Сборник моих новелл

Дети солнца (оридж)

«...Круглый сирота, как и все мы, Яшка, мы его ещё Яшмой звали, вечно загорелый пацан. Правильно говорить "мулат", но ты видел настоящих мулатов? А вот Яшка чем-то арабов напоминал. Примесь чего-то восточного в нём была. Помножь на самые типичные для местных черты лица и поймёшь, почему его все Яшмой-камушком звали.

...Вожаком был Ранзи. Подонок, злая недоросль. Щенок! Но это я сейчас скажу, а тогда он был для меня самым страшным в детдоме. Даже надзирательницы его боялись. Воробьёв бил только так. Издевался над псом сторожа. И всегда уходил от наказания.

...Прекратили меня пинать. Смотрю — он ко мне подошёл. Я уже думал, что двинет под рёбра, как вдруг сунул в руки палку и сказал: "Слыш, сопля. Если хочешь, чтобы тебя оставили в покое — убей котёнка". А подручный, как его... Прыщ, точно. Он как раз мелкого к земле придавил. Я что делать? Держу палку, Ранзи такой руки на груди сложил, Прыщ пыхтит. У меня перед глазами круги плавают и я понимаю что если ударю, то сломаюсь. И вдруг слышу крик: "Оставьте его!" Открываю глаза, а это Яшма Прыща оттолкнул и котёнка подобрал.

...Меня месяц из лазарета не выпускали. И Яшку тоже. На соседних койках лежали. Ты не поверишь, до этого я с ним почти не разговаривал! Всегда мне казался каким-то не таким. Слишком добрым, нездешним. У него как-будто изнутри свет лился. Потом узнал, что таких людей, как он, называют детьми солнца...»

***

«...Он в спасатели пошёл. Отбор у них всегда был жёсткий, но Яшма смог сдать все нормативы. Я же учился на медика, работал в больнице. Помню, как-то после смены встретились. Я спросил у него: "Почему ты устроился именно туда?" Не помню точно, что он мне ответил, мы тогда хорошо на грудь приняли. Сам понимаешь, работа что у него, что у меня требовала. Но вроде бы он сказал, что не хочет, чтобы кто-нибудь повторил его детство. Чтобы кто-нибудь терял родителей, а родители — детей. То есть... Ты понимаешь, насколько он нас всех любил?

...Я был на смене, когда произошёл Разлом. Одну секунду ещё сижу за столом, а вторую — прихожу в себя под завалами больницы. Выбираюсь, вытаскиваю людей наружу — а над городом жёлтый дым. Море нехорошо волнуется, всё белой пеной покрыто. Высокие дома до середины обвалились, всюду крики. По голове что-то тёплое течёт. Чувствую, меня тащат куда-то под тень, рвут рубашку и перевязывают. А потом снова провал. Прихожу в себя, слышу вой городской сирены. И облако высотой до... Не знаю, как небоскрёб. Моря нет, земля дрожит. Оказалось, что был второй Разлом. Он пришёлся по побережью, где все санатории стояли. Полные. В сезон.

...Гуманитарную помощь раздавали знаешь как? Четыре человека. Двое с автоматами, двое с коробками. Комендантский час, чрезвычайное положение, мародёры — такое складывалось впечатление, что город пережил бомбардировку, и где-то неподалёку фронт. К счастью, обошлось без худшего.

...В квартире нас встретила женщина спелых лет. Дети сидели в соседней комнате и не выходили. Домашний компот из консервированных персиков — это всё, что оставалось у них. Остальные соседи с лестничного пролёта пропали во время Разлома. И вот мы такие сидим, пытаемся улыбаться, шутить, а я вдруг понимаю, что вижу в ней что-то, что было в Яшме. Я так на неё смотрел, что она даже заволновалась. Честно.

...Оказалось, она до Разлома была волонтёром, разносила продукты, вещи, книги и многое другое нуждающимся. В день Разлома ей повезло остаться с детьми дома. Район тряхнуло, но не слишком. Даже стёкла остались целы. А вот муж пропал без вести. И знаешь, несмотря на всё это, внутри неё был тот самый свет, который я разглядел в Яшке. И когда вернулся к себе, понял, что хочу до иступленной боли разбить себе кулаки о стену и спросить: "Почему ты жива, а Яшма — нет?" Ведь она тоже была человеком солнца!»

***

«...Иногда мне снится, что я прихожу к Богу и спрашиваю у него, жив ли Яшма. Потом уже, когда просыпаюсь, думаю, насколько же Бог должен быть безжалостным, чтобы посылать к нам подобных людей: чистых, светлых, которые слишком хороши для нашего мира! А потом снова оказываюсь там, перед Ним, и прошу, чтобы такие люди оставались среди нас, чтобы жили и не умирали. Прошу, чтобы они были всегда. И, может быть это очень наивно прозвучит, отчего-то мне кажется, что эту просьбу Бог исполнит. Или уже исполнил задолго до того, как я или кто-нибудь другой об этом попросил...»

2021 год

Из талмуда «Феномены сопредельных Материуму Планов, часть XIII» (ДнД)

«...Согласно их словам, существование этих разрывов было предсказано оракулами Нетерила и подтверждено каларитами, искавшими источник хронотургических и гравитургических возмущений в их родной кристальной сфере. Их источником оказался описанный феномен, дрейфующий в космосе и деформирующий кристальную сферу своим присутствием. Дальнейшие изучения разрыва показали, что он обладает шарообразной формой и является чем-то вроде одностороннего портала, однако напряжение силовых полей и разрывы Плетения рядом с ним оказывалось столь масштабным, что разрушался даже адамантий, отчего изучение портала и прохождение через него было отложено до появления более стойких материалов и зачарований.

