Сборник осенних рассказов

Ветер принес обрывок песни

Жизнь — удивительная штука. Бесчисленные мысли о проблемах и задачах растворяются в пустоте именно в таких местах, как это. Когда-то давно в нашем лесу поселился коварный жук. Он пожрал деревья, которые в итоге вырубили ради спасения остальной части зелёной зоны. Теперь, возвращаясь сюда осенью, меня встречало «бескрайнее поле». Я часто приезжаю сюда — просто побродить по полю, дать тяжёлым мыслям растаять в холодном осеннем воздухе.

Не многие уцелевшие деревья редко возвышались над полем. Их листья переливались всеми оттенками осени, от медно-золотого до глубокого багряного. На ветках кустов ярко краснели ягоды, похожие на застывшие капли крови. Они притягивали взгляд, манили подойти ближе, сорвать хоть одну. Где-то в кронах тихо перекликались синицы, их звонкие, почти нервные трели звучали так, будто птицы спешили рассказать друг другу какую-то тревожную весть, пока ещё есть время. Чуть выше, в развилке старой сосны, заливался соловей. Его песня была пронзительно чистой.

Сегодня у природы явно что-то пошло не по плану. Стрекот кузнечиков резко сменился гнетущей тишиной, как только подол моей длинной юбки зашуршал по жухлой траве. Серые облака нависшие над деревней растворили былые краски осени. Желтые листья выглядели не так ярко, как хотелось бы видеть.

Молодой дуб, не тронутый вырубкой, почти сбросил свои листья, оставив лишь закрученные темные. Он всегда напоминал одинокого стража, который забыл, что охранять. Мои тонкие бледные пальцы скользили по шершавой коре, будто повторяя тайный ритуал, понятный лишь нам двоим.

Ветер вдруг сменил направление. Распущенные волосы тут же налетели на лицо, скрывая щеки от холодного дуновения. Где-то рядом послышался едва уловимый шорох, а затем, повторный порыв ветра принёс с собой обрывки детской песенки. Сначала я подумала, что мне послышалось, но мелодия становилась всё чётче, а слова — всё страшнее:

«В лес пойдёшь — не возвратишься, В тёмной чаще растворишься. Только кости под сосной Прошуршат тебе весной...»

Я застыла, чувствуя, как холод ползёт по спине, а волосы на затылке встают дыбом. Обрывки песни звучали как предупреждение. И самое жуткое было в том, что пели её не одна пара голосов, а множество, словно целый хор детей шептал эти слова, сливаясь с ветром.

Воронье «кар» вывело из оцепенения. Краем глаза я заметила движение на окраине леса. Там, где тени сплетались в непроглядную стену, стояли дети. Их силуэты были полупрозрачными, сотканными из тумана и сумерек. Они не приближались, просто стояли и смотрели, а потом вдруг разом подняли руки и помахали — медленно, почти лениво. Ноги сами понесли меня прочь. Поле, которое раньше казалось спасительной пустотой, теперь тянулось бесконечно, а ветер всё ещё нёс обрывки той песенки.

Ворон продолжал подгонять меня, то раскатисто каркая, то неприятно постукивая клювом. И когда карканье смолкло, наступила та самая неприятная тишина — не мирная, не спокойная, а напряжённая, звенящая, будто лес затаил дыхание и теперь ждал, обернусь ли я снова…

Запах осени - это запах тайны

Запах осени — это запах тайны. Так всегда говорила Элис, и в этом году она верила в это сильнее, чем когда-либо.

Городок Торнбридж стоял на краю болот, будто сам пытался держаться подальше от того, что пряталось в тумане. Узкие улочки петляли, как запутанные мысли, дома жались друг к другу, а воздух был густым от сырости и прелых листьев. В сентябре Торнбридж пах особенно — мокрой корой, дымом из труб и чем-то ещё, едва уловимым, словно сама земля шептала свои секреты.

Элис и Том были не такими, как остальные ребята. Им не хотелось сидеть дома и смотреть телевизор. Они хотели знать, что прячется за закрытыми дверями, почему окна на втором этаже старой аптеки всегда тёмные, и почему в центре города, прямо у ратуши, иногда находили странные следы. Будто кто-то прошёл босиком по мокрой брусчатке, но следов обуви нигде не было.

Они ловко лавировали на велосипедах между лужами, шины шуршали по мокрым листьям, а ветер трепал капюшоны. Элис ехала впереди, её рыжий хвост выбивался из-под кепки, а глаза горели тем самым огнём, который появлялся у неё каждый раз, когда она чувствовала, что близка к разгадке. Том держался чуть позади, не потому что боялся, а потому что знал: если Элис вдруг резко затормозит, лучше быть на расстоянии, чтобы не врезаться.

— Сегодня пахнет иначе, — крикнула Элис, не оборачиваясь.

Том втянул воздух. Пахло осенью, гниющими яблоками, мокрым камнем, дымом. Но где-то под этим слоем был ещё один запах — металлический.

— Ты опять придумываешь, — буркнул Том, но без злости. Он уже привык, что Элис видит то, чего не видят другие. И, что важнее, он начал верить, что она права.

Ребята свернули на улицу, которую местные называли «Мёртвой», хотя никто не знал почему. Листья лежали плотным ковром, и когда Элис остановилась, её тень легла на брусчатку, как чёрная клякса.

— Смотри, — прошептала она, наклоняясь.

На земле, среди листьев, лежала тонкая серебряная цепочка. Звенья были холодными, даже несмотря на то, что день выдался теплым.

Том хотел сказать, что это просто чья-то потеряшка, но не смог. Цепочка была слишком чистой, словно её только что положили сюда, специально, чтобы её нашли.

— Это знак, — выдохнула Элис.

Том закатил глаза, но в груди ёкнуло.

Они пошли дальше, оставив велосипеды у забора, и двинулись к старому дому на углу. Он был заброшен уже лет десять. Каждый раз, проезжая мимо, Элис чувствовала, как волосы на затылке встают дыбом. Сегодня это ощущение было сильнее.

Дверь была приоткрыта совсем чуть-чуть, так, что щель казалась чёрной линией на фоне серого дня. Элис посмотрела на Тома, и он кивнул, хотя внутри всё сжималось. Они были командой: она шла вперёд, он прикрывал спину.

