязаемо. Освещенные участки за окном попадались все чаще: полустанки, поселки, переезды, фары машин на трассе неподалеку, заправочные станции, рекламные щиты… И мое отражение в черном зеркале окна скользило над этой полусонной реальностью.

Поезд замедлил ход. Я решил, что пора готовиться к выходу – закинул за спину холщевый рюкзачок с пожитками, прошел в тамбур. Там уже суетилась другая, молоденькая проводница в черной юбке и белой сорочке. Куда подевалась та полная женщина в синей униформе, что по секрету поведала мне историю призрака, было непонятно. Впрочем, в поездах дальнего следования ночные пересмены проводников непредсказуемы. Возможно, подумал я, одна легла отдыхать, а напарница приняла дежурство до утра.

- Мужчина, в сторонку, пожалуйста, - попросила проводница, дабы я не мешал ей открывать дверь.

Я посторонился. Поезд уже ехал со скоростью человеческого шага, когда в открытый тамбур ворвалась прохлада летней ночи.

Пассажирские поезда бывают столь длинными, что высокие платформы достаются лишь первому десятку вагонов. Хвост состава, и особенно последний вагон, зачастую останавливается едва ли не за пределами станций. Я бодро спустился на платформу и, почувствовав под ногами земную твердь, ощутил, наконец, близость дома, контрастного душа и тепленького местечка в постели под боком у заспанной жены. Вздохнув полной грудью, я огляделся и замер от неожиданности. Впереди, там, где полагалось находиться зданию вокзала, виднелась постройка с двускатной крышей, венчающим ее куполом, похожим на тюбетейку, и колоннадой у выхода на перрон. Получалось, что до города я не доехал, вышел на какой-то промежуточной станции.

Вагон закрыли, едва я его покинул, потому вернуться без помощи проводницы не было никакой возможности.

- Эй! – крикнул я, в надежде, что проводница меня услышит и впустит назад. – Откройте! Это не моя станция!

Ответом мне была тишина. Я отступил чуть назад, окинул взглядом состав, в надежде обнаружить открытый вагон. Однако поезд оказался наглухо задраенным, будто готовился к погружению на морское дно.

- Откройте! – закричал я еще громче и принялся барабанить кулаком по двери.

Никто не отозвался, а поезд, между тем, вздрогнул всем своим могучим металлическим телом, заскрипел, застонал, и медленно покатился вперед, не простояв на этом забытом богом полустанке и полной минуты.

- Да что же вы делаете, изверги?! – кричал я вслед уходящему составу.

Ночь, пустая платформа, тусклый свет бездушных фонарей, и тишина, едва-едва разбавленная раскатами далекого грома. Зарницы плескались над горизонтом, а воздух, пропитанный креозотом, казался густым и влажным.

Створки массивных дубовых дверей были распахнуты настежь. Я вошел в здание вокзала, осмотрелся. Ни души. Странное дело, но до сих пор я не встретил ни одного человека на этой станции без названия: вывеска с топонимом на глаза тоже пока не попалась.

По обе стороны от сквозного прохода, вверху, под самым потолком, среди пафосной советской лепнины горели тусклым светом две матовые полусферы дежурного освещения. Вдоль глухих стен стояли скамейки на фигурных чугунных ножках, стилизованных под львиные лапы. Нечто подобное доводилось видеть в городском парке. Те скамьи называли винтажными, и они редко пустовали в сезон. Окошко кассы, обнесенное железной решеткой, заперто. Рядом, на экране справочного автомата пожелтевший тетрадный листок с надписью химическим карандашом - «Не работает». Складывалось впечатление, что место это покинуто навсегда и лишь по рассеянности уходившие люди не погасили за собой свет.

Все это выглядело странным и не поддавалось логическому объяснению. Я уселся на винтажную скамейку и пытался рассуждать здраво: если здесь остановился поезд дальнего следования, то это достаточно крупный населенный пункт. Таких на этом отрезке железнодорожной ветки было всего два, и на обоих, я это отчетливо помнил, поезд покорно останавливался и добросовестно выстаивал на каждой не менее трех минут. К тому же, несмотря на ночь, на обеих станциях было достаточно людно. Здесь же сошел я один, поезд немедленно уехал, а сама станция будто вымерла.

Рассудив, в конце концов, что сидение на скамье в пустом зале ожидания никоим образом не ускорит мое попадание домой, я решил выйти на привокзальную площадь, в надежде поймать такси. Впрочем, даже будучи очень далеким от извозного бизнеса, я прекрасно осознавал, что около такого тоскливого места таксист, будь он в здравом уме, вряд станет дожидаться клиента.

Массивная дверь, ведущая на улицу, поддалась на удивление легко, а едва распахнулась, по глазам ударил солнечный свет. От неожиданности я вздрогнул и отступил назад, оглянулся. За открытой на перрон дверью по-прежнему простиралась угрюмая ночь. Я почувствовал, как ожили на голове волосы, как по спине волной пробежали мурашки.

- Что за!.. – невольно вырвалось из меня.

Какое-то время я попеременно глядел на ночной перрон и дневную улицу. Если то, что прежде происходило со мной этой ночью, еще худо-бедно вмещалось в устоявшиеся рамки привычного мира, то граница дня и ночи по линии забытого богом и людьми вокзала, самым бессовестным образом игнорировала пределы реальности.

Сделав шаг к двери, ведущей на улицу, я остановился. В этот момент пришло осознание простой истины – я жалкий трус. От одной только мысли, что переступив порог этого вокзала, я никогда не смогу вернуться домой, мне сделалось дурно, затряслись руки, отказались слушаться ноги.

Я снова уселся на скамью: понадобилось время, чтобы осмыслить происходящее. Когда мне бывает страшно, я «прячусь в домик». Я становлюсь ниже травы, тише воды, и существую так ровно до тех пор, пока кто-то, кто смелее меня, не объявит, что опасность миновала. В этом тяжело признаваться даже самому себе, но, увы, это так, это горькая правда – я трус.

То, что физика мира полетела ко всем чертям, заботило меня меньше всего. Я умозрительно искал выход из той данности, в которую попал, и не находил его. Я чувствовал себя парашютистом, выброшенным из самолета. Вернуться на борт уже не было никакой возможности. Оставалось смириться и падать. Какой будет встреча с землей – зависело и от меня самого, и от укладки парашюта, и от капризов погоды, и от места приземления. Все, что требовалось на первом этапе - это вовремя дернуть кольцо. Но прежде предстояло найти, нащупать эту заветную деталь экипировки.

Как бы ни было страшно выходить из «домика», я сделал это. Однако окончательно побороть трусость не удалось, потому отправился я не на дневную сторону, а снова погрузился в липкую предгрозовую ночь. Я пришел оттуда, потому естественным желанием было вернуться. Где-то там, в городе, в эту ночь был погружен мой собственный дом, моя жена и мой маленький Егорка. К тому же я надеялся увидеть, как свет встречается с тьмой. Где, в каком месте пролегла граница? Я хотел определить, хотя бы на глазок, насколько станет опасен переход, если избежать его не удастся. Или обойти здание вокруг, что позволило бы мне иметь большую ширину обзора, а, значит, и больше времени на принятие решений.

Физика мира, однако, не совсем утратила совесть. С перрона, насколько хватало взгляда, всюду царствовала ночь, и этот мир, несмотря на отсутствие людей, продолжал жить своей жизнью. Гроза близилась. Грохоча, ломалось небо, и уже не зарницы, а зигзаги молний вспарывали тьму как раз там, где по ту сторону здания вокзала, светило беззаботное солнце. Хлестким порывом ветра качнуло лампу в эмалированном сомбреро, свет у входа встряхнуло, закидало из стороны в сторону. Огнем сумасшествия вдруг вспыхнуло небо, всколыхнулось, заворчало и вслед шарахнуло, как из пушки, где-то совсем рядом. И тотчас крупные капли ударили по крыше, по асфальту. Ливень шагал широко и шумно. В пять прыжков я достиг входа, но все равно успел изрядно промокнуть. Чертыхаясь, ввалился в зал ожидания и с удивлением обнаружил, что обе створки двери на дневную сторону распахнуты настежь, а сквозь оконные рамы, прежде залитые угольной черной, проникает и ластится на мозаичном полу, мягкий свет.

На улице, у самого входа в здание вокзала, на деревянной табуретке сидел седовласый морщинистый старичок. Щупленький, небольшого росточка. Фуражка с железнодорожной кокардой, синий выцветший френч, галифе в тон, и кирзовые сапоги, надраенные до блеска. Старик нежился под низким вечерним солнышком и жевал во рту мундштук папироски. Картина эта предстала передо мной столь ясно и обыденно, что ни страха, ни каких-либо колебаний в моей душе не зародила. Продолжая отряхивать с одежды воду, я подошел к старику, поздоровался. Тот, прищурившись от папиросного дыма, окинул меня безразличным взглядом и сказал, ухмыляясь:

- Кто это тебя, мил человек, водой-то окатил?

- Так ведь ливень… - было начал я, но осекся, обнаружив, что на дневной стороне ни облачка. – Там, - неопределенно манул я рукой, чтобы хоть как-то выкрутиться.

Старик посмотрел на меня сурово, приподнялся со своего табурета, выглянул сквозь зал ожидания на противоположную сторону вокзала. Хмыкнул, уселся снова.

- Что-то не похоже, - заключил он.

Я тоже взглянул на ночную сторону вокзала и нашел там такой же томный вечер, в коем прибывал теперь вместе со стариком. Громыхающая ночь сгинула, улетучилась, будто ее там никогда и не было.

- Ну, так уж вышло, - виновато пожал я плечами, не зная, как еще обосновать промокшую свою одежду.

- Дачник, что ли? – спросил старик.

- В город мне надо, - проигнорировав вопрос, заявил я.

- Так это, закрыт вокзал. Уже месяц, как закрыт, - сообщил старик. – Такую махину под полную и безоговорочную ликвидацию определили! И не жалко им! Заразы, чтоб им пусто было! Сортировочная тут теперь будет. А в город, это тебе на автобус надо топать… Хотя, какой теперь автобус? Завтра автобус. Первый рейс в семь десять, остановка во-о-он там, - старик вытянул перед собой руку. - А коли невтерпеж, то на трассу ступай, попутку лови, и бог тебе в помощь.

- А что это за место? Как называется? – переборов нерешительность, спросил я.

- Ты что, - удивился старик, - с Луны упал?

- Вроде того, - театрально утерев нос тыльной стороной ладони, ответил я.

- Савино это, - объявил старик, вставая с табуретки и одергивая френч. – А теперь ответствуй как на духу, кто такой и зачем явился! - тут же грозно потребовал он. – Не то позвоню, куда следует! Приедут живо, заарестуют, а там разберутся, кто ты есть на самом деле!

Влипать в новую историю я решительно не хотел, потому сходу, из скудной информации, полученной от самого старика, соорудил для него же историю. Сказал, что, мол, был на даче у знакомых. Что привозили нас туда на машине, что ссора там вышла по пустяку, что махнул на все рукой и решил вернуться в город да заблудился, что поплутал от души окрест, пока не вышел на станцию без названия.

Услышав в моем рассказе, что у станции нет названия, старик почему-то сразу проникся доверием.

- Буквы с фасада сняли, - вздохнул он. – Все, подчистую. В музей, сказали, свезут. Только не верю я им. Буквы-то из чистого цинка! Сдали, небось, во втормет, хозрасчетники окаянные. А тебя, выходит, баба твоя водой окотила? – усмехнулся старик. – Так бы сразу и сказал! Бабы, холера их подери, то еще племя! Нюрушка моя, царствие ей небесное, тоже любительница этого дела была. А послед еще и ведром в меня запускала. А я тебя за шпиона принял! Ты уж не серчай на старика. Пойдем, что ли, чаем напою. Ты в своем городе такого чая отродясь не пробовал! Со зверобоем, с тимьяном, с душицею!

Старик, заметив мою нерешительность, тут же заявил, что возражений не примет, и потянул меня за рукав в здание вокзала. И тотчас «завел шарманку» про скуку и одиночество, про то, как на старости лет из простого бухгалтера его в начальника станции произвели. Да только станцию эту почти все пассажирские поезда давно другой веткой обходят, а товарняки сквозь нее пролетают, не сбавляя скорости.

- Ву-у-у-унь! – послышался вдруг детский голосок. Из-за одной из колонн зала ожидания, широко распахнув ручонки, выбежал маленький, лет трех, мальчик в ситцевой рубашонке со слониками и коротких серых штанишках. – Пап, я на шамалете лечу, - крикнул кому-то мальчик, «пролетая» около выхода на перрон.

- Это Лешка, сын стрелочника и учетчицы: мои подчиненные, между прочим! – с гордостью пояснил старик. - Это семейство тоже тут прописано на постоянное обитание. Бывшую комнату матери и ребенка занимают.

Мальчик, заметив нас, вдруг остановился, медленно опустил руки и принялся с интересом меня разглядывать.

- Лети, Лешка, к папке, - приказал мальчику старик, - скажи ему, чтоб не беспокоил, что занят я: гостя из города в своем кабинете принимаю. Запомнил?

Мальчишка кивнул, но никуда не «полетел», а продолжал стоять посреди зала и всматриваться в мое лицо. Странное дело, но и я не мог отвести взгляда от маленького тезки, уж больно сильно он оказался похож на моего Егорку. Я даже подумал, что если их одинаково одеть и поставить рядом, то и спутать, не равен час, можно.

- Алешка, - долетел с перрона хриплый мужской голос, - хватит уже летать. Пора на аэродром! Мамка скоро придет, ругать нас с тобой будет, что мы не дома до сих пор.

В зал заглянул мужчина. Увидев его, я обомлел. Это был тот самый железнодорожник, что разыскивал сына в поезде. А мальчик! Я сразу и не сообразил. Это, наверно, и есть тот самый потерянный сын в пестрой рубашке со слониками!

Молодой папаша мельком поздоровался, будто не узнал меня. Мальчик побежал к отцу, и спустя мгновение они оба скрылись из виду. Снаружи долетел детский голосок:

- Когда я выашту, буду таким, как дядя, и буду летать на бальшом белом шамалете.

Я невольно усмехнулся.

- Я бортинженер, - ответил я на вопросительный взгляд старика. – Летаю на большом и белом…

- Ну, пойдем чаевничать, инженер, - сказал старик. Ему явно не терпелось похвастать личным кабинетом со столом о двух ящичных тумбах и обитой зеленым сукном столешницей, с перекидным календарем, с графином и стаканами подле него, с дисковым телефоном в черном эбонитовом корпусе, с кожаным креслом выцветшем и затертым до белизны.

Из окна кабинета начальника станции хорошо просматривался перрон, по которому, рука в руке, шли куда-то в сторону водонапорной башни отец и сын.

- Тебя как звать-то? – спросил старик, извлекая из шкафа, занимающего всю боковую стену, электрический самовар.

- Алексей, - ответил я, продолжая смотреть в окно.

- А я Михаил Афанасьевич, - отрекомендовался старик. – Зови просто – дядя Миша.

Дядя Миша оказался жутким говоруном. Накопилось, видно, в старике столько невысказанных слов, что найдя-таки «свободные уши», он решил выплеснуть из себя все без остатка. В его-то годы другой возможности может и не представиться. Я слушал в пол-уха, а мысли мои путались, перескакивали с одного на другое и постепенно уводили в такие дремучие дебри, разобраться в которых не представлялось возможным.

Пеший путь от Савино, а это ни что иное, как спальный район на дальней окраине города, до дома занял бы от силы часа два. А если дойти до места, где начнутся высотки, шанс поймать такси вырастает кратно. При таком раскладе максимум через час я бы мирно спал в своей постели.

В окно я видел, как отец открыл дверь какой-то хозяйственной постройки и скоро исчез в ее темном зеве. Мальчика сразу заинтересовал угольный ящик неподалеку. Спустя минуту рубашонка со слониками, штаны, руки и нос Алешки местами заметно почернели.

А спал бы? – задавался я вопросом, возвращаясь к мысли о доме. Поезд ожидался прибытием в три часа ночи. Теперь же вечер…

Тут меня осенило, ибо какого дня вечер – имело решающее значение. Я оглянулся, посмотрел на перекидной календарь на столе. Дата шокировала – среда, десятое августа одна тысяча девятьсот восемьдесят третьего года!

Тридцать шесть лет! – снежным бураном пронеслось в голове. – Тридцать шесть!

- Алеша! – послышался вдруг приглушенный женский голос, и я мог под присягой поклясться, что это был голос моей матери, и звала она именно меня.

- Мама?! – удивленно воскликнул я.

Михаил Афанасьевич оторвался от своего самовара, окинул меня странным взглядом.

- Галка явилась, не запылилась, - проговорил он, продолжая смотреть на меня крайне заинтересованно.

- Галка, - повторил я шепотом. – Галина Савельевна! - сказал я громко и уверенно.

Я бросился из кабинета, озираясь по сторонам, после выбежал на перрон, и там замер, изумленный увиденным.

От угольного ящика в сторону вокзала молодая женщина вела за руку чумазого Алешку.

- Мама, - сказал я, но слова мои утонули в рокоте дизеля тепловоза и лязганье колес подходящего к перрону поезда.

Она умерла год назад. Почти не болела, занималась по хозяйству до последнего дня. Я был в рейсе, когда ей сделалось плохо. Неотложка забрала ее, но довезла уже не до больницы, а до морга. И вот теперь она проходила мимо меня живая, молодая, красивая, вела домой своего маленького Алешу. А я, ее выросший сын, сам уже почти старик, стоял на перроне и не мог отвести от нее взгляда. Мое нескромное поведение смутило ее. Она демонстративно отвернулась и ускорила шаг. Алешка, влекомый ее рукой, едва успевал за мамой, то и дело срывался на бег.

Я совершенно не помню жизни на этой станции. Было ли это на самом деле или это мое воображение нарисовало передо мной картины возможного, густо смешивая их с невозможным?

Мама и сын скрылись в здании вокзала. Пассажиры стоящего поезда из открытых тамбуров и сквозь оконные стекла безразлично глядели на станцию без названия. Ничего примечательного в ней, естественно, не находили, да и остановка здесь краткая и формальная: никто не покинул поезд, никто не вошел в него.

- Алешка, ты где? – долетел до меня голос отца. Теперь я знал наверняка, что это именно он, именно тот человек, которого я когда-то называл своим папкой, которого, судя по всему, очень любил.

Мама рассказывала, что отец погиб под колесами поезда, но как это произошло, при каких обстоятельствах – это оставалось тайной за семью печатями.

Отец обошел постройку вокруг, заглянул за угольный ящик, остановился, осмотрелся, сняв фуражку, почесал затылок. Поезд, тем временем, тронулся. Проводники, как и полагается, держали в вытянутых руках сигнальные флажки. Ничто не предвещало беду, но вдруг взгляд отца уловил движение в тамбуре последнего вагона. Мне тоже показалось… Нет, я точно видел как косматый мужик уводил малыша в рубашке со слониками вглубь вагона.

- Алеша! – взвыл отец, и бросился за набирающим обороты поездом.

- Стой! – закричал я и рванул за отцом, пытаясь догнать и остановить, или хотя бы сбить с ног. – Я с матерью, я дома! – завопил я что есть мочи.

Но отец уже уцепился за поручень, повис на нем и…

Голова пошла кругом, в глазах потемнело, холодный колкий воздух хлестанул по лицу. Небо от края до края зажглось фиолетовым и тотчас погасло. Мир утробно заклокотал и вдруг взорвался неистовым залпом десятка громогласных орудий. Земля под ногами вздрогнула и заходила ходуном.

Гроза бесновалась, шумные шаги широкого ливня уже долетали до слуха, когда к перрону подкатил одинокий вагон. Вагон остановился около меня. Посадочный тамбур оказался открыт, и я немедля вошел в него. За спиной тут же хлопнуло и зашипело, забурлило. Ливень опоздал. Лишь отраженная от асфальта водяная пыль едва коснулась моих рук.

Я сидел в своем купе, смотрел в окно и думал о том, что спустя тридцать шесть лет скитаний по поездам отец добился-таки своего – он отыскал меня в этом самом вагоне. А осознав случившееся, он обрел, наконец, свободу. Невероятного упорства и силы духа человек. Он ушел со слезами счастья на глазах.

Радость и гордость переполнили мое сердце. Я зачаровано наблюдал за тем, как там, в черном полупрозрачном зеркале, ливень размывает и увлекает вниз акварель моего старого мира; как по стеклу рассыпаются бусинки огоньков мира нового; как в струях чистой небесной воды вспыхивают и весело играют радуги.

- Подъезжаем, - услышал я голос проводницы. Эта полная женщина с приятными чертами лица на миг остановилась напротив моего купе: - Вы в порядке?

- Да, спасибо, - ответил я, улыбнувшись.

Проводница кивнула и пошла по своим делам.

- Он больше не придет, - выглянув из купе, сказал я ей вслед.

Она остановилась, оглянулась:

- Неужели нашел-таки сына?

- Да, - коротко ответил я.

Три воды

Золотой змейВцепившись обеими руками в хвост черного осла, по заиндевелой весенней равнине шел бородатый человек в длиннополом кафтане, опоясанном кушаком, и в лисьем малахае с отвернутыми к затылку лопастями. Пастбища, усыпанные оспинами снежных кочек, остались за спиной. Впереди виднелась широкая лента реки с полосами проталин на стрежне. Над головой путника клубились вихры запоздалой снежной бури. Ветер расшвыривал полы кафтана, хлестал по лицу колючей ледяной крупой, заставлял щурить глаза. На пригорке, где чахлыми зарослями терновника очерчивал границу лес, возле мазанки с соломенной крышей запряженная в крытые сани лошадь клонила тронутую морозной сединой голову.

Почему возничий не выпряг бедное животное, не укрыл от непогоды?

- Еще немного, мой верный Гонга, и ты без труда найдешь себе прошлогоднего чертополоха. Где, друг мой, стоят сани, там отдыхает их хозяин. А разве у очага не найдется одного места озябшему страннику? Эй, люди добрые, отзовитесь!

Никто не откликнулся. Лишь тихо тенькали бубенцы на дуге упряжи: лошадь дергала наброшенный на кособокий плетень повод.

Путник отпустил осла, который тут же принялся жевать подстилку на санях, сам же обошел избу вокруг. Позади мазанки обнаружился распахнутый настежь хлев и пустой загон.

- Сдается мне, друг Гонга, недоброе тут приключилось. Скотины нет, в хижину уж давно никто не входил. Посмотри, ни единого следа на снегу.

Осел ненадолго отвлекся от еды, посмотрел тоскливым взглядом на хозяина и снова потянул морду к соломе.

Путник отворил дверь.

Угли в обложенном камнем кострище покрылись пеплом. Дымоход у самой макушки крыши сивел инеем. Опершись спинами о стены, на рогоже как будто дремали пять человек – трое гусаров в зеленых ментиках, дородная женщина в овчинном тулупе и барышня в песцовой шубке.

Стянув с головы малахай, путник поклонился в пояс как требовал здешний обычай.

- Мир этому дому, - сказал он.

Никто не ответил. Он сделал шаг вперед, вгляделся в бледное лицо гусара. Распахнутые очи офицера, не мигая глядели в пол, у посиневших губ застыла кровавая пена.

Путник в ужасе попятился, выскользнул наружу.

- Ты не должен роптать, Ходжа, - сам себе бормотал он, остановившись у порога. – Пятеро мертвецов ждут, когда их тела предадут земле. Пусть ты нищ и голоден, но ведь не возжелаешь завладеть санями и скарбом несчастных. Нет, не для того ты пришел в забытые Аллахом земли, чтобы глаза твои застила алчность.

Он выпряг лошадь, поставил в загон, укрыл попоной, задал овса, который нашелся в санях, напоил. Осел всюду следовал за хозяином и заботой обделен не был.

- Смотри, Гонга, как метет, как морозит. Если к утру не замерзнем, завтра потащишь меня дальше, и мы перейдем эту реку. Ты боишься? Конечно, ведь ты же не умеешь плавать. И я боюсь. Лед уже хрупок. Его точила вода и плавило солнце.

Собрав на дне своего мешка плесневелые хлебные крошки, Ходжа отправил их в рот, запил холодной водой. На ночлег он устроился в хлеву на охапке соломы, прижавшись спиной к ослу, который, подобрав ноги, дремал рядом.

К утру ветер разметал тучи, принес на равнину тепло, вернул робкой весне ее капельный перезвон. Зачирикали воробьи, начала свой отсчет кукушка.

Звук копошения снаружи долетел до слуха Ходжи. Он вскочил, бросился к щели меж прелыми досками.

На плетне сидела черная уродливая птица чуть крупнее ворона, с оперением на голове, напоминающим шляпу, с длинным крючковатым клювом цвета человеческой кожи и большими круглыми глазами. Птица наклоняла голову набок, вслушивалась, всматривалась. Соскочив на землю, она важно прошлась вдоль стены мазанки, заглянула в приоткрытую дверь, завернула за угол. Вскоре послышалось хлопанье крыльев и черная тень, сделав круг над соломенной крышей, устремилась прочь от восходящего солнца.

– Кора-чарга, - пробормотал путник. – Не роптать, Ходжа, не роптать.

Приготовив вьюк с остатками ячменя, Ходжа заглянул в избу.

Вместо пяти мертвецов, сидевших у стены, теперь оставалась только одна барышня. Лицом она была прекрасна, глаза ее тускло светились подобием жизни.

Куда подевались остальные? Лишь горстки пепла там, где восседали они вчера.

- Нет, Ходжа больше не хочет оставаться здесь, - забормотал путник. – Мудрец из Хорезма не зря говорил, что в землях моей матери гостит колдунья Мора. Скорей, скорей убраться из этих мест подобру-поздорову.

- Пить, - раздался вдруг слабый голосок.

- Кто ты, красавица?

Ходжа осмотрелся. В углу на скамье заметил кадку с водой, набрал в ковш, поднес к губам барышни. Она напилась.

- Маша, - едва слышно молвила барышня. Ее лихорадило. – Помогите мне. У меня есть золотой змий.

- Ойе, - удивился Ходжа. – У края жизни красавица думает о змее?

Девица разжала руку. От силы, с которой она стискивала тонкую пластину браслета, на ладошке отпечатались вмятины.

Ходжа взглянул на украшение. На полоске металла был выгравирован точно такой же дракон, что и начертан на запястье самого Ходжи. Глаза дракона источали слабое изумрудное сияние.

- Так вот в чем скрыта тайна ожившего мертвеца, - зашептал путник. - Из глубины веков над этой красавицей простирается длань заботы Мудрейшего. Ходжа и так не оставил бы несчастную в этом жутком месте, а теперь и вовсе будет следовать за знаком, который укажет путь к трем водам.

- Спрячь золото, милое дитя. Я помогу тебе без всякой оплаты.

Когда солнце поднималось над равниной, Ходжа шел по тающему снегу. За путником семенил осел, а за ослом плелась запряженная в крытые сани лошадь. В санях из-под рогожи и охапок соломы едва виднелось лицо барышни Маши, которой никак не удавалось согреться.

В БерезовкеК деревне Березовке граф генерал-поручик Еронкин подъехал верхом. За ним тянулась толпа драгун и холопов, волочились обозы со скарбом.

В свои неполные пятьдесят лет выглядел граф моложаво. Узор морщинок у глаз и над губами выдавал манеру улыбаться часто, широко и открыто. Взъерошенные черные брови, как и сам взгляд, говорили не только о добродушии и честности, но и о несокрушимой твердости, граничащей с упрямством. Неторопливость и уверенность его движений заявляли о привычке повелевать. А краткие негромкие реплики заставляли окружающих прислушиваться, оттого казались более весомыми и не терпящими возражений.

Возвращался Еронкин из краев чужеземных, где целых два года пытался улаживать дела государыни-императрицы. Теперь же был отозван и, минуя столицу, отправлен в Москву, где от него, как сказала государыня – «хоть какой-то прок будет».

За время посольства истосковался граф по родной земле. С легким сердцем покинул он чужбину. Осточертели ему изворотливые переговорщики, поганящие едва ли не каждое его слово. Весело было теперь смотреть по сторонам, вдыхать воздух отчизны.

День выдался яркий, солнечный. От ненастья, что накануне било в лицо ледяными вихрями не осталось и следа. Казалось, природа задышала свободней. Ручьи, подъедавшие конопатые сугробы и ледяные наросты, пускали солнечных зайчиков, радовали глаз. Даже распутица не вызывала отвращения, а казалась милой, родной. Бесконечное чавканье под копытами коней чудилось Еронкину напевом.

У околицы деревни Березовки старый ординарец графа поравнялся с ним.

- Кони-то, - сказал он, - заморились. Да и нам, поевши, веселее ехать будет. Отдохнуть бы, ваше превосходительство.

- Да Москвы уж рукой подать, - ответил граф, жаждавший скорее добраться до дому.

- Эх, батюшка, ведь сказывали же люди добрые, что отсель еще с три десятка поприщ. Право, ваше превосходительство, распутье, кони грязь месить измаялись. Велите отдыхать.

- Ну, добро, - согласился граф. – Будь по-твоему.

- Эхва! – чуть отстав, закричал ординарец. – Долой с коней! Жги костры, наполняй котлы!

Конные спешились, стали развязывать вьюки. Облюбовавши сухой пригорок, принялись стаскивать туда котлы да съестное из обозов.

Из изб, из-за загородок и всяких иных мест высыпал деревенский люд. Таращились на бравых драгун, судачили о добрых конях, об оружии и ладных казенных сапогах, в кои обуты даже холопы.

Еронкин тоже слез с коня, отдал поводья ординарцу, а сам взошел на вершину холма, потянулся, распахнул руки, будто возжелал объять неохватные просторы любезного сердцу отечества своего.

Воротившись, граф обошел обозы, справился о нуждах – не в тягость ли кухаркам их дальний переход. Получив желаемый ответ, направился к деревенским.

- Не чинитесь, - изрек он благодушно в ответ на поклоны. – Как живете-можете, люди добрые?

- Спасибо, барин, - ответствовал пожилой крестьянин в войлочной шапке, поддевке, опоясанной пеньковой веревкой, с посохом в дряблой руке. – Живем, чем бог даст. Коли не брезгует нами твоя милость, прими медку, уважь, за здоровье выпей!

- Отчего же не выпить за здоровье? Выпью. Подавай, старик, чарку, да пополнее!

- Эй, дуры, чего спужались? Грач то! – крикнул старик, разинувшим рты бабам, что уставились на птицу, отбившуюся от стаи и кружившую над деревней. – Несите живо кринку медовухи барину! Глашка! Кому велено?!

Девка зыркнула карими очами на старика и припустила к избе, едва не потеряв на бегу платок.

- Житья нету бедному человеку. Ходи да оглядывайся, к каждому темному пятну присматривайся, э-эх!

- О чем горюешь, старик? - спросил граф. - Не пойму.

- Э-эй, да ты, я разумею, барин, издалече едешь, коли не слыхал о черных птицах, что несут погибель.

- Бредни! Быть не может! – хмыкнул граф. – Откуда взялись окаянные?

- Хлябь их ведает, - пожал плечами старик. – Ономнясь одна-единая птица на хутор у Ольховки наведалась. Сгинул хутор подчистую! В три дня весь люд будто огнем пожгло, токмо пепел заместо мужиков да баб в избах на скамьях полег. Никто не уберегся – ни стар, ни млад!

- Странны дела твои, Господи! – обронил граф. – Да что же вы птицу ту с неба не собьете? Отчего в силок не заманите?

- Да кабы то простая ворона была, так мы бы ее давно извели, а то отродье ведьмовское – из выводка самой Моры!

Граф нахмурился. Много на своем веку он россказней слышал, и о Море тоже доводилось. Захаживала и прежде колдунья в русские земли, да всякий раз ее банным веником прогоняли. Выходит, то в сказках легко и весело с колдовством бороться, а на самом деле простой люд мрет целыми селами да в страхе в небо вглядывается.

- Как узнать сие исчадье преисподней? Я поганому выродку спуску не дам! – громко объявил граф.

- Ежели издали глядеть, так, вроде, грач-грачом. А как поближе - ужасть, а не птица. На голове у нее хохолки, аки ей кто папаху туда нахлобучил, клюв крючковатый и будто в свиную кожу обернут, бельма совиные, кровью налитые...

- Прохор! – окликнул граф ординарца. Тот был неподалеку, разговор слышал, потому отозвался тотчас. – Вели драгунам ружья дробью зарядить, а случись узреть шельму, палить не мешкая.

- Защити, батюшка! – взмолился старик. – Просите, люди! Спаси, батюшка! Век бога молить за тебя будем!

ВстречаКогда миновали околицу, шествие возглавлял черный осел, за хвост которого привычно держался путник. Дабы идущая следом лошадь не сбивалась с дороги и не останавливалась по собственной прихоти, вожжи уж давно лежали на плече Ходжи. Сани то и дело дергались, съезжая со снежного наста в липку грязь, и от неровности движения барышню Машу клонило то вперед, то назад. Чувствовала она себя лучше. Лихорадка отступила, оставив за собой слабость и желание подкрепить силы горячим чаем с пряниками.

За изгибом деревенской улицы взору путника открылось столпотворение.

- Смотри, друг Гонга, мы поспели в самый разгар свадьбы или похорон, так что без куска хлеба не останемся. Будь то поминки или праздничный обед, главное – сытная еда, которая позволит долго сохранять тепло в душе и теле. И ты носа не вешай, мой мудрый друг. В деревне всегда найдется охапка сена для странствующего с добрым человеком осла.

Пройдя еще с полсотни шагов, путник увидел обозы, драгунов и кухарок у костров на пригорке. Разглядел и дворянина в богатых одеждах, в накинутом на плечи походном плаще, в шляпе с пером, в ботфортах с золотыми шпорами, с саблей на поясе.

- Нет, друг Гонга, тут дела иные. В деревню пожаловали бравые ратники и благородный господин. Обозы полны, а обед на кострах готовят. Видать, проездом и издалече, а корчмы-то в деревне нет.

- Здоровья и преуспеяния собранию, - кланяясь в пояс, сказал Ходжа, когда осел дотащил его до толпы.

Если бы не способ передвижения путника, то и особым вниманием его бы нигде не одаривали, однако и само животное в этих краях – редкость, а уж чтоб за хвостом его тянуться, то и вовсе невидаль. А ну-ка попробуй за конский хвост ухватись. Лягнет, так и кувыркнешься! Ходжу тут же окружила детвора. Конечно, их больше интересовал осел, а не его смуглолицый хозяин. К животному боязливо прикасались, трогали за уши, гладили по загривку, сюсюкались и корчили рожицы, но за хвост взяться так никто и не решился. Гонга невозмутимо сносил чрезмерное внимание к собственной персоне. Наученный опытом осел знал, что стоит немного подождать и эти простофили непременно угостят его чем-нибудь вкусным.

- Папенька! Не может быть, папенька! – вдруг долетел из саней слабый голосок.

Граф, равнодушно отнесшийся к появлению странного каравана, беседовал со своим ординарцем, а заслышав зов барышни, вздрогнул, медленно, будто давая себе время сообразить – не ослышался ли, повернул голову.

- Маша?! – воскликнул он с полным восторга видом. – Господи, Машенька, дитя мое! Как?.. Откуда?.. Воистину, неисповедимы пути Господни! – он бросился к саням. Спустя мгновенье барышня уже висела на графе, охватив того за шею, и плакала навзрыд, взахлеб шептала родному человеку что-то выстраданное, личное.

- Полноте, - поглаживая дочь по спине, приговаривал Еронкин. – Все будет хорошо…

- Не часто тебе, Ходжа, доводится зреть то, что трогает твое очерствевшее сердце, - бормотал путник. – Ты передал красавицу в надежные руки, и теперь будешь следовать за драконом, куда бы тот не направился.

Отец и дочь долго сидели на завалинке одинокого амбара. Мария Евграфовна, поминутно утирая слезы, поведала папеньке о черных птицах заполонивших Москву, о том, что графиня-мать, как и многие, обратилась в прах, велев перед кончиной уезжать в Шопино. Рассказала, как гусарские офицеры, отправляющиеся на юг, на войну с османами, разрешили им с няней ехать подле под надежной защитой. Как настигла их в пути птица, как гусары один за другим сгорали, охваченные незримым пламенем, как спас ее от неминуемой погибели добрый странник, разговаривающий с ослом.

Еронкин слушал дочь, и лицо его мрачнело, в глазах трепетала влага, а память уносила графа во времена, казавшиеся теперь безвозвратно далекими:

«Зная характер ваш, мой драгоценный супруг, - говорила перед отъездом графиня, - полагаю, что государыня-императрица отправляет вас с посольством не иначе как войну развязать. Сделаете вы это непременно быстро, воротитесь скоро, а частые переезды способны лишь подорвать и без того хрупкое здоровье мое. Так что отправляетесь, граф, один, а мы, с дочерью вашей, дождемся вас в Москве».

- Здоровье подорвать… - едва слышно прошептал Еронкин.