Прорыв в исследованиях наступил, когда экклезиасты нашли "хищную" кристальную сферу. Проследовав через брешь в космологической стене, они обнаружили разрыв в пространстве, подобный тому, что находился в космосе каларитов, однако поглотивший почти всю внутреннюю структуру собственной кристальной сферы и проецирующей настолько сильные хроно и гравитургические возмущения, что путь обратно оказался невозможен. Тем не менее, несмотря на разрыв Плетения, силовые потоки находились в ламинарном состоянии, что позволило магокораблю погрузиться в разрыв без уничтожения на подлёте.

Состояние пространства внутри разрыва ближе всего соответствовало определению "Бесконечность, возлюбившая вечное движение в Безвременье". Согласно проведённым замерам, внутренний объём разрыва превышал объём кристальной сферы на неисчислимые порядки порядков и, возможно, был способен вместить все существующие материальные планы одновременно. С течением времени свойства космоса начали меняться, сужая наблюдаемую бесконечность до возникновения нарастающих силовых возмущений, поэтому корабль совершил транспланарный скачок, что позволило им выйти за пределы искажённого пространства и вернуться в Прайм через астральный план и сотрясающую его бурю.

Мы не нашли доказательств существования расы экклезиастов, а свидетельства экспедиции, исследующей разрывы пространства и времени, не прошли проверки на фальсифицируемость. Вероятнее всего, их магокорабль прошёл через особую область Дальнего Предела, чем объясняются все описанные феномены, поскольку в нашей мультивселенной присутствия подобных разрывов не обнаружено.

В этом свете интересно мнение коллегии магов из Уотердипа. Согласно их подсчётам, наличие рассматриваемых разрывов-порталов в "План Бесконечности, возлюбившей вечное движение в Безвременье" является свидетельством применения заклинаний феноменального круга, превышающем доступный смертным, возможно, в десятки раз, ведь ничто другое не способно настолько деформировать саму структуру магии и разорвать её до появления самоподдерживающихся искажений, отличных от Плетения Мистры или Теневого Плетения. Также следует упомянуть, что об описываемых разрывах и упомянутом Плане внутри них известно архидьяволам, в особенности Мефистофелю. Согласно его словам, наличие подобных дыр в Мультивселенной может являться следствием по-настоящему грандиозной войны, а "Бесконечность, возлюбившая вечное движение к Безвременью" — являться силой, что вторгнется в Прайм и иные Планы или уже вторгалась, но была изгнана и запечатана Ао, "что, без сомнения, весьма жаль".

Если вмешательство Ао действительно было, тогда экклезиасты — раса, что никогда не существовала, хотя должна была, а появление их экспедиции из Дальнего Предела — результат их нахождения внутри одной из таких космических чёрных дыр в момент её изъятия из Прайма. Всё это ещё раз доказывает, величие и необъятность нашей Мультивселенной».

2025 год

Чернорабочий (оридж)

Дребезжание мотора, пробирающее до дрожи едва ли не со всех сторон, сменилось надрывным гудением, когда кузов самосвала начал подниматься. Я угрюмо посмотрел в зеркало заднего вида чтобы увидеть, как поднятая выброшенной в карьер землёй пыль закручивается оранжевыми тучами и сливается в единую вуаль. Снаружи кабины это должно было быть изумительным зрелищем, если только не одно «но».

— Покиньте зону радиационного заражения, — произнёс бортовой ассистент. — Текущий уровень фона составляет полтора рентгена в секунду.

— Да понял, понял, — устало отозвался я и положил ладони на руль.

Обшитый серебристой плёнкой самосвал, заворчав, поехал обратно в сторону дрожащего на горизонте марева. В очередной и не в последний на сегодня раз.

***

После всех процедур осталось не так уж много времени для ужина. Вроде бы и не такая тяжёлая работа, быть водителем беспилотных грузовиков, но только вдумайтесь… Водитель беспилотника. Как же это саркастично звучит. Мы перестали доверять автоматике после всего, что было. Везде нужен человеческий фактор, чтобы было на кого взвалить ответственность. И ради этого не жалко ни обшивать машины противорадиационной защитой, ни выдавать костюмы полного замкнутого цикла, ни задерживать дезактивацию почв, невзирая на все сроки.

— Уже месяц, как мы здесь, — напарник из ночной смены ни к кому конкретно не обращался. Если моя работа на сегодня была закончена, то его только начиналась, и каждый раз мне казалось, что я вижу его в последний раз.

Полагаю, это взаимное — человеческий, мать его, фактор — и только подумав об этом, я по-настоящему ощутил, насколько мне всё происходящее обрыдло.

— С тобой всё хорошо? — спросил напарник, заметив мою гримасу, понимающе кивнул и достал фляжку с тем самым: — Не, так дело не пойдёт. На, выпей.

— Отравить хочешь, чтобы не мучился? — усмехнулся я, но принял колпачок и, не занюхивая, проглотил.

В груди будто взорвался вулкан. Не умею пить и не учился никогда.

— Хороша настойка, не правда? — напарник хмыкнул и налил себе полстакана. — Больше не предлагаю, а то спать хреново будешь. А мне она ночью пригодится ещё… Помню, ты как-то спрашивал, ради чего мы всё это делаем?

— Да, спрашивал.

— Тогда не перебивай, — он закусил колбасой и выдохнул. — Что ты знаешь об Острове стабильности?

— Что-то слышал.

— Это такой термин из ядерной физики. Клондайк сверхтяжёлых элементов, которые по свойствам должны быть прямо как фантастические материя из счастливого светлого будущего. А я вот что тебе скажу: херня это полная, а не клондайк. Вот что ты знаешь о законе сохранения энергии?

— Могу повторить.

— Угу. А об общей теории относительности?

— Я просто чернорабочий.

— Я, не поверишь, тоже. Но базовую программу ты хоть помнишь?