Элис медленно поднялась по скрипящим от времени ступеням крыльца и заглянула в щель. Внутри пахло пылью и чем-то сладким, почти фруктовым, но с гнилым оттенком. Казалось, где-то в углу лежали яблоки, которые начали портиться. Элис достала фонарик, луч света выхватил облупившиеся обои, сломанную мебель и… следы на полу.

Следы были детскими. Маленькими, аккуратными, словно кто-то шёл на цыпочках. Но самое странное — они вели не к выходу, а вверх по лестнице, а потом просто обрывались. Казалось, ребёнок поднялся на несколько ступеней и неожиданно исчез.

Том подошел ближе, прижимаясь к спине подруги. Его высокий рост позволял смотреть поверх рыжей головы. Заметив следы, похожие на те, что они сами оставили на пыльном крыльце, он вновь закатил глаза.

«Сейчас она начнет меня разыгрывать. Даю сто баксов тому, кто переубедит меня в том, что она пришла сюда заранее и наследила!»

— Это просто игра света, — сказал он, но голос прозвучал неуверенно.

Элис не ответила. Она приоткрыла дверь и нырнула в полосу света. Шаг за шагом она продвигалась вперед как вдруг пол под ногами исчез. Элис вскрикнула размахивая руками ища опору, но ее не было. Больно упав на спину она увидела как белый листок бумаги стремительно летит ей на лицо.

Том подорвался в моменте, когда подруга уже приземлилась. Он видел как она неосторожно наступила на листок и подскользнулась, подняв многовековую пыль в воздух. Он закашлялся и остановился в паре сантиметров от ее головы. Элис сняла с лица листок на котором корявым почерком было написано: «Не ищи меня».

— Это чья-то шутка, — пробормотал Том неуверенно и протянул руку.

Элис встала и отряхнула с себя пыль.

— Нет. Это предупреждение.

На секунду она замерла.

— Мне кажется я что-то слышала. Там наверху.

Том посмотрел на старую лестницу, не внушавшую доверия, но ничего не сказал. Они поднялись на второй этаж. Там было темнее, и запах становился сильнее — сладкий, гнилой, осенний. В одной из комнат на полу лежала куча листьев. Но листья были не с улицы. Они были сухими, ломкими.

И тут Элис замерла.

В углу комнаты, в тени, что-то шевельнулось. Не тень, не движение воздуха, а само пространство на секунду стало тоньше, прозрачнее. И из этой тонкой щели пахнуло холодом, таким резким, что у Элис заслезились глаза.

Она сделала неуверенный шаг вперёд.

— Кто здесь? — прошептала она.

Тишина ответила ей шорохом листьев. А потом из темноты раздался голос — не громкий, не угрожающий, а усталый, почти печальный:

— Я не хотела, чтобы меня нашли.

Из тени вышла девочка. Лет тринадцати, как и они. В старом платье, с распущенными волосами, в которых запутались мелкие веточки. Её глаза были пустыми, как окна заброшенного дома. Том попятился, нащупывая ручку двери. — Элис, идём, — прошипел он.

Но Элис не двигалась. Она смотрела на девочку и вдруг поняла: она её знает. Не лично, но по рассказам. Это была Лили, дочь аптекаря, которая пропала пять лет назад. О ней говорили шёпотом, словно если сказать громко, она может услышать.

— Ты… ты Лили? — спросила Элис.

Девочка кивнула.

— Да. И я не могу уйти, пока не расскажу правду.

Её голос звучал так, словно шёл не из горла, а из самого воздуха.

— Мой отец знал больше, чем должен был. Он видел то, что скрыто. И однажды он нашёл дверь там, где её не должно быть.

Том осторожно толкнул спасительную дверь ногой и медленно протянул руку к Элис так, чтобы нечто назвавшее себя Лили не заметила его движений. Пальцы нащупали мягкую ткань рубашки и цепко вонзились в клетчатый рисунок.

— В подвале. За ящиками с лекарствами. Он открыл её, думая, что это выход. Но это был вход.

Элис пыталась разобраться в обрывочных фразах, но головная боль начала настигать ее.

Том медленно натянул рубашку на себя и подруга сделала неосторожный шаг назад слегка покачиваясь.

— Вход куда?

— Туда, где осень никогда не заканчивается, — сказала Лили. — Туда, где время течёт по-другому. Отец вошёл и не вернулся. А я пошла за ним. И теперь я застряла между двумя мирами. Между днём и ночью. Между жизнью и тем, что после.

Элис сжала кулаки.

— Мы поможем тебе выбраться!— Уверенная в себе Элис выпятила грудь вперед и как это делают в фильмах, постучала по ней кулаком. Хотя последнее далось ей с трудом. Лили же грустно улыбнулась.

— Нельзя выбраться, если не знаешь, где вход. Но я могу показать вам одну вещь. То, что поможет понять.

Она протянула руку. В прозрачной ладони лежала маленькая жестяная коробочка, на крышке которой был выбит узор — переплетённые листья.

— Возьми, — сказала она. — В ней хранится запах. Не просто запах осени, а запах той стороны. Если ты откроешь её в нужном месте, увидишь то, что скрыто. Но будь осторожна. Дверь открывается не для всех. И не всегда можно вернуться.

Том не дал Элис сделать и шага. Лили заметила обеспокоенный взгляд мальчика и положила свое сокровище на пол. Лили отступила в тень.

— Теперь вы знаете больше, чем должны. Берегите себя. И помните: запах осени — это не просто запах листьев. Это запах тайны. И иногда тайны не хотят, чтобы их раскрывали.

Фигура девочки начала растворяться, как туман под утренним солнцем. Когда она исчезла, комната стала обычной: пыльной, заброшенной, тихой. Только запах остался — сладкий, гнилой, осенний.

Том ослабил хватку и Элис подошла к коробочке. Трясущейся от страха рукой она взяла коробочку. Металл был ледяным, а внутри что-то тихо звякнуло, как крошечный колокольчик.

Элис и Том выбежали на улицу, сели на велосипеды и поехали прочь, не оглядываясь. Листья шуршали под колёсами, ветер свистел в ушах, а коробочка лежала в кармане Элис, тяжёлая, как чужой секрет.

Вечером, когда они сидели на крыльце дома Тома и пили горячий шоколад, Том наконец спросил:

— Ты правда думаешь, что это было по-настоящему?

Элис посмотрела на него. В её глазах отражался закат, а в голосе звучала твёрдость, которой не было раньше.