К радости старика крестьянина, граф принял приглашение пройти в избу и отобедать в горнице за столом с чаркой медовухи. Для барышни Марии Евграфовны хозяйка заварила чаю на зверобое, а кухарки принесли из обоза бубликов.

Граф велел позвать спасителя дочери, а ослу его овсу задать не скупясь.

В настроении Еронкин пребывал подавленном. Обрушились на его голову разом два скорбных известия: о кончине возлюбленной супруги и о великом бедствии в Москве.

Путник обтер сапоги о сугроб у плетня, стянул с головы малахай, вошел в избу, поклонился. Лицо с непривычки обдало жаром. В печи потрескивали дрова, пахло торфом, березовой смолой и зверобоем. Сквозь маленькую, в два бревна, оконницу из бычьего пузыря, в горницу лился тусклый свет. В углу под закопченными образами колыхался огонек лампады. Ножки дубового стола и скамей вокруг утопали в земляном полу.

- Как звать тебя, добрый человек? Откуда и куда путь держишь? – спросил граф, едва успевший до прихода путника опорожнить чарку медовухи. По правую сторону от отца Мария Евграфовна, ухватив обеими руками глиняную чашку, тихонько дула на кипяток. Хозяйка в фартуке поверх сарафана хлопотала у печи.

- Ходжа Насреддин. Родом из Бухары, - вновь поклонившись, ответил путник. Иду за ослом из Хорезма в родные земли моей матери – Матрены Егоровны.

Граф немало удивился сказанному. Это ж куда только русских баб судьба не забрасывает!

- Если тебя ведет ишак, то выходит, что он знает дорогу лучше тебя? – спросил Еронкин.

- Нет, добрый господин, мы одинаково не знаем дороги, но если осел, идя первым, ступит в болото, я вытяну его за хвост. У меня же нет хвоста, чтобы идти впереди.

- Разумно, - улыбнулся граф. - Ну, проси, что пожелаешь, сударь Ходжа Матренин. Хочешь – скакуна подарю, шубу соболью, или дом тебе куплю. Проси, заслужил.

- Ничего мне надо, добрый господин, - сказал путник. – Ступив на эту землю, я набросил на плечи плащ дервиша. Не ищу я никаких выгод, кроме духовных.

Граф встал, переступил скамью, подошел к Ходже. Глубокие карие глаза путника глядели твердо и проницательно. Судя по одежде, признать его можно было за посадского или мелкого купца, но в осанке чувствовалась уверенность, а в чертах угадывался отпечаток необыкновенного ума и смелости.

- Дозволь хоть поклониться тебе, чужеземец, - сказал граф. – Не в оплату, а от чистого сердца прими перстень с пальца моего.

Ходжа не стал перечить, дабы не взрастить обиду отказом. Колец у графа было много - по три на каждой руке, и если он поделится одним с Ходжой, то точно не пойдет по миру с протянутой рукой. В сумраке горницы Ходже почудилось, что самое скромное из колец – это печать дракона. Исходило ли от него изумрудное сияние, удостовериться возможности не представилось, но Ходжа почувствовал силу, что затаилась до поры в этом кусочке желтого металла.

- Вижу, тебе змий приглянулся, - хмыкнул граф. – Это, сударь Ходжа, семейная реликвия – серпент иммунитас: змий-избавитель. Об отце память. Не могу тебе его дать.

Граф снял с пальца другой – массивный перстень с крупным ограненным камнем, подал Ходже.

- Отобедай с нами, добрый человек.

РазвилкаВыйдя из избы, Еронкин подозвал ординарца. Переговорив с ним с глазу на глаз, направился на пригорок.

- Далее поедем вдвоем с Прохором, - объявил граф у костров. – Обозы гнать в Шопино, сдать приказчику Луке по описи, после чего драгунам - отбыть в полк. С Богом!

На лицах свиты светлой радостью отпечаталось облегчение. Наслышанные от местных крестьян о страшном бедствии в Москве, они уже не жаждали попасть в город. Березовка хоть и лежит не на царской дороге, а иной раз и на этой улице появляются кибитки с напуганными до полусмерти людьми. Проходят они тихо, без остановки. Деревенские их сторонятся, лишь провожают взглядами.

Ходжа отыскал своего ишака на вершине холма, где жаркое весеннее солнце успело растопить снег и пробудить первую зелень. Осел выщипывал сочный пырей и выглядел совершенно счастливым.

- Долго мы с тобой, друг Гонга, искали знак Мудрейшего, а нашли сразу два. Теперь мы стоим у распутья. Какой же из них укажет нам путь к трем водам?

Ишак поднял голову, окинул хозяина безразличным взглядом и снова сунул морду в прошлогодний бурьян, за колючими ветками которого виднелась свежая поросль.

Еронкин усадил дочь в сани, перекрестил уходящий на юг обоз, сам вскочил на коня, пришпорил и нагнал ординарца.

Старик крестьянин глядел вслед барину с мольбой и надеждой.

Ходжа спустился с холма, по обыкновению ухватился за хвост осла, и тот потащился за обозами.

- Эй, глупый осел! – воскликнул Ходжа. – Нам в другую сторону!

Осел оглянулся, фыркнул. Ему не нравилось расставание с санями, из которых в любой момент можно было таскать солому, с барышней Машей, которая так мило улыбалась, поглаживая Гонгу между ушей.

МоскваПо разбитой дороге тащилось все, что могло вместить тюки с пожитками и быть движимо лошадиною силою: люди беспорядочно покидали город. Почти никто не ехал, разве что дети малые да бабы на сносях. До того навьюченными были возы, что кони едва их тянули. Шли пеше, угрюмо переставляя ноги, скользили на покрытом мутной талой водой льду, вязли в грязной жиже.

Двое верховых и странный человек, волочащийся за ослом, молча двигались наперекор общему движению по слободе с разномастными постройками, среди которых больше было крытых соломой темных от старости деревянных лачуг. Иногда за палисадами сквозь голые ветки садов и парков просматривались светлые громадины особняков с колоннами и террасами, в два, а то и в три этажа, не считая остекленных цветными витражами мансард. В парках белели фонтаны, беседки, статуи на ступенчатых постаментах.

Постепенно богатых построек становилось больше, все чаще солнце высвечивало на пригорках золоченые маковки церквей. Позже высокие доходные дома с железными крышами, присутственные заведения и мануфактуры принялись ровнять улицы, менять унылую деревенскую убогость на современный городской лад.

По Каменному мосту переехали Москва-реку, копыта коней зацокали по брусчатке набережной, впереди замаячила верхушка Спасской башни и устремивший пеструю голову в небеса храм Покрова богоматери, нареченный именем московского блаженного Василия.

Ходжа, как и прежде ведомый ослом, случайно обогнал своих спутников, остановившихся оправить одежды и подтянуть конскую сбрую.

У облицованного щербатым камнем дома бородатый мужик в зипуне и низкой казачьей папахе, ухватив подмышки другого – босого в одной исподней рубахе, тащил его подальше от входа. Выбрав место посуше, бросил босоногого там, выпрямился, перекрестился.

- Э-эй, шайтанов сын! – не стерпел Хаджа. – Скажи, во имя истины, как можно так неуважительно обходиться с усопшим? Да как тебе на ум пришло, покойника волоком из дома таскать, да посреди дороги бросать? Пустой души ты человек! Несчастный ты!

- Отвяжись, басурманин! - отмахнулся холоп, но заметив, что позади Ходжи осадил коня благородный господин, обратился уже к нему с поклоном: - Помилуйте, ваше превосходительство! Вот секунд-поручик Хлобыстев, Петр Матвеевич преставился. Супруга его, Полина Ермолаевна, приказали сюда его благородие волочь. Он вот-вот в прах обернется. Пламя-то, хоть глазом и не видать, а боязно – вдруг дом подожжет? Тащить-то его тащу, а у самого думка одна – а ну как в руках пыхнет! Боязно, ваше превосходительство. Помилуйте Христа ради! Ему теперь все едино, а нам, коли Бог даст, еще… А прах я соберу, и завтра в церкву на отпевания, а опосля и на кладбище - все чин по чину. Ныне так многие делают. Времена ныне лихие, ваше превосходительство.

Еронкин был мрачнее тучи, гневом воспылали его глаза, но выслушал он молча.

Неожиданно встревожились кони, принялись морды воротить да на дыбы вставать. Покуда усмиряли ретивых, покойника дымом обволокло, и стал он шипеть, потрескивать, чернеть на глазах и, без единого всполоха, сгорать, аки порох. Спустя миг на мостовой лишь смрадная труха осталась.

- Господи, твоя воля! – ополоумев от увиденного, воскликнул Прохор.

Граф ударил шпорами коня, поскакал прочь. Не о чем стало говорить с мерзавцем холопом, да и не о ком. Подумалось Еронкину, что вот так же супруга его возлюбленная сгорела вмиг на дочериных глазах. Сдавил граф поводья всей крепостью руки, стиснул зубы, дабы рвущийся из груди стон не нашел пути наружу.

- Спуску не дам! – зло процедил он.

В управеВ губернской управе застал Еронкин генерал-фельдмаршала Салтыкова озабоченным скорыми сборами. Недосуг губернатору было принимать воротившегося из посольства графа, однако долг обязывал. Принял, а сам то и дело портьеру пальчиком отодвигал да в окно поглядывал – подали ли экипаж к парадному.

Еронкин окинул старика фельдмаршала оценивающим взглядом. Не таким его помнил. Одряхлел, осунулся, в глазах уныние, беспокойство, страх. Не тот стал вояка. Не тот.

В былые времена Салтыков обласкан был и воинской удачей, и царственными особами. От двух государей имел в награду по золотой шпаге в бриллиантах. Отличался прозорливостью, широтой мысли, крепостью ума и духа, страстным желанием во всем непременно иметь полную викторию.

- Вам ведь, граф, отпуск полагается, - покончив с делами, сказал Салтыков. – Так, поезжайте, голубчик, в имение ваше. Бывал я в тех краях проездом - на Шереметьевской даче. Очарован тамошней природой, климатом. Поезжайте, Евграф Данилович. Я вот тоже думаю здоровье поправить - в Марфино отправляюсь.

- Дня на три, - спустя мгновенье добавил генерал-губернатор, уловив хлесткий, как пощечина взгляд Еронкина.

«Бежит, крыса! Воистину пережил старый хрыч свою славу на многие лета», - подумал Еронкин, но вслух ответил:

- Повременю с отпуском, Петр Семенович. Послужить отчизне желание имею, дабы вскорости очистить Москву от скверны.

- Похвально, граф, - проговорил старик с ухмылкой. - Москве от вас прок будет.

Он подошел к столу и нарочито переложил бумаги графа с места на место, намекая, что имел удовольствие прочесть повеление государыни-императрицы, где о доблестях Еронкина в делах посольских сказано не слишком лестно.

- В канцелярии получите бумаги о назначении, - объявил генерал-губернатор, - а теперь, позвольте откланяться. Пора.

На ОстроженкеДо дома Еронкина на Остроженке добрались затемно. Еще проезжая мимо мельницы, слышали собачий вой – жалобный, протяжный. Не мог Евграф Данилович отделаться от мысли, что это из его двора доносится. Оказалось – нет, не его животина надрывалась, соседская.

- Отчего кобель скулит? – первое, что спросил граф у лакея Митяя.

- Чует, - таинственно ответил тот.

- Что чует-то?

- Приметил я, ваше превосходительство, что перед тем, как кому на нашей улице загинуть, кобель выть принимается. И ничем его, шельму, не угомонить – ни жрет, ни пьет, а морду кверху и скулит. Чует близкую чью-то погибель.

- Эка ты мне, брат, жути нагоняешь, - хмыкнул граф и, кивнув в сторону Хаджи, распорядился: – Приготовь гостевую для… считай, господина титулярного советника Ходжи, запамятовал как его по батюшке, Матренина. Прими, как подобает. Ни в чем отказа быть не должно. И ослу место в конюшне определи. Понял?

- Да, как не понять, ваше превосходительство? В лучшем виде устроим, не извольте беспокоиться.

Вороны, что облепили ясень у дороги, отчего-то вдруг встревожились, рты разинули, карканьем затмили на миг собачьи стоны. Захлопали вдруг крылья, сорвалась вся стая с насиженных мест и темной тучей устремилась прочь, к реке.

- Прохор, мушкет мне живо! – крикнул ординарцу Еронкин, заприметивший, кому именно горластые уступили место.

Теперь и Митяй, и Ходжа, и Прохор тоже увидели черное пятно на ветке близ забора.

Граф взвел курок, нацелил ствол на птицу. Внезапно изумрудный огонек вспыхнул у руки Еронкина, отвлек от прицеливания. Птица встрепенулась, взметнулась ввысь. Граф выстрелил.

Перебитая картечью ветка надломилась и повисла на заборе. Птицу чуть отшвырнуло в сторону. Видно, дробина прошла вскользь и бестия, оставив падать клок перьев, быстро растворилась в сумерках. Соседский кобель тявкнул и умолк.

Амвросьев скит- Ежели для благого дела позарез надо узнать то, до чего простому смертному ни в жисть не додуматься, то ступай-ка ты к старцу Амвросию. Он уму-разуму научит. То не беда, что ты веры басурманской. Амвросий – человек от Бога, а Бог всем един, - сказал Ходже Митяй, выслушав за чаем рассказ о безуспешных поисках трех вод.

- Он дервиш, да? – спросил Ходжа, но смекнув, что слово это Митяю неведомо, уточнил: - Он богослов, мудрец, которому известно сокрытое, читает в глазах сокровенные помыслы?

- Он самый! - многозначительно изрек лакей.

– О, Аллах милосердный! – воскликнул Ходжа. – Слушай, один такой человек в Хорезме сказал мне – ступай туда, там найдешь. Больше ни слова не сказал! А я ничего не понял, как есть ничего! Мудрецы везде одинаковые - не умеют говорить мне простыми, ясными словами – куда именно пойти, что и как делать!

- Наш мудрец скажет! Все, как есть скажет! – не без гордости убеждал Митяй. - Ступай завтра же!

Насреддин не слишком верил в мудрую простоту старца, но, дабы не давать приюта сомнениям, кои всякий раз вселялись в голову, стоило лишь отмахнуться от чего-то, с рассветом вывел из конюшни своего осла и отправился в урочище.

Солнце уже устраивалось на ночлег, когда Ходжа добрался до Амвросьева скита. Место то было уединенное. Единственная тропа петляла по лесу меж кленов да дубов, и постепенно спускаясь в низину, к роднику. Там, на круглой, как блюдо, поляне ютились постройки, среди которых выделялась низенькая деревянная часовенка с крестом на макушке, а рядом родник и укрепленная бревнами купель.

Ходжа удивился, заметив, что из трубы одного из срубов валит дым. Лето было в самом разгаре, вечерами стояла теплынь.

- Неужели эти странные люди замерзли, а, Гонга?

Осел, как обычно, не ответил. Ему очень не нравился крутой спуск, заставляющий идти с осторожностью и подгибать задние ноги, чтобы уравновесить тело. Обращать внимание на людские глупости ослу было недосуг.

Ходжа почуял неладное когда, спустившись на поляну, увидел угрюмых, торопливых в движениях монахов. Не такой, по рассказам Митяя, представлял Насреддин уединенную обитель. Вместо тишины и смирения наблюдать пришлось поспешность и ропот благочестивых мужей.

- В то ли место я пришел? – спросил Ходжа, поклонившись в пояс седобородому старцу, пожалуй, единственному, кто прибывал не то, чтобы в спокойствии, а скорее в печали. Казалось, в этот момент имел он внутреннее обращение к своему Богу. – Амвросьев ли это скит?

Старец лишь кивнул, но ответить дельно не успел – дверь сруба распахнулась и из клубов пара, вырвавшихся наружу, явились двое. Высокий худощавый монах с мокрыми волосами и слипшейся реденькой бородкой вел укутанного в одеяло отрока. Тот едва переставлял ноги, весь вид его указывал на тяжелую болезнь.

- Чарги? – спросил Ходжа.

Старец снова кивнул и жестом предложил гостю пройти за ним в келью.

Разговор с монахом получился долгим и ушел далеко за полночь. Сальный фитиль с коротким язычком пламени почти не давал света. Густой сумрак кельи и длинный лишенный интонаций монолог старца убаюкивал Ходжу. Он уснул, и сны его были далеки от земных забот, от возвышенных чувств, от поисков смыслов и истин в потаенных глубинах своего сознания. В какой-то момент Ходжа почувствовал, как тюбетейка соскользнула на плечо, упала на колено. Насреддин проснулся.

- Однако уже поздно, - расслышал он слова старца. – Время уединиться, вспомнить прожитое, подумать о будущем, обратиться Господу, дабы навел он тебя на путь истинный.

- О, мудрый старец, - воскликнул Ходжа, - твои слова коснулись моего сердца. Теперь мне ясно, что ответ на свой вопрос я должен искать на дне моей несчастной души.

Восточная сказкаУтром Ходжа узнал о трех монахах, что ходили в город продавать нехитрые свои рукоделья, а на обратном пути были поклеваны чаргами. Двое сумели в бане выстегать вениками всю хворь, а вот отроку не повезло – лежал он теперь в келье под несколькими одеялами и все равно зяб.

Был день общего сбора в храме. Удаляясь молиться о спасении души юного своего собрата, монахи попросили Насреддина побыть с больным, поднести тому воды, если попросит. Ходжа согласился.

Отрока звали Агафоном. Было ему лет тринадцать от роду; лицо узкое, щеки впалые, глаза большие, словно девчачьи, только искры дерзновенной в них не осталось: угасал парень.

Агафон удивился гостю в тюбетейке: в скиту среди православных монахов и вдруг басурманин! Отрок знал, что старец Амвросий любому путнику даст приют, хлеб да соль, но чтоб иноверец находился подле Агафона в последние часы его жизни – это казалось неправильным. Отрок хотел возразить, хотел призвать братьев, но сил хватило только на то, чтобы промычать что-то несвязное. Слезы потекли по бледному лицу Агафона.

- Слушай, не надо плакать, да. Ты поправишься. Мой осел еще будет возить подарки на твоей свадьбе, - хотел подбодрить Ходжа, но вдруг вспомнил, что монахи дают обет безбрачия, треснул себя ладошкой по лбу. – Вах, глупый я! Пить хочешь? Нет? А давай я тебе сказку расскажу! Хочешь?

Агафон прикрыл глаза. Ходжа воспринял это как согласие и начал свой рассказ:

«Некогда в Бухаре жил красильщик Хасан. Он не был ни беден, ни богат. Был у Хасана сын по имени Саид. Он помогал отцу во всем и имел отличный вкус в выборе красок.

В один день, когда Хасан был занят обыкновенной своей работой, в лавку зашел чужестранец и сказал:

– Я ищу мастера Хасана. О нем мне говорил один бухарский купец, который торговал на рынке в моей стране.

- Хасан – это я, - ответил красильщик.

- Твоя работа очень хороша, Хасан, - сказал чужестранец. – А сможешь ли ты для меня окрасить ткань так, чтобы цвет ее был сравним с сиянием золота в лучах восходящего солнца?

- Сожалею, почтенный, но у меня нет такой краски, и я не знаю способа ее приготовить, - ответил Хасан.

- О, сколько дивных вещей ты смог бы сделать, будь у тебя способ превращать тонкий шелк в нежную золотую дымку!

- Ойе! - закивал Хасан.

- Я имею знания, которые нужны нам обоим, - сказал чужестранец, - и предлагаю тебя отправиться со мной в страну Кьи-Лха, и добыть там не только краску, но и тайну ее изготовления. – Он вынул из-за пазухи кафтана лоскут тончайшей ткани, которая даже при тусклом освещении переливалась золотом.

- Вах! – воскликнул красильщик.

- Так ты пойдешь со мной, Хасан? – спросил чужестранец.

- Я уже слишком стар, уважаемый, но у меня есть сын, который может отправиться с тобой, - ответил красильщик и отправил Саида в страну Кьи-Лха за волшебной краской».

Губы Агафона дрогнули, растянулись в улыбке. Годы послушничества не сумели сделать его слишком взрослым. В сущности, Агафон оставался ребенком, и, как любому ребенку, ему нравились сказки. Ходжа тоже улыбнулся и продолжил. Голос Насреддина стал звучать громче, увереннее:

«Три раза по восемь дней Саид и Баграм – так звали чужестранца – шли по равнине, а когда в голубой дымке на горизонте возникли очертания высоких гор с белыми шапками на вершинах, Баграм вынул из складок кушака клочок бумаги и прочитал заклинание. Едва он закончил читать, как небо покрылась темными тучами, а налетевший вдруг ветер поднял ввысь три песчаных смерча, из которых вышли три верблюда. Четыре дня Саид и Баграм ехали на верблюдах, пока не достигли подножия гор. Целью путешествия была пещера, вход в которую находился на уступе отвесной скалы, и добраться туда не было никакой возможности. Тогда Баграм зарезал третьего верблюда, которого они вели с собой, и вынул из него все внутренности. Баграм снимал халат, когда занимался разделкой верблюда, и из кушака выпал клочок бумаги с заклинаниями, а ветер задул его в щель между камнями.

- Полезай внутрь верблюда, - сказал Баграм Саиду. – Я зашью тебя там. Скоро будет пролетать золотой дракон, увидит мертвого верблюда, ухватит его когтями и унесет в пещеру. Там ты разрежешь ножом кожу и выберешься. В пещере увидишь гнездо. В гнезде будет яйцо, которое ты засунешь в мешок и спустишь мне на веревке. По этой же веревке после спустишься сам.

Саид согласился. Все произошло в точности, как говорил Баграм. Когда же Саид спустил мешок с драконьим яйцом, Баграм ухватил веревку, привязал ее к верблюду и погнал животное. Саиду ничего не оставалась, как отпустить другой конец веревки, иначе верблюд стянул бы юношу с уступа.

Так Баграм, который не пожелал делиться добычей, обманул Саида и бросил его умирать в горах.

Саид не растерялся, ведь у него был нож. Юноша снял шкуру с мертвого верблюда и сплел из нее новую веревку. Когда Саид спустился к месту их прежней стоянки, то единственное, что он там нашел – это клочок бумаги с заклинаниями. Саид прочитал буквы так, как это принято в Бухаре, но не понял смысла написанного. Когда же он закончил читать, у самого горизонта вспыхнула молния, и прогремел гром. Саид решил, что заклинание сработало, но по какой-то причине верблюды появились слишком далеко от него, поэтому он пошел их искать.

Добравшись до места, Саид нашел мертвого Баграма и пустой мешок, в котором прежде лежало яйцо. Саид удивился – кто мог убить этого мошенника?

Неподалеку виднелось темное пятно. Саид решил, что там спрятались от ветра верблюды. Когда же юноша приблизился, то понял, что за барханом сидел золотой дракон.

Увидев Саида, дракон взревел страшным голосом и бросился на юношу, но в это время яйцо вдруг покатилось и вместо дракончика, из него вылупился маленький черный ослик. От такой неожиданности дракон замер. Он посмотрел на ослика и заплакал.

- Вах! - сказал он человеческим голосом. – За что ты превратил моего сына в ишака, несчастный?! Ты не достоин даже смерти, двуногий шакал!

- Слушай, это не я сделал, - Саид развел руками.

- Ты не найдешь покоя, пока не вернешь мне сына! Ты будешь прозябать в нищете и скитаться по свету! Нигде не сыщется места для тебя, а ноги твои станут нестерпимо болеть, едва ты задержишься в одном городе дольше трех лун. Все ханы, эмиры и султаны вселенной будут желать посадить тебя на кол, но не смогут этого сделать потому, что смерть не силах искупить твоего подлого поступка, - сказал дракон и улетел в сторону гор, а на запястье Саида появился рисунок, который стал напоминать несчастному о наложенном драконом проклятье…

Громкий стон вдруг вырвался из уст отрока. Он напрягся, выгнулся мостом, но тут же обмякший обрушился на постель, изо рта полезла кровавая пена. Насреддин прервал рассказ, взял Агафона за руку. Какое-то время она еще была охвачена судорожной дрожью, но длилось это недолго. Вскоре всякое напряжение мышц прекратилось, и на лице отрока отобразились признаки вечного покоя.

БунтКогда сброшенная с первыми холодами листва начинает преть, от нее исходит тепло, способное изгнать до времени робкие сентябрьские заморозки. Наступает пора гнилого лета, которое в народе окрестили бабьим.

Над Москвой стоял чад. Вовсю пыхтели трубы всех бань, костры не угасали с самой весны и прокоптили город до последнего кирпича. Дома потемнели от сажи и как будто осунулись. Чарги не выносили яркого солнечного света, нападали лишь пасмурными днями, но чаще в сумерках или ночами; не терпели эти птицы огня и иного жара, потому единственными действенными средствами от жутких птиц оказались костер и пар.

Заслышав набат, Еронкин подскочил к окну, отворил створку.

- Прохор! – окликнул он ординарца. – Узнай, почто бьют!

После бегства губернатора, а вслед ему и обер-полицмейстера выходило, что чином старше генерал-поручика Еронкина в Москве никого не осталось. Пришлось графу со скромными своими полномочиями наводить порядок в городе по собственному разумению. Москва поредела. С половину домов и подворий остались брошенными, а где и вымер люд подчистую. Мародерство стало вторым бедствием.

- Говорят, владыка Амвросий антихристу продался – велел чудотворную икону с Варварских ворот снять, - доложил вскоре Прохор.

- Да чтоб тебе лопнуть! – выругался граф. – Трубить общий сбор! Коня мне!

На ходу набрасывая плащ, граф вышел во двор. Егеря сбегались отовсюду, впопыхах оправляли обмундирование уже в строю.

Между Ильинскими и Варварскими воротами гудела толпа. Народ, почитавший икону Боголюбской богоматери за чудотворную, собирался с молитвой подле нее ежедневно. Сюда же на закате слетались и чарги. Уйма люду сгинуло около иконы, потому и велел архиепископ закрыть ее в Донском монастыре.

Егерей с офицерами собралось до сотни. Еронкин вывел отряд на Красную площадь, куда к тому времени двинула большая часть толпы от Китай-города.

- Стоять, окаянные! – выехав навстречу бунтарям, выкрикнул граф.

Прохор, что всегда находился подле, пальнул для острастки из мушкета.

Галдеж на миг стих, поникли колья да вили, что у многих имелись в руках. Понеслось разноголосое:

- Где сукин сын, Амвросий?! Подай нам Амвросия!

Еронкин привстал в стременах, оглядел весь этот буйный сброд. Чуть поодаль и сбоку от толпы приметил он женщину в черном плаще до пят и в широкополой шляпе с вуалью. На вид благородная дама, но что делает средь этого отребья?

- Да они заодно! Бей их! – выкрикнула вдруг эта самая дама, а всколыхнувшаяся на ветру вуаль обнажила большой крючковатый клюв.

Толпа двинулась, снова ощетинилась вилами. Полетели камни. Один угодил Еронкину в плечо, едва не выбил, оголенную саблю. Пришлось спешно ретироваться.

- Бунт! Ополоумели окаянные! – долетел до уха Еронкина пересуд егерей.

- Семь бед – один ответ! – взревел граф, понимая, что спрос с него будет. Допустит погромы и грабежи – голова с плеч долой, огнем бунт усмирит – перед историей и совестью ответствуй, грехи по гроб жизни замаливай.

- Товсь! – скомандовал Еронкин.

В строю живо переглянулись, рассыпался невнятный ропот, но курки бойко защелкали на взвод. Толпа меж тем приближалась. Камни уже падали близко, орошали егерей крошками.

- Кладсь! – выкрикнул генерал-поручик.

Первая шеренга повернулась без замешательств, вторые сдвинулись вправо, третьи взяли ружья наизготовку.

Еронкин медлил. Он надеялся, что четкие движения егерей и наставленные ружья образумят смутьянов, приведут беснующуюся толпу в чувства, но попятились лишь единицы, и те, подталкиваемые сзади, продолжали двигаться. Показалось Евграфу Даниловичу, что в первых рядах шагает и тот самый крестьянин в сермяжной поддевке с посохом в дряблой руке, в горнице которого в Березовке обедал он с чаркой медовухи. В ушах звенела мольба старика: «Защити, батюшка! Просите, люди! Век бога молить за тебя будем!».

- Пли! – стиснув зубы, выдохнул генерал-поручик.

Еронкин, уронив голову руки, сидел за дубовым столом в пустом трактире неподалеку от своего дома. Рядом в глиняном блюдце потрескивала восковая свеча. Пламя ее колыхалось, озаряя бока опустевших винных бутылок.

- Прохор! – обрушив кулак на столешницу, заорал граф.

- Здесь я, ваше превосходительство, - тотчас отозвался от двери ординарец.

- Видел ли ты Мору, Прохор? – буравя пьяными глазами ординарца, спросил Еронкин.

- Видел, ваше превосходительство.

- Хоть из-под земли мне ее достань да подай! Слышал?! Вынь да положь мне эту ведьму! – граф снова шарахнул кулаком по столу, да так, что подскочили бутылки, а свеча накренилась. Пламя вспыхнуло ярче, воск быстрыми каплями полился мимо блюдца.

МораНа Москва-реке становился первый ледок. Дожди, что лили неделю напролет, сменились снежными хлопьями. У краев дорог собрались белые рыхлые бугры. По пустынным улицам прогуливался ветер да бродили с метлами каторжане, одетые в пропитанные скипидаром пеньковые балахоны так, что только глаза виднелись в прорези. Нехитрое это обмундирование спасало от острых когтей и клювов чарг.

Частили телеги, груженные сбитыми наспех урнами-гробами. Возничие, тоже из каторжан, в таких же скипидарных дерюгах, сидели прямо на ящиках с прахом. Подводы подгоняли к церквям, выходил усталый поп с кадилом, отпевал усопших, считывая имена с бумажки.

В тот день пропал Прохор. Он ушел еще с вечера и не вернулся. Граф велел Митяю послать нарочного к егерям, чтобы те разыскали ординарца.

- Ай, что делать, что делать? – шептал в кулак Митяй. – Зазноба у него в слободке. Обещался быть вовремя, а поди-ка ты, нету. Никак беда стряслась.

- Скажи, где то место. Я схожу, узнаю, - сказал Ходжа.

Он нашел Прохора с двумя егерями-собутыльниками в трактире неподалеку от Суконного двора. На столе стоял ящик с прахом. Лицо Прохора было мокрым от слез, а сквозь пьяный дурман из глаз сочилась злость.

- Из-под земли достану! В куски порублю суку! – поминутно твердил Прохор, имея в виду женщину в черном – колдунью Мору.

Когда Ходжа уже принялся уговаривать Прохора пойти к Еронкину, повиниться, просить отпуска, за окном трактира послышались дикие вопли. Здоровенный детина, ополоумевший от чего-то ужасного, ревел, аки медведь, тыкал пальцем в сторону Суконного двора, отчаянно жестикулировал и брызгал слюной, силясь рассказать о том страхе, что довелось ему только что пережить.

Прохор вдруг сорвался с места, выбежал наружу, ухватил детину за грудки:

- Молнии, говоришь? В прах сжигает? Где, ответствуй, сукино вымя! Толком говори, где? – требовал Прохор.

Суконный двор изображал собой нечто особенно мрачное. Темные, пропитанные дегтем, ворота были наглухо заперты и крест-накрест заколочены досками. Калитка в заборе чуть поодаль оказалась сорвана с петель и кособоко висела лишь на цепи, скрепленной ржавым замком. Прохор вопрошающе взглянул на Ходжу. Тот кивнул и вошел первым. Двери производств были выломаны, варварски порублены топорами: воры, вероятно из числа тех полутора тысяч рабочих, что разбежались еще весной, особенно не церемонились, когда грабили брошенную мануфактуру.

Прохор указал, куда им идти дальше, и сам возглавил движение. Вслед ему двинулись двое егерей, после Ходжа. Егеря ружья держали наизготовку, шли медленно, боязливо. Каждый теперь знал, что ведьма способна метать испепеляющие молнии: этим она и выдала себя, спалив разом троих охочих до чужого добра прямо у складов Суконного двора.

Остановились у больших, рассчитанных на ширину подводы, ворот. Ходжа зажег факел и кивнул остальным, чтобы сделали то же.

- Дальше пойду я один. У меня оберег от этого шайтана есть, - сказал Ходжа.

После посещения скита, общения (хоть и проспал он многое) со старцем, и смерти отрока, что-то перевернулось в душе у Насреддина. Обуяла его злость. На себя пенял Ходжа. Не понял он сразу, для чего дракон отметил его знаком «серпент иммунитас», как называл его Еронкин. Змий на золотой пластинке уберег барышню Машу от лютой болезни, что несли чарги – и это тоже был знак, подсказка ему – Ходже. Выходит, тайна трех вод скрыта от Насреддина до тех пор, пока он равнодушен к чужой беде, пока жива колдунья Мора и ее уродливые птицы.

Насреддин ступил в сумрак склада. Под ногами захрустело битое стекло, до рези в глазах завоняло скипидаром и аммиаком. Пройдя с десяток шагов, Хаджа заметил на полу черные угли в форме человека: кто-то уже забредал сюда и нашел здесь вечное упокоение.

- Туда, – шепнул вдруг кто-то сзади.

Ходжа оглянулся. Презрев опасность, за ним шел Прохор.

- Уходи, слушай! Уходи, тебе нельзя! – принялся уговаривать Насреддин, но Прохор отмахнулся и направился к распахнутой настежь двери, за которой зияла тьма. Послышалось хлопанье крыльев. Сначала одиночное, но спустя мгновение звук разросся до сотен, а то и тысяч ударов, и слился в единый гул. Из двери хлынула стая чарг. Метнувшись в направлении Ходжи, птицы, будто испугавшись чего-то, стали резко сворачивать, как то выделывают в полете летучие мыши. Стая кружила над головой Насреддина, а он в страхе вжимал голову в плечи, и шептал, не переставая – «ай, шайтан, шайтан!».

Ни один коготь, ни один клюв не коснулся Ходжи, озаренного в тот миг не только пламенем факела, но и ярким изумрудным сиянием, исходящим от змия на руке.

Впереди сверкнула молния. Ничего подобного Насреддин не видел прежде. Прохор, еще минуту назад, наотмашь рубивший саблей чарг, вдруг сделался огненно-красным. Спустя мгновенье тело ординарца, ставшее рыхлым, как древесная зола, осыпалось, и лишь уцелевшая каким-то чудом одежда с остатками праха теперь смутно напоминала человеческий силуэт.

- Прохор, стой! – долетел с улицы запоздалый вопль. – Прохор, да как же ты?! Зачем ты?! Сукина дочь! Спуску не дам! – заревело уже рядом, и Ходжа узнал голос и интонации рассерженного до крайности Еронкина. Кто доложил графу об их с ординарцем самовольной вылазке, Насреддин не знал, но появление сильного духом человека с печатью змия на пальце вернуло Ходже, утраченную было смелость.

– Пропади ты пропадом, тварь! – граф с ожесточением швырнул факел в темное чрево комнаты, у дверей которой нашел свою смерть ординарец. Вспыхнувшая солома осветила ряды полок, сплошь усыпанных тысячами яиц. Огонь быстро перекинулся на сухую подстилку, языки пламени поползли вверх и вширь.

Черная тень испуганно заметалась в комнате, послышался истошный визг, подобный, но много пронзительнее того, что издают на бойне свиньи. Молнии острыми всполохами полетели в Еронкина, но непостижимым образом смертоносные жала устремлялись графу под ноги, не причинив никакого вреда. Самого же Еронкина будто упеленало нежное, но неприступное изумрудное сияние.

Сабля в руке графа вращалась подобно лопастям ветряной мельницы в ураган. Чарги десятками валились на пол, лишенные голов, крыльев, гузна.

Из комнаты, из набирающего силу огня выступила Мора. Пучеглазая ее голова с кривым клювом оказалась абсолютно лысой. Полы платья колдуньи горели, но Мора, казалось, не обращала на это внимания. Все ее существо рвалось покарать человека, посмевшего уничтожить кладку. Выставив сухие когтистые руки-лапы, мерзкое чудовище, более не уповая на колдовство, сама бросилась на Еронкина.

Ходже и раньше приходилось держать саблю в руках, но никогда прежде Насреддин не использовал смертоносного оружия. Смекалка, хитрость и острый язык работали не хуже клинка, но в этот момент Насреддин не мог полагаться на силу слов. Сабля Прохора, коей Ходжа пытался сбивать налету чарг, с присвистом разрезала воздух и снесла с плеч омерзительную голову колдуньи. Шумное пламя целиком поглотило Мору. Отсеченная голова, ударившись об пол, рассыпалась в прах.

Три воды Склад полыхал споро. Языки пламени и сизый дым лезли наружу из узких, расположенных под самой крышей окон. Уцелевшие чарги искали укрытия от огня и солнечного света, усиленного яркостью свежих ноябрьских сугробов.