— Хватит. Хочешь ответить — говори. Не хочешь — дай наконец поспать.

— Ладненько, — напарник снова отпил и уставился в стену. — Вот мы и разобрались… Ты себе представь, что в поисках этого Острова капитаны ядерных морей доплыли до нужных ядерных реакций, но там, где он должен был находиться, оказалась дыра.

— Чёрная?

— Ни черта подобного. Просто дыра. Для существования Острова понадобилась бы энергия из высших размерностей, но будучи перенесённая на протоны-нейтроны, она их моментально разрывала. И даже если бы там не было этой дыры, всё равно, ни ядерных, ни электромагнитных сил на удержание такой сконцентрированной энергии банально не хватило бы. Но капитаны не сдались и стали плыть по обратной стороне моря Дирака.

— А попроще?

— А попроще… Сверхтяжёлые элементы — это материя вселенной с большим числом измерений, чем наша. В нашей реальности им просто не хватает не только места, но и даже времени. Теперь понимаешь?

Я покачал головой.

— Вот будь ты учёным, что бы ты сделал? — напарник скомкал кусок хлеба, которым закусывал, и посмотрел со злостью куда-то вдаль. — Подумай над этим как-нибудь. У тебя-то время есть.

— Лёгкой смены, — пожелал я, вставая из-за стола.

— Не дождётесь, — продолжал говорить он, не обращая на меня внимания. — Трёхбарионная материя предельна для шести виманов. Это наш горный хребет стабильных элементов, как вы не поймёте? Его разрушение...

Опять разговаривает сам с собой. Как всегда перед выездом.

***

Мотор снова загудел, поднимая кузов и сбрасывая отвал с изотопами в каверну. В который раз я ждал, пока процесс закончится и я смог бы вернуться к землеуборочным машинам.

— Уровень радиационного фона составляет полтора рентгена в секунду.

— Плохо, — отозвался я, переключая на первую скорость.

Следовало отъехать от той исполинской дыры, в которую мы сбрасывали заражённую землю на дезактивацию.

Я вздрогнул. Мне показалось, словно я услышал не то эхо, не то далёкий оклик: «Что бы ты сделал?..»

«Не знаю», — хотел ответить, но только плотнее сжал губы и направился к рабочему участку.

Вернувшись в свой бокс, я сразу заметил, что на стене висел новый комбинезон не моего размера. И не размером напарника, что важно.

Сразу же навстречу вышел молодой юноша, чем-то напоминающий меня ещё месяц назад. Я будто бы посмотрелся в зеркало: та же улыбка, тот же открытый и восторженный взгляд. Нет, не глупый, совсем не глупый.

— Здравствуйте, э-э-э…

— Зови Мельхиором, — сказал я и протянул грубую ладонь для рукопожатия. Мимоходом отметил, насколько глубокими стали на ней морщины. — Не бойся, не заразно.

— А… Мне тоже надо будет выбрать имя?..

— Да. И лучше выбери что-нибудь, связанное с металлами. Такая примета, что такие водители дольше выдерживают. А вообще, между нами, раз на раз не приходится.

Парень кивнул. Я повесил комбинезон на крюк и окинул ладонью бокс:

— Здесь моя комната. Здесь твоя. Здесь столовая. Здесь, если будут силы после смены, можешь развлекаться или учиться. Дело твоё. Первые выезды будешь под моим руководством в дневную смену, потом станешь ездить сам. Я возьму ночные.

— Понял. Угу. Хорошо. А такой вопрос, можно?

— Удиви.

— До меня у вас же был напарник? Он…

Я помолчал, подбирая слова.

— Он вернулся на большую землю, — осторожно ответил я, стараясь сам поверить в то, что сказал.

Это сработало. Парень вновь начал улыбаться.

***

Мой самосвал замер неподалёку от карьера. В эфире, среди шума помех, послышался взволнованный голос напарника, но я ответил, что всё в порядке. Просто поломка, машина скоро сама себя отремонтирует, а если нет, то её заменят. Бывает, что уж.

Выбравшись наружу, я стал глядеть в сторону обрыва, вдоль которого висела оранжевая вуаль радиоактивной пыли. Если даже здесь всё фонило настолько, что без костюма нельзя было находиться, то там даже защита на самосвале бы не справилась. Наверное.

Отчаянно хотелось закурить или снова поговорить со старым другом, с которым столько смен вместе отработал.

Море Дирака… Неужели он хотел сказать, что весь наш труд состоит в том, чтобы засыпать этот карьер и создать там рукотворный остров стабильности? Но ради чего бросаем всё, что у нас есть, в эту дыру?..

Я не знаю, сколько у меня осталось времени. Мы это начали или начали за нас, поздно что-либо менять и невозможно уже остановить. А единственный выбор, который остаётся — это либо возить землю из заражённых полей, либо сесть обратно в машину, положить ладони на руль, и…

А, впрочем, машина ни в чём не виновата.

2021 год

Место кондуктора не занимать (оридж)

Когда Михаил открыл глаза, то первое, что он увидел — странное свечение снаружи вагона. Сквозь окна просачивался рассеянный голубоватый свет, похожий на предутренний туман, и наполнял всё потусторонним сиянием, словно поезд остановился на открытом перегоне, хотя мужчина мог бы поклясться, что на ту ветку, где встречались наружные станции, он не пересаживался.

Ещё не успев ни о чём подумать, Михаил сполна ощутил нахлынувшую тревогу. Бессловесную, бесформенную, но такую реальную, что он попытался встать с места и почувствовал, как не может пошевелиться.