— Я думаю, что иногда правда прячется там, где мы её не ищем. Мы ещё вернёмся туда. Но не сегодня.

Том кивнул. Он не хотел возвращаться. Но он знал, что пойдёт. Потому что верил Элис. И потому что в воздухе всё ещё витал тот странный, сладкий, гнилой запах, который говорил: тайна ещё не раскрыта.

Письмо из заброшенного дома (Часть 1)

Элис привыкла получать письма по электронной почте — пресс-релизы, приглашения на открытия, редкие фанатские благодарности. Но это письмо в плотном кремовом конверте без обратного адреса лежало на её столе с самого утра. На лицевой стороне только её имя, выведенное аккуратным почерком.

Девушка вскрыла конверт. Внутри лежала карточка с изящным золотым тиснением по краю. На ней было написано:

«Приглашаем Вас на закрытый вечер в честь столетия дома на Лесной улице, 14, который состоится сегодня, ровно в полночь. Форма одежды вечерняя. Просим не афишировать событие! Ждём только избранных».

Элис хмыкнула. «Избранные» обычно означало пиар-ловушку: какой-нибудь застройщик хочет красиво подать снос старого особняка, чтобы потом в местных газетах мелькнули фото с «атмосферой». Но адрес… Лесная улица, 14. Дом, который все считали заброшенным.

Она достала телефон и набрала своего друга Тэо — парня, который до сих пор верил, что журналистика должна быть приключением.

— Слушай, есть одно мероприятие, — сказала она, стараясь звучать буднично. — Закрытый вечер. Дресс-код строгий. Пойдёшь?

Тэо хмыкнул:

— Опять какие-то галереи? Я в смокинг не влезаю.

— Не галереи. И смокинг не нужен. Просто что-то красивое. Он помолчал, подозревая подвох.

— Ладно. Только скажи, куда.

— Лучше не по телефону, — быстро ответила Элис. — Встретимся у местной лавки, оттуда пять минут пешком.

Тэо вздохнул, но согласился.

***

Вечером Элис долго стояла перед шкафом. Ей хотелось выглядеть так, будто она ничего не боится. В итоге выбрала чёрное платье с высоким воротом — строгое, но не мрачное. Поверх накинула тонкий бархатный жакет. Волосы собрала в гладкий пучок, оставив одну прядь свободно падать на шею. На запястье надела тонкие часы, в карман жакета легко поместились диктофон и маленький фонарик.

Когда Тэо увидел её у лавки, он присвистнул:

— Ты выглядишь так, будто собираешься брать интервью у королевы.

— Почти, — улыбнулась Элис, стараясь не выдать волнения.

— А говорила смокинг не нужен. Теперь я на твоем фоне выгляжу убого,— друг развел руки и покрутился, показывая себя Элис со всех сторон.

Тэо оделся достаточно элегантно, но так, чтобы в любой момент можно было сорваться с места и сбежать. На нём был чёрный костюм, не парадный, а скорее городской: пиджак чуть свободного кроя, брюки без жёсткой стрелки, ткань плотная, но не блестящая. Он выбирал вещь не для красной дорожки, а для вечера, где может понадобиться и стиль, и удобство. Под пиджаком выглядывала чёрная водолазка с тонкой вязкой; она смягчала строгость костюма, делала образ менее формальным, но при этом ничуть не менее собранным.

На ногах чёрные кожаные ботинки на толстой подошве: не классические оксфорды, а что-то среднее между дерби и прогулочными ботинками. Практично, устойчиво, и в то же время выглядит дорого и сдержанно. Из деталей только тонкий серебряный браслет на запястье, который он почти не замечал, но всегда надевал, когда хотел почувствовать себя чуть увереннее.

Они пошли по улицам города, и Элис вдруг заметила, как странно сегодня выглядит привычный маршрут. Лесная улица в этой части района была вымощена булыжником, который после дневного дождя поблескивал, словно мокрый шёлк. По обе стороны тянулись аккуратные коттеджи с низкими живыми изгородями; из труб кое-где поднимался дым, и в воздухе витал запах горящих дров. Фонари здесь были старомодными, с матовыми стеклянными колпаками, и свет их казался не резким, а тёплым, почти янтарным.

— А куда мы всё-таки идём? — снова спросил Тэо, поглядывая по сторонам.

— Скоро увидишь.

Чем ближе они подходили к нужному дому, тем тише становилось вокруг. Даже ветер стихал, обходя эту часть улицы стороной. И вот из-за поворота показался дом номер 14.

И он вовсе не выглядел заброшенным. Наоборот, он выделялся среди соседей своей строгой, почти торжественной красотой. Высокий, из тёмно-серого камня, он казался вечным. Крыша была покрыта тёмно-зелёной медной черепицей, местами тронутой патиной, но нигде не было ни провалов, ни обвалившихся стропил. Окна первого этажа были занавешены плотными шторами тёплого оттенка, а в одном из окон на втором этаже мерцал слабый, ровный свет.

Входная группа выглядела особенно внушительно: широкая каменная лестница вела к массивной двери, по бокам стояли старинные каменные вазоны, в которых росли вечнозелёные кустарники, аккуратно подстриженные в форме шаров. Над дверью висел кованый фонарь, и сейчас он был зажжён, хотя его свет не разгонял сумрак, а лишь подчёркивал его глубину.

Элис замедлила шаг, но не остановилась. Дом не казался ни пугающим, ни разрушенным — он выглядел так, будто ждал гостей. И от этого становилось даже страшнее: слишком уж всё было правильным, слишком уж подходящим для «закрытого вечера». Тэо резко замер понимая что они пришли:

— Это Лесная улица, 14? Элис, этот дом заброшен уже лет десять! Тут никто не живёт. Я читал про него. Там даже электричество отключено.

Элис достала приглашение и протянула ему. Тэо взял конверт, повертел в руках и резким движением руки разорвал конверт и приглашение находящееся там.

— Откуда это у тебя? — спросил он повышая тон.

— Пришло сегодня утром,— Элис испуганно посмотрела на друга, затем на разорванное письмо.

— Элис, это розыгрыш. Или чья-то странная шутка! — Он взял подруг под руку и потянул за собой в обратном направлении.

Девушка все так же не понимающе следовала за ним, но в какой-то момент резко остановилась.

— Так, нет!

Она выдернула свою руку из его цепкого хвата.