Еронкин взглянул на грязные свои руки и брезгливо поморщился. Зачерпнув горсть снега, он растер его. Ходжа смотрел, как мутная вода капает с дымящихся паром рук. И глаза его, словно лишившись пелены, узрели всю простоту разгадки тайны трех вод.

- Нашел! – воскликнул Насреддин.

Из трубы невысокого сруба на берегу Яузы валил белый дым. Ходжа подвел осла к самой двери.

- Эй, ты что, с ишаком туда хочешь войти?! – закричал хозяин.

- Да, уважаемый, - ответил Ходжа.

- Нет, слушай, мое заведение не для ослов! Оно для людей!

Ходжа вынул из складок кушака перстень с крупным ограненным камнем.

- Э-эй, друг, заводи хоть целый табун! – лично распахнув дверь перед ослом, воскликнул банщик.

Не многим в Москве приходилось слышать крик испуганного ишака, поэтому не было ни одного человека, прошедшего мимо бани на Яузе и сохранившего спокойствие на лице. Когда же на бедного распаренного и исхлестанного веником Гонгу высыпали ведро снега, он вырвал поводья из рук Ходжи и с невероятным проворством бросился наутек.

- Зачем ты ишака искупал? – спросил банщик, когда Гонга скрылся за деревьями прибрежной рощи.

- Один мудрец из Хорезма, - ответил Ходжа, - сказал, что только три воды этой земли способны вернуть Гонге облик дракона.

- Сказка, да? – хмыкнул банщик.

- Ойе! Восточная сказка, - усмехнулся в бороду Ходжа.

Послесловие

В городе Хива имя Ходжи Насреддина было известно каждому. Истории о нем передавались из уст в уста и давно уже жили собственной жизнью. Много лет назад хан Хорезма даже объявлял награду за поимку этого богохульника, поэтому, когда в ворота Хивы вошел одинокий путник, то представился он Ходжой Матрениным, на что предъявил скрепленный печатью документ, выписанный временным правителем далекого города Москвы.

Ходжа поселился в Хиве, обзавелся семьей и занялся красильным ремеслом. Слава об отличном вкусе мастера в выборе красок и умении превращать тонкий шелк в нежную золотую дымку уступала известности возмутителя спокойствия, но все же достигла его родной Бухары. Ходили слухи, что у Ходжи Матренина есть друг дракон по имени Гонга, который приносит золотую краску из страны Кьи-Лха. Сам Ходжа лишь улыбался на такие россказни и отвечал, что это всего лишь красивые сказки.

Птицо

Яйцо, которое Сидоров обзывал бракованным мячиком для пинг-понга, зашевелилось вечером. Сам Клим сидел в этот момент на диване в своей маленькой квартире и безуспешно пытался усвоить с голограммы один из разделов термодинамики. Сидоров уже потерял «логическую нить» изучаемого предмета, и нырял из сна в явь и обратно, будто игривый дельфин у борта прогулочного катера. Наблюдать за чудом появления на свет неведомой зверушки оказалось некому. Вылупившееся существо без помех и промедления начало изучать окружающий мир.

Пока еще нечто безымянное двуногое, двукрылое с маленькими ручонками выбралось из корзинки, в которой, закованное в скорлупу, пылилось около полугода. Тут же шмякнулось с книжной полки в кресло, кубарем скатилось на пол и, ведомое запахами и любопытством, отправилось на кухню.

Сидоров очнулся от «термодинамической» полудремы вслед за грохотом бьющейся посуды. Первое, что он обнаружил – это разломанная пластиковая скорлупа на полке и в кресле, и тропинка из какой-то непонятной природы слизи на псевдопаркете.

- Удивительно, - проговорил вслух Сидоров, - но психолог, оказывается, не идиот!

Клим отправился по следу – взглянуть, что за химера вылупилась из теннисного мячика.

- Ну, ты и говнюк! – прозвучали первые оценочные слова человека в адрес новорожденного анимика.

«Я был образованным человеком…», - говорил сам себе Сидоров. Он понятия не имел, откуда взялась и почему засела в памяти эта фраза. Когда-то услышал или прочел, посмеялся и почти забыл. Точно Клим знал одно – этот вздор сидел в нем задолго до его первого и последнего космического полета. Теперь оксюморон обрел смысл. Для своего времени Сидоров был человеком образованным: защитил кандидатскую диссертацию по системам жизнеобеспечения. Проблема в том, что наука с тех пор ушла далеко за горизонт, а Клим остался.

Парадокс этот имел две причины. Первая – замедление времени при полетах на около световых скоростях. Вторая – анабиоз, в котором, из-за аварии на корабле, Климу пришлось провести около полутора сотен лет. Теперь образованность кандидата устаревших наук даже у самого Сидорова вызывала большие сомнения. Разумеется, совсем уж невеждой его никто не называл. Во всяком случае, прямо. Но уровень знаний иногда порождал легкое недоумение: на самом деле плохо скрываемую насмешку со стороны коллег, а то и откровенный хохоток, что было очень обидно.

В принципе, Сидоров мог бы не работать и неплохо жить на пенсию, которую ему назначили после «воскрешения». Но будучи молодым душой и телом, он такой участи себе не желал. Впрочем, отказываться от пенсии, в смысле – денег, не стал, на такое решение много ума не надо, а вот бездельничать в самом рассвете сил считал для себя унизительным, неправильным и недопустимым. Амбиции ли брали верх или анабиоз не прошел бесследно, как знать.

По поводу Сидорова в ученом сообществе долго не утихала дискуссия. Сам факт находки на задворках системы спасательной капсулы, времен начала освоения дальнего космоса, не оспаривался. Но длительное функционирование оборудования, позволившего человеку выжить, вызывало споры и недоумения. По этому поводу возникла гипотеза, согласно которой Сидоров случайным образом попал в пространственно-временную дыру и очутился в будущем. Однако о существовании временных дыр ничего известно не было, потому сторонников гипотеза набрала не много.

В итоге в спор биологов и физиков вмешались финансисты и довольно быстро добились признания Сидорова простым долгожителем. Командировочные за полуторавековую командировку оплачивать отказались по причине сна на рабочем месте, а выплаты по возрасту оформили с момента обнаружения пенсионера. На том научная полемика немного поутихла.

У Сидорова брали всевозможные анализы, его мучили заумными тестами, просветили всеми имеющимися в наличии лучами, прощупали акустикой, а, не найдя значительных отклонений от нормы, выставили за дверь медицинской академии - прямиком в цепкие руки журналистов.

Еще два с лишним месяца Сидорова, как цирковую обезьяну, возили по студиям. Его причесывали и пудрили, ослепляли софитами, оглушали овациями, задавали глупые вопросы о прошлом, об экспедиции, об аварии, о личных ощущениях. Информационная братия вымотала Климу душу донельзя. Но платили прилично.

Когда же всемирная сеть выплюнула Сидорова, как отработанный материал, он затосковал. Еще какое-то время люди на улице его узнавали, тыкали пальцами, как в животное в зоопарке. Случалось, пытались к нему прикоснуться, как к экспонату музея древностей, а то и оторвать кусочек от одежды. Другие сторонились сами и ругали детей, если те подходили слишком близко. Будто Сидоров производил на них впечатления кусачей собаки.

Но времени подвластно все. Иногда с большой задержкой, но тем не менее. Нездоровый ажиотаж в отношении старейшего из живущих космонавтов ушел почти так же стремительно, как и ворвалась в жизнь Сидорова. Однако так же быстро выяснилось, что Клим безумно одинок на родной планете, что он совершенно никому не нужен.

Сидорова приняли вольнослушателем на близкий к его специальности факультет. Увы, но до переаттестации кандидату древних наук предложили лишь работу младшего лаборанта в том же университете. Впрочем, должность мойщика колб и пробирок совершенно не смущала Клима. Его угнетала огромная дистанция между ним и тем миром, в котором он очутился. Клим чувствовал себя пассажиром ручной дрезины, идущей на буксире у экспресса времени. Изо всех сил Сидоров пытался преодолеть тот небольшой, но пугающий разрыв между дрезиной и последним вагоном, мчащегося сквозь ночь и непогоду поезда. Но прежде, чем зацепиться за поручень и ощутить уверенность, нужно было побороть страх и пройти по скользкой скрипящей и вибрирующей сцепке.

Раз в месяц Сидорову предписывалось посещать психолога и не только, но его обязательно. В одно из первых таких посещений Климу и был вручен мячик для пинг-понга.

- Это яйцо, – не моргнув, объявил психолог.

- Вы уверены? – усомнился Сидоров.

Единственное, чего не доставало на мячике – это штампа изготовителя, а остальное, включая воздушную его легкость и едва заметную полоску на месте спайки двух половинок, имелось в наличии.

- Вы сомневаетесь? – вместо ответа, спросил психолог и пристально посмотрел на Сидорова.

Клим, еще по опыту предполетной подготовки знал, что психологи – это очень мутный и совершенно непредсказуемый народ. Что они умудряются выдумывать такое, что обычному человеку «на голову не наденешь». И, вроде бы, выделывают они эти фокусы сознательно, чтобы вывернуть шокированного подопечного наизнанку. После этой изуверской процедуры, они невозмутимо ковыряются в ментальных внутренностях холодными щупальцами отвлеченных вопросов. Вытягивают на белый свет все то, что «клиент» хотел бы забыть, как дурной сон или утаить от посторонних. Вряд ли в этой области медицины все кардинально поменялось, потому Сидоров предположил, что здесь и сейчас его проверяют на толерантность к идиотским шуткам.

- Я вам доверяю, - ответил он, безразлично отмахнувшись, чем, похоже, слегка расстроил психолога.

- Омлет из него вряд ли получится, - продолжил Клим, заполняя повисшую вдруг паузу. - Таки-что же мне с ним делать? Надеюсь, не высиживать?

- Высиживать не надо, - произнес психолог с видом обиженного оратора, у которого сорвалась проверенная годами практики заготовка. – Достаточно положить в теплое гнездышко. В вашей квартире, разумеется.

- И что, проклюнется? – снова съязвил Сидоров.

- Непременно! – перехватил-таки инициативу психолог. – А что это будет за химера, увидим. Не пугайтесь, когда это случится – он плоть от плоти ваше подсознательное «я», с которым вам предстоит научиться жить. Воспитывать его будете. И себя заодно.

- Ага, стало быть, мальчик вылупится, - заключил Сидоров. - Почему бы мне просто котика не завести?

- Боюсь, что вам пока не выдадут разрешение на содержание кота, - ответил психолог.

- Как это?! Кто?

- Общество защиты животных. Да, Клим Сергеич, теперь не так, как было… когда-то.

Строением тела и черными кожистыми крыльями новорожденный напоминал маленького мутанта-птеродактиля. Он имел кривой попугаичий клюв и длинные кроличьи уши, пушистую кисточку на кончике хвоста, пятипалые ручонки и цепкие, опять-таки попугаичьи, лапки. Грудка была покрыта короткой рыжей шерсткой. Размером мутант оказался раз в десять больше яйца, из которого вылупилась, что уже не особо удивляло Сидорова: сам факт появления из пластикового пузыря этой животинки заслонил собой все остальное.

- Ну, ты и говнюк! – повторил Клим, переведя взгляд на пол, усыпанный осколками посуды и остатками недоеденного бефстроганова с картофельным пюре.

- Гаа-внюк, - с любопытством осмотрев Сидорова с пят до головы, спопугайничало существо и, спорхнув со стола на пол, наступило в объедки и тут же потопало в направлении комнаты.

- Эй, куда собрался? – еще не вполне придя в себя от шока первой встречи, преградив ногой путь, сказал Клим. – Лапы вытри сначала!

- Гаа-внюк, - снова выговорил птеро-мутант, и пошел прямиком по ноге Сидорова, будто это часть рельефа.

Клим поймал животинку за уши, поднял на уровень глаз.

- Ты зачем себя так ведешь? – с укоризной сказал Сидоров. – Тут и без тебя срачи хватает. А ну-ка пойдем в ванну, лапы помоем.

Существо смотрело на Клима без испуга и с интересом: откровенно лыбилось. Оно приоткрывало клюв, пытаясь что-то произнести, но подвешенное за уши, издавать звуки явно не могло.

Обмыв и вытерев новоявленному питомцу лапы, Клим перенес его в комнату, уселся с ним на диван.

- Гаа-внюк, - едва получив возможность раскрыть клюв, сказала химерка.

- Мнда, над твоим словарным запасом придется поработать, - хмыкнул Сидоров. – Как бы тебя назвать, а? Говнюком – хоть и логично, но как-то не слишком прилично. Вылупился ты из мячика, крылья есть, клюв есть, на вид какой-то ушастый птерикс. Вот, точно: птерикс и яйцо – будет Птицо. Как тебе?

- Гаа-внюк, - ответил новонареченный Птицо.

- Ты – Птицо! Понял? – сказал Сидоров.

- Гаа-внюк, - снова сказал питомец.

- Говнюк - это характеристика, - пояснил Сидоров. – А имя – Птицо! Запоминай, балбес.

- Баал-бес, - тут же повторил Птицо.

- Глупости всякие на лету схватываешь! Скажи лучше… - Клим взглянул на голограмму, - термодинамика.

Птицо, наклонив голову, прислушался.

- Тер-мо-ди-на-ми-ка, - повторил по слогам Сидоров.

- Баал-бес, - выговорил Птицо и тут же попытался спорхнуть на пол, но снова был пойман за уши.

- Эдак ты везде лазать начнешь, устроишь мне тут бедлам. Надо бы тебе клетку заказать.

- Гаа-внюк, - отозвался Птицо, едва почувствовав опору под лапами.

- Знаете, Клим Сергеич, - сказал психолог, - был в моей практике случай почище вашего! Обратился ко мне мужчина в полном, так сказать, рассвете сил. С детства пристрастился он к ненормативной лексике. Страдал из-за этого жутко, но ничего с собой поделать не мог. С женщинами, разумеется, у него не складывалось: и они шарахались от сквернослова, и сам стеснялся лишний раз рот раскрыть. Ну, не мог без мата предложение сложить, понимаете?

У Сидорова тоже не складывалось с женщинами из-за штампа в паспорте: разумеется, не о том, что женат, ибо женат он никогда не был, а о том, что слишком уж он древний. Впрочем, штамп – это формальность, конечно. В паспорт обычно заглядывают не до, а после. Выдавала Клима лексика. Язык коренных изменений не претерпел, но некоторые смыслы и формы подачи поменялись до неузнаваемости. К примеру, за обращение – «дорогая Лулу Арнольдовна», к одной из аспиранток, Сидоров схлопотал пощечину, потому как не знал, что слово «дорогая» давно отдано на откуп исключительно товарно-денежной сфере и по отношению к человеку, тем более к женщине, звучит оно оскорбительно. Да и вообще количество новых значений и речевых оборотов часто вводило Сидорова в ступор непонимания смысла беседы на, казалось бы, родном ему русском языке. Поди-ка, докажи свою состоятельность, если до практики, при таких условиях, дело не дойдет никогда: ведь женщина любит ушами, ибо глазами в мужчине любить как бы и вовсе нечего.

Клим понимающе кивнул и обреченно вздохнул.

- А пристрастился из-за сущей глупости, - продолжил психолог. – Не давались ему в юношестве знаки препинания. Так дед его, старый матершинник, взял да надоумил внука бранное слово вместо запятой и прочего, что где положено, вставлять, чтобы, мол, запоминалось лучше: правда, не советовал это вслух произносить, но тем не менее... Точка – один матюг, двоеточие – другой, восклицательный, вопросительный знаки – на все отдельное слово. В итоге письменный тест внук сдал на «отлично», из школы в армию пошел, после на стройках работал. В общем, не то, чтобы у него нужды не было сдерживаться, наоборот, вдобавок к препинаниям еще и смайлы озвучивать стал. Но, все ведь до поры, правда? Устал, бедолага, бобылем ходить, пришел ко мне за помощью.

- А вы ему мячик для пинг-понга… - догадался Клим.

- Вылупился обыкновенный грач, каких тысячи в природе, - кивнув, продолжил психолог, - и начал повторять каждое бранное слово по сто раз на день.

- Могу только посочувствовать мужику, - хмыкнул Сидоров.

- Древняя мудрость - клин клином вышибают, - пояснил психолог. – Впрочем, вы должны быть в курсе. Так вот, года не прошло, как оба материться перестали.

- Таки-что, мне научные беседы с Птицо вести? – спросил Клим.

- Любые беседы, - ответил психолог. - О жизни, о работе, о том, что вас интересует: анимики очень любят, когда люди с ними общаются, они питаются этим: эмоциями только и сыты.

С клеткой вышло не совсем так, как планировал Сидоров. То есть, совсем не так. Клим поначалу думал запирать время от времени Птицо, как попугая, чтобы тот не бедокурил в квартире, но, как оказалось, сообразительный и обладающий парой рук анимик, легко справлялся и с крючками, и с хитроумными задвижками. От мысли повесить на дверцу амбарный замок Клим отказался, посчитав, что выглядеть это будет глупо и жестоко: животинка-то, по заверению психолога, почти что человечек – ментальный слепок с самого Сидорова. Даже образ птерикса у Птицо не был случайностью потому, что в университете Клима за глаза называли не иначе как Динозавром, и сторонились, будто опасались, что кровь ненасытного тираннозавра ненароком стукнет в темечко Сидорова, и он, если не загрызет, так покусает – точно.

Сидоров снял с комода старый глиняный горшок, из которого во все стороны торчали крючковатые колючие, давно засохшие грушевые ветки: Клим создал это «произведение» собственноручно и называл икебаной. На нее он любовался, ей выговаривал все, что наболело, от чего устал, что хотел бы изменить, кого и в самом деле не прочь был бы покусать или стукнуть.

Икебана перекочевала на кухню, на холодильник, а на комоде отныне возвышался домик из блестящих металлических прутьев с жердочкой внутри, с зеркальцем, колокольчиком, пластиковыми игрушками и крышкой от банки из-под яблочного пюре, которую туда принес сам Птицо.

Воду анимик иногда пил, а в еде не нуждался вовсе. Сидоров нашел это положительной стороной питомца: не ест, значит, и гадить ему не чем. Впрочем, Птицо восполнил этот физиологический пробел тем, что портил вещи. Причем только те, что явно находились не на своем месте: чаще всего доставалось грязной посуде и носкам. Говорил анимик мало, больше слушал. Лишь изредка оповещал о собственном неудовольствии выкриком одного из двух выученных слов. Готовиться к лекциям не мешал. Разве что иногда садился Сидорову на плечо и вычесывал клювом его черные вермишелеподобные волосинки или, переступая с лапы на лапу, до боли впивался когтями и щипал за ухо. Спать Птицо уходил ровно в двадцать два часа и непременно прикрывал за собой дверь клетки. Просыпался с будильником, а если чуть раньше, то до звонка хозяина не тревожил.

Шла вторая неделя с момента появления Птицо в жизни Сидорова, когда он поймал себя на том, что стал злиться из-за сверхурочной работы. Прежде к задержкам в лаборатории Клим относился равнодушно: спешить ему было некуда, никто его ждал, сам он ни о ком не заботился, ни за кого не переживал. Понятно, что в календарные сто восемьдесят четыре года живых предков иметь сложно, а потомками Сидоров так и не обзавелся. Теперь Клим то и дело поглядывал на часы, и даже нагрубил аспиранту Глотову, назвав того копушей. Глотов лишь рот отрыл от удивления, а Птицо, внимательно выслушав пересказ хозяина, пополнил свой лексикон еще одним словом – «каап-пуша».

Беседовать с анимиком Климу нравилось намного больше, нежели с икебаной. Грушевые ветки оставались безучастны, совсем не реагировали на появление и уход Сидорова, на его любящий взгляд, на рассказы о прошедшем дне. Птицо же провожал и встречал хозяина, впитывал все его эмоции, как губка воду. Анимик наклонял голову, когда ему было интересно, шевелил ушами, когда Клим рассказывал что-нибудь веселое, хлопал глазами, когда речь заходила о чем-то удивительном, и при этом никогда не перебивал, всегда дослушивал до конца, а после ходил или летал следом, словно выпрашивая добавки.

Сидоров погладил анимика по голове, провел пальцем по его длинным бархатистым ушам.

- Представляешь, Алла Аркадьевна сегодня в лабораторию заходила, Бирюкова искала. А Бирюков-то уже с неделю как в Шанхае на симпозиуме. Ну, я ей объяснил, а она вдруг о театре: в Драматическом, говорит, «Чайку» дают. К чему это она, как думаешь?

- Баал-бес, - выговорил Птицо.

- Эй, полегче! – шутливо погрозил пальцем Сидоров. – Знаешь ли, ей уж давно за пятьдесят. Смотрю я на неё снизу вверх: эдакая она огромная тетя против меня, аж боязно, честное слово.

- Гаав-нюк, - снова произнёс анимик.

- И ты туда же, - хмыкнул Сидоров. – Ну, и как же быть, если мне душой и телом двадцать пять, а формально под двести, вот как, а?

Птицо промолчал, отошёл на край дивана, запрыгнул на подлокотник.

- А знаешь, Птицо, - сказал Сидоров, - мне кажется, ты возвращаешь меня к жизни.

Клим сидел в своем любимом кресле с высокой пружинящей спинкой, а Птицо прогуливался по рабочему столу и то и дело пытался потрогать руками голографические предметы из рекламных роликов, населяющих периметры всех без исключения страниц глобальной сети.

- Я ведь был когда-то живым, настоящим, не таким, как сейчас, и даже не таким, как тогда – перед стартом.

Птицо остановился, повернулся к Климу, наклонил голову и захлопал глазами.

- Да, да, не удивляйся, - сказал Сидоров, - я был настоящим, нормальным, как все. Ну, почти…

Сидоров потер нос тыльной стороной ладони.

- Тут ты прав, - кивнул он. - Нормальные дома сидят. Им и в голову не придет лететь неведомо куда, при минимальных шансах когда-нибудь вернуться на Землю. Я бы тоже до этого не додумался, если бы…

Клим на мгновение задумался, после хмыкнул и продолжил:

- Я ведь даже не могу вспомнить ее лица, странно, да? Ее звали Ольгой. Мы учились в одной школе, сидели за одной партой. Нам никогда не бывало скучно вдвоем. Мы доверяли друг другу. Вернее, я доверял ей… А знаешь, Птицо, что движет миром? Глупости!

Аминик зашевелил ушами.

- Многие, друг мой, многие вот так берут и совершают какую-нибудь глупость, а после осознают и начинают ее исправлять, а уже поздно. Целой жизни бывает мало, чтобы исправить одну, а мы, как машины, производим их тысячами, Птицо, тысячами! Представляешь – на одного человека приходится хотя бы по тысячи глупостей, которые он пытается исправить! Все суетятся, мельтешат, бегают туда-сюда, а ничего сделать не могут. Миллиарды испорченных отношений, исковерканных судеб, каково, а?! И ведь все из-за чепухи, мелочи, пустяка. Разве не обидно?

- Баал-бес, - сказал вдруг Птицо, впервые прервав монолог хозяина.

- Балбес, - согласился Сидоров. – Еще какой балбес! Я видел ее там – в толпе провожающих. Она пряталась за чужими спинами, украдкой выглядывала из-за портьеры у входа в актовый зал, ее лицо было мокрым от слез, но она… мы оба уже не могли ничего исправить. Я улетел, а она осталась со своим богатеньким мачо.

- Каап-пуша, - произнес вдруг Птицо и принялся ходить по столу взад-вперед.

- Наверно, ты снова прав, - выдохнул Сидоров. - Соглашаясь на полет, я думал, что посылаю этот мир к черту. В итоге мир послал меня еще дальше – в будущее. Я вот сейчас подумал, что по большому счету здесь – у нас, на Земле – ничего ведь не изменилось. Мир надел на старое тело новые модные одежды, а внутри остался прежним. Он все так же глуп и противоречив, он так же ненавидит и любит. Порой, делает это одновременно.

- Жал-ка, - сказал Птицо новое слово, невесть когда им подхваченное, но так до сих не применяемое.

Сидоров это заметил. Он улыбнулся и вдруг почувствовал, что немного полегчало, немного отлегло.

Пролетали дни, недели, месяцы. Минула зима. Выдалась она в этом году слякотная, невзрачная, но Сидоров не страдал от непогоды, он вообще довольно быстро разучился печалиться о прошлом и пугаться будущего. Он больше не выглядел усталым и сутулым, лицо его порозовело, взгляд источал уверенность. Часто, возвращаясь с лекций или с работы, Сидоров заходил в магазин детских игрушек и выбирал что-нибудь для Птицо. Анимик очень любил подарки. Не сами пластиковые безделушки, которых Клим натаскал домой кучу, а тот краткий миг, когда Сидоров вынимал из кармана пальто очередной гостинец. Анимик аж подпрыгивал от восторга, хлопал в ладоши и щёлкал клювом, а после, обхватив игрушку обеими руками, летал по квартире, выписывая в воздухе немыслимые пируэты.

В стародавние времена, когда самым быстрым средством передвижения были лошади, люди говорили, что беда приходит. В век, когда мерой скорости стал служить свет, беда начала прилетать. Над чем работал и что именно аспирант Глотов засунул в нуклиосинтезатор, Сидоров не знал, но взорвалось это так, что с бронированного шкафа сорвало стокилограммовую дверцу, которая, прошив, как паутину, кирпичную перегородку, срезала верхушку кислородного баллона. Вспыхнувшего пламени черти в аду ужаснулись бы. На счастье Клима, он угодил в дверной проём, когда взрывная волна метнула в него алюминиевым столом. Стол впечатался в стену, Сидоров впал в кому.

В первый раз все было немного иначе. Тогда Клим слышал шипенье пневматики и пощелкивание прочного корпуса спасательной капсулы при стравливании за борт вредного для консервации тела воздуха; чувствовал, как холодный антифриз сменяет в жилах еще теплую кровь, как немеют конечности, леденеет само сердце. Но и там, на задворках Солнечной системы, и здесь, на самой поверхности Земли, туннель был одним и тем же, словно для него не существовало ни времени, ни расстояния. Осмотревшись, Сидоров решил, что это его личный, персональный вход в иной мир, поэтому он всегда находится при хозяине, куда бы того не заносила нелегкая. Туннель был именно тем же, в этом Клим не сомневался, ведь надпись на стене - «здесь был Сидоров» - нацарапана им собственноручно.

«А что, а вдруг?», – думал тогда Сидоров. – «Для кого-то это станет последней фразой, прочитанной в переходе между мирами. И пусть этот кто-то скажет напоследок – ай, да Сидоров, ай, да сукин сын!».

Впереди свет, позади тьма. Все это Сидоров уже видел, а после даже обдумывал принцип действия ловушки. По всему выходило, что туннель устроен так, чтобы человека, как мотылька, приманить светом, но у самой кромки там явно стоит клапан: туда дуй, оттуда… А оттуда выдачи нет.

Прошлый раз в туннеле Клим находился недолго, его втянуло в мягкую непроницаемую тьму, окутало теплом, и он уснул. И спал до тех пор, пока пожилой круглолицый доктор не нахлестал его по щекам со словами: «С возвращеньем, парень!». Теперь в выборе пути Сидоров оказался свободен. Он, все еще находясь в плену воспоминаний, машинально похлопал по карманам брюк в поисках монетки, чтобы бросить ее, и тем поставить точку в сложном выборе. Монетки в кармане не нашлось, да и вообще в мире, куда судьба забросила Сидорова, давно уже не было наличных денег.

- Эники-беники ели вареники. Эники-беники - бац! – Сидоров решил использовать детскую считалочку, но, поймав себя на том, что совершает очередную глупость в своей, пока ещё жизни, остановился.

- Эй, кто-нибудь! – закричал он во тьму, в надежде, что там, в мире живых, его услышат и отзовутся.

Никто не ответил. Промолчало даже эхо.

Сидоров подумал, что, наверно, не стоит возвращаться туда, где его сравнивают с дерьмом мамонта, тыкают в него пальцем, обзывают динозавром, а женщинам интересен не он, а оплата по прейскуранту. А если лично, как мужчина – женщинам в возрасте, либо некрасивым, и им он пока не готов ответить взаимностью.

- Пора с этим завязывать, - проговорил Сидоров и направился к свету. – Сезон закрыт, пакуем чемоданы, - добавил он фразу, услышанную им еще в детстве.

Он плелся, едва переставляя ноги, снова ссутулился, снова взгляд его потух, хмур он стал и бледен. Ему не хотелось ни в какой из миров. Одного он просто не знал и боялся его, другой был к нему равнодушен, а порой вел себя агрессивно, если не физически, то ментально. В туннеле Сидорову и вовсе делать было нечего.

До края оставалось с не более двух десятков шагов. Посветлело. Так бывает после снегопада в солнечный зимний полдень. Ярко. Сидоров остановился, оглянулся. Если сработает клапан, он больше никогда не вернется сюда. Клим подошел к стене, провел по ее шероховатой поверхности рукой, поднял осколок камня и, сам не зная зачем, снова принялся выцарапывать: «Здесь снова был Сидоров».

За старательной работой, за шумом ею создаваемой, Сидоров не слышал других звуков, потому вздрогнул, когда внезапно над головой захлопали крылья и раздались до боли знакомые выкрики:

- Баал-бес, Гаав-нюк, Жал-ка.

- Птицо! – удивленно проговорил Сидоров. – Ты как здесь оказался?!

- Баал-бес, Гаав-нюк, Жал-ка, - повторял Птицо. Он вылетал из темноты, разворачивался в воздухе, хватался лапами за халат и снова устремлялся во тьму.

Сидоров понял, что Птицо не хочет, чтобы он уходил в мир того света, что он взволнован, что просит вернуться, даже требует: ругается и рвет одежду.

- Прости, Птицо, - сказал Сидоров. - Я эгоист, я совсем позабыл о тебе. Прости меня, друг мой единственный.

Кромешная темень, жуткий жар и непомерная тяжесть навалились на Сидорова разом. Он подумал, что его закатали в горячий асфальт и скоро по нему начнут ездить многотонные грузовики, и тогда станет совсем невыносимо. Еще он решил, что перепутал в туннеле стороны и теперь он на том свете в самом настоящем аду, и над ним глумятся черти. Он даже слышал их приглушённые голоса. А еще в аду, похоже, сверкают молнии, они ведь всегда врезаются в землю, поэтому после каждой вспышки Сидорова ударяет электротоком.

На мгновенье перед глазами Сидорова промелькнула фигура человека с утюгами в руках. Клим понял, что это не черт, потому что ликом светел. А если не черт, то, пожалуй, это дорожный рабочий. Однако Сидорову не доводилось слышать, чтобы асфальт вот так вот выглаживали. Наверно, думал Клим, это большой профессионал, раз умеет орудовать утюгами в обе руки.

Сидорова снова прошило электротоком, и мир, наконец, вспыхнул огромной тарелкой ярких лампочек. И тут до Клима дошло, что он вернулся, как и в прошлый раз, в реанимацию. Мелькнула мысль, что Бог любит троицу. А следом мелькнула другая – он непременно оставит в туннеле еще одну надпись. Когда-нибудь. Нескоро.

В больнице Сидоров провалялся около месяца. Оттуда его должны были перевести в реабилитационный центр, но Клим отказался. Ему позарез, кровь из носу надо было домой. Ведь сколько он ни просил, никто из медперсонала так не сходил, не принес ему Птицо.

- Не положено, - отвечали, - животных в палате держать. Друзьям, родственникам позвоните, пусть присмотрят. Приюты есть, в конце концов. Больных много, а ну-ка к каждому ходить начнем, а ну как пропадет что-нибудь в квартире вашей, с кого спрос?

- Нет у меня никого, и пропадать нечему, - убеждал Сидоров.

- Не бывает такого. Сослуживцев попросите. Не всех же этот ваш аспирант угробил – вас вот только да себя.

Лечащий врач посочувствовал, но тоже руками развел, мол, хоть и анимик, а все равно нельзя.

- Да вы не волнуйтесь, Клим Сергеич, - сказал доктор, - насколько мне известно, существа эти ни в пище, ни в уходе не нуждаются. Дождется ваш анимик, никуда не денется.

А ведь делся.

Не было Птицо, когда немощный, весь в бинтах и пластырях Сидоров приковылял домой. Дверца клетки распахнута, а такого безобразия Птицо не допускал. Пластиковый пингвин валялся на полу – тоже невероятно. Форточки закрыты - улететь не мог. Все углы и потаенные места Клим обшарил по три раза – нигде анимика не было.

- Обычно они исчезают, когда выполняют свою роль, свое предназначение, - не слишком уверенно пояснил психолог. – Когда кто-то из людей перехватывает внимание их хозяина, и анимики становятся лишними в доме. Они исчезают незаметно, и редкий хозяин задается вопросами – как да почему. Ведь место анимика к тому моменту уже прочно занято существом более развитым, более одухотворенным, более социальным и сложным – человеком.

- Да, но Птицо мне очень-очень нужен, - сказал Сидоров. – Он не мог вот так взять и уйти. Его место свободно. Помогите вернуть его, доктор, прошу вас.

- У вас, действительно, особый случай. С подобным мне сталкиваться еще не приходилось. Не представляю, что я могу для вас сделать, - психолог развел руками. – Понимаете, они даже не живые. То есть, живые, конечно, но не так, как мы с вами, не настолько. Они – лишь сгусток нейтрино, впитавший в себя часть ваших эмоций, голофлеш, если угодно – симбиоз технологий и человеческой психики.

- Особый случай, - тихо повторил Сидоров. – И сам я – белая ворона, и Птицо, получается, такой же. Каков поп, таков и приход. А если взять другое яйцо?

- Вылупится другой анимик, - ответил психолог.

- Другого мне не надо.

Возвратившись от психолога, Сидоров какое-то время тупо пролежал на диване, подпирая взглядом потолок. Ближе к вечеру все же додумался поискать в сети похожие случаи, но ничего не нашел, потому расстроился еще больше. Собравшись уже залить душевную боль алкоголем, случайно наткнулся он на неприметную статейку в каком-то скромном издании. Автор утверждал, что анимики – это обыкновенные лярвы, посредством технологий получившие возможность зримо и открыто взаимодействовать с людьми. Что именно астральные паразиты управляют анимиками, а не какие-то там заумные программы, о коих твердят «высоколобые мракобесы». Дальше автор углублялся в какие-то дебри. Это Сидорову уже не было интересно, но он, кажется, получил ответ на главный вопрос – куда подевался Птицо.

- Я думал, это мне приснилось, - прошептал Сидоров.

Конечно, отыскать Птицо в туннеле между «циклами», как автор статьи называл тот и этот свет, не было никакой возможности, но Сидоров хотя бы осознал, что его единственный друг не пропал, не умер, а находится в привычной для себя обстановке.

В клетку Птицо на мягкую фланелевую тряпочку Сидоров положил обыкновенный мячик для пинг-понга. Купил он его по случаю в магазине спортивных товаров. Особых иллюзий не питал, а просто подкатывал кресло к комоду, подкладывал под подбородок руки и вечерами напролет рассказывал мячику все, что с ним произошло за день. Скоро это вошло в привычку, стало необходимостью и длилось несколько месяцев.

Яйцо, которое было вовсе не яйцом, а обычным целлулоидным пузырем со штампом производителя, зашевелилось ранним утром. Сидоров еще спал, потому не мог видеть появления нелепой зверушки с ручками, лапками, крылышками, крючковатым клювиком и длинными кроличьими ушами. Лишь после того, как прозвенел будильник, Клим отчетливо услышал до боли знакомые выкрики:

- Каап-пуша, баал-бес, гаав-нюк, жал-ка, жал-ка!

Пилон

Барон Карл Вильгельм, риттер фон Тирлиц вошел в спальные по­кои, окинул оценивающим взглядом огромную, укрытую бежевым балдахином кровать, тяжелые темно-зеленые шторы, массивные се­ребряные канделябры, тусклые гобелены с изображением драконов и столетний выцветший восточного орнамента ковер.

– Томас! – позвал он.

– Я здесь, господин барон, – тут же отозвался слуга, явно ожи­давший у двери.

– Старый добрый Томас, – риттер Карл улыбнулся. – За годы странствий мне приходилось останавливаться на ночлег в самых не­подходящих для этого местах, но теперь я вернулся домой… нет, ты не вини себя Томас… Я получил в наследство от отца состояние, титул и родовой замок, но мне… Мне не уютно здесь, в отцовской спальне. Надеюсь, моя комната в пригодном состоянии?

– Конечно, господин барон, – подтвердил Томас. – Я подготовил оба помещения, вот только позвольте… – слуга направился к кровати, на мгновение скрылся за балдахином, а когда появился вновь, держал в руках ночную рубашку и колпак, – …позвольте перенести это, – до­говорил он.

– Оставь, Томас, – рассмеялся риттер Карл. – Неужели ты ду­маешь, что в угоду старому протоколу я напялю ночной колпак?! Ни-ко-гда!

Риттер Карл широко распахнул руки, вдохнул полной грудью, по­тянулся.