Туман млел не только снаружи. Он и внутри вагона сгущался желеобразным студнем, обманчиво прозрачным и незаметным, но давящим при любой попытке как-либо пошевелиться, да и сам вагон, стоило чуть лучше присмотреться, заметно отличался от того поезда, на котором он возвращался домой после рабочего дня: широкими стёклами, голыми стенами без рекламы на них, без электронных табло и ламп, таких характерных для метрополитена, да и сидения расположены были не как в поезде.

Состав стоял на месте. Но состав ли? Передняя панель, за которой обычно начинается переход в другой вагон, здесь представала сплошной доской, на которой темнела неразборчивая карта, и с надписью: «Водителя во время движения не отвлекать!»

Что-то щёлкнуло. На обитые пластиком поручни упали отблески тёплого света.

— Какого хейдеса?.. — услышал Михаил старый и брюзгливый голос позади.

Шаркающие шаги приблизились. Первой в поле зрения появилась трость, которой незнакомец стучал по сидениям. От этих звуков туман трепетал и отлетал подальше. Потом — громоздкий фонарь, внутри которого не то горело настоящее пламя, не то так играл свет на нити накаливания. А следом и сам обходящий вагон человек показал себя.

— Какого хейдеса, тебя спрашиваю? — брызжа слюной, ударил тот тростью по сидению, которое удерживало пассажира на месте.

Сразу же пропала вся тяжесть. Михаил вдохнул полной грудью и закашлялся.

Он повернулся в сторону незнакомца и кашель застрял в горле.

На него смотрел пожилой и сухой до пергаментной желтизны пенсионер, чья меховая шапка вся уселась по голове и топорщилась бороздами. Острый тонкий нос казался клювом гневной птицы, а тёмные бесформенные пятна на лице — отпечатками пальцев. И не только шапка, но и пальто всем видом давали понять, что застали век прошедший, век ушедший.

— Не слышал, что мы на конечную приехали? — снова забрюзжал старик. — Показывай билет и на выход! Или до Страшного суда собираешься у нас тут отдыхать? Так я тебе устрою!

— Какой билет?

— Что б тебя. Очередной дурачком прикидывается. Думаешь, я тебя из вагона не выкину? Хочешь вечность снаружи провести?

— Я не понимаю. Кто вы? Где я?

Старик взмахнул тростью и тяжесть вернулась с утроенной силой:

— Не хочешь по-хорошему, сам заберу. Но тогда поедешь с нами в депо, и там тебе оформят по всем заслугам.

Михаил зажмурился и сквозь незримые оковы прошептал:

— У меня нет билета. Я оплатил. Картой. На входе в метро.

Пенсионер промолчал, но давление ослабло и мужчина проговорил, пока мог:

— Я возвращался домой и не понимаю, куда приехал. Где мы остановились? Помогите мне, прошу вас. Пожалуйста. Ради бога!

Старик нечто неразборчиво прорычал и махнул фонарём:

— Не меня о помощи проси, бестолочь. Ты правда не понимаешь, куда попал?

— Нет…

— Правда? И даже не собирался доезжать до конечной?

— Моя станция конечная, но конечная не здесь, а…

— Молчи! Ты и понятия не имеешь, во что влез! А я без малейшего представления — заметь, Я — как у тебя это получилось! Во имя Хейдеса и Плутона, что последнее ты помнишь? Ах да, точно, освободить…

Визитёр стукнул тростью по полу и туман испуганно отпрянул, разжал леденящую душу хватку. Сразу и думать, и дышать стало легче.

Михаил сделал несколько глубоких вдохов, огляделся ещё раз и поймал себя на странном чувстве, словно пока с ним разговаривали, снаружи всё неуловимо поменялось.

Тусклое голубоватое свечение осталось, но теперь в нём то тут, то там виднелись тёмные силуэты, за которые глаз пробовал зацепиться, но не мог. Те чёрные фигуры стояли без движения, но отчего-то ощущались совершенно естественно, без малейшего страха или неправильности.

Собеседник ждал и Михаил стал медленно вспоминать, проговаривая вслух, что приходило в голову:

— Сегодня был обычный рабочий день. Вроде бы на работе занимался делами как обычно: вёл переговоры с клиентом, Мария передала новую задачу, с Евгением обсудил, что на выходных делать собираемся…

— Если бы ты знал, как мне интересно, ты бы расплакался, — с неприкрытой издёвкой процедил старик и махнул рукой. — Дальше.

— Я-я… Я снова устал, как собака. В последнее время часто так. Иногда кажется, что это нехватка солнца или витаминов. Всё хочу их заказать или на обследование сходить, но времени нет.

— У вас это всегда так. Времени никогда нет, что сначала, что потом. Особенно потом.

— Ещё и зима: то мороз, то оттепель, то гололёд. Особенно неприятно, когда идёшь по тротуару, а на тебя грязь с дороги летит. Только недавно в химчистку куртку относил, так теперь снова. Всё дорожает…

Пенсионер хмыкнул и кивнул, якобы соглашаясь.

— Зашёл в павильон, оплатил картой, спустился вниз… На скамье посидел, два поезда пропустил. Не хотелось вставать и куда-либо ехать. Не хотелось домой возвращаться.

— А почему?

— С женой в последнее время… не понимаю, что я делаю не так. Бегаю, как хомяк в колесе, и ничего не меняется. Вроде живём под одной крышей, а все разговоры: «привет-привет», «пока-пока», и оплата коммуналки.

— Дети есть?

— Какие дети…

— Действительно, какие.

От сарказма Михаила всего прошибло, как от удара током. Даже силы внутри нашлись встретиться взглядом с собеседником и сказать:

— А это уже лишнее. Вас никто не спрашивал.

— Не в том ты положении, чтобы мне указывать, мальчишка, — усмехнулся пенсионер и сел напротив, — но я, кажется, теперь понимаю, что у тебя в жизни произошло. Точнее, как ты сюда попал, Михаил Викторович.