— Я не для того наряжалась, чтобы просто взять и уйти,— Элис поправила локон и поплотнее закуталась в жакет, — Если ты забыл, я журналист! И даже если это розыгрыш, я сделаю из этого статью.

Она гордо выпрямилась, по-детски высунула язык и развернувшись направилась к крыльцу.

— Я просто позвоню в дверь, — сказала она. — Если никто не ответит — уйдём. Обещаю.

Тэо не двинулся с места, ошарашенный поведением подруги, сжал кулаки и продолжил смотреть на ее отдаляющийся силуэт.

Дверь была массивной, тёмной, с потускневшей латунной ручкой. Рядом расположился старинный звонок с кнопкой, потемневшей от времени. Элис нажала. Звук раздался глубокий, тягучий, словно эхо из подвала. И тут дверь медленно, без скрипа, сама по себе приоткрылась. Щель становилась шире, шире, пока не распахнулась полностью.

На пороге никого не было.

Тёмный коридор уходил вглубь, пахло старой древесиной, пылью и чем-то сладковатым, почти приторным.

Элис обернулась к Тэо. Он стоял внизу, бледный, и мотал головой:

— Не ходи туда. Пожалуйста.

Она хотела ответить, что всё в порядке, что это просто старый дом, что кто-то открыл дверь изнутри. Но слова не шли. Вместо этого она достала диктофон, нажала «запись» и тихо сказала в микрофон:

— Лесная улица, 14. Полночь. Дверь открылась сама.

Потом шагнула через порог. Где-то в глубине коридора что-то шевельнулось.

В ту же секунду дверь за её спиной мягко, но уверенно закрылась. Щёлкнул замок.

В зеркале кто-то дышит (Часть 2)

Элис застыла, прислушиваясь. Тишина была не обычной, густой, плотной, будто дом дышал и не хотел, чтобы его тревожили.

Она сделала осторожный шаг вперёд, в просторный холл. Пол из тёмного дуба поскрипывал под ногами, но этот звук не казался враждебным.

Напротив входа, у дальней стены, висело огромное зеркало в резной раме из чёрного дерева. Его орнамент сплетался в странные, почти неразборчивые узоры: то ли листья, то ли чьи-то лица или просто тени, застывшие в дереве.

Элис подошла ближе. Стекло было мутноватым, как бывает у очень старых зеркал, и в нём её собственное отражение выглядело бледнее, чем она чувствовала себя на самом деле. Она наклонила голову, пытаясь поймать свет, но он не хотел ложиться ровно — скользил по поверхности, не давая рассмотреть отражение как следует.

«Кажется, зеркало не хочет, чтобы в него всматривались», — пронеслось у неё в голове.

Она протянула руку и осторожно коснулась стекла. Холод казался чужим, не свойственным обычному зеркалу. Он словно шёл не снаружи, а изнутри. На гладкой поверхности остался лёгкий след от её пальца, но он быстро рассеялся, точно его и не было.

Элис нахмурилась и присмотрелась внимательнее. В левом нижнем углу, почти у самой рамы, на стекле виднелся другой отпечаток. Он был едва заметным, оставленным не всей ладонью, а только подушечкой одного пальца. И самое странное — он не был мутным или затёртым, как можно было бы ожидать от старого пятна. Он выглядел свежим.

Она наклонилась ещё ниже, почти прижимаясь лбом к стеклу, чтобы разглядеть его. Отпечаток был крупнее, чем её собственный, с едва уловимой текстурой. Человек, чей отпечаток она рассматривала явно упорно трудился и не мог быть хозяином поместья. Скорее всего это был след неосторожного слуги.

В этот момент ей показалось, что за спиной кто-то тихо вздохнул. Не скрип половицы, не шорох ткани, а именно дыхание медленное, глубокое. Элис показалось, что кто-то явно стоял совсем рядом и сдерживал его, чтобы не выдать себя. Её сердце подпрыгнуло и замерло. Она резко выпрямилась и обернулась, вглядываясь в полумрак коридора. Там никого не было. Ни тени, ни движения — только тяжёлые очертания старинной мебели и тёмные провалы дверей.

«Показалось», — повторила она про себя, но голос в голове звучал неубедительно.

Она уже сделала шаг к выходу, собираясь позвать Тэо, когда снова бросила взгляд на зеркало. И тут её бросило в холод: отпечаток в углу стал чуть заметнее. Кто-то только что прижал палец к стеклу с обратной стороны.

Элис снова подошла к зеркалу и провела ладонью по раме, проверяя, нет ли где щели, тайного хода, или чего-то, что объяснило бы этот след. Дерево было сплошным, без трещин, без намёка на скрытый механизм. Но когда она наклонилась, чтобы рассмотреть узор ближе, ей показалось, что в переплетении линий мелькнуло что-то ещё — не резьба, а словно тень, которая на секунду приняла форму человеческой руки.

Её лицо приобрело пепельный оттенок, тошнота начала подкатывать к горлу. Элис отшатнулась, и в тот же миг ей снова почудилось это дыхание. На этот раз не за спиной, а прямо из зеркала. Воздух за стеклом был другим, и этот кто-то по ту сторону медленно втягивал его в себя.

Дрожащей рукой она на достала диктофон, нажала кнопку и тихо, но чётко произнесла:

— Холл дома номер 14. Старинное зеркало... На стекле свежий отпечаток пальца в левом нижнем углу. И… я слышу дыхание. Или мне кажется, что слышу.— Она медленно отступила к двери, не сводя глаз с зеркала.Ей казалось, что если она отвернётся хоть на секунду, отражение сделает что-то, чего ей не захочется видеть.

Когда её рука легла на дверную ручку, она на мгновение задержала дыхание. Дверь поддалась легко, без скрипа, и Элис выскользнула обратно на крыльцо.

Тэо стоял там же, где она его оставила, белый как полотно, с крепко сжатыми кулаками.

— Ты видела? — выпалил он, не дожидаясь, пока она заговорит. — Там… в окне на втором этаже что-то мелькнуло. Кто-то или … Я бы даже сказал что-то.

Элис хотела немедленно рассказать о всем, что видела и слышала, но чувство страха подгоняло ее уйти с крыльца дома.

— Ты был прав! Нам нужно уйти. Прямо сейчас!

Торопливо спускаясь по ступеням, Элис всё время чувствовала на себе чей-то взгляд. Она знала, что это был взгляд не того нечто, что видел Тэо, а взгляд по ту торону старинного зеркала.