– Да, Томас, теперь я барон, но к черту протоколы! Я не умею жить скучно, Томас! Ночные рубашки и колпаки, мягкие тапки и до­машние халаты, манерные жесты и высокомерие – все к черту, Томас! Все!

2

Не смотря на жаркое лето, в покоях чувствовалась сырость, от темных гранитных стен веяло холодом. Опустив взгляд на наполиро­ванный мастикой старый дощатый пол, риттер Карл осекся.

– Полы… Они здесь со времен крестовых походов… Знаешь, То­мас, насчет тапок и халата я, пожалуй, погорячился, а остальное к чер­ту! – уточнил риттер Карл. – А здесь, – он обвел рукой пространство отцовской спальни, – здесь все будет иначе. И здесь обязательно будет паркет, Томас. Ты не представляешь, по какому шикарному полу мне довелось ходить во дворце русской царицы!.. Да, Томас, да, и у нас все будет устроено так, как пожелает баронесса. Ты понял меня, Томас?

До того слушавший господина с открытым от удивления ртом То­мас вдруг осунулся, его опечаленный взгляд уткнулся в пол.

– Вы надеетесь вернуть госпожу Ульрику Аннету? – тихо спросил он.

– Я не надеюсь, Томас, я верну ее! И плевать, что я совершенно не знаю, где следует искать, но я помню ее умный пронзительный взгляд и знаю, что приведу в этот дом настоящую баронессу!..

Томас еще ниже опустил взгляд, еще больше осунулся и засеменил к выходу.

– Наверно это и называют любовью, – едва слышно шепнул он, и скрылся за дверью.

– Это не любовь, – задумчиво проговорил риттер Карл. – Откуда ей взяться?.. Это нечто иное... Тебе этого не понять, добрый Томас. Впрочем, я и сам пока не понимаю…

Небольшая комната в двух шагах от отцовской спальни оказалась гораздо меньше, чем запечатлела ее память девятнадцатилетнего юно­ши. Обстановка совсем не изменилась. Отец бережно хранил память о сыне, не позволив Томасу убрать со стола ни книгу, ни пожелтевшие от времени листы бумаги, ни письменный прибор. Карл обратил вни­мание, что перо аккуратно заточено, чернила свежи, книга раскрыта на той странице, на которой он случайно поставил чернильную кляксу. Он помнил, как это произошло. В углу все так же стояли рыцарские доспехи кого-то из пращуров. Карл лично перетаскивал их с чердака. Тогда он грезил походами, сражениями мечников, верховыми поедин­ками за право получить алую розу из рук самой прекрасной из прин­цесс. Это были славные времена его детства и юности.

Большой гобелен на стене с изображением свирепого трехглавого дракона. Он был повешен здесь по настоянию отца. Ночами, когда ка­залось, что, взмахнув крыльями, жуткий змей слетал с полотна и атако­вал сонного «рыцаря», Карл бесстрашно сражался со змеюкой. Теперь он усмехнулся, обратив внимание на аккуратно заштопанные Томасом дырочки в гобелене. Когда-то он снес змею все три головы тем самым мечом, что зажат в железной перчатке рыцарских доспехов. Отец был недоволен не только порчей гобелена, но самим фактом «сражения». «Три головы змея – это три смертных греха, – говорил он. – Гордый взгляд, лживый язык и руки, проливающие невинную кровь. Пробить три дыры в тряпице – не значит победить. Битва с этим драконом продолжается всю жизнь, а одолеть его под силу лишь Пилону». О том, кто такой этот загадочный Пилон, отец рассказывать отказался. Един­ственное, что тогда удалось узнать Карлу, что пилонами французы на­зывают мостовые опоры, а до битвы с трехглавым чудовищем рыцарь должен подчинить своей власти множество мелких драконов и дракон­чиков – Лесть, Зависть, Страх, Лицемерие, Подлость… список их имен так и остался висеть на стене отцовского кабинета. Со временем Карл понял, что драконы с именами человеческих пороков – не более чем воспитательная игра, сказка, выдуманная отцом для сына.

Двенадцать лет минуло со дня венчания девятнадцатилетнего кор­нета Карла Вильгельма фон Тирлица с четырнадцатилетней Ульрикой Аннетой фон Лее.

«Это было воистину таинство, я бы даже сказал – тайна, – рас­сказывал сам риттер Карл, когда заходила об этом речь. – Истинные причины этого скоропалительного брака и поныне остаются не ясны. Отец сказал, что если я буду упрямиться, то нас ожидает полный крах. Я был молод и всецело находился под его властью. Девочку же, став­шую мне законной женой, видел лишь единожды, непосредственно у алтаря. Пастор спросил, хочу ли я взять в жены Ульрику Аннету, отец ответил – да, от имени Ульрики отозвался ее папенька, таинство тут же состоялось, из чего вытекает, что обвенчанными оказались двое почтенных мужей. После церемонии меня сразу отправили в полк, Ульрика осталась жить со своими родителями, а вскоре я получил из­вестие, что она утратила рассудок. Отец сказал, что придет время, я все узнаю, пойму и смогу вернуть драгоценную потерю жены. Он умер, а понял я лишь то, что за прошедшие годы мог бы выгодно жениться с добрый десяток раз, однако многоженство у нас, увы, не приветству­ется».

Если изъять из слов Карла его обыкновенную браваду и иронию, добавить по пуду горечи и обиды, приправить страстным желанием разобраться и исправить эту дикую ненормальность, то получится ис­тинная правда. Он даже обращался в суд с просьбой о разводе, но цер­ковь категорически воспротивилась, пастор заявил, что рассудок – это вовсе не то, что требуется женщине для продолжения рода, и Карл получил отказ.

Между тем, жизнь била ключом – Карл в составе своего полка участвовал в двух войнах, а, получив отставку, посетил Китай, Турцию, на некоторое время обосновался в России, но известие о болезни отца заставило вспомнить о родном доме. Он опоздал на неделю. Родителя похоронили со всеми почестями, а вопросы так и остались без ответа. По приезде, уединившись у могилы отца, помимо множества невы­сказанных прощальных слов, Карл произнес:

– Отец, ты поступил дурно, уйдя из жизни и не оставив даже на­мека на то, что означала эта странная женитьба, как и где я теперь должен искать утраченный рассудок собственной жены. Но раз уж суждено нам было обвенчаться, то баронесса Ульрика Аннета фон Тир­лиц должна жить рядом со своим мужем. Да и, в конце концов, мне нужен здоровый наследник, а ради этого я готов отыскать что угодно, даже то, о чем не имею и малейшего представления. И заметь, отец, какое-то время я вполне мог бы подтирать сопли юному фон Тирлицу. Не веришь? Я сам себе не верю. И все же ты поступил дурно. Ведь – ерунда какая-то: ищи то, не знаю что, ищи там, не знаю где…

Ночью Карл долго не мог уснуть. Казалось бы, долгий путь из Рос­сии, ночевки на постоялых дворах, постоянные хлопоты с перекладны­ми лошадьми, бесконечная тряска и надоедливый скрип колес должны были измотать его силы, но множество эмоций, обрушившихся на голову по приезде, взвинтили до бессонницы. Мешали и комары – вечный бич окруженных водой замков.

Легкий, неизвестно откуда налетевший ветерок отогнул край бал­дахина, Карл невольно коснулся взглядом освещенного ярким лунным светом гобелена с драконом. Трехглавый змей, вытянув шеи, смотрел на него и ехидно улыбался в три пасти. Привиделось, подумал Карл, когда тонкая ткань вернулась на ме­сто. Но тут же послышались шепот и приглушенное хихиканье. Голоса были высокими, словно женские или детские. Карл привстал, отвел ру­кой балдахин. Гобелен оказался пуст… то есть, фон на нем остался: за­мок наподобие его собственного, лес, у самого горизонта упирающий­ся в горы… Но не было дракона, а на месте, где прежде находились его шеи, теперь более отчетливо выделялись заштопанные дыры.

Над головой вдруг захлопало так, словно в окно влетела птица. Карл поднял взгляд и с ужасом обнаружил над собой дракона разме­ром с голубя.

Шпага – неизменная спутница дворянина, вместе с одеждой оставленная на стуле, в долю секунды перекочевала в руку. Карл руба­нул наотмашь, острое жало со свистом разрезало воздух, не причинив дракону никакого вреда. Еще взмах, еще и еще… Звонкая сталь бес­сильна перед птицей-драконом.

Устав гоняться за призраком, Карл присел на кровать. Дракон устроился на карнизе балдахина и с любопытством поглядывал вниз. Только теперь до Карла дошло, что у этого дракона не три, а лишь одна голова.

– Тебя зовут Страх? – вдруг вспомнив о списке в отцовском ка­бинете, спросил Карл.

Дракон, услышав свое имя, встрепенулся, как это делают намок­шие под дождем воробьи, и вдруг уменьшился до размеров того же воробья.

– Лети сюда, – раскрыв ладонь, приказал Карл.

Дракон послушно спорхнул вниз.

– Держу в руках собственный страх, – хмыкнул Карл. – Значит, отец все это не выдумал?

Он подошел к столу, постелил на край лист бумаги, высадил на него дракона.

– Сиди здесь, я свечу зажгу, – сказал Карл.

Дракон кивнул и уселся, вытянув хвост во всю длину.

Едва затрещала свеча, в комнату ворвался другой дракон. Страх, сидевший на столе заметно подрос. Пронесшийся по комнате дракон оказался размером с сову. Сделав несколько кругов, он опустился на пол у самой двери и всем своим видом показал, что где-то там – в коридоре или другой комнате – происходит нечто, на что стоит по­смотреть.

– Ты – Любопытство, – признал нового гостя Карл. – Ступай и ты сюда, – приказал он, но Любопытство лишь покачал головой и, шагнув сквозь дверь, махнул на прощанье хвостом.

– Непослушный какой, – почесав затылок, высказался Карл.

Он решил не идти за дверь «на поводу» у Любопытства: хотелось поближе рассмотреть дракончика, ожидавшего на столе.

Страх оказался совершенно ручным и послушным. Багровый отте­нок чешуи придавал ему отнюдь не устрашающий, а скорее стыдливый вид. В огромных глазах читались доверчивость и добродушие.

– А ты славный малый, – погладив ящера по голове, проговорил Карл. – Будем друзьями, – подставив палец под лапу дракончика, предложил он.

Страх кивнул, улыбнулся и хлопнул лапкой по пальцу.

– Ну что, друг Страх, усаживайся на плече, – одевшись, при­гласил Карл крылатого приятеля. – Пойдем, посмотрим, куда звал Любопытство.

Дракон Любопытство дожидался у входа в отцовскую спальню. В тусклом свете свечи он походил на утку, устроившуюся на ночлег. За­метив Карла, дракон встал, зевнул, потянулся, просунул голову сквозь полотно двери, словно проверяя, все ли там, как надо, и влез туда целиком.

Едва Карл вошел в отцовские спальные покои, с гобеленов один за другим, словно плюшевые игрушки, начали сыпаться на пол дракончи­ки. Они поднимались на ноги, осматривались и расправляли крылья.

Страх вдруг стал очень тяжелым. Он соскользнул с плеча Карла, вскоре дорос до размеров большой собаки и по-собачьи же сел у ног хозяина. Один из драконов, что кружил под потолком, опустился ря­дом с Карлом, и подобно Страху уселся по другую сторону.

– Меня зовут Удивление, – представился он человеческим языком и тут же догнал в росте Страха.

– Карл риттер фон Тирлиц, барон, – зачем-то представился хозя­ин, вопросительно поглядывая на Страха.

– Нужды не было, вот и молчал, – хмыкнул Страх в ответ на не­мой вопрос Карла.

Не обращая внимания на человека, беглецы с гобеленов перего­варивались на своем драконьем языке, и, кто пешком, кто влет, от­правлялись к старому восточного орнамента ковру в углу комнаты, поочередно исчезали за ним.

Вскоре спальня опустела. У ковра стоял лишь Любопытство, вы­росший до гусиных размеров. Он расправлял крылья, словно собираясь лететь вслед за «плюшевой» стаей.

– Куда это они? – спросил Карл Любопытство.

– Пойдем, узнаем, – лукаво ответил тот.

– Я бы не советовал, – вставил свое мнение Страх.

– А по-моему, там есть что-то вкусненькое, – возразил Удивле­ние.

– Интересная ситуация, – почесав затылок, проговорил Карл. – Не прошло и часа… Как все изменилось…

– Ничего не изменилось, – ответил неизвестно откуда появив­шийся посреди комнаты дракон. Заложив крылья за спину, он принял­ся расхаживать взад-вперед. – Мы всегда были рядом с тобой, всегда подсказывали, всегда спорили, и всегда вели тебя к цели. Мы – это ты. Без нас нет тебя как разумного существа, – объяснял он.

– Но я не видел вас прежде, – удивился Карл. – Конечно, страх, любопытство, удивление… все это я испытывал, как и любой чело­век… – он на мгновение осекся. – Стоп, стоп, стоп! Выходит, от Ульрики сбежали ее драконы?.. Поэтому она... Она даже говорила, что видела их… Все смеялись… и я тоже… Зря, наверно…

– Ты на правильном пути, – ответил новый дракон.

– Надо идти за ними, – махнув лапкой в сторону ковра, сказал Любопытство.

– Там много вкусного, – снова высказался Удивление.

– Там неизвестность, а это плохо, – возразил Страх.

– Туда ушли драконы с гобеленов, там и надо искать потерянных драконов Ульрики, – подвел итог новый дракон.

– Как тебя зовут? – спросил всезнайку Карл.

– Интуиция, – с поклоном представился дракон.

За ковром не оказалось стены, только ясная лунная ночь, усыпан­ное звездами темное небо, лягушачий хор внизу, комары и…

– Откуда взялся этот мост, и куда он ведет? – удивленно прого­ворил Карл, трогая руками толстые канаты веревочного моста. – По­хоже, он очень старый. Ступать на эти трухлявые дощечки не очень-то хочется, правда, друг Страх?

– Угу, хлипкие дощечки, – подтвердил Страх.

– Я же говорил, что здесь все очень аппетитно, – облизнулся Удивление.

– Если есть мост, то должен быть и человек, для которого он су­ществует, – сделал умозаключение Интуиция.

– Человек среди нас один, а мост должен вести к другому берегу, ведь к чему-то привязаны эти канаты с той стороны, – высказался Любопытство.

– И чего это вы все решаете за меня? Я и сам понимаю, что мо­сты делаются людьми для людей, но я не понимаю, откуда он появился и почему ведет в стену второго этажа моего замка? И куда, спраши­вается, делась часть стены за ковром… Это, дорогие мои дракончики, как-то все неправильно. Такого быть не должно, – высказался Карл.

– Не должно, – тут же согласился Страх.

– Но это есть! Вот, потрогайте, попрыгайте, понюхайте!.. – за­протестовал Любопытство. Он первым ступил на мост и бесстрашно проделал все, что предлагал. – Оно настоящее, достаточно крепкое, и пахнет… как заманчиво пахнет!..

– Ты не рад, что у тебя есть путь, что ты можешь пройти по нему? Или мы прекратим поиск утраченных драконов, так и не начав его? – спросил Интуиция. – Они там, – он махнул крылом в тем­ноту, что скрывала неизвестный берег, к которому, несомненно, были привязаны дальние концы канатов.

У Интуиции вдруг появилась вторая голова, она и продолжила на­чатую первой реплику:

– За ними нужно идти! Твой отец говорил, что придет время узнать и найти! Оно пришло! Иди же вперед – к цели! Это твой путь! Этот мост для тебя!

– Вкусно, вкусно! – вдруг развеселился Удивление.

– А ты откуда вылез? – ткнув пальцем в сторону новой головы Интуиции, спросил Карл.

– Из туловища, – недовольно отозвалась новая голова.

– Это Упрямство, – пояснил Интуиция. – Он иногда появляется в каждом из нас, а у меня гостит часто.

– Ладно, идем, – согласился Карл.

Мост и впрямь оказался крепким. Он лишь слегка прогибался и покачивался из стороны в сторону, из чего Карл заключил, что «тот бе­рег» где-то совсем близко. Однако даже при яркой луне не было видно ничего похожего. Внизу виднелись кусты цветущего шиповника, слева и справа – верхушки деревьев, а впереди канаты уходили вверх, и, похоже, крепились к промежуточной опоре, что и создавало иллюзию близкого берега.

– Вкусненько, вкусненько! – вдруг воскликнул глупыш Удивле­ние.

– Любопытно, – озадачился Любопытство.

– Не нравится мне все это, – проговорил Страх.

Дойдя до первой опоры, подвесной мост раздваивался. В направле­нии, куда уходил левый путь, виднелись шпили башни какого-то замка, по правую руку путь вел к скале.

– Надо идти к замку, – высказался снова одноголовый Интуи­ция.

– Не думаю… Горы – любимое место для всякого дракона. Надо идти к скалам, – возразил Любопытство.

– Если не знаем правильного пути, то лучше вернуться и все хоро­шенько обдумать, – заявил Страх.

– Интересненько! – вдруг воскликнул Удивление, глядя назад широко раскрытыми глазами, чем заставил всю компанию оглянуть­ся.

Часть моста, ведущая от опоры, на которой они теперь стояли, до замка Карла, исчезла. Не было ни канатов, ни дощатого настила. Не было видно и самого замка. Не стало и направлений – влево, вправо; теперь либо вперед, либо… тоже вперед, но в противоположную сто­рону.

– М-да, – Карл почесал затылок. – Пути к отступлению уни­чтожены, значит, идем к замку, – объявил решение он.

– Правильно, – поддакнул Страх. – Там хоть люди… – продол­жил он, но почему-то осекся, – могут быть, – едва слышно закончил Страх.

– Ночь, полнолуние, таинственный незнакомый замок… Мне нра­вится, – согласился Любопытство.

– Там могут встретиться вкусненькие привидения! – потирая лапками, воскликнул Удивление.

– А, может, лучше к скале? – неуверенно шепнул Страх, и бы­стро удвоился в росте.

– К замку, – твердо сказал Карл, и в этот момент в его глазах от­разился Упрямство.

Край моста упирался в глухую стену высокой башни. Никаких входов, прорех в кладке, лестниц и лазов не было видно. Карл оста­новился, прикоснулся к холодному граниту, осмотрелся, прислушался. Ему показалось, что внутри кто-то поет. Мелодия была грустной, жа­лостливой, а голос женским – мягким и добрым.

– Чего стоим? – спросил Любопытство. – Кого ждем?

– Стена. Гранит, – хмыкнул Карл.

– Не вижу проблемы, – ответил Любопытство, и тут же протис­нулся сквозь стену.

– Что там? – спросил Карл, когда Любопытство вернулся.

– Стоит взглянуть, – неопределенно ответил тот.

– Он не может вот так, сквозь стену, – заявил Страх.

– Это он из-за тебя не может! – вдруг начал задираться Любо­пытство. – Вечно из-за тебя самое интересное мимо проходит!

– Терпеть не могу сквозь стены лазить, – заявил Страх. – Мало ли что там, за стеной, может быть?! А вдруг бац, и все?!

– Что «бац», что «все»? Трус!

– Да, трус! Ну и что?! Без моей трусости бац уже давно бы бац­нул, понял?!

– Эй, дракончики! – вмешался Карл. – Чего расшумелись?! А ну-ка живо прекратите!

Оба разгоряченных спором дракона вмиг умолкли, и удивленно уставились на Карла.

– Вполне съедобно, – вдруг заявил Удивление, и неожиданно для всех высказался: – Нет, ну в принципе так и должно быть: драконы сильного человека должны соблюдать дисциплину. Но все равно впол­не съедобно, и даже имеет тонкое послевкусие… да.

– Войди туда, просто войди, – по-приятельски попросил Интуи­ция. – Мне кажется, ты сможешь. Стоит попробовать хотя бы потому, что мы уже видели здесь чудеса. Соберись, задействуй Упрямство. Он сейчас в тебе. Сам, добровольно. Ты ему сразу понравился. Честно.

– Ты думаешь… – неуверенно отозвался Карл.

Он взглянул на Страха – тот обиженно молчал, но становился все выше и шире, взглянул на Любопытство – тот явно догонял Страха в габаритах, посмотрел на Интуицию – тот одобрительно кивнул и тоже принялся расти. Располнел и Удивление. Он хоть и старался по­малкивать, но всем своим видом демонстрировал удовольствие.

Вдруг что-то затрещало, и мост покачнулся. Компания стала слиш­ком тяжелой, пеньковые канаты начали расползаться. Страх вмиг возвысился над всеми, за ним устремился Интуиция, Удивление чуть уменьшился, а Любопытство просто исчез.

Карл уперся руками в гранит и принялся толкать, отчего канаты еще сильнее затрещали и стали провисать.

– Просто иди, словно нет никакого препятствия! – выкрикнул Интуиция.

– Я подтолкну, – сказал Удивление.

– И я! – вдруг завопил Страх, и со всей своей уже гигантской силой вдавил Карла в стену.

Внутри башни царил полумрак. Где-то у нижних ступеней винто­вой лестницы, на вершине которой оказался Карл, горел факел, в три узеньких бойницы вливался лунный свет, на половице под дверью, в которую упиралась лестница, тоже виднелась светлая полоска. Из-за двери доносилась то самое трогательное печальное пение, что слыша­лось ему за стеной.

Драконов не было видно.

– Эй, где вы? – шепнул Карл, опасаясь привлечь внимание оби­тателей замка.

Никто не отозвался.

Карл подумал, что драконы остались за стеной или, что еще хуже, рухнули вместе с мостом, но едва он почувствовал страх за их судьбу, как вдруг проснувшаяся внутри интуиция подсказала: они подчини­лись хозяину, они внутри тебя самого – там, где и полагается быть дисциплинированным драконам.

Карл успокоился и огорчился одновременно. Да, теперь он не пе­реживал за своих драконов, но одиночество – не лучший попутчик в чужом жутковатом мире.

Дверь оказалась не заперта. Карл, стараясь ступать как можно тише, вошел в просторную залу, в центре которой стояла укрытая бал­дахином кровать. В каждом из канделябров, что висели в простенках множества больших окон этой круглой комнаты, горело по одной све­че. На легкой ткани балдахина оттенялся женский силуэт. Тень сидела на краю постели, чесала длинные волосы гребнем и тихо напевала.

Карл подумал, что ему не следует тут находиться, что это бестак­тно и даже низко – вламываться среди ночи в комнату незнакомой женщины, пялиться на ее постель, на саму хозяйку. Он решил немедля уйти, но, повернувшись к двери… к тому месту, где минуту назад была дверь, он застал огромный, в полный рост, портрет супружеской пары фон Тирлиц: Ульрики Аннеты и его – Карла Вильгельма. Дверь же почему-то оказалась в совершенно другом месте, но идти к ней Карл уже не стремился.

Он вдруг понял, что все волшебство этой ночи: драконы и дра­кончики, исчезающий и ведущий в стену веревочный мост, в тысячи раз сокращенное расстояние между их родовыми замками, – все это часть какого-то сложного плана, что все это устроено для того, чтобы он смог попасть сюда, в комнату собственной жены… Но зачем? Для чего? Ведь он мог в любой день явиться сюда верхом или в карете, как подобает барону. Возможно, разгадка тайны утраченного рассудка на­ходится сейчас в этой комнате или в самой Ульрике? Вполне может быть, что лишь взявшись за руки и отправившись в путь, сообща они найдут способ решить проблему? А, может, сегодня именно та един­ственная в жизни ночь, в которую возможны чудеса?

Карл кашлянул, чтобы привлечь внимание Ульрики. Пение пре­рвалось.

– Кто там? – настороженно спросила она. Тень на ткани балда­хина отложила гребень и напряженно замерла.

– Карл Вильгельм, ваш муж, сударыня, – как можно мягче ото­звался он.

Тень вздрогнула, вскочила, но тут же села вновь, схватилась руками за голову, что-то прошептала.

– Это так неожиданно... – донеслось растерянное. – Право, вам стоило предупредить о визите…

Тень снова на мгновение вскочила, в руке появилось что-то, что могло быть зеркалом.

– Простите, Ульрика, я не желал вас беспокоить в такое время… но случилось столь неожиданное… – начал Карл и осекся, не зная как объяснить свое появление в этой комнате и при этом не выглядеть полоумным фантазером; ведь расскажи он все как есть, то впору и его признать утратившим рассудок. Он решил не продолжать, оправдав молчанье сдержанностью.

– Но как вы сумели войти без доклада? – и Ульрика показалась, наконец, из-за занавесей балдахина.

Карл снова не нашелся что ответить, а взгляда отвести уже не смог. Пред ним явилась красавица с большими, глубокими глазами, дно которых было словно усыпано изумрудами; ее длинные золотисто-каштановые волосы, походили на растревоженное бурей поле спелой ржи. Красота в простоте, изящество в естественности, очарование в добродетели. Карл никогда прежде не видел Ульрику такой: босоногой, в простой, до пят, ночной рубашке, не особо скрывающей женские изгибы и выпуклости. Он помнил ее совсем другой.

Все эти корсетные платья и дурацкие парики с буклями, пудра и мушки на лицах, театрально-манерные жесты, натренированные у зеркала вздохи и ахи превращают человека в некое подобие куклы! Какое удивительное чудо, что ему удалось увидеть это женщину в ее настоящем облике...

– Ну что же вы молчите? – окликнула его Ульрика.

– Я… – Карл смутился, даже покраснел. – Вы знаете… Нынеш­няя ночь… Мне говорили, вы тоже видели их… В общем, я прибыл необычным способом, сударыня. Прошел сквозь стену, если вы в со­стоянии мне поверить. Вот здесь, у входа в вашу спальню…

– Так вас привели ко мне драконы? – прямо спросила Ульрика.

Она совсем не удивилась словам Карла, а лишь улыбнулась, столь искренне и доброжелательно, что Карл почувствовал облегчение.

– Да, – ответил он. – Я так понимаю, что видеть их дано не каж­дому, а тем, кто видел, лучше промолчать. Но если вы об этом знаете нечто и разделяете со мной бремя умения видеть скрытое, то я теперь могу смело признаться.

– Ну, слава богу, больше я не одинока в мире, – проговорила Уль­рика. – Вы правы, Карл, в том, что я тоже принадлежу к умеющим видеть драконов. Однако все они при мне, и я их не теряла.

– Выходит, что я ошибался, отправляясь на их поиски. Впрочем, что-то все равно не так, да? Ведь зачем-то я был нужен? Ясно, что наши отцы не случайно предназначили нас друг другу. Раньше я пола­гал, что речь лишь об обычнейшем устройстве будущности их детей, то есть нас с вами, но теперь догадываюсь... Впрочем, нет, я совершенно не в силах догадаться, что все это значит.

– Я понимаю, – улыбнулась Ульрика. – Вы о Пилонах слышали, друг мой?

Карл изумился.

– Разве, припоминаю что-то из детства... Отец сказал вроде бы, что эти рыцари способны победить трехглавого дракона...

– Рыцари, говорите? Победить дракона? – Ульрика рассмея­лась. – Пойдемте, Карл, вам нужно многое узнать, – она протянула ему руку, и он принял ее так, как словно это была та самая завет­ная алая роза – награда прекраснейшей из принцесс победившему в поединке рыцарю. С такой нежностью и трепетом он никогда прежде не принимал женской руки. Карл вдруг осознал, что влюблен. Самым дурацким образом влюблен в собственную жену, которую еще вчера в глубине души считал самым ненужным ему человеком на всей зем­ле…

– Ну что же вы замерли? Идемте! Или вы страшитесь? – Уль­рика потянула Карла к их портрету. И он пошел за ней. В эту минуту он готов был идти куда угодно, лишь бы не выпустить драгоценную награду – теплую и нежную руку Ульрики.

– Да, старый добрый Томас, – едва слышно проговорил Карл. – Наверно это и называют любовью.

Ульрика отчетливо слышала каждое произнесенное Карлом слово. Она лишь на миг замерла, удивленно взглянула на супруга, и ее лицо озарилось счастьем. Она ускорила шаг, таща Карла за собой, не дав сообразить, что они с легкостью прошли не только сквозь портрет, но и сквозь стену.

Яркий солнечный свет заставил Карла на миг прикрыть глаза, но когда он их открыл, то изумлению не было предела. Ульрика так и держала Карла за руку, а оказались они на вершине необыкновенно высокой опоры, от которой в три стороны расходились веревочные мосты, и все три обрывались не далее, чем в пяти шагах, но почему-то не провисали, а оставались натянутыми. Там, куда устремлялся один из мостов, насколько хватало взгляда, Карл видел залитый светом, уто­пающий в зелени хрустальный город. Он необычайно отчетливо мог разглядеть людей в разноцветных одеждах, гуляющих по красивым мощеным улицам-аллеям, смотрел на белоснежные лодки с парусами, бороздящие воды обрамленного в каменные берега озера. Жизнь там казалась легкой и беззаботной, это был город мечты из мира счастли­вых снов, что иногда посещали Карла, и с которыми он так неохотно расставался по утрам.

Ульрика ничего не говорила. Она позволила Карлу осмотреться – прочувствовать, понять увиденное. Сама же она не наслаждалась со­зерцанием красот хрустального города, а, прикрыв глаза, казалось, впи­тывала в себя нечто более тонкое, что Карл едва-едва чувствовал, но осознать пока не был готов.

Противоположный мост вел в сторону, где все казалось серым, ту­склым и до боли знакомым: темные замки, окруженные наполненны­ми водой рвами, убогие крестьянские домишки, ползущие там и сям по ухабам телеги, брички и кареты, запряженные усталыми лошадьми. Карлу не нужно было всматриваться, чтобы увидеть боль и отчаяние, обиду и горечь, уничижение, изворотливость, лицемерие и гордыню… все это витало в воздухе, словно ядовитый дым. Карл физически ощу­тил желание этих несчастных людей переехать в хрустальный город, но, к своему удивлению, он почувствовал не меньшую тягу жителей волшебного города грез перейти на противоположную сторону, чтобы оказаться именно там, откуда так стремятся уйти первые. Это удивило Карла. Он хорошо понимал, как можно хотеть попасть в город, подоб­ный раю, но обратно?! Он вопросительно посмотрел на Ульрику.

– Сколько времени вам нужно, чтобы пресытиться полным без­дельем? – словно читая мысли Карла, спросила Ульрика, не открывая глаз. – Год? Два? Пять? А если всю жизнь не происходит ровным счетом ничего? Совсем ничего: похожие один на другой дни, недели, месяцы…

– Не понимаю, как может наскучить беззаботная жизнь, – пожал плечами Карл.

– Чтобы это понять, нужно вспомнить себя там, но граница ми­ров стирает память всем, даже Пилонам, – ответила Ульрика.

– В хрустальном городе люди живут без драконов внутри? – до­гадался Карл.

– Их место заняли тараканы. Мелкие, суетливые существа, не способные внушить человеку глубокие чувства.

– Тараканы?! – хмыкнул Карл.

– Да, – подтвердила Ульрика. – Это вовсе не шутка, а чистая правда. Да и по ту сторону у многих тоже тараканы вместо драконов. Дракона внутри себя нельзя убить, но бесконечное угнетение превра­щает его в таракана. Это не хорошо и не плохо, это просто другой способ жить.

Карл вздрогнул от поразившей его догадки. Быть Пилоном – не значит убить трехглавого змея, а лишь изгнать его из своей жизни, превратить в таракана, в ничтожество, навсегда забыть о гордыне, лжи и не желать никому смерти. Отец это знал, поэтому и ругал юного рыцаря за дырки в гобелене, и вообще за это «сражение»; он не хотел, чтобы Карл даже мечтал стать Пилоном.

– Ты Пилон? – спросил Карл.

Ульрика улыбнулась.

– Твоя мать тоже была Пилоном, – ответила она.

Карл был поражен этим ответом. Не потому, что это казалось не­вероятным или было непохоже на его мать. Он почти не помнил ее: она умерла, когда ему не было и пяти. Но...

– Откуда ты знаешь? – спросил Карл.

– Она живет в хрустальном городе. Называет меня дочерью, ин­тересуется твоей жизнью. Скоро она маленькой девочкой вернется в обычный мир. Она этого очень хочет и ждет с большим нетерпени­ем, – спокойно ответила Ульрика.

– Я смогу ее увидеть?

– Возможно... Когда-нибудь. Нужно подождать…

Карл больше ни о чем не стал спрашивать. Он понял, что если Уль­рика ответила столь неопределенно, то не потому, что желала нарочно напустить таинственность. Скорей всего, она просто не знала навер­няка, а врать не хотела да и не умела. Он улыбнулся, наконец, поняв хитроумный расчет двух отцов, скоропалительно обвенчавших своих детей. Пилону-Ульрике нужна защита в сложной человеческой жизни, где властвуют невидимые драконы, а Карлу… Отец, видно, по собствен­ному опыту знал, что лучшей жены, чем женщина-Пилон быть не может. Пилон – опора моста... И... кого? Мужчины? Но чего-то они все-таки опасались, раз уж разлучили их сразу после венчания.

Карл и Ульрика еще долго стояли на вершине опоры. С каждым дуновением ветерка с одной или другой стороны до Карла долетало новое понимание жизни этих противоречивых миров.

– Нам пора, – сказала Ульрика, и ступила на мост, разделяющий два мира.

Мост, прежде казавшийся оборванным, вел в горы, к вершине отвесной скалы, очертания которой запомнились по ночному путеше­ствию с драконами. Все это время Карл, не переставая, размышлял о правильности выбранного на развилке направления. И вдруг понял, что, с Ульрикой или без нее, ему предначертано прийти именно сюда. Он все равно не прошел бы мимо. Ночью он наугад сделал выбор, теперь же путь стал единственным, и свернуть с него просто невоз­можно.

Едва под ногами захрустели первые камни, Ульрика остановилась.

– Ты должен войти туда один, – указав на темное жерло пещеры, сказала она.

Карл осмотрелся. Место казалось пустынным. Не было видно ни­чего, что могло бы означать жизнь: ни птиц, ни зверей, ни даже травы или мха.

Карл подошел к Ульрике, взял ее за руки, глядя прямо в глаза, сказал:

– Отправляясь в этот удивительный путь, я думал прежде всего о себе: о том, что мне нужна твоя нормальность. Да, мне было обидно, горько и стыдно за то, что моя жена – сумасшедшая. Я шел с мыслью, во что бы то ни стало вернуть утраченный тобой рассудок. С обыден­ной точки зрения – это тоже безумие, но я шел, потому что верил, потому что происходило волшебство, и оно вселяло надежду. Эта ночь изменила меня, изменила мир вокруг нас… Ты нужна мне такой, какая есть. Я никогда не придавал особого значения условностям, просто хотел спокойной жизни… Но теперь вижу, что спокойная жизнь – самая большая условность из всех.

Карл отпустил руки Ульрики и, не оглядываясь, направился в пе­щеру. Он не боялся. Он был уверен, что Ульрика тоже когда-то входи­ла сюда и именно отсюда вышла Пилоном. Там, в темном жерле горы, живет дракон человеческого бытия, там происходит решающая битва, исход которой никогда не бывает предопределенным. Только дракон и человек. Никаких свидетелей и судей. Один на один.

В пещере оказалось достаточно светло, но это был призрачный зе­леноватый свет, исходивший откуда-то из толщи самой горы. Пройдя по узкому извилистому коридору, Карл вошел в широкую галерею с высоким сводом. Ни ожидаемого дракона, ни продолжения пути он не увидел. Осмотрев галерею и не найдя ничего интересного, Карл с легким чувством разочарования присел на большой камень у стены на­против входа. Возможно, следовало просто подождать.

Время шло, но ничего не происходило: ни единого шороха или звука.

Карл подумал, что так же, но с большим комфортом, мог посидеть в кресле у камина в своем замке. Он встал, и направился к выходу.

– А чего ты, собственно, ждал? – гулко прогремело под сводом.

Карл вздрогнул, оглянулся. Галерея по-прежнему была пуста.

– Кто вы? Где вы? – спросил Карл.

– Здесь. И везде, где будешь ты, – прозвучало в ответ.

Карл снова вздрогнул, но на этот раз оттого, что узнал голос.

– Отец?! – удивленно спросил Карл.

– Ты не смог просидеть без действия и четверти часа, Карл, а твой отец – там, где ожидание измеряется жизнью. Жизнь и смерть. Что причина, а что следствие?.. У твоего отца много время для размышле­ний, оно не пройдет для него зря.

– Но кто вы? – снова спросил Карл.

– Ты пришел сразиться с драконом, а вместо этого спрашива­ешь – кто я, – усмехнулся невидимка.

– Как я могу сражаться с драконом, которого даже не вижу?

– Я бы сказал иначе: как ты можешь сражаться с самим собой?

– Что это значит?

– Это значит, что в этой пещере находится дракон, и ты его легко можешь найти.

– Где?! В этой пещере только я один...

– Вот именно.