— Что…

— У тебя имя на лице написано, а отчество — судьбой на роду лежит. Только не кривись, ты сам понимаешь, что мы где угодно, только не в вашем богохранимом Отечестве, — старик закаркал, будто ворон, и хрипло затараторил, сбиваясь и плюясь: — Тьфу! Викторович! Поздравляю тебя, победилушка! Ты жить расхотел и сел прямо под указателем «не влезай — убьёт». Ха! Видел бы ты свою личину! Шучу… но насчёт указателя всё-таки да. Ты ж сам видел, что с ним что-то не так, так какого хейдеса сел на кресло, где было написано «место кондуктора не занимать»? В метро! Какой, твою мать, в метро кондуктор?! Подумай, кого в метро кондуктором могут называть, а? Кто кого через подземелье проводит, а? — и как он разъярился, так же быстро и перегорел, выдохнул и замолчал, выжидающе и пронзительно глядя чёрными, лишь жёлтые белки видны, глазами.

— И что теперь?

— Что теперь. Отвечать тебе теперь, кондуктор ты наш новоявленный… Хотел бы я тебе так сказать, но что б меня на Страшном суде добром вспомнили… — старик запрокинул голову к потолку и с тоской протянул: — Какая же гадость, как же я это ненавижу, кто бы знал.

— Я… умер?

— А ты торопишься? Все вы там будете. Может быть даже раньше, чем думаете… Хочешь знать, как ты умрёшь? Да по глазам вижу, что хочешь, иначе бы не махнул на себя рукой…

Туман за окнами рассеялся ещё сильнее и тёмные силуэты оформились в надгробия с крестами, усеянными по обеим сторонам от поезда. Пергаментные щёки старика впали ещё сильнее, отчего его голова стала напоминать обтянутый кожей череп:

— Ты почувствуешь резь в груди. Сначала не придашь значения, но ноги перестанут тебя держать. Попробуешь встать, вдохнуть, но не сможешь. Нащупаешь ладонью телефон, но уже не будешь видеть, где по экрану пальцами водишь, и никого рядом не будет, чтобы вызвать тебе скорую помощь. Хотя… нет, скорую тебе вызовут, но когда она приедет, потребуется и полицию вызывать, чтобы время освидетельствовать. Но пока ты будешь лежать на полу, то как никогда ясно поймёшь — такой конец полностью и целиком твоя заслуга… и тогда твой поезд приедет на конечную станцию. А сейчас ты занял чужое место, Михаил. Моё место.

Треснувший пергамент сполз с покрытого морщинами лба и закружился, словно осенний лист. Он не успел упасть на пол, как рассыпался мелкой пылью.

С шорохом могильных скарабеев и костяными щелчками кондуктор встал, забрал фонарь и направился к панели, за которой должен был находится машинист поезда.

Стук отдался в ушах как грохот собственного сердца, а мерзкий шелестящий голос — как грёза между сном и явью:

— Какого хейдеса ты встал здесь? У нас пассажир!.. Остался!.. Да!!! Да, я сказал!!! Я не собираюсь с ним меняться!!! Да в Геену этот шанс, всё равно все на Страшном суде будем!..

Михаил ощутил, как вагон тронулся и стал набирать скорость. Перестук колёс стал навевать невозможную сонливость, но сквозь неё краем уха мужчина всё ещё успел услышать последние слова от своего неожиданного попутчика:

— Ну ты и тварь, Сэмюэль…

***

Сколь нежным было забытие, столь резким оказался гудок.

Мужчина вскинул голову и осоловевшими глазами огляделся.

Яркий свет от ламп, красная обивка сидений, табло над раскрытыми дверьми, где мигала надпись конечной станции…

— Просьба освободить вагоны. Поезд следует в депо. Повторяю…

Михаил, взяв портфель-дипломат, спешно поднялся и поторопился выйти из подвижного состава.

Станция встретила высоким потолком, до боли знакомыми мраморными плитами, эскалатором в одну сторону и нескончаемыми людьми. Словом, всё было как обычно, однако вместе с этим ощущалось совсем иначе. Совсем-совсем иначе. Трудно уловимо, как именно.

Михаил шёл и удивлялся самым обыденным вещам, мимо которых проходил уже не один год и совсем перестал замечать. Когда в последний раз с ним было такое? Он и забыл…

Выйдя на свежий морозный воздух, мужчина посмотрел в сторону ночного неба и подумал: «Совсем уже поздно, Вика уже должна быть дома…»

Михаил замедлил шаг. Поймал себя на том самом ощущении, когда не хватает слов, дабы выразить чувства, но они столь важны, что от них не отмахнуться и про них не забыть.

Достал телефон, разблокировал его, подержал палец над иконкой звонка…

Улыбнулся и уверенно направился в сторону близких торговых павильонов.

Где-то там находился цветочный салон, и раз уж такое дело, то не стоит ждать праздника, чтобы порадовать любимую.

Как давно же он не дарил Вике букетов просто так.