Фонарь ведет сквозь туман

Луна пряталась за рваными клочьями облаков, и лес казался не просто тёмным — он был чёрным, будто кто-то вытравил из мира все оттенки серого. Лия очнулась на мшистой земле, не помня, как здесь оказалась. Голова гудела, а во рту стоял привкус пепла. Вокруг шелестели деревья, и этот шелест звучал не как ветер, а как шёпот, обращённый прямо к ней.

Рядом лежал фонарь. Старый, латунный, с потемневшими узорами, словно его сделали в позапрошлом веке. Он выглядел до странности неуместным посреди сырых корней и опавшей хвои. Лия потянулась к нему, пальцы скользнули по прохладному металлу. А потом, сама не зная зачем, сунула руку в карман пальто и нащупала коробок спичек.

Это было неправильно. Она не курила, не разжигала костры, не носила спичек. И уж точно не брала их с собой. Коробок был шершавым, тяжёлым.

Дрожащими пальцами она чиркнула спичкой. Пламя вспыхнуло, на секунду высветив её собственные испуганные глаза. Лия поднесла огонь к фитилю фонаря. Он зашипел, сопротивляясь, а потом внутри загорелся тусклый жёлтый свет.

И в тот же миг фонарь дёрнулся. Лия отпрянула. По основанию фонаря, там, где металл переходил в подставку, прорезались тонкие, суставчатые ножки — как у паука, только из латуни. Они защёлкали по мху, царапая землю. Фонарь рванул вперёд, оставляя позади себя затормозившую Лию.

Когда он стал исчезать за пышными кустами Лия встрепенулась, вскочила на ноги и понеслась за ним вслед.

— Стой! — крикнула она, но её голос утонул в шуме леса.

Фонарь не останавливался. Он петлял между деревьями, и Лия бежала следом, спотыкаясь о корни, царапая руки о ветки. Туман стелился по земле, густой, молочный, липкий. Он цеплялся за волосы, оседал на ресницах, и стоило моргнуть, как в просветах между стволами мелькали фигуры.

Сначала это были просто тени. Потом они стали принимать очертания. Лия увидела женщину в длинном платье. Она стояла неподвижно, будто ждала, когда девушка подойдёт ближе. Но стоило приблизиться, как женщина рассыпалась в туман, оставив после себя запах сырости и старых духов. Дальше мелькнул силуэт ребёнка, который махал ей рукой, а когда Лия замедлилась, ребёнок повернулся, и вместо лица у него была гладкая, пустая поверхность, как у фарфоровой куклы без росписи.

Лия зажмурилась, тряхнула головой, но когда открыла глаза, видения не исчезли — они стали плотнее. В какой-то момент ей показалось, что деревья наклоняются к ней, их ветви вытягиваются, и шепчут её имя на незнакомом языке. Фонарь, чувствуя её панику, замедлился, а затем и вовсе вернулся к ней.

«Не смотри, — прошептала она себе. — Просто беги».

Но лес не хотел, чтобы она бежала. Он хотел, чтобы она остановилась и посмотрела. Каждый шорох звал её обернуться. Каждый луч фонаря выхватывал из темноты что-то новое: старую куклу, сидящую на пне; цепочку следов, которые начинались ниоткуда и вели в никуда.

Наконец деревья стали реже, туман начал оседать на землю, и впереди показалась полоса воды. Река текла медленно, почти беззвучно, но в её поверхности отражалось не небо, а что-то другое — тёмные, искажённые силуэты, точно под водой кто-то плыл, глядя вверх.

Фонарь замер, его ножки подогнулись, и он тихо звякнул. Лия остановилась рядом уперев руки в колени и хватая ртом холодный воздух. Ладони были в земле и мхе, ногти сломаны, а по щекам текли слёзы, которых она не замечала.

За рекой стоял дом.

Он был большим, старым, с высокими окнами, в которых не горел свет. Дом выглядел знакомым до тошноты. Так знакомо, что Лия почувствовала, как внутри всё сжимается от ужаса и узнавания. Это было то самое место, из которого она пыталась сбежать. Она помнила, как тихо закрыла дверь, как ступала по скрипучим ступеням, как бежала по тропинке, пока не потеряла дорогу в тумане. Она думала, что убежала.

Теперь она поняла, что не убежала — её просто привели обратно. Фонарь тихо щёлкнул, и свет внутри него дрогнул. Лия подняла глаза и увидела, что по стеклу бегут тонкие линии, складываясь в узор, похожий на карту. Или на лабиринт.

Из дома на другом берегу медленно вышла фигура. Женщина в тёмном платье, с седыми волосами, собранными в тугой узел. Она остановилась у воды и подняла руку. Не чтобы помахать, а чтобы показать: лодка уже ждёт, привязана к колышку у берега.

Лия попятилась, но фонарь снова дёрнулся, на этот раз мягко, почти умоляюще. Его ножки снова выдвинулись, и он покатился к воде, оставляя на мокром песке латунные следы.

«Нет, — прошептала Лия. — Я не вернусь».

Но туман над рекой сгустился, и в нём проступили другие лица — лица людей, которых она знала. Они смотрели на неё с укором, словно она бросила их, и её побег был предательством. Фонарь остановился у самой кромки воды и замер, свет его стал тусклым, почти угасающим. Лия поняла, что он не заставит её сесть в лодку. Он просто показывает путь. И, возможно, единственный путь, который у неё остался.

Она опустилась на колени рядом с фонарём и провела пальцем по его латунному боку. Металл был тёплым, как живое сердце.

— Ты меня сюда привёл, — сказала она тихо. — Зачем?

Фонарь не ответил. Но в его свете на мгновение мелькнуло что-то ещё — не видение, а воспоминание. Лия увидела себя маленькой, стоящей у окна этого дома, и женщину в тёмном платье, которая шептала: «Когда придёт время, ты поймёшь, почему нельзя уходить».

Девушка закрыла глаза, а когда открыла их, женщина на том берегу всё ещё стояла там. Лодка покачивалась на воде.

Фонарь моргнул. Лия встала. Её ноги дрожали, но она сделала шаг к лодке. Потом ещё один.

Туман расступился, и река отразила не искажённые тени, а её собственное лицо — усталое, испуганное, но решительное.

Она села в лодку, оттолкнулась веслом, и вода зашептала что-то на древнем, забытом языке. Фонарь остался на берегу, его свет медленно угасал, пока совсем не исчез. А когда лодка достигла другого берега, женщина в тёмном платье протянула руку.