– Что?.. – Карл чуть не споткнулся. Он вернулся на середину залы, огляделся по сторонам. Снова сел на камень. Поискал глазами невидимого собеседника – будто не обшаривал уже здесь каждый пя­тачок; словно тот мог как-нибудь все же его перехитрить, где-нибудь замаскироваться. И сначала неуверенно, но с нарастающим возмуще­нием выкрикнул: – Но ведь я же не дракон, я человек!

– Решать тебе…

Выход из пещеры почему-то оказался завешен ковром. Но рас­строенный и озадаченный Карл, не задумываясь, прошел сквозь него – словно ежедневно только тем и занимался, что проходил сквозь ковры и стены.

– Решать мне… мне решать... и что это значит?.. – нервно твер­дил он, даже не замечая, что идет по отцовской спальне. – Чушь какая-то! – продолжал Карл, захлопывая дверь своей комнаты.

– Что случилось, господин барон?! – послышался голос Томаса. – Я услышал шум и поднялся…

– Все в порядке, Томас. Проклятые комары… – соврал Карл, рез­ко остановившись. Это была самая обыкновенная реальность – как будто он проснулся после причудливого сна.

– Да, господин барон, комары у нас злее драконов, – проговорил Томас. – С вашего позволения, я вернусь в свою комнату…

– Конечно, Томас, отдыхай, – ответил Карл.

Внезапно он осознал, что пережитое не было сном:

– Ульрика! Она осталась у пещеры! – и в панике бросился к вы­ходу.

Ульрика Аннета фон Тирлиц вошла в спальные покои, окинула оценивающим взглядом огромную, укрытую бежевым балдахином кровать, тяжелые темно-зеленые шторы, массивные серебряные кан­делябры, тусклые гобелены с изображением драконов и выцветший восточный ковер.

– Томас! – позвал сопровождавший супругу риттер Карл.

– Я здесь, господин барон, – тут же отозвался слуга, явно ожи­давший у двери.

– Я знаю, старый добрый Томас, что ты всегда здесь, – добро­душно сказал риттер Карл. – Ступай вниз, отдыхай. В ближайший час распоряжений не будет.

Томас сделал шаг к двери, но остановился. Он посмотрел на Карла и Ульрику и расплылся в мечтательной улыбке:

– Под утро я видел, как над нашим замком снова пролетел белый дракон! Я почему-то вспомнил вашу мать, господин барон. В тот день, когда она появилась в этом доме, над замком тоже пролетал белый дракон. Представляете, какое совпадение!.. Увидев госпожу баронессу, я будто вернулся в свою юность… Удивительно!.. – повторил старый слуга и, покачивая головой, вышел.

– Почему ты сразу не сказала, что я наследственный дракон? – обнимая Ульрику, спросил Карл.

– Если бы ты спросил, я бы не смогла соврать, – нарочито про­стодушно распахнула глаза Ульрика. И рассмеялась, выскальзывая из объятий. – Но ты не спросил! А «рыцарю» гораздо легче победить дракона.

– Значит, ты все-таки умеешь хитрить, – усмехнулся Карл.

– Я – всего лишь опора для тебя. Ты сам придумал: «Эти рыцари способны победить трехглавого дракона», – Ульрика наклонила голову к плечу, улыбаясь.

– Но как мне могло раньше прийти в голову, что Пилон – это женщина? И что Пилонами становятся жены драконов! – Карл хмык­нул.

И тут он вспомнил Поднебесную и величественный каменный мост над Хайхэ.

Над каждой опорой этого моста помещалось, как он думал, укра­шение парапета – а может быть, то были вовсе не украшения? Огром­ные мраморные драконы сидели чинно, словно собаки, смирив свою силу и охраняя покой проходящих с одного берега на другой людей.

– Да... выходит, судьба мне дала подсказку, я мог и догадаться... а ты действительно победила, – признал он.

– Если вас, мужчин, вовремя не победить, то, сколько бед вы спо­собны натворить в этом несчастном мире? Женщина – опора и на­дежда, защита от ваших злых голов, господин дракон.

Ульрика обняла мужа, он обнял ее, мир вернулся в нормальные рамки – и до тех пор, пока надежный Пилон удерживает буйного дракона, люди могут жить спокойно.

(с)2011

Корова

Помещик

Елисей Гаврилович Кульков оставил службу в городе и поселился в поместье, доставшемся ему по наследству от дяди. Нрава Елисей был степенного и немного мечтательного, что, впрочем, свойственно многим молодым людям.

Дядя преставился рано. Его разгульная жизнь, обжорство и пристрастие к алкоголю сказались на поместье чрезвычайно. То немногое, что после полного расчёта по долгам Елисею удалось сохранить, в состоянии находилось весьма плачевном. Крыша дома текла: как дождило за окном, домовая девка Глашка с плошками и тазиками так и носилась по комнатам. Порог изрядно прогнил и заваливался набекрень. Дощатый хлев подпирался жердями, дабы не сложиться ему карточным домиком. Иные постройки держались крепко лишь потому, что глубоко вросли в землю и являли собой, скорее, полуземлянки. За яблоневым садом ухаживать бросили. Нестриженые ветви рассыпались, сделав ряды непроходимыми, бурьян местами встал в рост, а то и выше. Небольшой лесок у подножья горы, бахча у реки, злаковые поля и молочное стадо – с десяток худосочных бурёнок – доход приносили скудный. От болота проку и вовсе не было.

Елисей ни душу, ни спину не рвал – занимался хозяйством так, будто прожить рассчитывал не меньше века, и за долгое то время всё потихонечку поправить, укрепить, подстричь и причесать так, как мечталось. В грёзах же являлся Кулькову светлый, обласканный солнцем сад, полный наливными яблоками, и непременно каменные тропинки повсюду. Вместо болота виделось круглое озерцо с лодкой у причала. В лесу, чистом от бурелома и сухостоя, всякого зверья столько, что аж места им не хватает. Высунется лиса на луг, а Елисей по ней из берданки, не слезая с брички, палит. Лепота!

К охоте новоиспечённый помещик имел пристрастие особое, потому сказочного изобилия целый век дожидаться не мог. Да и как дожидаться, если в картузовском магазине нарезные берданки из военных запасников всего-то по двадцать пять целковых! Грех же, ей-богу, за такие деньги не купить! Так и купил, и следующим же утром собрался проверку покупке учинить. Но приспичило вдруг по нужде. С этого самого момента и пошло у Кулькова всё кувырком и наперекосяк. Добежал он до уборной, дверь за собой захлопнул, присел и... обронил в самую дырку ингушский кинжал, за который намедни три рубля Картузову отвалил! Хоть плачь, честное слово!

В лес Елисей отправился сильно расстроенный неожиданной утратой – в раздумьях, в подсчётах: стоит ли ему чистильщиков нанимать или махнуть уже рукой и забыть, не вспоминать вовсе. Не вспоминать не выходило, зато накручивать себя, взвинчивать себе нервы получалось очень даже хорошо.

Последняя капля на звенящий нерв Елисея упала прямо с неба. У подножья горы, где Кульков намеревался подстрелить какую-нибудь живность, ворона капнула на кумачовую его поддёвку. Вскипел Елисей, с ненавистью вскинул берданку и пальнул в гадину.

В ворону промазал, а попал во что-то здоровенное и жуткое, летающее и мигающее, невесть откуда взявшееся. Ранил чудище! Упасть, оно не упало, но жалобно так заблеяло, накренилось, окуталось дымом и, судорожно трясясь, начало полого заваливаться.

Решив, что случайно подстрелил не иначе, как самого змея Горыныча, Елисей, не разбирая пути, драпанул домой, не дожидаясь пока змий-подранок порвёт его в клочья. Сказки-то – ложь, а когда над собственной головой летает выварка размером с теплушку, да ещё искрами сыплет, как в них не поверить?

Вглядываться в сторону горы вошло в привычку, но к лесу Кульков и близко не подходил с неделю, а то и с полторы. Помалкивал. А то ещё примут за сумасшедшего или пропойцу – век потом не отмыться. Однако любопытство страх одолело. Кульков закинул на плечо берданку, засунул за пояс ещё и дядин именной револьвер, истребовал у Глашки самый большой кухонный тесак и, перекрестившись у образов, отправился к горе.

Сыщик

В сыскную полицию Григория Андреевича Чуева не приняли из-за хромоты. Какую ногу за то винить, Чуев и сам не знал. То ли правую, что выросла чуть длиннее, то ли левую, что не догнала напарницу. Чувство справедливости, юношеская наивность и максимализм гнали Григория обивать казённые пороги, доказывать, что в сыскном деле, которому он намеривался посвятить жизнь, более востребована голова, чем ноги. Однако почти везде в ответ получал он простую житейскую мудрость:

"Лишь крепкая пара ног, милостивый государь, и то по прошествии определённого времени, даёт право голове получать жалование!".

Скоро разочаровавшись и устав от родительской укоризны, от нахлебничества, Чуев подал прошение на скромную вакансию в один из акционерных банков.

— Сие вашей рукой писано? – поинтересовался управляющий.

— Моей, — ответствовал Чуев.

— Таланту не должно прозябать в гардеробной! — объявил управляющий и предложил Григорию место писаря.

Отставить в сторону чернильницу и скинуть ненавистные нарукавники помог случай. Довелось как-то Чуеву переписывать служебные бумаги, в коих заметил он некоторые неточности. Выяснения привели его к разоблачению жульничества с векселями и закладными, о чём и было тотчас доложено управляющему.

Мечта, посвятить жизнь сыску, впервые проявилась в образе маленькой комнатушки со столом, электрической лампой и железным ящиком, который горделиво назывался сейфом. Григорию поручили перечитать, перепроверить целую гору исков, расписок, прошений, концессионных соглашений и прочего, чему названия предстояло ещё определить или назначить. Многие не смогли бы, не выдержали, заскулили бы от одного вида завалов пыльных бумаг, бросили бы всё и просили бы о пощаде. Многие, но не Чуев, усидчивость которого подчинялась мечте всецело и беспрекословно.

И снова Григорию улыбнулась удача. Что именно раскопал в архиве, он и сам представлял смутно, а толком разобраться не дали. Сугубо ради отчётности о проделанной работе указал Чуев в докладе номера и даты сомнительных концессий. Григорий подозревал, что раскопал что-то такое, чего ему знать не полагалось, потому счёл за благо помалкивать о своём разумении. И правильно сделал. То ли за проявленное усердие, то ли от греха подальше Чуев тотчас получил перевод на место детектива в сыскном агентстве.

В деревню к тому моменту уже старшего детектива Чуева послали после того, как некий помещик Кульков запросил у банка второй за год кредит в десять тысяч рублей. Первый – гасился исправно, нареканий к Кулькову не было, но прокатилась по губернии волна невозвратов, тут-то и дрогнула рука банкира, решил перепроверить помещика.

По дороге в Кульковку встречались Чуеву подводы, гружённые молочными флягами: попутные шли порожними, встречные – полными. Глядел на них Григорий и радовался тому, что не придётся долго коровьи лепёшки обходить, что выпьет он с заёмщиком по чарке "горькой", сытно закусит, и в обратный путь отправится, чтоб забыть о существовании Кулькова, если не навсегда, то надолго. Всё бы так и случилось, будь у Чуева иной склад ума и не попадись ему в руки некий странный рог.

На хуторе близ Кульковки вовсю бушевало строительство – возводилась внушительных размеров сыроварня. В самом поместье тоже кипела работа – ремонтировался дом, ставился новый хлев, мостились камнем дорожки. Вся эта деловая суета и сытые лица работников должны были бы радовать глаз. Однако насторожило Чуева одно-единственное обстоятельство – ни разу не попались ему на глаза ни коровники, ни коровы, ни даже их лепёшки. Странность эту Григорий списал на то, что богатый помещик, дабы не дышать навозными парами, отдалил стада, держал скот на лугах, ближе к воде, к сочным пастбищам.

— Какое же у вас поголовье, Елисей Гаврилыч? – сытно, по-деревенски, отобедав, и уже закусив чарку "горькой" малосольным огурчиком, поинтересовался Чуев.

— Пять сотен! — не моргнув, ответил Кульков. — Тышшей хочу обзавестись. На то одолжить милости и прошу.

Кульков хлопнул рукой по толстой подшивке купчих.

— Вот, взгляните, — он ткнул пальцем в первую попавшуюся бумагу, — крупного рогатого скота две головы живым весом таким-то.

Послюнявив палец и перелистнув страницу, Кульков продолжил:

— Крупного рогатого скота три головы живым весом таким-то. Вот ещё две головы... вот одна, ещё две...

— А где же вы их держите, скажите на милость? Я, признаться, окрест ни единого кизяка не встретил. Любопытство распирает, ей-богу, — даже без намёка на подозрения, спросил Чуев.

— Там, — нехотя махнул себе за спину Кульков. — Давайте-ка ещё по стаканчику! – шмыгнув носом, предложил он.

Чуев от выпивки не отказался, однако и после третьего захода отмашками помещика не удовлетворился.

— И все же, где? – не унимался он.

— Ну, что вы заладили – где, где? В этой... как её, господи, запамятовал... В загоне, будь он неладен! Глашка! Ещё настойки подай!

— И огурчиков, Глафира, будьте любезны! — дополнил Чуев. – И где ж тот загон, осмелюсь спросить? — завёл он новый допрос.

Домовая девка мигом выставила на стол бутыль настойки и миску с огурцами, собралась уже уйти, но была поймана Кульковым за подол.

— Постой-ка, Глафира! А ну-ка доложи господину сыщику, в каком месте у нас нынче загон? — потребовал охмелевший барин. – А то, вишь ли, он помещичьему слову не доверяет!

— На лугу коло речки, — хмыкнув, ответила девка и, вырвав подол из хозяйских рук, выскочила из комнаты.

— Ну, тогда ещё по стопочке на посошок, так и быть, — удовлетворился ответом Чуев.

Глафира подтвердила предположение о месте содержания коров, но даже во хмелю Чуеву казалось странным, что уж как-то больно долго Кульков юлил и увёртывался от ответа. Купчие с эдакой театральностью листал, и громко так декламировал – "крупного рогатого скота...". Не встречал прежде Чуев в крестьянских купчих таких безликих обзывательств коров. Бычка, допустим, продают, так и пишут – бычок-погодок. Или, например, корова не тельная, а то и просто тёлка. А тут эка завернул!

Решил Чуев на обратном пути всё же заглянуть на луг, воочию оценить масштабы кульковского хозяйства. Вдоль берега приказал возничему ехать. Тот хлопнул вожжами, громко причмокнул, как только кучера и умеют, и потряслась бричка по пыльной дороге к реке.

— Тпру! Стоять, родимая! — ухватив кобылу под уздцы, выкрикнул вдруг здоровенный детина с топориком за кушаком. Выскочить этот косматый разбойник мог только из терновника, что непроглядной стеной вставал у правого края дороги. Слева же, у самой кромки, землю разрывал острый край оврага. Для засады лучше места и не придумать, потому как сворачивать некуда.

— Кто такие?! Какого ляда сюды заехали?! – гаркнул детина, сердито глядя на Чуева.

— Акционерного банка старший детектив, — живо протрезвев от неслыханного хамства, отозвался Чуев. – Как смеешь, наглец, дорогу преграждать?!

— Вертай взад! – снова гаркнул детина. – Чужаков пущать не велено!

— Да какой же я, дурак, чужак? Я детектив! Сыщик я!

— Мне разницы нету — хоть дурак, хоть сыщик! Пущать велено только своих! Ехай на хутор, ваше благородь! Тута ни гати, ни моста нетути. Ехай отсель!

Доброжелатель

Бричка пылила назад, в город, мимо стройки, мимо крестьянских развалюх.

«Эка у этого Кулькова все обставлено», — думал Чуев, — «Охрана не хуже, чем в банке! Кого зря близко к загону не допускают. Неужто воровства опасается?».

Таких строгих порядков у местных помещиков Чуев ещё не встречал, потому отрекомендовать Кулькова руководству банка старший детектив решил положительно. А подводы с флягами всё шли и шли, словно подтверждая правильность чуевского решения. Ну, какое тут может быть намеренное банкротство, ежели подводам конца-края нет?

Миновали мост, когда бричку нагнал верховой – усатый мужичок годков под тридцать в сером армяке и картузе набекрень, из-под которого выбивался рыжий курчавый чуб.

— Вы, стало быть, к Елисею Кулькову банком отряжены? — спросил верховой, поравнявшись с бричкой.

«То ли чей-то приказчик, то ли бедный родственник кому-то из окрестных помещиков», — на глазок определил Чуев, и кивнул лениво.

— Надул вас Кульков! – заявил мужичок. – Нету у него коров! То есть, конечно, они есть, но не столько, чтоб молоком полгубернии залить.

— Так есть или нету? Вы, уж, братец, определитесь, — сказал, хмыкнув, Чуев.

— И полусотни голов вряд ли наберётся, ей-богу! Да я сам стадо то недоделанное видел!

Мужичок усердно прятал левую часть лица, но Чуев успел приметить, начавший желтеть синяк под глазом. Это внушало доверие.

«И тебя, братец, похоже, тоже увидели, да по мордасам надавали, чтоб не совал ты свой нос в чужие дела», — подумал Чуев.

Впереди снова показалась подвода с флягами. Чуев меланхолично взглянул на неё, после на верхового.

— Откуда же, по-вашему, молоко?

— А это уже самая натуральная бесовщина, доложу я вам! — зашептал мужичок. – Вот эти, — он кивнул в сторону подводы, — молоко берут в старой штольне в горе. Туда, поди, лет сто уже никто не заглядывал. Откуда там молоко может взяться? Неужто оно из-под земли ключом бьёт?! С дьяволом Кульков связался, сатане душу продал! Истинный крест, говорю я вам!

Чуев снова хмыкнул. Он готов был захохотать, но сумел сдержаться.

— Так отчего же Кульков у дьявола ассигнациями или золотом за душу не взял, а лишь каким-то вздорным молоком, которое того и гляди скиснет? С молоком уж больно много мороки, братец вы мой!

Похоже, верховой прежде не задумывался о таких простых вещах, потому взгляд его теперь выражал смятение.

— Ну, так я же сам его видел... — после долгой паузы, пожимая плечами, промямлил мужичок. – Вот, не дальше той подводы от меня пролетел!

— Кто пролетел-то? — устало выдохнул Чуев. – Дьявол, что ли?

— Ну да, — без обиняков подтвердил мужичок. – В прошлом году... — начал он, но вдруг запнулся. Однако, подумав мгновенье, махнул рукой и продолжил: — Был грех, зашёл я в кульковский лес с ружьишком. Так, поглядеть только. Ей-богу, и разу не стрельнул! — он живо перекрестился. — Слышу – выстрел, а вслед сам сатана над соснами пролетел, да так быстро, что аж макушки срезало. А ещё, — верховой наклонился, чтобы быть ближе к уху Чуева, — рог он потерял! Я тот рог на погосте схоронил. В церкву-то нести не решился, а где ещё освящённое место, кроме погоста? Тут недалече, ежели взглянуть желаете.

— Дьявол? – опять хмыкнул Чуев. – Рог потерял?!

— Именно-с!

— А вы, братец, живёте-то где? Все ли дома у вас? – Чуев покосился на верхового.

— Недалече тут. А семьёй не обзавёлся ещё. Была у меня одна...

— Не надо об этом, — печально вздохнув, прервал Григорий. – Вижу, некуда мне деваться... Показывайте дорогу, раз уж всё тут у вас недалече.

Вскоре Григорий держал в руках нечто, действительно, напоминающее рог. Был он намного больше любого коровьего, не пустотел, оттого и довольно тяжёл. Цветом – угольно чёрен, а структурой походил и на эбонитовую палку, которой фокусы с прилипанием бумажек им в гимназии на уроке естествознания показывали. В месте слома имел рог ростовые кольца: ровные, будто циркулем начертаны. Оттуда же торчал пучок тонюсеньких золотистых волосинок.

— Однако, у этого вашего дьявола, — рассудил Чуев, — должно быть, здоровенная голова! И шея! Сильная, в смысле, шея.

— Ага, — радостно кивнул мужичок.

— Улика! – объявил банковский детектив тоном, не терпящим возражений. – А улике должно быть приложенной к делу. Изымаю!

Сам сыщик расписки не предложил, мужичок о такой процедуре и слыхом не слыхивал, так что рог оказался в полном личном распоряжении Чуева безо всяких формальностей и обременений.

Шпион

Обёрнутый газетой рог хранился в тумбе стола в кабинете Чуева. Хранился беспокойно. Истязала Чуева неуёмная жажда вновь и вновь взглянуть на диковину, потому рог раза по три на день перекочёвывал из тумбы на столешницу и назад. Газета, и та быстро истаскалась, а душа Григория – субстанция куда более организованная, тонкая и ранимая – и вовсе истекла кровью. Когда взгляд скользил по гладкой матовой поверхности рога, вскипал мозг в попытках постичь истинное назначение этого предмета. Глупости о дьяволе с отшибленным рогом Григорий отбросил сразу. Он долго разглядывал сквозь лупу тонкие волосинки, торчащие на месте слома, и утвердился, что это золочёная медь, а то и вовсе золото. Посему рог определённо – часть какой-то электрической машины. Всё, что касалось электрического тока, по мнению Чуева природу имело загадочную, для постижения которой требовалась очень высокая степень образованности. Вряд ли помещику под силу сотворить такое. Однако, сопоставляя факты, Чуев пришёл к выводу, что внезапным богатством Кульков обязан именно машине, часть которой, обёрнутая в затасканную газету, и лежала в тумбе чуевского стола. Это внушало оптимизм.

"Сыскное агентство Г.А.Чуева", — такая вывеска у входа в здание с колоннадой, с гранитными порогами, с массивными дубовыми дверями всякую ночь стала сниться Григорию Андреевичу, и он уверовал, что эти сны вещие.

Закончив очередное дело, подал Чуев прошение о недельном отпуске, и получил оный без промедления.

Ехать просто так к Кулькову, допытываться, что да как – дело абсурдное и безуспешное. Начнёт юлить, отговариваться, а то просто прогонит взашей. Охранники у него – бугаи, приказчику по мордасам-то насовали, синяком, ходил, подсвечивал.

Решил Чуев подрядиться молоковозом, с порожней подводой в ту самую штольню попасть, а там уж он разберётся, что к чему.

Небритым, нечёсаным, сообразно одетым, с клюкой, с холщовой котомкой на плече, похромал Григорий в трактир на выселках. Выведал там, что полные, охлаждённые в штольне, фляги грузятся затемно, укутываются соломой, и вывозятся в ночь, дабы не скисло молоко по дневному пеклу. Такое положение было на руку. Кто там, в потёмках, разберёт – свой возница или приблудный какой? Оставалось лишь добыть подводу с флягами.

Чуев и без того знал, что пристрастны молоковозы к водке, а тут приметил одного особенно на это дело падкого. Подпоив его изрядно, напросился Григорий подвезти его до кульковских угодий, мол, в косари к помещику наняться решил. По рукам ударили, выпивки ещё с собой прихватили.

Всё случилось, как Чуев и планировал. Возница скоро набрался до невменяемости, только не спалось ему никак. Пришлось тычком меж глаз помогать.

Охранники трапезничали у кострища, пропустили Чуева без досмотра. К штольне лошадь привезла сама: ей-то привычно безо всяких понуждений тамошними дорогами ходить. Привела и встала у сводчатого кирпичного входа.

Из нутра горы наружу пробивался тусклый свет. Навстречу никто не выходил. Каковы тут порядки, Чуев представлял смутно. Ясно, что за просто так, безо всякого учёта, фляги никто наполнять не станет. Выходит, должен где-то сидеть учётчик, да и без грузчиков не обойтись: фляги тяжёлые, ручки у них врастопырку, одному несподручно таскать.

Немного выждав, решил Григорий идти прямиком в штольню: подвернётся случай, так сразу и спрятаться где-нибудь, а нет, так сообразно обстоятельствам поступать.

— Кто таков? — услышал Чуев, войдя озираясь, в широкий, освещённый электрической лампой коридор. — Рожа, вроде, знакомая, а не признаю!

На лавке вдоль стены строгал ножом палку тот самый косматый верзила, что хамски развернул чуевскую бричку, не пропустив вдоль реки проехать.

Отчего-то вспомнился Григорию мужичок-приказчик с синяком под глазом.

«Посмеет ли, мерзавец, быть, если признает?», — подумалось вдруг. И тут же другая мысль мелькнула: «Посмеет, потому как не банковский детектив перед ним, а оборванец и вор. Так и объявит, коли что».

— Григорий я. Замест Тихона приехал. Хворый он нынче. – Чуев решил говорить, хоть не всю, но правду, дабы не усугублять своего положения, если что не так выйдет.

— Вот, и что ты с ним будешь делать, а? Опять в запой ушёл, шельма щербатая! — возмутился верзила.

Отлегло немного от чуевской души. Подмены, выходило, у возниц не редки. Да и верзила сидел на лавке смирно, продолжал строгать свою палку.

— Ну, давай, Григорий, неси сюды порожние фляги, полные грузи, — вдруг хохотнув, скомандовал он.

Делать нечего, пришлось Чуеву таскать фляги. Пока сносил в штольню порожние, едва не столкнулся с белобрысым отроком, прошмыгнувшим из-за полога и вмиг сгинувшим в густой лесной темноте.

Полные фляги Чуеву поддавались с трудом. Он их и катать пытался, и одной рукой волочь за собой, и двумя надрывался поднять. Взмок, упыхался, обессилил. Верзила помогать и не думал, а всё подстругивал свою палку да иной раз давился от смеха, глядя на чуевские мучения.

— Ладно, Григорий, будя тебе пупок-то надрывать, — сжалился, наконец, верзила. — Сядь, перекури.

Чуев молча утёр пот рукавом, уселся на скамью.

— А я ведь тебя, ваша благородь, признал, — сказал, засмеявшись, верзила, предлагая Чуеву табаку. – Да ты не дёргайся, сиди уже смирно! Куды тебе, разноногому, бежать-то? Всё одно догоню.

Понял Чуев, почему так не нравились ему эти хохотки да ухмылки.

— Ну, ваша благородь, мужицкой доли нюхнул? – верзила снова засмеялся. — Готовсь, назавтра хворым сляжешь. Это, ваша благородь, с непривычки хуже, чем с перепою! Бывал с перепою-то?

Чуев заподозрил нехорошее.

— Побьёшь? — прямо спросил он.

— Бить не стану. Зачем? Моё дело такое – словил, придержал, с рук на руки отдал. Я Никитку за барином послал. Вот-вот явится, перед ним и будешь ответствовать. Отдышись пока, а то скажет барин, что уморил я тебя.

Штольня

На столе в тесной коморке лежали отдельно – холщовая сумка и всё её содержимое, среди коего и чёрный обломок, похожий на рог.

По одну сторону стола сидел, опустив голову, расстроенный полным провалом шпионской операции, Чуев. По другую сторону, не скрывая крайнего неудовольствия, расположился Кульков.

— Ну, и как прикажете с вами поступить, милостивый государь? — спросил Кульков. – Это же надо было такое вытворить! Подсудное, ведь, дело, ей-богу!

Чуев шумно вздохнул. Он, конечно, знал, что дело не подсудное, но уж точно предосудительное. Хрен, однако, не слаще редьки – и так, и сяк удар по репутации сокрушительный.

— Это у вас откуда? — спросил Кульков о роге. – Украли?

— Да как вы можете!.. — вспыхнул вдруг Чуев, но тут же снова поник. – Приказчик вашего соседа нашёл это в лесу: в вашем лесу.

— Ну, конечно! – воскликнул Кульков. — Мне бы стоило и самому догадаться! Наш пострел и тут поспел! А мы ведь эту штуковину обыскались! Лес прочесали вдоль и поперёк! Под каждый куст, под каждую травинку заглянули!

— Что это? — слегка оживился Чуев, понимая, что хоть и невольно, но услужил Кулькову, вернув нужную вещь. Значит, вправе теперь рассчитывать на некоторую снисходительность.

— Это вас привело на мой склад? — спросил Кульков, с явным ударением на слове "мой". – Огорчили вы меня, господин Чуев! Ой, как огорчили! Могли бы и напрямую обратиться, а не строить из себя... шпиона! Двадцатый век на дворе! Мы же с вами цивилизованные люди!

— Вы бы от меня отмахнулись, — ответил Чуев.

— От этого?! — Кульков ткнул пальцем в рог. — От этого так просто не... Впрочем, вы правы, но тут уж, простите – c'est la vie, как говорят французы.

— Так что это? – спросил Чуев, ещё более воспрянув духом. – Приказчик под присягой готов клясться, что вы продали душу дьяволу, а этот предмет – не что иное как его рог. Часть, по крайней мере.

— Надо же, душу дьяволу! — Кульков захохотал. — Вы серьёзно?! Я?! За молоко?! Ну и дурак же ваш Гуньков! Уморили, ей-богу! Ладно, — махнул он рукой, — чёрт с вами, пойдёмте. Все равно ведь не отвяжитесь. А когда всё узнаете, так и не расскажите никому, если репутацией и местом в банке дорожите. У вас там, я слышал, сумасшедших не держат, так ведь?

Внутри, где потолок штольни устремлялся вверх, а стены расползались в стороны, пахло молоком и сеном. Кульков провёл незваного гостя мимо ряда высоченных, метра под три, дубовых бочек.

— Смысл содержания молока в штольне прост, как число пи! — великодушно принялся пояснять Кульков. — Слышали о числе пи?

— Признаться, не припоминаю, — несколько смутился Чуев.

— А я, представьте, не только слышал, но и самолично видел! — с гордостью продолжил Кульков. — Надеюсь, хотя бы про цельсии вы осведомлены?

— Обижаете...

— Так вот цельсии в горе круглый год одинаковые и очень подходящие, — утверждал помещик. – Посему молоко не киснет в жару и не смерзается даже в лютый мороз!

В следующей галерее взору Чуева открылась картина более любопытная. Прямо посередине стаяло нечто монументальное, похожее на паровоз, лишённый колёсных пар, а заодно, и трубы. Пространство вокруг до самого полотка было завалено сеном.

— Вот она – моя корова, — объявил вдруг Кульков.

— Кто корова?! — опешил Чуев.

— Вот это и есть корова, — Кульков широко и радостно улыбнулся. — Я же вам говорил, что, узнав правду, рассказать о ней никому не посмеете, — он улыбнулся ещё шире. — Да, эта штуковина с паровозным котлом и есть корова!

— Вы надо мной смеётесь, да? – бестолково хлопая глазами, спросил Чуев. — Издеваетесь?

— Отчего же? Вовсе нет. – Кульков подошёл к большому бункеру у основания своей коровы. – Вот сюда набрасывается сено или солома. Сюда льётся вода. Вот здесь, — он похлопал по котлу, — у неё желудок, а вот тут, — он сделал шаг вдоль котла, — молочные железы, собственно, вымя. Отсюда молоко по керамическим трубам течёт в бочки, из них во фляги, ну и дальше в город или на сыроварню. Вот и всё, и вся корова! Простая, смирная, не мычит, не бодается и кыпыде хорошее.

— Копыта, — машинально поправил Чуев. — Только не вижу копыт.

— Кыпыде! – горделиво провозгласил помещик. — Это значит, что жрёт в меру, молока даёт много, а навозу от неё мало. Вот что такое кыпыде!

— Слаб я во французском, не взыщите, — отозвался Чуев. – А, прошу прощения, откуда ваша, с позволения сказать, корова тот самый навоз выкидывает? – продолжая считать все услышанное шуткой, сострил Чуев.

— Да вы, Григорий Андреич, умный и проницательный человек, оказывается! — откровенно захохотал Кульков. – Отходы собираются вон в тот бак. После из них газ и электричество для нужд моих гостей делаем.

— Гостей? – снова удивился Чуев.

— Да, гостей. Тех самых, что потеряли эту штуковину, — Кульков повертел в руках рог. – Вот, сейчас вернём им потерю, и пусть уматывают! Признаюсь, как на духу – устал я от них безмерно! Гости, знаете ли, хороши на день-два, а когда уж второй год гостюют, это, простите, перебор. Голова кругом от них, ей-богу! Теперь-то, наконец, починят свою летающую кастрюлю и уберутся восвояси. Тьфу-тьфу-тьфу!

— Господи святый! – запричитал вдруг Чуев. – Что здесь происходит?! Железная корова, гости на аэроплане... Какие ещё чудеса вы мне покажете, Елисей Гаврилыч, чтобы я окончательно и бесповоротно спятил?!

— О, нет, Григорий Андреич, не на аэроплане они летают, а в кастрюле! Здоровенная такая кастрюля! И не только по воздуху, а и по времени! Пойдёмте-ка, я вам их покажу, — взяв ополоумевшего уже Чуева под руку, сказал Кульков.

— Вот, полюбуйтесь! – Елисей Гаврилович поддел пальцем полог в дальнем углу галереи.

Чуев заглянул в образовавшуюся щель.

Свет за пологом был как будто натуральным солнечным, хоть и находилась галерея глубоко в горе. Люди внутри ничем особенным не отличались. Разве что, облегающей одеждой. Казалось, они там — лиловые, зелёные, бардовые – разгуливают голышом. Особенно впечатлила Чуева стройная "лиловая" блондинка, что поднялась с самого обыкновенного дивана и теперь потягивалась, высоко подняв руки.

— Хватит пялиться! — шепнул Кульков и вернул полог в прежнее положение.

— Э-э-э-й, — отвесив челюсть, и бестолково жестикулируя, попытался возразить Чуев, но уступил.

— Да, это они соорудили железную корову! А что, им жрать надо? Надо! А мне какой интерес их просто так кормить? Никакого! Да и на всю эту ораву продуктов не напастись, полтора десятка одних только бычков сожрали! Вот и договорились мы – они мне механическую корову, я им харчи. Сами-то они далеко от своей кастрюли отойти не могут – какой-то у них там миг...кли... тьфу, чуть не ляпнул непотребное! Язык сломаешь, что там у них! Сидят, в общем, тут, аки псы цепные.

— Зачем, спрашиваю, припёрлись, — продолжал Кульков, выводя окончательно одуревшего Чуева из галереи. – В этой, говорят, штольне нашли некую машину неопределённого времени постройки. Она, говорят, и простая и сложная одновременно. Это они уже после допёрли, что сами корову-то мою и смастерили. Дурачье, правда?.. Вы в порядке, друг мой? Пойдёмте-ка, Григорий Андреич, тяпнем по стопочке. Оно, глядишь, легче и станет. Я поначалу тоже шибко ошалел. Долго настойкой отпаивался.

Кыпыде

Кульков протёр ветошью свою новую берданку, собрался уже закинуть её на плечо да выходить, но приспичило вдруг по нужде. Живо скинув амуницию, добежал он до уборной, дверь за собой захлопнул, присел и... как будто угадал, что вот сейчас, сию минуту обронит он в самую дырку ингушский кинжал, за который намедни три рубля Картузову отвалил! Хлопнул рукой по пояснице, едва успел поймать. Полегчало на душе... вдвое.

В лес Елисей отправился в хорошем настроении. Насвистывал, пока в самую глухомань не забрёл. Тут шуметь, добычу спугивать уже не стоило: у подножья горы давеча видел он кабаньи тропы. Остановился, вслушался в лесные звуки: поскрипывали от ветра деревья, дятел стучал неподалёку. Огляделся: подстилка на тропе потревожена. Хотел по следу идти, да подумалось вдруг, что если тотчас с места сдвинется, неприятность наживёт. Так и вышло: ворона капнула у самых его ног. Задрал Кульков голову, погрозил вороне пальцем:

— Ишь ты, шельма! Вот я тебе!

Дальше шёл смело, без подспудных мыслей. Тропа к самой горе завела. Вглядывался в свежие борозды, ворошил подстилку, сравнивал: одинаково сыро, значит, кабан рядом. Шорох от кустов, шагах в тридцати, долетел. Вскинул Кульков берданку, нацелил.

— Не стреляй, Елисей Гаврилыч! — завопил вдруг кто-то. – Не стреляй, Христом-богом молю!

Кульков ружья не опустил, насторожился, вгляделся.

— Выходи! Кто таков?! — приказал Кульков.

Приказчика соседа своего, он признал сразу, как тот только нос из-за кустов высунул. Водился грешок за Гуньковым – любил по чужим вотчинам шастать.

— Я тут, Елисей Гаврилыч, это... — начал оправдываться Гуньков, — грибы, ага...

— Грибы? С ружьём, значит. Замест палки, поди? – почесав затылок, съязвил Кульков.

Гуньков виновато двинул ружьё дальше за спину, будто там его не видно, тоже почесал затылок, отчего картуз его сдвинулся чуть ли не на нос.

— Глаза бесстыжие прячешь? – выкрикнул Кульков. – А ну пшёл вон отсель! Давай-давай, проваливай восвояси, а то как пальну ща!

Гуньков испытывать судьбу не стал, проворно развернулся и быстрым шагом направился вдоль груды здоровенных замшелых камней.

— А ну стой! — выкрикнул Кульков. — В руке что?

— Да вот, валялось тут, — Гуньков показал какую-то чёрную штуковину, похожу на коровий рог-переросток.