2026 год

Приезд мессира (оридж)

Эх, момент… Прошёл сквозь пальцы, просыпался неразменной мелочью, и не собрать уж более, словно разбившийся фужер, оставивший после себя терпкий винный аромат, смешавшийся с тонкой ноткой весенних цветов, пускай от них осталось только воспоминание; последняя сирень в этом месяце колыхалась от нежданного вечернего ветра, сжимая в горсти пыльное сокровище лепестков и устало глядя на улицу сквозь редкий щербатый палисадник; стоило экипажу доехать до калитки, как дверь дома распахнулась, и на порог выскочила молоденькая девушка, непрерывно щебеча «Мессир приехал! Мессир приехал!», а из качнувшейся кареты показался умудрённый сединами мужчина в чёрном костюме, в зауженных штанах, тростью с тусклым серебряным набалдашником и немудреным багажом: чемоданом, на котором в своё время, казалось, возлежал линяющий кот, ведь столько на ворсе было сразу бросающихся в глаза шерстинок; деревья в саду вместе вздохнули, зашелестев кронами и выглянув из-за ската крыши особняка, но тут солнце скрылось за облаком, и они успокоились вслед за ветром; возница, получил свои два медяка, гулко хохотнул и хлестнул пару тощий лошадок по костлявым бокам; он привык не оглядываться, потому что так требовали правила, установленные в незапамятные времена задолго до его деда и деда его деда; так было испокон веков: его семья ожидала прихода парома с новым Мессиром, который принимал на себя бремя владения посёлком неподалёку от портового городка, погрязшего в провинциальности и вялотекущей обыденности настолько, что уже и не помышлял об иной судьбе, равно как и все на острове; а Мессир, опершись о трость, захромал в сторону особняка, приглядываясь к его черепичной крыше, слуховому окошку, ныне заделанному после недавнего урагана, с корнем вырывавшего столетние дубы на холмах неподалёку от посёлка, глянул по чисто вымытым окнам, слепящие отражённым солнечным светом — и ведь надо было приехать именно в такое время, чтобы увидеть подобный цвет расплавленного золота! — по аккуратно-подстриженному газону и клумбам уже отцветших и ещё на распустившихся тюльпанов, бархатцев, лилий; среди кустов с нежной стеснительностью прятались розы, явно опасаясь коснуться плети с вьюнком, а на подоконнике, дыша свежим воздухом, стояли траурные бессмертники и гвоздики, кивнувшие соцветиями в знак приветствия новому Мессиру.

Пыль мягко опала по сторонам от недавнего пассажира, и дверь калитки распахнулась перед новым владельцем усадьбы; служанка уже скрылась в особняке, поймав равнодушный взгляд управляющего.

— Мы ради приветствовать вас, Мессир, в вашем владении, — шелест листьев или шорох песка мог сравниться с голосом того, кто встретил путешественника, совершившего поездку в такую даль, совершенно неизмеримую для обычного человека. — Прошу ваш багаж, мы отнесём его в ваш кабинет.

Мессир кивнул и только сильнее опёрся о трость, когда из его рук пропала рукоятка саквояжа.

— Если вы устали с дороги, мы не будем вас задерживать. Позвольте показать вам кухню, библиотеку и вашу спальню… Не беспокойтесь, Мессир. Усадьба будет достраиваться так, как вы пожелаете, ведь теперь вы наш…

Тихое змеиное шуршание оборвалось низким поклоном мажордома перед новым хозяином.

2017 год

Вкус времени (WOD: Vampire The Masquerade)

Тень шагнула вперёд. Я отступил на шаг, ощущая родную кровь и давая ей возможность почувствовать меня. Едва уловимый миг, и собрат опознал меня, убрал клинок в ножны и сложил руки в приветственном жесте. Я совершил то же самое, после чего мы направились уже вдвоём.

Сородич недолго молчал:

— Значит, ты действительно нашёл то, что искал? Не лучшее время ты выбрал для визита к сиру.

— Как раз наоборот, сейчас самое лучшее. Как… Патриарх?

— Что «как», — раздражённо прошипел собрат, вместе со мной погрузившись в тень под арками монументального собора. — Пробуждается. Тяжело. Если подвернёшься ему под руку во время приступа — диаблезирует. Один неонат уже попался. Сейчас возле его крипты по очереди дежурят арбитры, но ты сам понимаешь… Я тебе не помощник.

— Будет достаточно, если ты просто проведёшь меня до зала.

Я оглядывался на работников музея, который разместился на месте бывшего прихода. Люди бродили с фонариками и смартфонами и совсем не боялись тьмы. Семьдесят лет назад всё было совсем не так.

— Как там в Ватикане? — вдруг спросил провожатый.

Я хмыкнул, глядя из тени на то, как мимо проходит женщина средних лет с завязанным в узел волосами. Её лицо неуловимо напоминало мне кого-то из прошлого. Может быть, родовая линия одного из гулей, которых держал сир?

— Всё очень строго. А ещё ты никогда не чувствуешь себя там в безопасности. Здесь хотя бы нас скрывают тени, но там…

Спускаясь по винтовой лестнице вниз, мы закономерно достигли самого дна тайного колодца и встали перед дверью, закрытой почти что материальными тенями.

— Боюсь, в Ватикане ты был в большей безопасности, чем здесь, — усмехнулся сородич.

Я хмыкнул:

— Мне нужно немного твоего витэ.

— Ты уверен? Сам ведь под удар себя поставишь.

— Уверен. Не сомневайся. Я знаю, что делаю.

Собрат посмотрел мне в глаза, подумал и прикусил себе ладонь.

Я подставил баночку из фарфора. В неё закапала священная для каждого вампира жидкость, омыла стенки и дно.

Я непроизвольно глотнул. Старый рефлекс. Уже и забыл, когда в моём рту была слюна…

— Ну что, тебе этого хватит? — он лизнул прокушенную ладонь и взъерошил себе волосы.

— Вполне. Дальше я сам.

Тени перед дверью откутали холодными прикосновениями, как чьи-то мёртвые ищущие руки. Я шагнул между них, неся в руках слабенькую свечу — витэ собрата — и вышел в древних катакомбах, так похожих на парижские оссуарии. Однако люди, чьи останки лежали здесь, жили гораздо раньше и погибли прежде, чем Европу заселили потомки римлян.

Мой сир уже тогда был стар.

Коридоры встречали меня тишиной и холодом. Где-то помимо Патриарха спали арбитры, которые давно перестали успевать за изменениями снаружи. Вечный покой в костяных гробницах… Для нас, вампиров, это, наверное, не самый худший исход.