—Я знала, что ты вернёшься, — сказала она. — Дом не отпускает тех, кто ему принадлежит.

Лия вложила свою ладонь в её руку. Холодную. Твёрдую. И очень знакомую. Лес за её спиной растворился в тумане.

Свеча затрепетала и погасла

Сквозь треснувшее окно не проникало ни малейшего движения воздуха, и не было слышно ни звука. Воздух в библиотеке лежал неподвижно, как пыль на корешках сотни забытых книг. И всё же пламя угасло.

Теперь библиотека казалась Миранде не хранилищем знаний, а склепом для слов. Высокие стеллажи вздымались к потолку, громоздясь, словно рёбра какого-то древнего зверя, давно погребённого под слоями времени. На полках теснились тома в потускневших кожаных переплётах. Золотое тиснение на них потемнело, словно покрылось коркой ржавчины, и в полумраке казалось не узором, а шрамами.

В углах, куда не доставал свет, сгущалась тень — не просто отсутствие света, а нечто плотное, осязаемое. Иногда Миранде чудилось, что в этой тьме шевелится что-то, едва уловимое краем глаза: не движение, а скорее сдвиг самой темноты.

Резной деревянный потолок нависал тяжёлым узором, похожим на застывшие когти, а на полу лежал ковёр с выцветшим орнаментом. Рисунок почти стёрся, и теперь казалось, что по ворсу расползаются тёмные пятна, будто сырость пробирается изнутри дома. Пахло старой бумагой, воском и едва уловимой сыростью, но теперь к этому запаху примешивался ещё один, странный: лёгкий, едва заметный аромат остывшего пепла, хотя в камине давно не разводили огонь.

Миранда замерла, её перо зависло над наполовину законченным письмом. Она моргнула, уверенная, что это обман уставших глаз. На мгновение тьма сгустилась, прижимаясь к коже, словно холодный шёлк, который тянулся к ней, пытаясь проникнуть под одежду. Затем дрожащей рукой она чиркнула спичкой.

Пламя вспыхнуло, отбрасывая безумный, пляшущий свет по комнате. Когда она поднесла его к фитилю, свеча затрепетала — раз, другой, сопротивляясь возгоранию, словно сама материя пламени не хотела существовать в этом месте. Когда пламя наконец занялось, у основания оно горело неестественно синим, а потом сменилось на болезненно-жёлтый отсвет. Оплавленный воск едва нагревался, всё более потягиваясь тонкой плёнкой, которая казалась не расплавленным парафином, а чем-то живым, липким, как застывающая слизь.

Миранда твердила себе, что дело в возрасте свечи, в дефекте фитиля, но тишина в доме изменилась. Это уже не была тишина пустого поместья — это была тишина чего-то прислушивающегося, выжидающего, затаившего дыхание. И эта тишина отзывалась в груди Миранды глухой, тягучей болью, потому что раньше эту тишину разбавляли живые, привычные звуки: скрип половиц под уверенными шагами миссис Хеншоу, звон посуды из кухни, приглушённые голоса слуг, торопящихся по своим делам. Теперь дом молчал, и эта пустота ощущалась физически, как сквозняк, проникающий под кожу и выстуживающий изнутри. Миранда остро чувствовала отсутствие людей. Каждое пустое кресло как будто смотрело на неё с упрёком, каждый безмолвный коридор напоминал, что она осталась одна среди стен, знавших куда больше жизней, чем она могла упомнить, и, возможно, помнивших их не с теплотой.

Наверху скрипнула половица. Не привычный стон оседающей древесины, а звук, который шёл не от веса, а от намерения: маленький шаг, медленный и размеренный, словно кто-то нарочно давал ей услышать. У Миранды перехватило дыхание. Дом стоял пустым уже несколько недель: слуг уволили после того, как начались странные происшествия. Она была одна. Или так ей казалось?

Её взгляд метнулся к старым напольным часам в углу. Маятник остановился. Стрелки застыли на без десяти минут полночь. Она вспомнила, как миссис Хеншоу, кухарка, бормотала об этих часах перед уходом: «Они никогда не останавливаются, мисс. Разве что что-то надвигается». Теперь эти слова звучали не как суеверие, а как проклятие.

Ещё один скрип, на этот раз ближе. Из коридора.

Миранда отодвинула стул, ножки пронзительно заскрежетали по деревянному полу, и этот звук показался ей криком в мёртвой тишине. Она схватила свечу и встала. Сердце колотилось так громко, что она не слышала больше ничего, кроме этого гула в ушах, похожего на шёпот множества голосов.

Когда Миранда шагнула в полутёмный коридор, пламя опустилось низко, почти коснувшись воска. На долю секунды свет полностью исчез, погрузив её в абсолютную темноту — не ту, что бывает ночью, а плотную, вязкую. В это мгновение она почувствовала, как мимо неё что-то прошло — холод, который был не просто стужей, а отсутствием тепла как такового.

Когда пламя снова вспыхнуло, Миранда увидела, как тень отделилась от стены и скользнула в гостиную. Она двигалась беззвучно, бесформенно, просто более густая тьма внутри темноты, которая не подчинялась законам света и тени, существуя по своим правилам.

Дверь в гостиную стояла приоткрытой — точно так, как она её оставила. Но теперь по краям деревянной рамы тянулась тонкая линия инея, несмотря на тепло в доме, и иней этот был не обычным. Он расползался по дереву тонкими прожилками, похожими на почерневшие вены. Ей хотелось закричать, но в горле пересохло, и крик застрял где-то внутри, превратившись в тихий, животный всхлип. Сжимая свечу, словно талисман, способный удержать на расстоянии то, что не должно существовать, она поднесла ее ближе к проему.

Внутри комната была пуста. На каминной полке лежала фотография лицевой стороной вниз. Миранда не помнила, чтобы переворачивала её. Дрожащими пальцами она перевернула снимок.

Это была её фотография, сделанная прошлым летом в саду. Но на снимке, прямо за её плечом, стоял человек, которого она не узнавала. Высокий и худощавый, с глазами, которые смотрели прямо из фотографии, проникая сквозь время и стекло. А в углу кадра, едва заметная, виднелась маленькая оплавившаяся свеча. Её пламя было погашено, и воск вокруг фитиля застыл в форме, напоминавшей когтистую лапу.