— В моём лесу не валяется! В моём лесу лежит! Клади, где взял!

Гуньков бросил рог в бурьян у камней и поспешил с глаз долой.

Кульков поднял рог, повертел его в руках. Что за штуковина такая, так и не сообразил. Оглядевшись, в поисках места, присесть, наткнулся на щербатую кирпичную кладку поодаль. Прошёл, любопытства ради, туда, обнаружил заброшенную штольню. Прикоснулся к кирпичной арке, ощутил ладонью сырость и прохладу. И почудилось вдруг Елисею, что из нутра горы потянуло свежим сеном и молоком.

— Кыпыде, — выдохнул Кульков, взявшееся невесть откуда в голове словечко.

На золотом крыльце сидели...

На золотом крыльце сидели...

Вначале было слово, и это слово было ­ "выручай".

– Жора?

– Допустим.

– Выручай.

Вот так и начался наш разговор: с условного рефлекса, сработавшего нехуже, чем у собаки Павлова. Обычно, после того как неизвестный абонент произноситсакраментальное – "выручай", он тут же начинает просить денег.

– Ты кто? – спросил я.

– Веник, – заявил смартфон с легкой досадой в голосе.

– Не понял.

– Веник, Веня Климов! – торопливо пояснял мобильник. – Школа...пещера, речка, сплавы...

Ответил я не сразу. Детсадовская "горшковая кавалерия" иприключения в местах "куда мамка ходить не велела" – это, конечно,замечательные воспоминания, но было ещё кое-что.

Встретились мы с Климовым случайно на каком-то жутко официальноммероприятии: к тому времени давно уж друг друга из виду выпустили. Не подал мнетогда руки друг детства, сделал вид, что обознался я. С тех пор не стало дляменя Веника, умер: помню, рюмку коньяку по такому случаю, не чокаясь, тяпнул.

Выходило, воскрес господин олигарх Климов, с просьбой к смертномуобратился. Сбылась мечта идиота – пришло время отмщенья, но перегорело жедавно.

– Не ожидал, – выдавил я.

– Я всё объясню, – мгновенно отозвался Климов. – Можешь подхватитьменя в центре?

– Где?

– Соборная, три.

– Жди.

Подъехав по адресу, я выглянул из машины, выискивая на улицерафинированного олигарха. Подходящих типажей не обнаружил, зато какой-тохипстер радушно помахал рукой и двинулся в мою сторону. В этом доходягесквозило нечто, но... Я бы не узнал Веника, даже если бы столкнулся с ним вприхожей собственной квартиры. Лысая, как коленка, башка, круги под глазами,взгляд полусонного карпа, трёхдневная щетина, пуловер, джинсы, кеды.

– Нет, не наркотики, – Веник, захлопнул за собой дверь.

Я промолчал лишь потому, что пытался спрятать выдох облегчения: нестанет умолять дать денег на дозу.

– Рак, - невесело улыбнувшись, сказал он. – Но я не бедная обречённаясобачонка, страждущая сострадания. Договорились?

Я кивнул и протянул ему руку.

– Я не извиняться приехал, хотя, и за этим тоже, – сказал Веник, когдамы встряли в пробку на Ватутина. – Да, извини. Это сложно и долго объяснять, ноиногда ради хорошей сделки приходится жертвовать многим. При другихобстоятельствах, в другом месте и окружении всё было бы совершенно иначе,поверь.

– А ты попробуй, Веник, раскрой мне глаза на прозу жизни. Я же нескудоумный вроде, пойму, – сказал я, чтобы он знал – расчет между нами пока несостоялся. Не думал, что в ответ он начнёт нести ахинею, но я слегка ошибся:

– Прости за откровенность, Жора, но человек, знаешь ли, в принципеодинок: рождается, живёт, страдает и умирает сам – никто за него этого несделает. Компании собираются для войн, работы и развлечений. Погуляли,поболтали, разошлись, и каждый переключается на себя, на что-то повседневное, обыденное,личное. Выходя из гостей, захлопнув за собой дверь, ты вздыхаешь с облегчением– ты освободился от глупой роли, от душной маски. И там, за дверью, там тожевздыхают и с ненавистью смотрят на гору грязной посуды, на крошки на полу. Содиночеством нужно смириться, с ним нужно научиться жить.

– Ну, ты брутальный тип! Ты мне это в виде конспекта сделай, а то я нихрена не понял! Ладно, проехали. Забей. Кто старое помянет...

Пора было закрывать эту неприятную нам обоим тему. Тем более что егопопытка прояснить ситуацию выглядела не то, чтобы жалко, но как-то уж слишкомвитиевато.

– Предлагаю заехать в одно уютное местечко, выпить по чашечке кофе.

Он кивнул и продолжил уже по делу:

– Пещеру страха помнишь? Мне надо туда попасть.

Из оторопи меня вывели протяжные гудки машин сзади.

– Тебе или нам?

– Одному мне не обойтись.

Вот так, приезжает друг детства, оплевавший всю душу, и сходу проситпойти с ним в пещеру, в которой мы когда-то оба едва не наделали в штаны.

– Зачем? - вопрос я урезал сознательно: как поймет, так и ответит. Содной стороны — зачем это мне? С другой – зачем туда лезть в принципе?

– Мне нужно убедиться кое в чём, - пространно ответил Веник.

– Знаешь, при других обстоятельствах я бы запросто... Вот почему тыобратился именно ко мне, а? Сдалась мне эта пещера! Я что, жить без неё немогу? - я не выдерживал напора его зашкаливающего эгоизма.

Веник оказался готов к моему демаршу, потому принял его без эмоций.

– На это есть масса причин, – сказал настолько тихо, что мне почтипришлось оттопыривать ухо. – Во-первых, так уж вышло, что ты единственный, комуя могу доверить это, не заботясь о последствиях. Во-вторых, ты вообще помнишь,зачем мы туда лезли?

Разумеется, мы искали клад, пиратские сокровища. Мы были детьми, и какнастоящие активные адекватные дети, мы находили приключения на собственныезадницы по дюжине раз в день.

– Ты рассчитываешь, что я куплюсь на какой-то глупый клад? Веник, тыне заметил – я уже взрослый дядя, и я знаю, где надо искать клады! Они растутна моих участках! Ты знаешь, я держу бизнес: у меня есть маленький питомник.Так вот, я выкапываю свои сокровища тысячами! И они неплохо расходятся, междупрочим.

– Купишься, – сказал Веник без доли сомнений. – На случай, если тамвдруг не окажется клада, я тебе его организую. Акциями. Ликвидными!

– Ты решил, что придумал оригинальный способ нанимать друзей? Так тыего придумал!

В клад я не верил, но уловил одно - если прижимистый Веник готоврасстаться с энной суммой, значит, ему, стоящему уже одной ногой в могиле,позарез нужно в пещеру. При таких делах, я и безо всяких бонусов не смог быотказать в помощи. С другой стороны, если ему не нужен клад, то что ему нужно?Похоже, что в горе можно найти нечто в разы более ценное.

Город рядом, но места там дикие. С одной стороны гору сточила река:меловые берега обрывистые, рыхлые, по ним никому не подняться. Две другиестороны срезаны оврагами, заболочены. Детьми, в паводок, мы заплывали на плотув устье оврага, причаливали, где склон казался преодолимым. То был нашсобственный Эверест и мы покоряли его. Отцовские мусаты впивались в землю, мыкарабкались на самый верх, чтобы просто заорать там во всю глотку. Почтинаверняка нас никто не слышал, но какое это имело значение...

Искать клад придумал Веник, осиливший за зиму "библиотеку приключений".Он чесал лоб, слюнявил палец, щурился на солнце и вёл в гущу леса.

Лет триста или даже пятьсот назад там добывали мел. С тех пор короткиеобрывы выработки осыпались, потемнели, обросли бурьяном и кустами. Лес поглотили подъездной путь, о существовании которого лишь намекал едва заметныйступенчатый срез, уходящий к пологому склону.

Мы бродили меж деревьев, ковыряли палками лесную подстилку. Находилиржавые железяки, осколки керамики, битое стекло и прочий хлам. Нам было весело,пока Веник не оступился и свалился на муравейник. Вытряхнув из-за шиворотамуравьёв, Веник заявил, что уже был здесь когда-то, что искал и даже нашёлклад, но только не помнит, когда именно. Слово "дежавю" мы ещё незнали. Я посмеялся, сказал, что раз так, то искать больше нечего. Веникобиделся, полез вверх по склону.

– Вот он – вход! Я говорил! Я знал! – закричал Веник, держась рукой заветки лохматого куста.

То, что мы назвали пещерой, больше походило на обычную яму посредистарой выработки. Конечно, мы туда полезли: мы же были кладоискателями!

Спускались по верёвке, привязанной к кусту, подсвечивали спичками. Всёбыло хорошо, пока ход, по которому мы ползли вглубь горы, не привёл нас вширокую галерею. Теперь, спустя три с лишним десятка лет, я понимаю, что насиспугал сквозняк, но тогда!.. О страх и ужас! Сама пещера вдруг завыла,заскулила, застонала! Что-то зашевелилось в темноте: летучая мышь или другойзверёк, не знаю. Выяснять было уже некогда, мы бросились назад. Кто первый, ктовторой – не помню, не важно, мы драпали со всех ног.

Спустя годы найти яму на крутом рыхлом склоне – задача не из лёгких.Впрочем, я даже и не собирался напрягаться по этому поводу. В глубине душинадеялся, что мы с умным видом пару-тройку часов походим по лесу и вернёмся нис чем. У Веника был совсем другой настрой. Внятного ответа я так и не дождался,но ведь не ради же пустой прогулки он приехал. Экипировался Веник так, будтособрался в Гималаи.

До этого верхом я ездил всего один раз - примерно во временакладоискательства. Может, чуточку позже, но снова в компании с Веником. Последолгого нытья - "ну, дядь, ну пожалуйста" – нам позволили проехать покругу на лужайке у конезавода.

Лошадь – животное достаточно умное, чтобы не "рулить", но ненастолько, чтобы не кланяться каждой встречной ветке. Однако лучше плохо ехать,чем тащить на себе поклажу этого чокнутого олигарха.

Какое-то время мы оба молчали, если не считать коротких реплик,пущенных в пустоту, при очередном уклонении от встречных веток.

– И всё же, зачем? – в очередной раз повторил я вопрос, когда мы обаспешились и повели лошадей по уздцы.

– Узнаешь, когда придём.

– Слушай, формально мы уже на месте!..

– Мне нужна твоя помощь, - прервал меня Веник. – Ты понимаешь, что я -не жилец? Максимум – год. Просто помоги мне и всё.

Он вынудил меня умолкнуть: просьба умирающего - закон.

Мы шли по срезу, который когда-то служил дорогой. Чередовались широкиеплощадки, обрушенные штольни – одна, вторая, третья. Какая по счёту наша? Зачемона Венику? Чтобы найти какой-то глупый клад и умереть: поставить галочку вдлинном перечне жизненных достижений?

На четвёртой площадке Веник объявил привал. Сначала я решил, что мынемного посидим, перекурим и двинем дальше, но Веник принялся снимать с лошадипоклажу.

– Ты думаешь, здесь? - спросил я. - Сомневаюсь. Помню, обрыв былкруче.

– Начнём отсюда, чтобы не пропустить, - сказал Веник. – Кофе будешь?Мне нельзя, у меня другое пойло. – Он усмехнулся, достал из сумки примус ипочатую пачку молотой арабики, понюхал с упоением.

– Такими темпами мы до ночи не управимся.

– А нам как раз сумерки и нужны, - ошарашил меня Веник. – Разве я неговорил?

– Это ещё что за фокус?!

– Ну, извини, - Веник простодушно пожал плечами, а мне почему-тозахотелось врезать ему меж наглых глаз.

– Да ты, охренел уже просто в хлам! На, вот, тебе телефон, звони моей,объясняй, что я не с блядями тут! Давай, давай, звони!

Он взял и позвонил. Прямо так и ляпнул, что мы, мол, в лесу не сблядями, а на важном мероприятии. Я приплюсовал к списку ещё один вопрос – чегоожидать дома после этих откровений?

Причин поругаться накопилось, и это произошло. Если сделать краткуювыжимку из наших пламенных речей, то в сухом остатке выходило, что я обозвалВеника идиотом, он меня – подкаблучником. На том эмоции угасли, однако, получивновый повод "поставить вопрос ребром", я решил им пользоваться:

– Тебе не кажется, что пора бы уже внятно объяснить – за каким чёртоммы сюда припёрлись? Зачем ждать сумерек? Что ты вообще собираешься делать? Японимаю, в твоём положении... Что ты готов хвататься за любой шанс, но имей ввиду – рисовать дурацкие пиктограммы, читать идиотские заклинания, бегать сбубном вокруг костра я не собираюсь!

Веник усмехнулся и принялся что-то искать в своей огромной сумке. Ябыл готов увидеть все перечисленные атрибуты или нечто том же духе, но на светоказался извлечён прибор, по форме напоминающий шуроповёрт.

– Пойдём, – сухо сказал Веник.

Побродив с "шуроповёртом" около поросшей бурьяном выработки,Веник определился. Он воткнул в рыхлую почву, поднятую тут же, палку.

– Вход здесь, - объявил он. – Метр, полтора, не глубже. Ну что, залопаты!

– Я задал тебе вопрос, – пришлось мне напомнить.

– Не будет пиктограмм, – сказал он спокойно. – И яйцами у костратрясти тоже не будем. Войдём внутрь, ты всё поймёшь, и ничего объяснять непридётся.

Кирпичная кладка у входа оказалась полуразрушена. Лопата то и делонапарывалась на осколки кирпича. Рваные углы проржавевшего насквозь железагрозили порезами. Часа два мы убили на то, чтобы выкопать целиком сорванные спетель дубовые двери: иначе было не пролезть.

Мне доводилось слышать, что к войне всё же готовились. В лесах строилиблиндажи, делали схроны с оружием, с продовольствием, с медикаментами. Наверно,в заброшенной штольне был как раз такой склад.

Широкий коридор уходил вглубь горы. По обе стороны, насколько хваталоосвещения, виднелись проёмы.

Для этих катакомб существенной разницы между днем и ночью явно несуществовало. В любое время без фонаря делать там было нечего, потому досумерек, раз уж Венику так приспичило, мы решили привести себя в порядок,передохнуть и подкрепиться.

– Тебе не обязательно туда идти. Я бы даже советовал не ходить. Дальшея сам справлюсь, – сказал Веник, когда мы скидывали с себя пропитанные меломспецовки.

Это прозвучало настолько неожиданно, что я не сразу нашёлся, чтоответить.

– Ты прикалываешься?! Или я недооценил глубину твоей сволочной натуры?

Веник пожал плечами и безразлично произнёс:

– Хочешь – иди, но тебе может сильно не понравиться то, что ты увидишьи узнаешь. И тебе с этим жить.

– Нет, ты же меня реально уговариваешь! Теперь я просто не могу неходить! Мой организм не перенесёт такого облома!

Веник снова полез в свою роскошную сумку, вынул из её бездонных недрмаленький блокнот на пружинке, старательно вывел авторучкой несколько слов,дёрнул, сложил вдвое и демонстративно засунул листок в карман.

Перекусывали, чем бог послал. Я не рассчитывал задерживаться в лесу,потому бог посылал только Венику, но на две персоны. Сам же Веник с каждойминутой становился всё задумчивее и загадочнее, но я уже начал к этомупривыкать.

Мы сидели у примуса, жевали бутерброды с колбасой, пытались говоритьна разные темы, но всякий раз сползали то в мистику, то в эзотерику, то всмыслы бытия.

– Ты помнишь, когда впервые укололся, порезался, треснулся лбом встекло? Не трудись, не вспомнишь! Тогда ты получил опыт, после чего память осамом событии утратила актуальность, если, конечно, она не связана с чем-тоболее для тебя важным. Острый предмет, колючий предмет, обманчивый вид – этомаркеры, понимаешь? - Веник снова пытался ввинтить в мой мозг нечто заумное, ия заметил, как он, вечно мрачный, вдруг оживился, как загорелись азартом егоглаза. Это была его тема. Это явно то, что не давало ему покоя, о чём думалночами; что, подойдя к краю жизни, пытался осмыслить. Для него это было неменее важно, чем та сделка, ради которой он отмахнулся от нашей дружбы, неподал руки.

– Это маркеры, - продолжал Веник, - хранимые и применяемые тобой набессознательном уровне. Их множество, они повсюду: всякое качественноеприлагательное – это маркер. В итоге все твои знания о людях, о мирепревращаются в некий набор оттисков. Да, по своему усмотрению ты можешь что-токорректировать - дополнять, сгущать и осветлять краски, даже инвертироватьцвета, но твой мир постепенно и неуклонно упаковывается в компактный, удобный,всегда готовый к применению универсальный штамп.

Мне оставалось лишь кивать и поддакивать. Штамп, так штамп. Пусть будет,мне-то что.

– Москва... как много в этом звуке для сердца русского слилось... –вдруг вдохновенно продекламировал Веник. – Здесь у Пушкина Москва – это набормаркеров – штамп, понимаешь? Это множество в одном! Всё, что ты знаешь о городе,оно всё здесь разом!.. – Веник вдруг запнулся, осунулся, погрустнел. – Так же ижизнь, – выдавил он совсем уж печально.

Мне захотелось его немного подбодрить:

– Я говорю – Веник, подразумеваю сухопарый, небритый клубокпротиворечий, шастающий по лесу неведомо зачем.

Он натянуто улыбнулся:

– Да, наверно. Это твой личный образ, твоя обо мне память...

Веник взглянул на часы, на начинающее сереть небо.

– Всё-таки, тебе не надо туда ходить, - выдохнул он. – И знать ничегоне надо. Ради твоего же блага.

– Да ладно, - отмахнулся я. – Не пей, Иванушка, из лужицы –козлёночком станешь!

– Козлом! – с какой-то особенной интонацией уточнил Веник и сноваполез в свою волшебную сумку.

Меньше всего я думал о том, что Веник вручит мне строительную каску сфонариком, но он это сделал, и у меня не нашлось слов, чтобы выразить своёвосхищение.

В катакомбах оказалось довольно прохладно, как бывает в морге илиглубоком погребе, но неожиданно сухо. Обычно липкий мел не приставал кподошвам, и это вселяло определённый оптимизм. Веник почему-то прошёл мимо двухпервых комнат, даже не посвятив в них фонариком.

– Слушай, ты прёшь напролом. Тебе не интересно, что там? – спросил я,заглядывая в пропущенные помещения.

– Там пусто, – сказал Веник. – Не отставай, а лучше иди к выходу.

– Ага, щас! Капитан Очевидность! – я ускорил шаг.

Помещений оказалось не так много, как рисовало воображение: семькомнат по разные стороны от основного коридора. Был ещё узкий коридорчик,ускользающий куда-то вправо, но до него мы не добрались - Веник, похоже, нашёл,что искал.

Трухлявые бревенчатые стены, полуистлевшие ящики, сваленные грудой, ав углу, полусидя, скелет в кепке, в пиджаке, в галифе и кирзачах.

С минуту Веник разглядывал его, как старого знакомого; после присел,обшарил все карманы, вынул кожаное портмоне и, на вид серебряный, портсигар,поддел крышку остриём ножа.

– Что там? – спросил я, заглядывая через плечо.

– Работает! – снова невпопад ответил Веник.

Я подумал, что речь о портсигаре, но щенячья радость в голосе Веникасбивала с толку.

– Что работает?

– При инкарнации можно полностью сохранить память, – сказал Веник.

– Веник, ты шо совсем тю?! Мы прошли полмира, чтобы поглазеть на этикости?! И за эти смотрины я дома должен выслушивать хай?!

– Я шёл за уверенностью, Жора! Ты согласился мне помочь. Лучше познакомьсяс моим прошлым воплощением, – добавил он, указывая на мертвеца. - И, кстати,забери свой клад: он в вещмешке у него в головах.

– Веник, у меня есть знакомый психиатр. Лечит хорошо, берёт умеренно.Пойдём к нему прямо сейчас.

Вместо ответа Веник протянул мне ту самую бумажку, что показательнозапихивал в карман.

– Сверь данные, - сказал он и тут же принялся поджигать таблеткусухого спирта.

Пока я боролся с подгнившим портмоне, пока извлекал из него бумагипокойного, Веник бросил в стеклянную плошку горящую таблетку, сыпнул тудащепотку порошка из портсигара. Запахло корицей и жжёным сахаром.

Убедившись, что имена на листке и в аусвайсе совпадают, я невольновоскликнул:

– Ах ты, сука! Так ты полицаем был, мразь!

В эту минуту я готов был размножить Венику башку, вырвать его поганоесердце и скормить крысам. Я уже искал взглядом, чем бы зашибить мерзавца, какон вдруг выкрикнул:

– Obersturmführer,benehmen Sie sich würdevoll!*

Я замер. Я почему-то понял эту чёртову фразу,хотя не должен был: я учил французский.

От дыма и гари слезились глаза. Веник медленно погружался в Шпрее, арека быстро окуталась плотным туманом. Он, будто пена, презревшая берега,выхлёстывался на Вассергассе и стелился по мостовой, насколько хваталовидимости. Погрузка назначена на шесть утра; запас времени достаточен,ускоряться не имело смысла. Начиная с набережной, я опасался встречи с тётушкойХельгой: её дрянная привычка передавать мне узелки с мёдом и рогаликами отдедушки Генриха, просто бесила. Булочки и мёд были весьма кстати – этобесспорно, но узелки!.. Офицер Вермахта с цветастым узелком – как это глупо,ничтожно, как нелепо. Совестно должно быть, но внушения на тётушку совершенноне действуют.

В этот раз бог миловал: женских фигур с узелками на глаза непопадалось. На Гётеплац нас уже дожидались автомобили. Предстоял короткий маршдо Франкфурта, а после с эшелонами резерва на восточный фронт, куда-то подКурск или Харьков – решится на месте...

– Не козлёночком, – донёсся будто с небес грубый мужской голос,говорящий по-русски, – а козлом!

...этот мужик, этот Василий – мерзкое вонючее животное! Обещал вывестик линии фронта. Свинья, завёл прямиком в лапы партизан. Пусть подыхает, пусть!Ему всё равно не жить с его ранами, а я ещё выберусь. Я выберусь. Там, наверху,есть отверстие, в него пробивался свет.

В коридоре нашлась крепкая длинная доска, ей можно расширить дыру.

Дышится легче – здесь больше свежего воздуха. Надо спешить, спешить,пока ночь: в темноте есть шанс уйти незамеченным – на юг, к Харькову, ксвоим...

Немецкий офицер лежал с пробитым черепом в узком проходе, что казалсявходом в восьмую комнату.

– Что это было, Веник?! – закричал я, что было мочи. – Что всё этозначит?!

– Это твоё чувство вины, Дитрих, сыграло с тобой злую шутку, – отозвалсяВеник. – Ты научишься с этим жить, Жора. Я же научился.

_

*Оберштурмфюрер, ведите себя достойно!

Снежный вальс саламандры

Снежныйвальс саламандры

Кратоввернулся из душевой, продолжая насвистывать уже изрядно поднадоевшие, нобезумно прилипчивые мотивчики. а ля крисмас.. Брать с собой гаджеты на прогулкувряд ли стоило - можно разбить или потерять, а проверить входящие, пожалуй,надо и до, и после.

Пропущенныхзвонков не было: кому положено или хотелось, тот давно уже озвучил загодянатасканные из сети шаблонные пожелания в связи с наступившим Новым годом, итеперь каждый занят собой, семьями и отдыхом.

Почтовыйсервер подмигивал конвертиком сообщения. Владислав решил, что это тожезаурядная поздравительная рассылка, и открыл лишь для того, чтобы. принять ксведению. и тут же отправить в корзину. Оказалось - депеша по работе:

«Уважаемыйдепутат В.В.Кратов, доводим до Вашего сведения, что Ваша законодательнаяинициатива. О противодействии сквернословию в обществе. зарегистрирована подномером (нагромождение цифр) и в течение текущего дня будет передана ваналитический отдел. Просим Вас подтвердить указанную инициативу Вашей электроннойподписью. С уважением, канцелярия ЕГО».

«Неугомонныекакие-то», – подумал Кратов. – «Ужели не дали им каникул? Теперь они нас решиливзбодрить, оторвать, отодвинуть от атмосферы всеобщего ликования».

– Впрочем,кому я вру? Себе? Нет у меня никакой веселости, нет елочно-мандаринногонастроения, ничего нет, – проговорил он вслух, горестно выдохнув.

Кликнувкнопку «Подтвердить», Кратов заверил отправление абракадаброй служебногофаксимиле, следом на том же месте вспыхнуло «Отозвать».

Кратов свернулдулю и сунул ее в экран:

– Недождетесь!

На холме уздания пансионата снег лежал плотный, как раскатанное тесто. В низине, подтолстыми белыми шапками темнели пышные сосновые лапы, там, казалось, пушисто,рыхло, мягко; оттуда во все стороны разбегались бесчисленные параллельныеполоски лыжных следов.

Склон не былслишком крут, но спускаться без сноровки все равно страшно: лыжи сначаланаезжали одна на другую, а после удирали вперед, подобно мокрому мылу,выскальзывающему из рук. Кратов изгибался всем телом, загребал руками воздух,ловя незримую ось равновесия, и, наконец, поймав ее, проехался немного напрямых, как костыли, ногах. Когда же набираемая скорость изрядно испугалаВладислава, он счел за благо завалиться набок и долго после этого не решалсяподняться.

Двое молодыхлюдей в ярких куртках пронеслись мимо. Сзади тут же послышалось:

– Эге-гей!Дремучий ты, лес! Мальчики, ловите меня!

Молоденькая,лет двадцати, девушка в алом, с чужого плеча или купленном «на вырост»,комбинезоне, широко расставив полусогнутые ноги, распахнув руки и зажмурившись,скользила прямо на Кратова. Дабы избежать неминуемого столкновения, он проворноперевалился на другой бок. Обошлось – девушка, визжа, пролетела рядом; ее,конечно, поймали и бухнулись все вместе в сугроб.

Владиславстянул вязаную шапку, щекотавшую ему уши, обил о колено налипший снег.

Веселаяперекличка и смех сыпались отовсюду; люди – сумасшедшие нейлоновые лягушки –сновали между деревьями, врезались и падали, резвились, как дети, радовалисьзиме, ясной солнечной погоде, искрящейся снежной пыли.

Кратовсделал попытку встать, но все эти лыжи, эти палки и сами ноги, все этопереплелось столь замысловато, что было не разобрать – что именно и кудапотянуть, как изловчиться, чтобы высвободиться из капкана.

Она подалаВладиславу руку. «Тень Беатрис»: имя это он придумал сам. На гул моторавыглянув в окно, увидел как она вышла из машины, окинула быстрым взглядомздание, склон и лес, прошла в холл так легко, будто вовсе не касаясь земли, –проплыла, как тень. Было в ней что-то особенное: о таких говорят – с изюминкой.

Кратоввоспользовался неожиданной помощью, хотел поблагодарить, но не успел: «теньБеатрис» скользнула по склону – свободно, изящно, спортивно, и вскорезатерялась среди остальных «нейлоновых лягушек».

Из-за углавысыпала шумная ватага детворы: девчонки волочили за собой санки, мальчишкиобнимали листья исполинского пластикового дерева – разноцветные ледянки.Горящие азартом глаза малышни намекали Кратову, что пора бы ему уже убраться сгорки, иначе эти бесята будут врезаться в него один за другим, и вместо навыковлыжной ходьбы он получит лишь синяки и ссадины.

Мелюзгукаждый день приводили сюда кататься: неподалеку располагался корпус дочернегопансионату зимнего лагеря-санатория. С детьми всегда по две воспитательницы –строгие на вид тетки с флажками в руках – и энергичный розовощекий мужчина,похоже, тамошний физрук.

Кратов успелсбежать от бесшабашных кочевников. В этот раз получилось лучше.

«Нейлоновыелягушки» аукались уже в глубине леса. Голоса звучали одиноко и тускло,приглушенные соснами, снегом и легким морозным ветерком.

Скоро Кратовосвоился на лыжне. Местность оказалась холмистой: волей-неволей на спускахприходилось от шага переходить к скольжению. Сначала было страшно, после сталозахватывать дух, и где-то там, глубоко внутри под ребрами, начинала трепетать,звенеть струна-ностальгия.

До этого дняна лыжи Кратов становился всего дважды. Впервые – в школьные годы, ни с того,ни с сего весь их шестой. А. класс вывезли на автобусе за город и сказали – «ребята,надо!». Надо, так надо. Кожаные ремешки старых рассохшихся лыж то и делососкальзывали с ботинок. К финишу Владик тогда пришел последним – мокрым отснега, пота и слез. В другой раз, уже в студенческие годы, у Кратова была испециальная обувь, и приличные крепления с тугими механическими зажимами, инейлоновый комбинезон, и яркие перчатки, и страстное желание кататься в такомже лесу. Желание звали Полиной – Полей – Полюшкой Ерофеевой. Катались онисовсем недолго: Полина оступилась, подвернула ногу, Владислав отвел ее вединственную, снятую на день, ради хламника и раздевалки для всей их большойкомпании, комнату, и там... Разве можно забыть первую любовь?

А после онавдруг уткнулась лицом в подушку и заплакала. Владислав растерялся, говорилчто-то несуразное, совершенно дурацкое. Тайну своих слез, Полина так и нераскрыла; сразу после сессии она перевелась в один из профильных московскихВУЗов. Вскоре выяснилось, что переезд был делом давно решенным: Полин отецполучил должность в аппарате правительства и просторную квартиру впервопрестольной.

Онирасстались, чтобы время от времени вспоминать друг о друге, как о чем-то давноушедшем, но все еще волнующем.

С очереднымподъемом пришла усталость. Кратов почувствовал тупую ломоту в плечах, заныло вляжках и икрах, к тому же он натер пятку. Невдалеке, метрах в двадцати слева, вобратном направлении, как заводные неслись двое парней в облегающих костюмах.

- Витя,график! Енотова печаль, надо поднажать! – долетело оттуда.

Владислав повертелна языке эту загадочную «енотову печаль», вспомнил девчоночий «дремучий ты, лес»,интонации, с коими это выговаривалось. Выходило, что и то, и другое – суррогатыкуда более крепких выражений.

«Пора,пожалуй, поворачивать назад. Не осилю весь маршрут, нет смысла себя насиловать»,– подумал Кратов.

Вернувшись впансионат, он сходил в душевую и долго стоял под шумным конусом теплой воды,смывая с тела изнеможение, изгоняя из памяти горько-сладкие воспоминания.

Освежившись,надел свежую сорочку, повязал галстук, но, немного подумав, решил, что вновогодние каникулы можно позволить себе расслабиться; отправил сорочку назад –в шкаф, натянул джинсы, майку и просторный, ручной вязки из шерсти какой-тоособенной панамской козы, свитер, обул кроссовки.

Звякнуларында, оповещая о наступлении ужина. Заказывать в номер Кратов не стал:одиночество и без того тяготило его. В будни – не так заметно за суетой, заворохом бумаг, за разговорами о полезности, маржинальности, нужности, за поискомбаланса и «золотой середины» с сытыми волками и целыми овцами; за пленарнымизаседаниями, за пресными речами, за приветствиями в кулуарах и брошенныминевпопад фразами, такими же безликими и одинаковыми, как и собравшаяся тампублика. Вечерами тоска накидывала сети и волокла в прошлое, укоряла, требовалаизменений, ухода от механической жизни, а Кратов не мог ничего с этим поделать,он свыкся, и всякая ломка распорядка вызывала в нем беспокойство заспланированное будущее, которое он, изо дня в день не покладая рук, себеустраивал.

В просторнойстоловой пахло коктейлем из ароматов гречневой каши, ростбифа, кофе и компотаиз сухофруктов. Мельхиоро-фарфоровые звяки задавали ритм монотонному гулу,сплетенному из застольной разноголосицы.

ЗасиживатьсяКратов не стал. Перекусив на скорую руку, отправился в гостиную. Елка в центребольшого зала показалось безвкусной, почти вульгарной. Сверкающими огняминапоминала она уличную проститутку, с ног до головы увешенную бижутерией. Изглубоких кресел к камину уже тянулись ноги мужчин и женщин. Не найдя уютногоместа, Владислав прошел на веранду, оказавшуюся в этот час пустой и прохладной:скорее, по ощущениям, чем на самом деле. Недовольный взгляд какой-то тетки вчепце и фартуке кольнул Кратова. Только теперь он обнаружил, что тут вымытыполы и еще не просохло, а он наследил. Стало неловко, ведь он единственный, самне зная, зачем вышел сюда не в самое подходящее время. Он круто повернул назади, словно удирая, прячась от тетки, как нашкодивший ребенок, двинул плечомтяжелую дверь. Лишь войдя внутрь, выдохнул с облегчением.

Это быламалая гостиная или игровой зал, или библиотека, а, может, все это вместевзятое. Вдоль больших, завешанных тяжелыми шторами окон – столы рядком, на нихшахматные часы и доски с фигурами. Глухая стена напротив превращена вкнигохранилище: от потолка до пола всюду книги – высокие и низкие, толстые итонкие, дорогие и не очень, – разные. Слева от входа, над маркерной доской,сквозь пенсне за порядком строго следил нарисованный на холсте Чехов.

Двое тусклыхбородатых мужчин за дальним столом играли в шахматы, из-за спинок кресел убольшого круглого стола виднелись раскрытые книги. Вполоборота на диване,заложив под себя разутую ногу, читала и «тень Беатрис». Подле нее, на полу,низкий ботиночек с меховой опушкой завалился набок.

Кратовподумал, что женщина она очень домашняя, уютная. У нее немного, совсемчуть-чуть, удлиненный разрез рта, а губы на вид такие мягкие, теплые,подвижные. Уголки слегка опускаются, и тогда она выглядит очень грустной, акогда поднимаются, округляются щеки – становится светло и радостно глядеть нанее. Одета она просто: черные гамаши и, кажется, это все-таки называют платьем:длинный, почти до колен, терракотовый свитер. Светло-русые волосы собраны вхвост; они немного волнистые, оттого и такие пышные.

Уже сидя застолом и листая номер какого-то глянцевого журнала, Владислав подумал, чтотогда, на спуске, она, наверно, сбежала специально, оставив ему вескую причинуотыскать ее в пансионате, подойти, заговорить. Он упустил этот момент. Это надобыло сделать сразу, как вошел, как увидел, а теперь уже поздно. Если сейчасвстать и подойти – это будет выглядеть как приставание.

В карманеджинсов завибрировал, запел марсельезу телефон. Блеклая седовласая дама,выглянула из-за книги, чтобы плотно сжатыми губами и покачиванием головызаявить свой протест Кратову. Он бросил на стол журнал и торопливо вышел.

– Алло,слушаю, – захлопнув дверь, ответил он.

–Здравствуй, Владик. С наступившим тебя!

– И вас,Алексей Дмитриевич.

– Мы возвращаемся.У Андрея Петровича случился приступ, врачи категорически запретили ему и лыжи,и горы.

– Славабогу, конец мучениям, – выдохнул Кратов, прикрыв микрофон рукой.

– Тебя плохослышно, говори громче.

– Надеюсь, сним все в порядке? – спросил Кратов.

– Нормально.Организуй встречу, будь любезен. Послезавтра в семь утра, девятый вагон.

– Сделаю,Алексей Дмитриевич.

– Ярассчитываю на тебя.

Где-то глухоиграла музыка: тяжелая, сливающаяся в сплошной гул, выудить из которогочленораздельные звуки было бы невозможно, впрочем, никто к этому и нестремился. Кратов шел по бледному коридору, ему вдруг захотелось выпить один изздешних ядовито-ярких коктейлей, без всяких дурацких трубочек, залпом вылитьвсе эти зеленые, малиновые, желтые слои в рот, проглотить и выдохнуть, наверно,огнем. После танцевать с заложенными от реактивного рева мегатонного рокаушами.

За окномтемное небо покоилось на фиолетовых снегах, в желтой кляксе света около столбапоходкой барса шел с вечернего променада кот. Кто-то запустил китайскиефонарики, и они кружили над лесом, вторя изгибам холодных ветров.

Лестницадышала шагами, на стенах мелькали пожарные планы, грамоты, рекомендации, сновапланы, стрелки, надписи – «Выход», «ПГ», «От себя», «К лифту»…

Грохоталовсе ближе. Серые люди заполняли коридоры – попарно и стайками. На Кратовасыпались фразы: «Да ешь же ты ночами!», «В прошлый год тебя назад!», «Горн им вгубы!», «Вашу кашу!», «Вот, брак!», «Наступать в эту лужу!»…

– Самыйкрепкий, – крикнул Кратов бармену, едва добравшись до стойки. – Два, – показалон уже на пальцах, почувствовав, что сорвет глотку, если еще раз попытаетсяперекричать хрипящие от напряжения динамики.