Я зашёл в свою келью. Семьдесят лет — за семьдесят лет в ней ничего не поменялось, а люди за это время смогли слетать к звёздам и вернуться обратно.

Я сел на тихо скрипнувшую кровать и поставил баночку на деревянный стол. Каких трудов стоило притащить всё это сюда, кто бы знал.

Витэ в баночке хватало на один глоток, но для Патриарха этого было бы мало. Поэтому теперь уже я прокусил себе ладонь и стал сцеживать свою «кровь» в сосуд.

Тишина, звуки капель, приятный запах… И безмятежность времени вокруг. Тени и время. И если тени — известная Дисциплина, то время — тайна клана. И эта тайна прямо сейчас окутывала баночку вязкой патокой, превращая витэ, священную жидкость, в нечто иное. В нечто более совершенное.

Из всех арбитров я был самым молодым.

Фарфор на глазах тускнел. Для него проносились эпохи, в течение которых он стоял на столешнице. А я смотрел, как густая бордовая жидкость постепенно оседала на дно, оставляя на поверхности чистую воду.

Вино тем слаще для сердца, чем оно выдержаннее. То же самое можно сказать и про кровь, однако человеческая эссенция жизни не способна устоять перед ходом времени.

Человеческая.

Патока времени слилась с патокой витэ. Теперь всё было готово, но перед визитом к Патриарху я всё-таки самым краешком языка попробовал получившийся нектар.

Взрыв чувств, аромат эмоций, целый букет вкуса, от которого я выгнулся дугой и заплакал. Слёзы оставили кровавые дорожки на щеках — нет, в таком виде нельзя показываться перед старшими собратьями и сиром.

Закрыв баночку и приведя себя в порядок, я пошёл к Патриарху. Язык до сих пор окутывала приторная сладость, с которой не сравнилась бы даже свежая кровь. Оставайся я человеком, то сравнил бы сотворённый нектар с мёдом.

— Ни шагу, — вдруг шепнула тень, коснувшаяся горла холодным кинжалом.

Я ощутил, как к моей спине очень знакомо прижимаются.

Нет, это не угроза. Это приветствие.

— Арбирт Гарион, я принёс эссенцию жизни для нашего сира, — шепнул я, взывая ко времени, и обнял её со спины.

— Ты снова не удержался? — спросила она и лизнула щеку, на которой оставалась кровавая дорожка.

— Я же обязан попробовать то, что сделал, — кротко улыбнулся. — Остальные на месте?

— Зачем нам остальные? — чуть игриво подмигнула она, но не стала останавливать.

Так мы и дошли до погребального зала — вдвоём.

Патриарх полулежал в окружении свечей. Его неживым ликом можно было обмануться, но стоило бы подойти слишком близко, как вместо одной горстки пепла возле каменного гроба были бы две.

Его ложе замыкало тауматургическое построение. Сложное, многогранное, замкнутое на пяти старших арбиртах. Шестая стояла рядом со мной, а седьмым был я. Но и пятерых хватало, чтобы не дать Патриарху проснуться окончательно. Пока что…

— О, кого я вижу, — хмыкнул мой старший собрат, возлегая на своём смертном одре. — Гарион и новенький.

Меня пробрал смешок. Так и до самой Геены останусь новеньким.

— Он не с пустыми руками, — отозвалась Гарион. — В этот раз всё получится.

В этот раз… О да. Ведь для того, чтобы насытить нашего сира, нам, его птенцам, приходилось отдавать своё витэ. А чтобы наше витэ насыщало его, уже нам самим требовалось находить тех, чья кровь подходила по всем признакам.

Я подошёл к Патриарху и вложил в его ладони открытый сосуд с золотистой жидкостью.

Его ноздри и веки дёрнулись.

Медленно он открыл бездонные глаза и вытащил пальцем патоку.

Облизал. Посмотрел на меня.

В его глазах появился человеческий разум.

— Какой сейчас год?

— Пять тысяч семьсот пятидесятый, — отозвался я.

Сир наклонил баночку и выпил весь оставшийся нектар.

Я содрогнулся — даже всего одна его капля для меня была бы нестерпима.

— Отличное вино, мой птенец. Ты меня порадовал. Теперь я сыт, — произнёс он на давным-давно мёртвом языке.

Он с лёгкостью поднялся из гроба и оглядел всех коленопреклонённых нас.

— Что ж… Как изменился мир за последние века, дети мои?

2023 год

Ночь перед революцией (оридж)

Сквозь сон почудился какой-то шум, а потом мамина рука дотронулась до плеча:

— Просыпайся, скорее, скорее же!

Спросонья девочка не сразу поняла, что за окном светло не потому, что утро, а потому, что по какой-то причине сильная иллюминация на бульваре рядом с набережной, где и стояло их городское поместье.

— Что такое, маменька?

— Отец сказал собираться. Поедем за город, пересидим там, пока всё не успокоится, — мама подала одежду и стала быстро укладывать в чемодан самые необходимые вещи из шкафа. — Стол накрыт, перекуси пока. Поездка будет долгой.

— Хорошо, маменька, — послушно кивнула девочка.

В городе что-то происходило. Слишком яркое зарево поднималось над кварталами, и вместе с этим все соседние дома казались вымершими.

Отец отпустил слуг и сам сел за руль, прогрев прежде салон машины и погрузив вместе с дворником в багаж канистры с бензином.

— Ты знаешь, что такое? — спросила девочка у брата.

— Меня тоже разбудили и ничего не сказали, — прошептал он. — Но если бы что-то готовилось заранее, в лицее бы об этом сказали… Да хоть тот же Петер! Ничего не понимаю…

Чихнув, мотор завёлся, и отец с явным облегчением посмотрел в висящее посреди зеркальце:

— Наконец-то, успеем теперь…

— Папа, а что?..