Миранда отшатнулась, и в этот миг краем глаза уловила движение у книжных полок — не тень, а маленькую фигурку. В полумраке библиотеки стояла девочка лет семи, в старомодном платье с выцветшими лентами. Её волосы были заплетены в две тугие косички, а в руках она держала крошечную куколку из потемневшего дерева. Девочка смотрела на Миранду не по-детски спокойно.

— Не бойся, — прошелестел тихий голос, едва слышный за треском пламени, но в нём слышалось что-то древнее, не принадлежащее ребёнку.

Миранда сжала пальцы на подсвечнике так, что костяшки побелели, а металл впился в кожу.

— Кто ты? — прошептала она, и собственный голос показался ей чужим, тонким, как треснувший лёд.

Девочка чуть склонила голову, и на её губах мелькнула лёгкая, печальная улыбка, которая не коснулась глаз.

— Я та, кто помнит этот дом, когда он ещё дышал. Я — Аделина. Твоя прапрабабушка.

Слова ударили по сознанию Миранды, как холодный ветер. В семье ходили обрывочные истории об Аделине — о женщине с острым умом и странным даром чувствовать грядущие беды. Говорили, что она умела слышать шёпот стен и видеть то, что скрыто от других. По легенде, незадолго до своей смерти она прошептала, что не оставит дом в час опасности и вернётся, если кровь рода окажется под угрозой. Но в этих рассказах Аделина представала величественной дамой в тёмных платьях, а не маленькой девочкой.

— Почему… почему ты такая юная? — голос Миранды дрогнул, и она почувствовала, как по спине пробежал холодок, не похожий на обычный озноб.

Аделина опустила взгляд на куколку, провела по ней тонкими пальцами, и дерево тихо скрипнуло.

— Я пришла в том облике, в котором дом помнит меня лучше всего. В том возрасте, когда я впервые поняла, что вижу больше, чем положено. В тот день, когда дом впервые заговорил со мной.

Она сделала маленький шаг вперёд, и воздух вокруг неё стал чуть прозрачнее, словно реальность на мгновение истончилась, обнажая что-то за ней — тёмный, бесконечный коридор.

— Свеча гаснет не просто так. Дом пытается тебе что-то сказать, но ты слишком стараешься найти объяснение в обычных вещах. То, что пришло сюда, не принадлежит нашему миру. Оно питается страхом и одиночеством, а сейчас ты для него самая лёгкая добыча. Оно уже касается тебя, ты просто ещё не чувствуешь этого всей кожей.

Миранда хотела возразить, сказать, что это невозможно, что призраков не бывает, но слова застряли в горле, потому что краем глаза она заметила, как тень у стены снова шевельнулась, на этот раз чуть ближе, и в этом движении не было ничего человеческого.

— Что мне делать? — страх сжимал грудь.

Аделина протянула руку, и на её ладони появилась маленькая серебряная брошь в форме полумесяца — та самая, о которой Миранда слышала в семейных преданиях. Говорили, что Аделина носила её до последнего дня.

— Возьми. Это не просто украшение. В нём заключена частица воли того, кто его носил. Пока ты держишь его при себе, оно будет мешать тьме видеть тебя так ясно. Но помни: брошь не спасёт, если ты позволишь страху взять верх. Дом откликается на силу духа, а не на силу рук. И ещё! Не смотри долго на тени. Они любят, когда на них смотрят.

Миранда нерешительно приняла брошь, ощутив её прохладу на своей ладони. Металл слегка вибрировал, словно внутри него билось тихое, едва уловимое сердце, или, может быть, это бился её собственный пульс, сливаясь с чем-то древним.

— А ты… ты останешься? — спросила она, боясь услышать «нет» и ещё больше боясь услышать что-то другое.

Аделина покачала головой, и её силуэт начал медленно растворяться в полумраке, становясь всё прозрачнее, пока не превратился в лёгкое мерцание, похожее на отблеск далёкой звезды.

— Я могу быть здесь лишь мгновениями. Дом позволяет мне приходить, но не задерживаться. Держи свет, держи волю и не позволяй тишине обмануть тебя. И помни: если тень заговорит с тобой — не отвечай.

Фигурка девочки растаяла, оставив после себя лишь лёгкий аромат лаванды и старой бумаги. Запах, который Миранда вдруг вспомнила из детских рассказов матери, но теперь он казался не воспоминанием, а предупреждением.

В коридоре снова что-то скрипнуло. На этот раз не половица. Что-то царапнуло дерево, оставляя на нём невидимые следы.

Миранда крепче сжала брошь, подняла свечу выше, и пламя на этот раз горело ровно, без трепета. Она шагнула вперёд. Тишина дома по-прежнему была густой, но теперь в ней слышался отголосок другого голоса — голоса, который говорил: ты не одна… но и не в безопасности.

Тыква улыбнулась в темноте

Канун Хэллоуина пах мокрыми листьями и пряной тыквой. Лиана в костюме лесной феи с полупрозрачными крылышками, расшитыми бисером, и венком из сухих цветов на волосах, и её подружка Кира в наряде ведьмы с блестящим колпаком бежали от крыльца к крыльцу, шурша пакетиками для конфет. В воздухе висел смех, фонари светили уютно, и весь мир казался доброй сказкой.

Улица была украшена так, будто её целиком перенесли из книжки с волшебными историями. У одних домов на перилах висели гирлянды из бумажных летучих мышей, и те покачивались от ветра, собираясь взлететь. У других стояли картонные скелеты в забавных позах — один подглядывал из-за куста, другой опирался на метлу, словно устал. На газонах темнели силуэты ведьм и чёрных котов, а кое-где тянулась искусственная паутина. Она цеплялась за ветки, за фонарные столбы, за углы скамеек и в жёлтом свете казалась почти настоящей. Из приоткрытых окон доносились то приглушённый смех, то жутковатая музыка, то чей-то хриплый шёпот, и от этого становилось одновременно страшно и весело.

Дети мелькали в темноте, как разноцветные тени. Мимо пронёсся маленький призрак — просто белая простыня с прорезями для глаз, но он так быстро семенил, что казался настоящим духом. Чуть дальше шла компания супергероев: кто-то в плаще, кто-то с нарисованными молниями на футболке. Они громко спорили, у кого круче суперспособность. Рядом важно вышагивал динозавр в мягком костюме. Огромный, неуклюжий и отчего-то очень трогательный. А из-за поворота вынырнули две девочки в одинаковых костюмах тыкв. Оранжевые платья, зелёные ленты-стебельки на шее, лица разрисованы так, точно на них вырезали весёлые рожицы.