Разноцветныевспышки света выхватывали на полках пузатые бутылки, долговязый бармен вкороткой жилетке поверх белой сорочки с бабочкой искусно мешал коктейли.Маленький столик неподалеку был свободен. Кратов кивнул бармену, отправилсятуда. Стул оказался тяжелым, дрожь от скрежещущих ножек отдавалась в руках.Вокруг громыхало, сверкало, мелькало, кружилось и подпрыгивало.

Юнаяофициантка в черной юбчонке, в белой блузочке с хлопчатой диадемой на аккуратнособранных и зашпиленных волосах подала коктейли.

Настройвыпить залпом улетучился. Кратов потянул напиток через трубочку, сморщился.

– Гадость, –зная наверняка, что его никто не услышит, выговорил он. – Редкостная, ловитьтебя за руку!

Он хмыкнул,прислушался к себе. Он вовсе не святоша, и тоже иной раз выдавал не самыеприличные выражения, но никогда не кривил душой, не сорил суррогатами,предполагая вовсе не то, что слетало с языка.

Происходилочто-то странное. Стыдливо прикрыв рукой рот, он хотел произнести нечто особенногрязное, а вышло:

–Й-о-елочный ваш базар!

– Как это?! –удивленно прошептал Кратов. – Почему?

Отвлеклабархатная девица: уставшая от бешеных скачек, она вывалилась из кругаобрызганных цветными пятнами танцующих приятелей, налетела на стол, едва нерасплескав стоящие на нем коктейли. На девице темно-фиолетовое обтягивающееплатье в блесках, а под ним, похоже, совсем ничего.

Кратовподумал, что к такой фигуре росточка бы сантиметров десять добавить, и было быпросто шикарно, но и так вполне себе. Кажется, это та самая, что, зажмурившись,летела по склону, призывая мальчиков ловить ее.

Разгоряченная,она уселась на стул напротив, окинула Владислава придирчивым взглядом.

– Непомешала? – крикнула. – Меня Лерой зовут.

Кратовкивнул и тоже представился: связки не рвал, потому не знал – долетело или нет.Она тоже кивнула, хоть наверняка не расслышала, впрочем, ей, кажется, всеравно, как его звать. Она глубоко дышала, салфеткой промокала со лба испарину ипоглядывала на второй коктейль. В глазах ее мелькали вопросы, задавать которыепри таком грохоте было бессмысленно. Владислав подтолкнул стакан в ее сторону -одарила благодарным взглядом и лукавой улыбкой, тут же размешала содержимоетрубочкой, отхлебнула, поморщилась.

Один изЛериных «ловцов» оборвал бесстыжие мысли, посетившие вдруг Кратова, полоснулего гневным взглядом, бесцеремонно ухватил девицу за руку и потащил за собой квыходу, где не так шумно, где можно прочитать мораль заигравшейся подруге.

Кратовустало любопытно – какими выражениями он хлещет ее, чем отвечает она – тоже зло,яростно.

«Вашевульгарное поведение разрывает мне сердце, провоцирует меня! Вы, сударыня,ведете себя непристойно! Как вам не стыдно?!», – так ли? Глупости какие.Древняя книжная чушь. Наверняка сорит суррогатами, как все здесь – гадкими,никчемными, не отражающими боль, которую она ему причинила.

Потные лицамолили о пощаде, диджей смиловался или в его коварные планы входила сменарепертуара: взрывы басов притихли, из динамиков полилась попса – сначалазадорная, после мелодичная. Осиротел танцпол, опустел стакан, теплом по телуразбежался алкоголь. Лера с ухажером ушли выяснять отношения в другом месте, ау входа, опершись спиной о стену, смущенно оглядывала зал «тень Беатрис».

Пора былодействовать. Сейчас или никогда. Пока баром овладел «медляк», пригласить, закружитьв танце, поблагодарить за помощь, познакомиться, а там как бог даст.

Она приняларуку нерешительно и удивленно. От нее пахло духами и снегом. Теплые ладонилежали на груди Владислава, он держал ее талию, и ему казалось, что даже сквозьтолстое терракотовое платье, он чувствует ее нежную кожу, мягкие изгибыволновали, будоражили кровь.

Танцевалаона неважно, глаз не поднимала, а губы играли свою мелодию эмоций: и радость вних, и грусть, и сожаление, – все поочередно.

– Я вампризнателен за помощь: там, на склоне, вы подали мне руку, – шепнул ей на ухоКратов.

«ТеньБеатрис» прильнула щекой к его груди и промолчала.

– ЯВладислав, а вы?

В ответ нислова, спрятала глаза.

– Вы здесьодна? – не унимался Кратов.

Опятьмолчок, и снова прильнула щекой, обняла.

– И я один.По жизни тоже.

Вдругзатрепетала всем телом, дернулась, отпряла, слезы на щеках прикрыла руками,бросилась прочь из зала.

Опешив намгновенье, Кратов кинулся за ней, решив, что обидел чем-то ненароком. Хотелдогнать, просить прощения. У входа крепкая рука его перехватила.

– Оставь еев покое.

Здоровыйпарень, молодой и модный, с жестким ясным взглядом. Смотрел без злобы, даже спониманьем.

– В чемдело? Кто ты?

– Брат. Онане говорит. Немая она.

Кратов вмигосунулся. Брат «тени» хлопнул по плечу.

– Такбывает, друг. Врачи говорят – пережила сильнейший стресс. Пойди еще выпей изабудь о ней.

Кратовпочувствовал, что губы его растягиваются в усмешку, удержать которую он не всилах, что судорогой сводит челюсти и хочется выкрикнуть что-то грубое, злое,но подходящих слов у него нет. Он обреченно отмахнулся и, опустив голову,прошел по гулкому коридору, поднялся по зябкой лестнице, перепутав этажи,заблудился, наткнулся на тяжелую дверь; толкнул ее без всякой надежды, что онаоткроется, ввалился в бильярдную.

Крупныймужчина с черной с проседью копной на голове, сросшимися бровями и глубокимиживыми глазами, склонившись над зеленым сукном, высматривал варианты для удара.Кратов узнал его сразу. По фамилии этого господина старались не называть:Чертонравов его фамилия. При высокой должности человек, потому и звали егоисключительно по имени отчеству – Иваном Федоровичем.

– О, наловца и зверь, могучая твоя сила! – мельком взглянув на Кратова, сказалЧертонравов и тут же, обращаясь к сопернику по игре: – Ты понял, Паша, опять невышло! Я же хотел этого халдея по стене словом размазать, а что получилось, а?

Атлетическогосложения парень, вероятно, из охраны, который был назван Пашей, лишь рукамиразвел.

Чертонравоввысмотрел хорошую позицию на столе, прицелился, покачал кием взад-вперед,ударил. Шары чокнулись, разбежались по углам, один влетел в лузу.

– Е-есть! –провозгласил Чертонравов. – Твою раму мыть, Паша! Как пить дать, будешь тыкукарекать под столом!

И тут жеобиженно вставил:

– Опять жене вышло сказать, что думал, унеси тебя ветер! Тьфу!

Кратов хотелбыло улизнуть: суррогаты, которые с легкостью рассыпал Иван Федорович, и откоторых, очевидно, в восторге не прибывал, не сулили приятного общения.Чертонравов, он, конечно, персона, но по развязности поведения в кулуарах и,тем более, в быту, по сквернословию и пошлятине соперничать с ним могли бы, пожалуй,только пресловутые сапожники да кучера.

– Ей, кудасобрался? Постой, дружок, любить тебя крепко! – пресек попытку побега Чертонравов.– Слышал я, твоя инициатива была – мат на корню истребить. Так или нет?

– Так, ИванФедорович, – нехотя признался Кратов.

– Это ты,еда твоя кислая, меня, аки клопа ногтем придавить хочешь, да? И что, штрафоватьменя станешь? Квитанции почтой слать?

– Не я, ИванФедорович... – стал оправдываться Кратов, но тут же был прервал.

– Понятноедело, что не ты! Ты у нас инициативы двигать горазд, а кому-то за тебярасхлебывать.

– Втренде... – снова заговорил Кратов.

– Цыц! –рявкнул Чертонравов. – Ты думаешь, я не знаю этих ваших трендов? Не знаю, закакой сбруей ты сюда приехал? Я ж насквозь тебя вижу, Владик! Петрович ваш погорам любитель носиться, а ты в раскоряк на лыжах. Видел я, как ты носомборозды выпахивал – вот тут, прямо у входа. Катюха моя тебя пожалела, подняла,а то валялся бы ты еще долго!

– Цыц! –снова гаркнул Чертонравов, едва Кратов раскрыл было рот. – Я не знаю, как тыэто сделал, Владик, но помяни мое слово – если не вернешь, что у меня забрал,люто я тебя возненавижу! Скажу так: даже, если ты чемпионом в слаломе станешь,Петрович тебя в свою компанию все равно не возьмет. Понял меня? А я, со своейстороны, крылышки твои пришпилю, не взлетишь!

Чертонравовумолк, снова склонился над зеленым сукном. Кратов решил, что разговор окончен,потянулся к двери.

– Стоять! –властно окликнул Чертонравов. – Ты пойми, голова твоя рыхлая, ты ведь ничего недобился этим изъятием! Слова – это лишь средство! Это хвост саламандры! Нестанет одних, придумают другие или изгадят все и вся. Людям желчь не копить, авыплеснуть из себя нужно, а ты мешать вздумал. Все, ступай с богом, и найдисебе лучшее применение: социалка у нас в загоне, медицина... полезным деломзаймись. А пока тьфу на тебя, эстет тряпочный!

Кратов,униженный и оскобленный без единого бранного слова, потянул на себя дверь.

– Она вашадочь? – спросил он неожиданно даже для самого себя.

– Катька,что ли? Ты губу задвинь, Владик! Не пара ты ей. Уходи, устал я от тебя.

– Приемнаяона, – шепнул на ухо Паша, все это время преграждавший Кратову путь к выходу.

Он сновазаблудился в этих этажах, лестницах, переходах. Планы, таблички, надписимельтешили перед глазами, по полу плыла ковровая дорожка цвета молочногошоколада с красно-бурыми вкраплениями, похожими на брызги крови. Он шел сначалана звук музыки, а после бежал от нее, не желая никого ни видеть, ни слышать.Каким-то образом снова очутился на веранде. Тетки со строгим взглядом давнослед простыл - она уж, поди, домой ушла – пол чист и сух до шуршания, доскрипа. За окнами сыпал снег: крупные мягкие хлопья падали вертикально, лишьизредка прилипали к стеклу, чтобы тут же растаять и потечь тонким ручейкомзимних слез. Внизу, у того же столба, где местный кот воображал себя барсом,стояла одинокая женская фигура в лыжном нейлоновом комбинезоне, и руками впушистых варежках ловила снежинки, разглядывала их; сдувала одну и аккуратносажала на варежку новую...

Дорогу отверанды до комнаты Кратов знал. Он взбежал по лестнице на свой этаж, нечувствуя усталости, отомкнул дверь, быстрыми шагами пересек комнату, вынул изшкафа и набросил на плечи пальто. Вдруг зацепился взглядом за лежащий на столепланшет, взял его, открыл сообщение из канцелярии, еще раз перечитал.

– КанцелярияЕГО! – прошептал ошарашено. – Здесь нет даже буквы «д», чтобы хоть как-тосоотнести сообщение с Думой.

Кнопка «Отозвать»по-прежнему была активна. Не задумываясь, Кратов кликнул ее, и она исчезла,испарилось куда-то и само сообщение, и не осталось ни следа от него, ни адреса,с которого оно поступило.

– НеужелиСам! Да, ну на хер! – выдохнул Владислав. – Быть не может!

Он вышел натеррасу, с удовольствием вдыхал вкусный морозный воздух, глядел на нескончаемыйчистый снег, обнимающий своими мягкими лапами затерянный в лесу пансионат. Еслидолго смотреть на падающие снежинки, начинает казаться, что летишь. Кратоввзлетал все выше и выше; захватывало дух, а он все летел и летел.

– Яничтожный смертный, я могу ошибаться! А ты?! Ты несправедлив, слышишь! –выкрикнул он, глядя в небеса.

«ТеньБеатрис» гуляла по припорошенным дорожкам парка, рисовала на свежем снегувеселые рожицы. Владислав пошел ей навстречу, напевая мелодию вальса,размахивая руками, будто он дирижер воображаемого оркестра.

Онаостановилась, смотрела удивленно, уголки ее губ опускались и поднимались, вглазах отражалось непонимание. Он приближался – в расстегнутом пальто, безшапки, усыпанный белыми искрящимися хлопьями; он широко улыбался, пел ипританцовывал.

Она вдругзасмеялась, принялась прихлопывать в такт его. дирижерской палочке., а когдаони встретились, музыка звучала уже повсюду, она заполнила их самих, зиму, онастелилась поземкой, взвинчивалась вихрями. Два человека - он и она - кружилисьв вальсе и летели сквозь бесконечно падающий снег.

(с)2017

А оно им надо?

Психически больной японец Тадао Ватанабэ, которого Левшину следовало сопроводить в Харьков, оказался высоким, худым и прямым, как палка. Несмотря на тощее лицо и узкие плечи, выглядел недужный солидно, даже основательно: модная редкая бороденка, вроде той, что отпускают рукоположенные диаконы; плешив, но изысканно, так что исподволь само всплыло – «за мудрость бог ему лба прибавил». В безупречном чёрном костюме и белой сорочке, в остроносых надраенных до зеркального блеска туфлях. Эти японцы – такие пижоны!

– Кто его так вырядил? – сказал шефу капитан Левшин и сразу пояснил суть вопроса: – Вы представляете, как он будет выглядеть после недельного путешествия?

– Понятное дело, что не я, – усмехнулся полковник. – Пройдёте таможню, переоденешь его во что-нибудь попроще. Чеки сохрани – оплатим.

– Самолетом было бы... – начал Семён, но был прерван шефом:

– Да что ты заладил – «самолётом, самолётом»... Спасибо, разрешили офицерский проездной оформить. Нет, если тебе невтерпёж, то ради бога, можешь самолётом. Но за свой счёт!

Левшин промолчал. Система проста и понятна любому олуху: хочешь сэкономить время – трать свои деньги. Решишься, получишь эффект домино: досрочная регистрация в Харькове урежет и командировочные, и суточные…

С самого начала поручение показалось Семёну каким-то недоразумением. Он – офицер восьмого отдела, контрразведчик с репутацией, и вдруг… то ли конвоир, то ли санитар, то ли «два в одном флаконе»: душехранитель шизанутого японца, возомнившего себя, прости Господи, известным русским представителем альтернативной науки. Вдобавок везти этого картавого предстояло через всю страну в «Хибару»: Харьковский НИИ имени Блаватской, принявший в 1946 году трофейные материалы немецкой «Аненербе» и эстафету «Тайной доктрины».

– Эй, Моше Натанович! – окликнул полковник японца, и тут же проговорил едва слышно:

– Или как к тебе обращаться, шут знает, – вновь повысил голос:

– Идите сюда! К нам!

– Это он что ли, Моше Натанович? – Семён едва сдержал смех.

– Только на это имя откликается. Он, понимаешь ли, как бы русский. Прикартавливает, как...

– Как Ленин, – вставил Левшин.

– Язык твой – враг твой, Семён! – погрозил пальцем шеф. – Сейчас подойдёт, сам определишь – Ленин или аптекарь с Привоза.

– У меня, между прочим, очень неплохой слух, товарищи, – находясь ещё в десятке шагов, заговорил японец. – А будучи знаком с Владимиром Ильичем лично, я имею возможность свидетельствовать, что упомянутый вами аптекарь с Привоза излагал мысль более художественно и менее ядовито. Я к вашим услугам, товарищи командиры.

Левшин застыл в удивлении. Начальник восьмого отдела Хиросимского гарнизона полковник Тетёркин конфузливо улыбнулся, развёл руками: мол, простите.

– А это и есть тот самый капитан Левшин, – поздоровавшись с Тетёркиным, догадался японец. – Вы бы рот прикрыли, Семён Павлович, а то неудобно как-то: пялятся, будто нас гец покусал.

«Тадао Ватанабэ. Родился в Хиросиме (Япония) 8 июля 1974 года. Тридцать девять лет. Вдовец. Последнее место работы - метрополитен города Хиросима, машинист поезда. Перенес обширный инфаркт миокарда, после чего проявилось диссоциативное расстройство идентичности с полным изменением поведенческих факторов, приобретением новых языковых знаний, структурным изменением способов анализа и оценки внешней информации...», – Левшин листал досье, пока комендантский УАЗик сглаживал колесами ухабистые километры от Хиросимы к порту Канадзава.

«Блантер, Моше Натанович. Родился в Одессе 9 сентября 1896 года... С 1944 года координировал действия служб НКВД в поиске на оккупированных территориях артефактов и письменных материалов отдела третьего рейха «Аненербе», планировал и руководил организацией перемещения ценностей на территорию Советского Союза. Погиб 13 апреля 1946 года во время нападения банды нацистских коллабарантов на транспорт. Личности нападавших установлены…».

Левшину очень не хотелось, чтобы на таможне случился какой-нибудь конфуз. При себе у больного был обычный загранпаспорт, выданный ОВиРом Народной республики Япония, но в состоянии «диссоциативного расстройства» по-японски Ватанабэ ни бельмеса не понимал.

Обошлось: молча подали паспорта, молча приняли.

За время путешествия на пароме общение Семёна с подопечным всякий раз сводилось к одному:

– Пока мы не в Союзе, молчите, пожалуйста, будто вы глухонемой, – твердил он.

Во Владивостоке стало чуточку проще.

– Коннишива. Проходите, пожалуйста, – изрёк молодой советский таможенник японцу, мельком оценив ожидающего чуть поодаль особиста Левшина.

До отправления поезда оставалось около полутора часов, провести которые на ногах казалось не самым лучшим занятием. В зале ожидания вокзала было довольно многолюдно, но двоим путешественникам удалось найти свободные места у выхода на перрон. Минут через двадцать в кресло напротив Ватанабэ уселся странного вида старичок. Лет ему было под семьдесят, шевелюра – а ля Эйнштейн, аккуратная седая бородка, круглые очки в тонкой золочёной оправе. При нём резная трость с костяной рукоятью и кожаный портфель с кодовым замком на клапане. Проходя к креслу, дедуля старомодно извинился. Левшин припомнил, что видел этого типа на пароме. Слово за слова, как-то сам собой завязался разговор об автомобилях, погоде и климате в целом. После о бане, рыбалке, запахе хвои в сосновом бору: обо всём, что взбредало в голову, лишь бы скоротать время. Старик обратил внимание, как он выразился, на «некоторое несоответствие» внешности и говора японца, на что получил лаконичный ответ Моше Натановича:

– Одесса – портовый город, но я люблю свою маму.

Старичок лишь улыбнулся. Он ушёл минут за пятнадцать до начала посадки: достал из портфеля баночку монпансье, угостил новых знакомых, бросил газету в кресло, и ушёл.

Ватанабэ наотрез отказался сменить свой вычурный прикид на нормальные артельные шмотки.

– Как хотите, – заключил Семен. – Такие хорошие вещи и самому сгодятся.

– Не могу в этом барахле на людях. Таки да, понимаю, что мода. Вижу, теперь такое носят, а мне не дано, уж простите великодушно. Я лучше халатик накину, – проговорил Моше Натанович.

Халатом оказалось кимоно из добротной «плетёнки», которое «недужный японец» и надел, едва путники обрели долгожданные места в купе «СВ» вагона: предвидя повышенный интерес к своему спутнику, Семён таки решил потратиться на собственный покой, доплатив разницу к проездным.

Ужинали прямо в купе тем, что состряпали для пассажиров повара артельной кулинарии «Счастливого пути». Говорили о кухне, о еде. Моше Натанович мечтал о домашнем борще со сметаной, и чтоб непременно поглодать мясистый мозговой мосол. Левшин всеми фибрами желал холодной окрошки.

Скоро Семён почувствовал себя сыто и умиротворённо: он уже свыкся величать японца на русский лад, но всё же едва не поперхнулся, когда облаченный в кимоно японец вдруг сказал:

– Вы, Семён Павлович, наверно больны вопросом – зачем на ваш тухес весь этот гембель? Сегодня, знаете ли, здесь моя персона, а завтра к нам подсядет гражданин Никола Милутинович Тесла, или на худой конец сэр Исаак Робертович Ньютон... Доступно излагаю? Есть тут, конечно, один крохотный нюанс: а оно им надо?

Левшин задумался. До встречи с Моше Натановичем он совершенно не верил в загробную жизнь. Считал Ватанабэ кем-то вроде тех, что именуют себя Наполеонами, но при этом делят палату с Суворовыми, Кутузовыми и прочими выдающимися персонами. Вероятно, именно поэтому сожаления о самолёте отпускать Семёна не желали.

– Вы хотите сказать, что, например, подрасстрельного можно выдворить из тела, и вселить туда, чтобы добро зря не пропадало, любого?

– Ну, насчет любого, это вы загнули! Некоторых, Семён Павлович. Некоторых.

Левшин смотрел, как мелькают за окном деревья, как белеет туманной дымкой камыш, и в эту минуту происходящее вдруг обрело смысл, выстроилось по полочкам, стало простым и очевидным. Харьковчане, как и он сам, не очень-то доверяли всей этой истории, но и не торопились отвергать, тем более что случай интересный, крайне редкий: медики уверяли, что за всю историю документировано около двух сотен подобных несуразиц. Отсюда и нерешительность. А засекретили, скорее, дабы избежать насмешек всяких там английских учёных, например, что, мол, русские купились на бредятину.

– Слушайте, я вам больше скажу, – продолжил Моше Натанович. – До декабря сорок третьего немецкая ядерная программа делала бег на месте, но уже первого июня сорок четвертого нацисты устроили атомный цорес на английском берегу Ламанша, гамузом уничтожив группировку коалиции. Ничего, голубчик, не бывает вдруг! Я работал с бумагами по этой тематике и знаю наверняка кого именно «Аненербе» выудило из иного мира, чтобы паранойя Адольфа Алаизовича фюрера стала былью.

Левшин не стал спорить. Молча, достал бутылку «Ситра», ловко сковырнул чайной ложкой пробку, налил себе и спутнику.

– Ваше здоровье! – словно тост, произнес Семён, опрокинул газировку в рот, затем выбил сигарету из аккуратно надорванной у края акцизной марки пачки «Новостей» и вышел из купе.

В пустом тамбуре Семён уселся на откидной стул, прикурил. Перестук колёс и покачивание состава напомнили о другом попутчике с академическими регалиями. «Все железо на Земле и в космосе, шоб вы знали – это следы умерших звёзд, взрывов сверхновых. А золото, друг мой – подарок пульсара», – доказывал подвыпивший бородатый очкарик. Тогда Левшин точно так же встал, вынул из сумки и почал бутылку, но коньяку, выпил, и вышел в тамбур – курить и слушать скрип и стоны «давно почивших звезд».

Гася окурок, Семён ощутил чей-то взгляд. Посмотрев на угольно-чёрное оконное стекло, позади своего отражения увидел силуэт, похожий на того самого бородатого астрофизика, что так лихо почти «в одно лицо» опустошил бутылку коньяку. Ручейком по спине пробежали мурашки.

«Ничего, голубчик, не бывает вдруг!», – показалось, что где-то вновь повторил Моше Натанович.

Левшин, пытаясь сбросить наваждение, резким движением отворил дверь, и со словами «спать, спать», поспешил в купе.

Подопечный японец уже спал на нижней полке. Лежал он в смешной позе: навзничь, лодыжка одной ноги подтянута к колену другой. В кимоно, со свернутой в трубочку газетой «Труд» в руке, Ватанабэ напоминал самурая с вакидзаси, застывшего при выполнении ката. Семён осторожно вынул газету из его рук. Тусклого света лампы хватило, чтобы разглядеть на полосе некрологов физиономию того самого академика и подпись укрупнённым шрифтом: «лауреат... заслуженный... погиб». Левшин почувствовал, как холодная волна прошлась от затылка до пяток. Он снова вышел в коридор, дёрнул рукоять окна. Прохладный поток рванул занавеску, отблагодарив впустившего его хлесткой пощёчиной.

Левшин пытался рассуждать здраво. Он не покупал газету. Старичок, в зале ожидания, уходя, бросил её в кресло. Японец подобрал. Семен предположил, что тогда-то он и мог мельком взглянуть на портрет покойного, но не предал этому значения. А когда подсознание само напомнило, начались галлюцинации. Доводы получились складными, и вскоре Семён уверовал, что так оно и было.

Этой ночью Левшину снились кошмары. Когда он убегал от оборотней, кто-то дёрнул его за штанину. И этот «кто-то» теперь лаял в лицо так, что Семён ощутил на себе брызги и дыхание. От отчаяния он взвыл.

У него реденькая «козлиная» бородёнка на худом раскосом лице, плешивая голова, длинные тонкие пальцы. Мелькнула мысль: «Это чёрт!».

Три быстрых движения, и рука «чёрта» заломлена за спину, а лицо уперто в пол. «Чёрт» застонал, заплакал и «залаял» так горько и жалобно, что защемило сердце.

– Ватанабэ? – наконец очнувшись ото сна, спросил Левшин. – Японамать! И что мне с тобой делать, немтырь раскосый?

Капитан поднялся сам и одним рывком за ворот кимоно поднял японца и рявкнул тому в лицо:

– Где Блантер, твою мать?! Зови мне Блантера!

Этот тщедушный, болезненный, слабосильный человек смотрел на Левшина испуганно и удивлённо. Он не понимал, что происходит и где находится. Он снова что-то запричитал на своём японском и умоляюще глядел в глаза русскому здоровяку.

Левшин усадил Ватанабэ на постель и пристегнул наручниками к металлической стойке столика.

Вид японца выражал недоумение, страх и покорность. Он что-то говорил, но робко, неуверенно, словно боялся навредить своему и без того незавидному положению. В конце концов, окончательно скис, осунулся, забился в угол и притих.

Проснулся Левшин от знакомого картавого баритона Моше Натановича:

– Где ж вы, Семён Павлович, моду взяли спящего браслетами пристёгивать? Как последнего биндюжника! Я сделал вам что-то поганое, хотя бы намекните?

За окном светало. Левшин потянулся. На душе стало легко, словно он только что лично принял безоговорочную капитуляцию всех стран Оси одновременно.

– Доброе утро, Моше Натанович, – улыбнувшись, сказал Семён. – Как вы себя чувствуете?

– Вы что, второй сын у вашей мамы? – отозвался Блантер. – Я себя чувствую так же плохо, как Беня Шнеерзон в общественном туалете с авоськами в обеих руках. Сделайте мне облегчение, разомкните браслеты, а то я уже начну скулить как Трезор в пустыне.

– Вам не говорили, что вы слегка лунатик? – вместо ответа спросил Левшин.

– И из этой малости вы заключили, что справлять надобности мне нет нужды? – торопливо покидая купе, ответил Блантер.

Завтракали в вагоне-ресторане. Моше Натанович, по случаю выхода в общество, облачился в свой вульгарно-безупречный чёрный костюм. Левшину пришлось из-за этого сменить футболку с надписью «Динамо» на сорочку-шотландку, но дискомфорт он испытал не от этого. Как оказалось, через купе от них ехала семейная пара. На первый взгляд ничего примечательного, но опытный глаз разведчика засёк нечто, заставившее внимательней отнестись к незнакомцам. Вскоре Левшин утвердился, что парочка занята не столько семейным общением – пусть то счастливым, как у молодоженов, или несчастным, как у супругов со стажем. Оба они то и дело бросали как бы случайные взгляды на подопечного японца, в то же время в отношении партнёра заметно соблюдали дистанцию. Наблюдалось это в жестах, в скованном, неловком ухаживании, в том, как оба избегали прикосновений. Выходя из ресторана, Левшин придержал дверь под таким углом, чтобы в отражении тонированного стекла увидеть парочку. Как и ожидалось – оба пялились на спины.

Вечером, когда Блантер, готовясь ко сну, принялся чистить зубы мятным «Поморином», Левшин привычно стукнув пачкой «Новостей» о большой палец левой руки, выудил сигарету.

– Я в тамбур, – сказал он Моше Натановичу. – Спокойной ночи.

Усевшись на откидной стул, Левшин принялся обдумывать план действий на тот случай, если ночью снова объявится японец. Видеться с ним Семён не хотел, но кто с этим будет считаться? Вариантов было два: под предлогом борьбы с лунатизмом вколоть подопечному снотворного, что менее всего рекомендовали медики, или снова, для его же блага, приковать Ватанабэ к столу. Оба варианта имели как плюсы, так и минусы, но уставший Левшин склонялся к первому.

За окном замаячили огоньки небольшого разъезда. Всякий раз ночью, когда в пути встречались полустанки, Левшину становилось грустно и любопытно: как, чем живут люди вдали от такого привычного мира крупных городов? Но маленький, освещённый станционными фонарями мирок, проносился мимо, так и не поведав своих сокровенных тайн.

Протяжный гудок тепловоза отвлек от созерцания «мирна жития», загремел, засвистел, замельтешил светом полусонных купе встречный состав. И тут сквозь грохот «давно почивших звезд» Левшин услышал до боли знакомый зов:

«Сёма, Сёмушка! Домой!», - мама звала его точно также, как в детстве.

Тогда соседские мальчишки посмеивались, дразнили – мол, иди, маменькин сынок, а то супчик остынет. Семён злился на мать, высказывал ей обиду...

«Здравствуй, сынок», - послышалось совсем рядом.

Левшин обернулся. Перед ним стояла мама. Молодая, красивая, как тогда – двадцать лет назад, до того страшного приговора – рак.

– Мама, – проговорил Семен. – Мама, – повторил он, утвердившись.

Ему хотелось броситься к матери, обнять, прижать к себе крепко, как тогда – в детстве, но он не решался: боялся даже шелохнуться, чтобы не улетучилось, не исчезло это ласкающее душу видение.

– Живая!

«Пойдем, Сёмушка», – сказала мама.

Семён очнулся от хлестких ударов по щекам. Дверь вагона оказалась открыта, по тамбуру гулял сквозняк.

– Ну что же вы, Семён Павлович, купились на примитивные манипуляции? – приговаривал Моше Натанович, продолжая хлестать Левшина по физиономии. – Не выгляни я в тамбур, вы бы сошли с поезда прямо без остановки, и убились бы, а оно вам надо?

– Что случилось?

– Поднимайтесь, пойдемте, голубчик, в купе. Мне есть, что рассказать вам по этому поводу.

– Уверен, что со времён пионерского галстука вы, Семён Павлович, знаете, как янки вернули немцам цорес сорок четвертого. Пятого января сорок шестого сбросили на Берлин тридцать килотонн в цепной реакции, – начал свой рассказ Блантер. – Я приехал в Германию сразу после: в наш оригинальный праздник Старый Новый год. Не буду рисовать картины ядерного бардака, скажу кратко – было сильно не по себе. Служил я тогда при вашем ведомстве, кем-то вроде учёного. Занимался вывозом в Харьков некоторых не очень научных, но вполне исправно работающих вещей. В одном Берлинском подземелье нашлось эдакое. Бумаги. Эзотерические знания с утонченной немецкой аккуратностью собранные в три рукописных фолианта под тысячу страниц каждый. Один, думаю, и по сей день хранится в институте Блаватской: я лично доставил его на кафедру оккультизма. Второй исчез где-то в Кресах, в восточной Польше, вместе с людьми, перевозившими его. Третий том и небольшую брошюру, описывающий методы призыва сущностей из субъективного мира... Они тоже в Харькове, но... Спрятаны. Мной. За несколько часов до «большого перехода» в апреле сорок шестого. Вы читали досье, Семён Павлович, понимаете о каком переходе речь...

– Зачем вы мне это рассказываете? – спросил Левшин. – Какое отношение это имеет к галлюцинациям?

– Большая часть утраченного в Кресах тома посвящена методам воздействия на массы и вообще сущности объективного мира. Вас работали по немецкому учебнику, Семён Павлович.

– Откуда у вас такая уверенность? – усмехнулся Левшин.

– Вы сами сказали, что я слегка лунатик. Прошлой ночью меня тоже работали, но с другой стороны, – объявил Блантер. – А это значит, что некая интересная персона желает получить на руки третий том. И эта персона едет в нашем поезде.

За окном, как прежде, мелькали деревья, туманная дымка опоясывала вершины сопок, пеленала пологие склоны, разливалась по долине. Выстроенная Левшиным ранее картина оказалась иллюзией. Новые факты ломали логический ряд. Кому-то была желательна их длинная прогулка поездом через всю страну. Кому-то очень хотелось получить какую-то окаянную книжку. Блантер – единственный, кто мог указать на неё пальцем. Чтобы получить одессита, нужно убрать Левшина. Это и пытались организовать, заставив его на ходу сойти с поезда. «Будь готов», – с совершенно серьёзным видом, говорил Блантер. Клич пионеров, по его мнению, был дан детям как средство защиты. «Сильный человек, а вы, Семён, далеко не слабак, – объяснял одессит, – своим духом создает очень крепкий барьер». Снова испытать это на практике Семён желанием не горел, но быть готовым, смутно представляя каким образом, должен. Хотя бы до тех пор, пока загадочная «персона» не проявит себя в материальном виде. С сущностями во плоти Левшин разбираться умел. Он уже прикидывал, на какую конечность лучше надавить, чтобы развязать язык подозрительному попутчику из купе номер три. Сдерживала самая малость: вполне могло оказаться, что это всего лишь здоровое любопытство. Приходилось ждать следующего шага противной стороны.

В вагоне-ресторане подавали щи, бефстроганов с картофельным пюре, и компот из сухофруктов. Семейная парочка снова поглядывала на подопечного японца, а Левшин пытался вычислить их намерения и способности. Супруги, а ведь только со штампами в паспортах разнополым разрешалось продавать билеты в двухместное купе, не походили на оккультистов, поэтому вряд ли могли устроить серию мистических атак. Они, скорее, журналисты, или офицер политотдела в отпуске с женой, что, впрочем, не мешает ей быть журналисткой. Касаемо отношений, то мало ли какая кошка могла пробежать между ними: не купленное модные туфельки – это же жуткая семейная трагедия, между прочим. Левшин порадовался, что отложил крайние меры. Но вопрос оставался открытым и сулил новые неприятности.

– У вас несчастный вид, Семён Павлович, – едва начало вечереть, сказал Блантер. – Прилягте, вздремните, пока совсем не стемнело.

– Вы хотите сказать, что когда стемнеет, то я вряд ли смогу отдохнуть? – ухватился Семён за последнюю фразу.

– Очень может быть, – честно ответил Моше Натанович. – В любом случае, вам лучше быть в хорошей форме.

Семён и сам предполагал, что следующая атака, как и две предыдущие, будет ночью.

– Ночь – это не просто отсутствие солнечного света, но и время сопряжения миров, когда в объективном мире повышается значение субъективных восприятий. Время, когда невозможное, чуть более возможно, – объяснял Блантер.

– Понял, – выдохнул Левшин. – Последовательность Фибоначчи, число Пи или Фи... Не надо, прошу вас, пожалейте мои нервы.

Моше Натанович лишь пожал плечами, мол, как желаете.

К совету Семён прислушался, но уснуть так и не смог. Ворочаясь на верхней полке, он прокручивал варианты поведения при первых признаках галлюцинаций. По словам Блантера, призраки не несут прямой физической угрозы, но им нельзя противопоставь грубую силу. Главное – не позволить одурачить, самому не сорваться в субъективность, цепляться за практичный материализм, уповать на физику. Первый раз в жизни Левшин захотел, чтобы его кто-нибудь вырубил. Одним коротким ударом, и так, чтобы проваляться в отключке до самого утра, и чтоб никаких тебе видений.

От раздумий отвлёк бой курантов. Вспомнилась новогодняя ночь на Дворцовой площади, цирк на Фонтанке: фанфары, иллюминация... Веселый смех, снежки, катание с горки...

– Вы слышите, Моше Натанович? Куранты! – Семен хотел рассказать, как они с друзьями гуляли по ночному Ленинграду, как им было хорошо и весело в ту сказочную ночь.

Блантер молчал.

– Вы спите? – спросил Левшин, и, заглянув на нижнюю полку, обнаружил её пустой. Ещё более ужасало то, что в купе напрочь отсутствовал пол. Тусклый свет ламп мельтешил по шпалам, освещал оси колёсных пар, связки шлангов и кабелей.

– Вот гадина! – выкрикнул Семен. – Найду, урода, изувечу! – приговаривал он, переваливаясь на нижнюю полку.

– Этого не может быть! Суки, верните физику на место! – завопил Левшин, считая это борьбой.

– Вот паскуда! Где, вашу мать, моя обувь?! Ну, трындец тебе, маг грёбаный! – выплеснул злобу Левшин, едва босая нога коснулась ворсистой поверхности, так и не ставшего видимым пола.

Семён выскочил в коридор, осмотрелся. Дверь, ведущая к левому тамбуру, была приоткрыта, а за ней как будто маячила тень. Левшин бросился туда.