Подружки терялись в буйстве красок и веселья. Взрослые дети не замечали их и сильно толкали, чуть ли не спотыкаясь. Их не интересовали конфеты, как мелкотню. Сегодня они собирались на старом кладбище пощекотать нервы и, возможно, вызвать пиковую Даму. Лиана и Кира, взявшись за руки, старались дать отпор невнимательным хулиганам, но в силу маленького роста и слабого тельца плыли по течению толпы, пока та не рассеялась на углу тихой улицы.

В конце улицы темнел дом старушки Марты. Местные шептались, что она ведьма. Окна у неё всегда были плотно закрыты, а на газоне каждую осень вырастали тыквы неестественно крупные, тяжёлые, словно отлитые из воска. В отличие от весёлых украшений по соседству, здесь не было ни гирлянд, ни паутины, ни даже фонаря у крыльца. Только эти тыквы лежали в темноте.

Кира вдруг резко остановилась, как будто налетев на невидимую стену. Её рука, ещё секунду назад крепко сжимавшая Лианину ладонь, разжалась и безвольно упала.

— Там… — прошептала она, и голос её дрогнул, сорвавшись на тонкий, испуганный звук. — Она мне улыбнулась.

Лиана проследила за её взглядом — туда, где в траве виднелись округлые бока тыкв. В неровном свете уличного фонаря они тускло отливали, будто натёртые до блеска.

— Кто улыбнулся? — начала было Лиана, но осеклась. Кира не смотрела на дом, она не отрываясь глядела на самую большую тыкву, ту что стояла чуть впереди, почти на самой дорожке.

Кира попятилась, ступая так неловко, ноги её не слушались. Блестящие ведьминские бусы на шее девочки тихо звякнули, и этот привычный, уютный звук сейчас прозвучал странно неуместно.

— Зубы… — выдохнула Кира, прикрывая рот ладонью. — У неё появились зубы. И она… она улыбнулась мне. Прямо так, нарочно. Как будто знала, что я смотрю.

Глаза Киры были широко распахнуты, зрачки почти поглотили радужку, и в них Лиана увидела не просто испуг, а настоящий, ледяной ужас. Такой, какой бывает, когда кажется, что мир на секунду сдвинулся и показал изнанку.

Ветер шевельнул край Кириной накидки, и на миг девочке показалось, что в темноте шевельнулось и что-то ещё. Не листья, не тень, а сама тыква чуть наклонила тяжёлый бок, и подалась вперёд, чтобы лучше рассмотреть девочку.

— Не ходи туда, — прошептала Кира, и в её голосе уже не было ни упрямства, ни спора, только мольба. — Пожалуйста, не ходи. Мне страшно.

Она отступила ещё на шаг, растворяясь в сумраке тротуара, и теперь стояла там, маленькая и хрупкая в своём ярком костюме, будто сама нуждалась в защите.

Лиана фыркнула, но по спине всё равно скользнул холодок.

— Ты просто испугалась тени. Давай хотя бы дойдём до калитки. Если страшно — жди тут.

Лиана закусила губу. Ей тоже было не по себе, но бросить вызов этой странной тишине казалось правильным.

Газон был усыпан тыквами. Они лежали, как спящие звери. Лиана шагнула ближе, чувствуя, как воздух становится гуще. Дверь распахнулась прежде, чем Лиана успела постучать. На пороге стояла старушка Марта. Её седые волосы были туго стянуты в узел, а длинное тёмное платье казалось почти таким же старым, как сам дом. В руке она держала бумажный кулёк.

— Пришла за конфетами? — голос Марты был сухим, но не злым, скорее усталым. Казалось она повторяла эту фразу каждый год и давно перестала ждать настоящего восторга.

Лиана кивнула, не решаясь заговорить. Ей хотелось сказать «спасибо» или «с праздником», но слова застряли в горле.

— Держи, — старушка протянула кулёк. Её пальцы были тонкими, с заметными узлами суставов, а кожа прозрачной, как пергамент. Когда Лиана взяла кулёк, их руки на мгновение соприкоснулись, и Лиана почувствовала, что ладонь Марты неожиданно тёплая, почти горячая.

— Ты не боишься сюда приходить, — не спросила, а скорее отметила Марта, слегка наклонив голову. В её глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Другие дети обходят мой дом стороной. Говорят, я ведьма.

Лиана сглотнула. Ей хотелось ответить: «Я не верю в ведьм», но язык не поворачивался произнести это здесь, в этой тишине, где даже ветер боялся шуметь. Вместо этого она тихо сказала: — Моя подруга испугалась… Она увидела, как тыква улыбнулась.

Уголки губ Марты дрогнули то ли в усмешке, то ли в попытке улыбнуться.

— Тыквы многое видят, — спокойно произнесла она. — Особенно в канун Хэллоуина. Но они редко улыбаются просто так. Обычно есть причина.

Лиана хотела спросить, какая причина, но Марта уже сделала шаг назад, прикрывая дверь.

— Иди к своей подруге, — сказала она чуть мягче. — Ночь сегодня длинная, а тени любят тех, кто задерживается.

Дверь закрылась с тихим, но отчётливым щелчком. Лиана стояла ещё мгновение, сжимая в руке кулёк, а потом резко развернулась и побежала к калитке.

И тут она заметила, что большая тыква на газоне смотрела прямо на неё.

Нет, не смотрела — подмигивала!

Один глаз-бороздка на миг сузился, будто щёлкнул, и снова расплылся в резной ухмылке.

Лиана рванулась к калитке, сердце колотилось где-то в горле. Она почти вылетела на тротуар, хватая Киру за руку. Подружка дрожала, но теперь они бежали вместе, не оглядываясь.

Только когда огни соседних домов снова стали тёплыми и обычными, Лиана остановилась, чтобы перевести дух. Она заглянула в кулёк, внутри которого лежали не леденцы, а тонкие, полупрозрачные пластинки, похожие на высушенные лепестки. Или чешуйки.

Кира не решалась спросить, что Лиана видела. Да и Лиана не хотела рассказывать. Но позже, когда они разошлись по домам, она выглянула в окно на тёмную улицу. И ей показалось, что где-то далеко, на том самом газоне, снова мелькнула улыбка — широкая, резная, совсем не добрая.