Тот, кто выставил ногу из купе номер три, знал в этом толк. У Семёна не было ни единого шанса удержаться на ногах, а когда краткий его полёт закончился приземлением плашмя, то правая рука мгновенно оказалась заломлена за спиной.

– Извини, ковбой, но нам мешать не надо, – услышал Семён женский голос. – Не волнуйся, японец у нас, а чародея сейчас доставят. Всё хорошо, не дёргайся.

Слова девицы не замедлили сбыться: дверь распахнулась, и в проёме в полусогнутом виде появился тот самый старичок с шевелюрой а ля Эйнштейн в сопровождении любопытного соседа по вагону.

– Ольга, – уже в купе представилась она, протягивая Семёну мокрое полотенце. Стесанная щека саднила. – Приложи пока, после обработаем перекисью.

– А мужа как звать? – спросил Семён.

– Напарник, – уточнила Ольга. – Алексей.

– Почему мне ничего не сказали?

– Так задумано. Всё должно выглядеть естественно. Ты делаешь свою работу, а мы вычисляем, и берём чародея. Кстати, мы с вами должны были ехать в одном купе, но ты решил сорить деньгами, – она усмехнулась. – И ещё... давай договоримся – ты молчишь, что засёк нас в ресторане, а я – что тебя уделала.

– Лады, – согласился Семён.

На перроне в Москве дожидался конвой, которому коллеги из Отдела Эзотерической Безопасности передали старика «Эйнштейна». Он не сопротивлялся, в глазах не было ни страха, ни злобы.

– Он готов к «большому переходу», – сказал Блантер. – Поиск был смыслом его жизни, теперь ему нет, для чего коптить белый свет.

– Вам его жаль? – спросил Левшин.

– Отчасти, – и добавил Моше Натанович после недолгой паузы. – А вы везунчик, Семен Павлович. Шикарная женщина!

– Вы о чём?

Он не ответил, а лишь ткнул пальцем в кулак Левшина, в котором был зажат клочок бумаги с номером телефона Ольги.

(с) 2013г

Тридцать три минуты

-Дядь, а дядь!

Кто-тодёргал Ала за полу пиджака. Мужчина оглянулся. Рядом стоял мальчик, летпяти-шести, с чёрным бархатным мешочком в руках.

-Дядь, папа сказал, чтобы я отдал жёлудь вам, - произнёс мальчик и протянул Алуэтот самый мешочек, утянутый тесёмкой.

-А как зовут твоего папу? – спросил Ал.

-Женя, - ответил мальчик.

- И где же он сам? – спросил Ал, оглядевшисьпо сторонам и не найдя в пределах видимости никого, кто мог бы соответствовать этомузванию.

-Там, - неопределённо махнул рукой мальчишка.

-А ты не ошибся, пацан? – спросил Ал.

Мальчикдостал из кармана весьма приличные мужские наручные часы, вероятно папины,посмотрел на стрелки.

-Папа сказал, чтобы я отдал жёлудь дяде, который подойдёт к столу с книжками сегодняв десять часов, - старательно выговаривая каждое слово, будто декламируя сосцены заученный текст, ответил он. – Десять часов пять минут. Других дядейздесь не было.

-А папа не сказал, зачем дяде жёлудь? – не скрывая удивления, спросил Ал.

-Неа, - мотнув головой, ответил мальчишка. – На. – Он вложил Алу в рукубархатный мешочек, развернулся и побежал к входу в супермаркет, скрылся влюдской гуще.

-И что это было?! – спросил Ал у наблюдавшего за сценой паренька, торговца скнижного развала.

Тотпожал плечами.

-Надеюсь, это безвредно, - сказал он.

Алвлез пальцами в мешочек, вынул из него самый обыкновенный жёлудь. Посмотрел нанего, пожал плечами и засунул обратно.

Продавецхмыкнул, без нужды поправил стопку книг и, видимо, вспомнив, зачем он тутстоит, спросил:

-Книгу брать будете?

-Нет, - ответил Ал, всё ещё находясь под впечатлением.

-Почему? Вы же хотели её купить, - спросил продавец.

-Потому что жёлудь, - разведя руками, ответил Ал.

Продавецскривился, открыл тетрадку и принялся что-то записывать.

-А что это вы пишите? – поинтересовался Ал.

-Фиксирую озвученную вами причину отказа, - сказал продавец. – Для статистики иистории.

-Ну, денёк! – обречённо вздохнув, проговорил Ал. – Можете вписать мне воправдание, что моё полное имя означает – дуб. Думаю, кто-то из моих друзейрешил сделать маленький сюрприз, прислал талисман или оберег, зная, что он мнене помешает сегодня.

Продавецне отреагировал. Он лишь почесал тыльной стороной карандаша затылок истрадальчески прошептал:

-Далматинцы!..

-Что вы говорите? – переспросил Ал.

-Вы – сто первый отказавшийся покупать мою книгу, - уныло пояснил продавец.

-Я говорю, жёлудь и дуб – не находите родственных связей? Нет? – отмахнувшись,Ал продолжил о своём. – Похоже, наш милый шарик медленно, но уверенно сходит сума.

Пробегавшиймимо белый шпиц на поводке, остановился и с любопытством уставился на Ала.

-Тебя что, Шариком зовут? – усмехнувшись, спросил он собачонку.

-Жориком, - ответила толстая тётка, хозяйка шпица. – Пойдём, Жорик, поищемдругое дерево, - сказала она, подёргивая поводок.

-Скажете, череда совпадений? – спросил Ал у книготорговца, имея в виду новуюсцену.

Тотустало вздохнул.

-Не думаю, - сам ответил Ал.

Поблизостиникого не было, но продавец принялся громко зазывать покупателей, давая понять,что Ал ему изрядно надоел. Тот махнул рукой, положил мешочек с жёлудем в кармани направился к зданию мирового суда.

Настене у входа мирно уживались три таблички: две исторические, с номерами и датами,и одна современная актуальная: «Затерянская средняя школа», «Учебно-производственныйкомбинат», и «Мировой суд».

-Фёдоров, Алон Маркович. – Дежурный пристав перевёл взгляд на владельца паспорта.– Колющие, режущие предметы имеются? – заученно спросил он.

-Нет, что вы. Я же в курсе. Я в парикмахерской реже бываю, чем здесь у вас, -ответил Ал и, не дожидаясь особого приглашения, предварительно сняв часы с рукии выложив из карманов связку ключей и смартфон, прошёл сквозь рамку-детектор.

-Сейчас вас проводят, - безучастно глядя на Ала, сказал пристав.

-Спасибо, я знаю, где кабинет Евгения Карловича, - сказал Ал.

-Вас проводят, - с нажимом повторил пристав, передавая паспорт Ала напарнику.Тот поднялся со стула, подошёл к рамке.

-Следуйте за мной, гражданин Фёдоров, - сказал он.

-А-а, видимо, дисциплинарная кампания, месячник бескомпромиссной борьбы, -высказал догадку Ал, возвращая в карманы выложенные предметы. – Понимаю.Сочувствую, - добавил он.

Онипрошли по сумрачному коридору к месту, в былые времена именуемому рекреацией,остановились у кабинета судьи Грибса.

-Ожидайте здесь, - сказал пристав.

Самон вошёл в кабинет и прикрыл за собой дверь.

Ал,несколько озадаченный непривычным развитием событий, минут пять топтался порекреации, пытаясь понять, что тут происходит. Обычно, а случалось этодостаточно часто, он заходил в кабинет судьи, присаживался на стул, делалвиноватое лицо и смиренно ждал наложения взыскания. Он был готов к неизбежномупотому, что, в отличие от других наук, считал арифметику достаточно точной, какминимум, предсказуемой. Он знал наверняка, что штраф обойдётся ему на порядокдешевле, нежели заведомо провальная попытка приблизиться к исполнению того, чтонеосуществимо априори. Отсюда и вытекал давно устоявшийся стиль поведения назаседании суда: пробудить в «мировом» понимание на уровне элементарнойчеловечности, дабы он не использовал всю строгость закона и, как следствие, Ал немногосэкономил бы на сумме штрафа. Всё просто и понятно. Каждый делает то, что емуполагается, и все, если не счастливы, то хотя бы страдают умеренно.

Дверькабинета распахнулась, в коридор вышли трое, – двое приставов и интеллигентноговида гражданин лет сорока пяти, похожий на известного актёра: невысокий,полный, лысеющий брюнет, нос картошкой.

-Фёдоров, входите, - сказал пристав.

Алвошёл в кабинет. Один из приставов проследовал за ним, прикрыл за собой дверь ивстал около неё. Мировой судья Евгений Карлович Грибс оказался на месте, но вмантию облачён не был, что сразу бросалось в глаза.

-Проходите, присаживайтесь, - сказал Грибс, указывая на место, которое обычнозанимала его помощница. Самой девушки в кабинете не оказалось.

Алнедоверчиво взглянул сначала на Грибса, а после на ряд выстроенных у стены,специально для участников процесса, стульев.

-Сейчас вы ознакомьтесь с постановлением, - сказал Грибс, когда Ал уселся,привычно сложив руки на коленях, и попытался изобразить виноватый вид.

-Как? Уже?! – Ал удивлённо встрепенулся.

-Информационное сообщение о выдаче на руки копии постановления. Уточняю время: заседаниесуда по делу об административном правонарушении… - громко говорил судья Грибс,из чего Ал заключил, что в кабинете, как и следовало, ведётся аудиозапись, - …былоназначено ровно на десять часов. Текущее время – десять часов, тридцать триминуты. Фиксирую явку на заседание с опозданием без уважительных причин на тридцатьтри минуты. Загружаю данные. Процедура выполнена, ответ получен. Постановление государственногоэлектронного судьи города Затерянска Тукрайской республики распечатано и врученолично гражданину Фёдорову Алону Марковичу.

Некотороевремя Ал, раскрывши рот, смотрел на Грибса, явно не понимая, как емуреагировать на всё, что происходит в этой комнате; на то, что его «административку»рассматривает какая-то непонятная компьютерная программа. Он краем уха слышал,что в некоторых городах проводятся натурные испытания машинного правосудия, ноникак не ожидал, что сам станет свидетелем и жертвой внезапной атаки прогресса.Приняв ещё хранящий тепло принтера документ, Ал сразу пролистнул его к месту,где прописными буквами написано: «ПОСТАНОВЛЯЮ».

-Чего?! – непроизвольно вырвалось у Ала, когда он прочёл, какое именно взысканиеназначил ему электронный судья.

Лицопобагровело, какое-то время Ал с изумлением попеременно смотрел напостановление и на мирового судью Грибса. Желание сказать что-то резкое распирало:Ал набирал воздуха в лёгкие, невнятные звуки вырывались из гортани, но онсдержался. В конце концов, с трудом отдышавшись, будто только что финишировалстометровку, он, нервно смеясь, произнёс:

-Это шутка, да? Я понимаю – штраф на всю катушку, тут даже вопросов нет. Но, вашачесть, Евгений Карлович, это же икебана какая-то, простите за метафору. Вот же,чёрным по белому: за неуважение к суду, трали-вали, административный арест насрок в тридцать три минуты в текущем хронометраже. Ладно, согласен, опоздал. Нолишь потому, что ещё ни разу на моей памяти заседание не начиналось вовремя. Япривык! Меня долго дрессировали и приучили к этому! А арест на тридцать триминуты – это как понимать? На сколько минут опоздал, столько и впаяли? Механическимпереносом, да? Я вас умоляю, Евгений Карлович, это же беспредел какой-то!

Алнатужно хохотнул, осознавая, что делает это под аудиозапись по отношению, хотьи электронного, но судьи.

Ни«мировой», ни пристав веселья Ала не поддержали.

-Скоро узнаете, - сказал Грибс и передал приставу бумагу с печатью.

-Пройдёмте, гражданин Фёдоров, - тут же потребовал пристав.

-Куда? – спросил Ал.

-Под арест.

-Вы это серьёзно? – не поверил Ал.

-По исполнительному листу, - сухо ответил пристав.

Онивышли из здания суда, пересекли роскошный, огороженный кованым забором,усеянный раскидистыми липами, тенистый двор. Всю дорогу Ал себе под носкостерил на чём свет стоит всех, кто когда-либо имел отношение к выдумываниюнелепых законов, кто следил за их исполнением. Досталось и безумным айтишникам,посадившим виртуального болвана-буквоеда, не имеющего ни малейшегопредставления о том, как на самом деле устроен человеческий мир, судить людей. Перепалои всему судейскому корпусу и иже с ними за то, что спровоцировали своимиконвейерными технологиями то, что Ал, сдерживаясь от чрезмерно резкихвыражений, назвал «икебаной».

Напороге двухэтажного здания, сплошь обставленного строительными лесами так, чтоего не узнал бы и сам архитектор, пристав передал арестанта сотруднику этой, толи тюрьмы, то ли стройплощадки. На прораба новый сопровождающий похож не былабсолютно. А вот охранники супермаркета вполне могли принять этого парня за «своего»:такая же чёрная спецовка, такое же безразличное выражение лица и отсутствующийвзгляд.

Внутри,как и снаружи, тоже бушевал, кричал, ругался, стучал молотком, сверлил ихрустел под ногами битой штукатуркой ремонт. Гневные тирады в голове Ала уступилиместо размышлениям о том, что, вероятно, его, как зека, привлекут подаватькирпичи или замешивать раствор. Ровно на тридцать три минуты. Ни одной минутойбольше он в этом хаосе оставаться не намерен.

Узкаятропинка условно чистого линолеума привела их к кабинету с надписью чем-точёрным, вроде куска графита, прямо двери – «доктор».

Задверью оказался бывший разделочный цех УПК. Но везде, где обосновывается доктор,там пахнет фенолом, становится светлее, белее, чище, у стены обязательно возникаеткушетка, к столу прислоняется металлический стул в дерматине, на столешницепоявляется компьютер, канцелярский клей и с десяток простецких авторучек.

-Присаживайтесь, - сказал доктор, указывая на металлический стул.

-Скажите, доктор, я уже зек или всё ещё нет? – поинтересовался Ал. – Мненачинает казаться, что меня водят по каким-то катакомбам дольше, чем мненазначено отсидеть за свои злодеяния.

-Формально вы только задержаны, - усмехнувшись, ответил доктор. – Арест неначнётся, пока я не дам своего заключения. Давайте-ка, я вам давление измерю.

-Какое счастье, - кладя руку на стол, философски изрёк Ал, - что вы, доктор, нена другом конце земного шара. Что вы максимально приближены к месту событий.Иначе это могло бы длиться вечно.

-Вижу, - глядя на экран монитора своего компьютера, сказал доктор, - вы просрочилиобследование в нашем центре медицинского контроля и анализа. С чем это связано?

-Как на духу – просто забыл. Из головы вылетело, - сказал Ал. – Когда наше КБ закрылии всех попросили на свежий воздух, подписался я на эту программу: кушать жехочется, сами понимаете. А после замотался… Надеюсь, это не усугубит моего ибез того печального положения?

Докторхмыкнул, но промолчал. Он споро стучал пальцами по клавиатуре, заполняяэлектронные формы. Ал сидел рядом и смиренно ждал медицинского заключения, закоторым ожидалось другое заключение: под стражу.

-Так вот оно что, Михалыч! – внезапно воскликнул Ал, хлопнув себя ладошкой полбу: поняв, наконец, с подачи доктора – как и почему он оказался в столь страннойситуации. – Контракт же, ёшкин дрын!

-Я не Михалыч, - сказал доктор, несколько обиженно и удивлённо.

-Я не вам, простите ради бога, - сказал Ал. – Вспомнил, что тогда же и на социальныеэксперименты подписывался. Как время-то летит, господи! Ни слуху от них, нидуху, и вот вам, здрасьте. Выходит, это социологи меня в расход пустили. Тоесть, в оборот. А я всё голову ломал – что за цирк с конями вокруг?.. Осенило,знаете ли, внезапно.

Скородоктор управился со своими формами, распечатал и передал бумажное заключениепарню, похожему на охранника супермаркета, и тот повёл Ала к местам лишениясвободы – в соседний, уже капитально отремонтированный корпус. В дежурке ихвстретил другой «охранник супермаркета», разительно отличающийся от предыдущеговозрастом, ростом и массой тела: маленький, толстенький, лысый, как коленка. Онпринял у коллеги документы, старательно, тщательно выводя каждую буковку,заполнил в журнале регистрации все полагающиеся строки, шлёпнул пухленькойкороткопалой ручонкой по кнопке электромагнитного замка. Дверь отворилась и Аласнова передали из рук в руки: на этот раз на поясе у «охранника» виселинаручники и т-образная резиновая дубинка. Выглядел он нарочито сердито, видом иманерами здорово напоминал голливудского копа. Разве что вместо гранёнойфуражки носил кепку с длинным козырьком. Пошарив металодетектором, он осмотрелкаждый фонящий предмет на одежде и в карманах Ала. Ненадолго призадумался,глядя на связку ключей, будто припоминая, что по этому поводу сказано винструкции.

-Это что? – спросил он, указывая на брелок. – Если пульт, снимите, или всюсвязку оставьте. Средство мобильной связи кладите в шкафчик. Сами кладёте, самипосле заберёте, я не прикасаюсь к вашим вещам.

-Брелок-фонарик, - пояснил Ал. – В подъезде часто лампочки того… перегорают.

-Можете оставить.

Напротяжении всей этой эстафеты с короткими переходами из здания к зданию, Алзадавался вопросом – ради чего все эти флегматики совершают телодвижения,надувают щёки и что-то пишут в своих журналах? Чтобы проводить осуждённого натридцать три минуты в арестантскую, где ему и хорошенько осмотреться времени нехватит? Икебана, как метафора, уже явно не подходила для выражения отношения кпроисходящему. На уста просилось другое, более ёмкое слово – бред.

Покончивс осмотром, «коп в кепке» проводил Ала до лифта, нажал кнопку вызова. Дверцытут же разъехались по сторонам. «Коп в кепке» предложил Алу войти в кабинку, асам остался снаружи.

-Держись за поручни, - услышал Ал перед тем, как дверцы закрылись.

Кабинкавздрогнула и поехала не вниз или вверх, что было бы ожидаемо, а вбок, как ездятвагонетки по рельсам. Ал схватился за поручни и, пользуясь одиночеством, смачновыругался. Лифт ненадолго замер и снова стартовал, но уже другим боком. Такповторялось несколько раз, после чего сумасшедшая кабинка таки отработалапривычным образом – спустилась вниз, по ощущениям Ала, этажа на три или четыре.Дверь распахнулась, и взгляду открылся всё тот же двор бывшего УПК, а ныне мировогосуда.

-И что бы это значило? – риторически произнёс Ал, выходя из лифта. – Времяареста истекло? Прокатился на безумном лифте и свободен? Какая прелесть!

-Размечтался, - долетел откуда-то сзади незнакомый мужской голос.

Алоглянулся. Кабинка лифта в прозрачной пластиковой шахте уплывала куда-то ввысь.Неподалёку на парковой скамье сидел тот самый интеллигентного вида гражданин, похожийна известного актёра, которого в присутствии Ала вывели из кабинета судьи Грибса.

-Я тоже примерно с теми же мыслями из лифта выходил. Дня три назад, - сказал гражданин.

-Не понял, - сказал Ал и направился к скамье.

-Вам какой срок впаяли? – вместо объяснения спросил гражданин.

-Тридцать три минуты, - с усмешкой ответил Ал.

-Да вы счастливчик! - с явной иронией произнёс гражданин. – Мне – аж два часадвадцать семь минут влепили. По местному исчислению – это чуть ли не пожизненно.Шучу, конечно. На самом деле я понятия не имею, сколько мне тут торчать.

- Простите, я снова ничего не понял, -подсаживаясь рядом, честно признался Ал. – Вы что-то говорили о трёх днях. Апосле о двух часах… Я запутался. Тем более что мы, кажется, встречались совсем недавноу кабинета мирового судьи: вы выходи, а я входил.

-Не припоминаю нашей встречи, простите. Не до того мне было в тот момент. Азапутаться мудрено, - вздохнув, сказал гражданин. – Они тут что-то со временемнавинтили. Читал я об этих экспериментах в научном журнале. Техническую сторонупонял слабо, но общий смысл уловил. Время здесь на порядки быстрее течёт, чемтам, - гражданин указал пальцем вверх так, как частенько люди тычут в небеса,намекая на некие высшие силы. – А самое глупое тут, что никак невозможно это кпроизводственному процессу приладить. Вибрации какие-то у них там нерезонируют. Я, простите, не представился – директор мебельной фабрики. ИваномТельмановичем меня зовут. А фамилия – Тремпель. Мне бы такие фигли-мигли современем очень бы на производстве пригодились. Наверняка не я один такоймечтательный. Если бы могли, уже давно бы приладили. А эти ребята ничегодругого, кроме лишения человека свободы, чтобы это не сильно сказывалось наэкономике, не придумали. Ну, хоть так. Не пропадать же открытию? Сами посудите,два с половиной часа реального времени – не слишком великий отрыв отпроизводства. Оно и правильно, и десять суток, или сколько там кому пропишут,время отсидеть нашлось, и на работу буквально завтра иди. Всё гениальное –просто!

-Фантастику какую-то мне рассказываете, - отмахнулся Ал и тоже представился: - Фёдоров,Алон Маркович. Бывший инженер, а ныне завсклад и уже пару минут – зек.

-Очень приятно, - сказал Тремпель. – А вас тоже за неуважение сюда препроводили?– спросил он.

-Да, - ответил Ал. – Электронный мозг счёл моё опоздание оскорбительным длясебя. Эдак настанут времена, строевым, чеканя шаг, к компьютеру подходитьбудем.

-Вот даже как… И на сколько ж опоздали?

-А вот, сколько он мне припаял, ровно на столько и опоздал, - ответил Ал. – Авы, я так понял, за слова пострадали?

-Язык мой – враг мой, - вздохнув, сказал Тремпель. – Не сдержался. Уж больношустрый он, с-суслик.

-А что, кроме нас, тут никого и нету? – осмотревшись по сторонам, спросил Ал.

-Вы четвёртый. Вон там, за кустами, Лотос сидит, а Сизиф с ведром к умывальникупошёл, воды набрать.

-Имена какие говорящие, - отметил Ал.

-Это я их так называю. Лотос сидит все эти три дня, что я здесь, в очевиднойпозе. То ли медитирует, то ли шут его знает. Может, тоскует по штурвалу. Сречного пароходства он. Капитан какого-то сухогруза. Что нарушил, неспрашивайте. От него и полслова не добьёшься. Сизиф тут грядку организовал, выращиватьчто-то пытается, а оно всё никак не прорастает. Потому и Сизиф, что напрасныйтруд. Дачник он. Можно сказать, профессиональный. Пчеловод. Привлечён к судуза, простите, клозет, который на полметра ближе положенного к собственному домувыстроил. Оба здесь, похоже, за тяжкие оскорбления чалятся – от трёх до пяти.Часов, разумеется. Ну, уж я не знаю, чего они там наговорили на такой ужасающийсрок.

-Какая славная компания собралась! – отметил Ал. – Я, если вы не возражаете,пройдусь тут, осмотрюсь. А то, не ровён час, вдруг на выход попросят, а я такничего и не увижу. Обидно будет.

-Не верите, значит, - сказал Тремпель. – Всё правильно. Я и сам через этопрошёл. Сходите, прогуляйтесь. Времени у нас много. Вы в шахматы играете? Здесьимеется коробочка: в комнате отдыха. От чего здесь отдыхать, я вам не скажу, неспрашивайте. Полагаю, перспективное название.

-Приятный вы собеседник, Иван Тельманович, - сказал Ал и пошёл по мощёнойдорожке в сторону здания суда.

Зданиеоказалось фальшивым: фото на пластиковой плёнке, наклеенное на высокую стену.Кованый забор неподалёку – такая же фикция. Даже деревья тут были поддельными.Эдакие липовые липы: пластмассовые брёвна, проволочные ветки с тканевымилисточками. Лишь дёрн под ногами оказался натуральным. Выглядела травка вродебы нормальной, здоровой, зелёной, местами даже пушистой, но бодрости, живости,сочности ей явно не хватало. Искусственность липового парка и осознание того,что он застрял тут надолго, наполнили душу Ала тоской, похожей на ту, что всякийраз проявляла себе при посещении кладбища.

Лотоссидел неподвижно, положив руки на колени, ладонями вверх. Спина прямая, глазазакрыты.

-Добрый день, - усаживаясь рядом на траву, сказал Ал.

-Миг, - уточнил Лотос, не отрывая глаз.

-Я – Алон, а вас как зовут?

-Это не имеет значения. Зовите меня Лотосом, как Тремпель.

-Вы давно здесь? – поинтересовался Алон.

-Третий час, - коротко ответил Лотос.

-Тремпель сказал, что вы уже три дня тут сидите.

-И день до его пришествия. Сизиф тому свидетель. Он тут первопроходец. Времяотносительно, Алон. Разве вы не слышите, как тонко и слабо оно здесь звенит?

-К сожалению, не слышу, - сказал Ал, осознав правоту Тремпеля: разговаривать сЛотосом без специальной подготовки – задача не из лёгких.

-Ну, я пойду ещё прогуляюсь, - сказал Ал.

Лотосне ответил.

-Ну что, Алон Маркович, осмотрели достопримечательности? – улыбнувшись, спросилТремпель, когда Ал вернулся к скамье. – Ваши тридцать три минуты, кажется, ужеистекли. И никто вас не позвал, как видите. Удостоверились, что я вам не врал?

Алвзглянул на часы.

-Да, уж полдень близится, а Германа всё нет. Простите, навеяло. Скажите, ИванТельманович, а вы тоже контракт на социальные эксперименты подписывали? А токак-то странно выходит, что людей без их согласия помещают в иное измерение…

-Подписывал, - сказал Тремпель. – И эти двое тоже подписывали. Потому я испокоен. Ибо знаю, что это всего-навсего эксперимент. Они, конечно, завуалироваливсё это дело под суд, под арест. Но я разоблачил. Не сразу, честно признаюсь. Новремени подумать имелось в избытке. Смотрю, вы тоже не лыком шиты.

-Да, - согласился Ал. – Разыграли, как по нотам, дьяволы.

-Так что, в шахматишки сразимся? Я принёс коробку. Расставляем?

-Расставляем, - ответил Ал. – Только учтите, я помню только, как ходят конём, апро остальные фигуры вы мне подсказывайте, если что. А то ведь я последний разв шахматы играл, кажется, ещё в школе, классе в седьмом или восьмом.

-Тогда ваши белые, - сказал Тремпель, раскрывая коробку. – Фора вам будет: забелыми первый ход правилами закреплён.

Началииграть, сделали по несколько ходов. Ал довольно быстро вспомнил как и для чегопередвигают фигуры, чем заставил Тремпеля пожалеть об отдаче первого хода.

-У вас там сквозь ткань что-то светится, - сказал Тремпель, указывая на карманпиджака Ала.

Алвынул связку ключей с брелоком-фонариком. За связкой потянулся и чёрныйбархатный мешочек с жёлудем внутри. Светодиод в фонарике брелока горел вполнакала.

-А вот это уже интересно, - задумчиво сказал Ал, нажимая на кнопку включения,заставляя фонарик ярко вспыхивать и снова притухать.

-Сломался, - махнув рукой, сказал Тремпель. – Эти побрякушки то и дело ломаются.

Алподнялся со скамьи, походил взад-вперёд, глядя на реакцию светодиода.

-Нет, Иван Тельманович, не сломался, - объявил Ал. – Фон здесь высокочастотный,потому он и горит. Это я вам как бывший инженер говорю. Там, - Ал ткнул пальцемвверх, - естественная частота относительно низкая. Диод на низкую частоту неотзывается. А здесь, смотри-ка!..

Алподошёл к ближайшему дереву, диод вспыхнул ярче.

-Между прочим, в стволе спрятана катушка, - сказал Ал. – Я отойду ненадолго,Иван Тельманович, очень любопытно мне стало.

Тремпельне ответил, лишь обиженно махнул рукой. Партия в шахматы складывалась не лучшимобразом, и он, похоже только о том и думал, как бы поправить ситуацию на доске.

Тесьмабархатного мешочка каким-то образом оказалась продета сквозь колечко с ключами.Ал всегда удивлялся шнурам, умевшим так быстро и замысловато запутываться. Этотраз не стал исключением. Какое-то время Ал провозился с тесьмой, думая лишь отом, как отделить один предмет от другого. Но когда он это сделал, обратилвнимание на то, что первой ассоциацией, при виде чёрного мешочка, неожиданновынутого из кармана, стала судейская мантия. И не просто какого-то абстрактногосудьи, а именно «мирового» Грибса. Вероятно, повлияло то, что мальчишка,который вручил этот самый мешочек Алу, сказал, что папу его зовут Женей, тоесть Евгением. Часики, опять-таки, у пацана в кармане. Тремпель – директор фабрики,а поскромнее часики носит. И кто мог знать, что Ал должен явиться на заседаниев этот час? Кто знал, что Ал обязательно на это самое заседание опоздает? Ктомог знать, что всякий раз, идя в суд, Ал просматривает, что новенькогопоявилось у книготорговцев? Как не крути, а всё сходится на мировом судье Грибсе!Последнее, он вполне мог наблюдать в окно своего кабинета.

Такразмышлял Ал, усевшись на другую скамью, чуть поодаль от той, где теперьТремпель строил планы шахматной партии.

-И для чего же вы, ваша честь, Евгений Карлович, такую загадку мне загадали? –проговорил себе под нос Ал. – Жёлудь. Что бы это значило? Дуб?

ДубовАл здесь не видел. Он, конечно, не весь двор обошёл, но дуб пока ему на глазане попадался. Двор был наполнен липами, клёнами и каштанами.

-Надо бы найти, - сказал себе Ал.

Оносмотрелся по сторонам в поисках дуба. Поблизости ничего похожего не обнаружил.Оставалась часть двора, где в реальном времени шёл ремонт бывшегопроизводственного корпуса. Здесь фальшивое здание выглядело буднично ипрозаично: тяжеловесная монументальная столетнего возраста постройка, давноутратившая прямоту линий, остроту углов и насыщенность цвета. Где-то в тойстороне разбил свои грядки Сизиф, с которым Алу хотя бы ради приличия следовалобы познакомиться. И он решил не откладывать, поднялся со скамьи и неторопливонаправился к фальшивой постройке. Пройдя немного по мощёной дорожке, заметилСизифа. Кажется, тот занимался лозоискательством: прохаживался с двумя веткамив руках около небольшого холмика. Что он там искал – непонятно. Ал замедлилшаг, а после и вовсе остановился, решив понаблюдать за Сизифом. Лозоискатель,тем временем, принялся ковырять куском пластика дёрн, явно пытаясь вырыть яму.Когда же он покончил с земляными работами, то вылил в углубление полное ведроводы. На огородничество подобный «полив» совсем не походил. Да и грядок в томместе не наблюдалось. Зато неподалёку «рос» искомый дуб: довольно мощное деревосо стволом в обхват или около того.

-Сизиф, он и есть Сизиф, - услышал Ал за спиной.

Оноглянулся. Позади, с улыбкой до ушей, за стараниями Сизифа наблюдал Тремпель.Ал настолько увлёкся подглядыванием, что не заметил, как тот подошёл.

-Что он делает? – спросил Тремпеля Ал.

-А вы как думаете?

-Теряюсь в догадках, - честно признался Ал.

-Странно, - задумчиво произнёс Тремпель. – Я думал, вы сразу догадаетесь.

-Почему я должен догадаться? – спросил Ал с недоумением.

-Пойдёмте, доиграем нашу партию и поговорим, - ответил Тремпель. – Нам есть, очём поговорить.

Онивернулись к скамье, продолжили игру. Какое-то время Тремпель молчал, будтозабыв о предложенном им же разговоре. Но скоро он сделал победный ход, растянулгубы в улыбке, после, шумно выдохнув, объявил:

-Вам мат, Алон Маркович!

-Это было предсказуемо, - ответил Ал.

-Как и ваше появление здесь, - сказал Тремпель.

-Не понял, - сказал Ал. – С чего вы это взяли? Условно говоря, два часа назад яи представления не имел, что нечто подобное вообще существует на белом свете. Ивнезапно слышу такое заявление с вашей стороны! Поясните, что вы имели в виду,Иван Тельманович. А то, знаете ли, начинает казаться, что меня окружает нетолько самый бредовый, из возможных, мир, но и очень странные люди.

-Простите, - сказал Тремпель, - я не имел в виду вас лично. Знаете, там, - онткнул пальцем в небеса, - вокруг всегоэтого идут нешуточные баталии. Было бы странным, если бы стороны, а ихнесколько, желающие похоронить проект, не воспользовались бы случаем устроитьпровокацию.

-То есть, я, по-вашему, провокатор?! – вскинув в крайнем удивлении брови,спросил Ал. – Хорошо, хоть не террорист, - добавил он с иронией.

-По большому счёту – да, террорист, - ошарашил Ала Тремпель. – Вы просто покасами не знаете этого. Но уже вышли на прямую дорогу подготовкитеррористического акта. Не удивляйтесь. Вы пришли бы к этому через час –полтора, потому я решил сыграть на упреждение. Ведь вы же не Сизиф, которомупросто не дано совершить ничего подобного, как бы он не старался. Вы инженер-энергетик,потому прекрасно знаете, каким образом вывести из строя любую энергетическуюустановку. Полагаю, у вас даже наводка на слабые места системы имеется.

-Вы меня разыгрываете, да? – не преставая удивляться происходящему, сказал Ал. –Господи, как же я устал от этих дурацких розыгрышей! Ну, и денёк!..

-Ответьте, только честно, будь у вас возможность быстро и надёжно испортитьсистему питания этого измерения, в котором вас незаслуженно удерживают, вы бы сделалиэто?

-Честно, говорите? – сказал Ал. – Я бы взорвал к чёртовой матери и эту вашусистему, и того, кто её придумал, и того, кто меня сюда засунул! Но нету у менябомбы, чтобы это сделать. А жаль, что нету. Вот вам честно!

-Ну вот. А вы говорите, что не понимаете, о чём речь, - хмыкнув, сказалТремпель. – На то и расчёт, что вы готовы всё и всех уничтожить за вполнепонятную обиду. Вами играют, как пешкой, Алон Маркович. Настолько тонко играют,что, боюсь, вы даже не представляете, кто именно вами управляет.

Алподумал о «мировом» Грибсе, о чёрном мешочке, о жёлуде, о всём том «цирке сконями», что преследовал его с того самого момента, как незнакомый мальчишкадёрнул его за полу пиджака.

-Так не бывает, - сказал Ал. – Это слишком сложно для людей, о которых я впринципе мог бы подумать. Они на подобное не способны.

-Что вы о них знаете, если они сами о себе многого не знают? За этим стоят целыеаналитические отделы с огромными бюджетами. Вы, Алон Маркович, просчитаны дорезинки ваших трусов! В противном случае, вас бы сюда не направили. Вы,собравшийся, пусть даже исключительно риторически, взорвать этот маленький жалкий,убогий мир, разве задумывались о том, что он взлетит на воздух вместе с вами? Ивзлетит настолько шумно, что этого нельзя будет не заметить. Ведь именно впривлечении повышенного внимания весь смысл провокации, не так ли? Уверяю вас,вы не просто потенциальный террорист, вы террорист-смертник! Надеюсь, вы нестанете подсказывать Сизифу, куда именно нужно лить воду, чтобы навернякарвануло?

-А не объясняете ли вы, Иван Тельманович, тайной ложей явную лажу? –задумавшись, спросил Ал. – Ведь очевидно, что этот ваш проект – дерьмо собачье!Если уж я, скромный инженер, способен, по вашему мнению, пустить здесь всё навоздух, то уж, поверьте мне, те, кому выпишут сюда путёвку на десятки лет,сделают это гораздо изящнее.

Тремпельне ответил. Разинув в изумлении рот, он смотрел куда-то в сторону. Ал невольнооглянулся. Над кустами парил Лотос.

-Мы тут о бренном, а человек в нирвану ушёл, - проговорил Ал, не отводя взглядаот вознесшегося Лотоса.

-Вот, хотя бы ради этого проект нельзя убивать, - высказался Тремпель.

Отсидевсвои тридцать три минуты ареста, так ни разу и не приблизившись к дубу, чтобыслучайно не спровоцировать Сизифа, Ал вышел на свободу. Он больше ни разу вжизни не встречал ни Тремпеля, ни Лотоса, ни Сизифа. Никогда больше не слышалон ни об электронном правосудии, ни об ином временном измерении. Никому он нерассказывал и этой истории, потому что давал подписку о неразглашении. Спустягоды Алу даже стало казаться, что ничего подобного не происходило на самомделе. Что ему всё это просто приснилось. Но всякий раз, когда его посещалиподобные мысли, он смотрел на дуб, выросший на его участке из того самого жёлудя.Смотрел и понимал, что на этом свете всё же живёт безмолвный свидетель техудивительных событий.