— Потом объясню. Дорогая, можешь чаровать.

— Да… Дети, пристегнитесь и можете поспать. Мы едем в загородное имение.

— К бабушке? — спросил брат.

— В другое имение, — немного поколебавшись, ответил отец, и добавил, — но бабушка тоже там. Хочу надеяться.

— Всё будет хорошо, — и мама положила ладонь поверх его ладони.

Поездку по городу девочка не запомнила, поскольку задремала. Только когда нездоровые огни остались позади, сонное оцепенение с неё спало, сгустившись чарами незаметности вокруг машины.

Асфальтовое загородное шоссе было необычайно пустым, словно разом все водители пропали. Но почему-то и дышалось легче, и не было предчувствия чего-то нехорошего.

— Ищут, — вполголоса сказала мама, разговаривая с папой.

— Направленно или?..

— Именно нас, да. Похоже, Соколовы не успели.

— Предурно. Хоть и не нравился их мэтр…

— Вовремя нас предупредили.

— Но вот только зачем это нужно было Быкову? Мы же с ним на брудершафт не пили.

— Услуга… Да и ты тоже отстучался всем, кому успел.

— Боюсь, именно поэтому нас и… Что такое?

— Чаровничают, — мама коснулась висков и легла на спинку кресла. — Грубо, но силы не занимать, благо сколько её сейчас разлилось… Ах!

— Дорогая?..

— Справлюсь, не волнуйся. За дорогой только смотри…

Показался съезд с автомобильного тракта. В фарах мелькнул указатель «…село», и асфальт сменился грунтовой дорогой с ямами. Вскоре в их свете показались деревья, и машина въехала в чащу.

Почему-то девочка почувствовала смутную тревогу. Брат по прежнему сопел, уже и без помощи маминых чар, а по своему хотению, отец крутил баранку, как обычный шофёр, а не дворянин из Совета, а мама пребывала в некоей колдовской прострации.

Внезапно девочка заметила краем глаза некую тень. Та мелькнула промеж деревьев волчьим силуэтом. Потом снова, показавшись на миг, и снова, приближаясь к машине. Пальцы сами поднялись и начертили родовой символ — оберёг и одновременно оружие — треугольник с чертой, замыкающей или отворяющей врата чар. Послышалось шипение, похожее на мгновенное застывание мельчайших капелек воды в кристаллы льда. Тонкий хруст снежного наста. Зеленоватые искры, сложившиеся в контур треугольника… И волколак пропал.

Девочка опасливо оглянулась, но её тайного чарования никто не заметил.

Никто, кроме меня.

2020 год

Они хорошие (оридж)

Когда я был поменьше, мне часто снился один и тот же сон.

Неясный свет за окном, будто перед рассветом, холодный пол, голоса снизу... Я иду по лестнице, одной рукой держась за перила, а другой прижимая к себе мягкую игрушку, и слышу злые голоса с кухни. Они звучат тихо, но с каждым словом всё злее и злее, отчего мне хочется укрыться в кокон из одеяла, но я продолжаю ступать по ступенькам, боясь, что какая-нибудь из них скрипнет, и из-под лестницы выползет Хозяин Чуланов.

Я очень боялся Хозяина Чуланов после того, как он съел моего кота. Мама сказала, что Маркиза загрызли собаки, но я слышал, как он надрывно мяукает из подпола. Если приложить ухо, то можно было различить слова того, кто его мучил: «Коток в комок, коток в лоток, обглодаем, обкрадём, душу вынем и сожрём», — но я никогда не доходил до конца и просыпался на том, как дверь внезапно открывалась, и я кубарем катился вниз. Просыпался в слезах, потому что потом, во сне, случалось что-то очень плохое.

После того, как я рассказал об этом маме, папа позвал священника. Он походил по нашему дому, совершил тайные знамения, сжёг щепотку благовоний у порога, сказал, что больше зла в доме нет, а потом подошёл ко мне, долго глядел в глаза и приказал, чтобы я шёл в свою комнату.

— У вашего сына дар, — сказал он маме и папе, когда подумал, что я его не слышу. — Через несколько месяцев он начнёт раскрываться.

Из гостевой комнаты послышался нечёткий вопрос: «...Вы увидели?»

— Мне кажется... Смутное, — ответил жрец. — Но если сейчас наставить его на путь Света, то это пойдёт только на благо и ему, и вам.

После этого разговора папа и мама перестали со мной говорить. Я словно стал для них чужим и даже хуже... Ну а однажды ночью я проснулся от того, что Девочка-с-Кладбища смотрела на меня из угла комнаты. Её улыбка на чёрном лице никогда не менялась, что бы она ни говорила. «Привет», — одними губами прошептал я. Она отозвалась, рассыпав по полу кубики с буквами. В свете луны они казались одинаковыми, только буквы темнели на фоне раскрашенного дерева: «П-р-и-в-е-т. С-к-о-р-е-е-и-д-и-в-н-и-з-т-е-б-е-г-р-о-з-и-т-о-п-а-с-н-о-с-т-ь».

Она вернулась обратно в тень. Её оранжевые огоньки на месте зрачков неотрывно следили за мной.

— А где Череп-шутник? — прошептал я.

«О-н-в-н-и-з-у-ж-д-ё-т-т-е-б-я-и-с-к-а-з-а-л-м-н-е-т-е-б-я-п-р-е-д-у-п-р-е-д-и-т-ь», — сложили из кубиков удлинившиеся руки и растворились в темноте.

Тряпичный ослик мягко ткнулся в руку, когда я сел. Тапочки сами выпрыгнули из-под кровати: живущий там Сундук-с-Ножками мирился с ними, но не любил, когда что-нибудь попадало к нему на язык кроме носков или варежек.

Я ни разу не видел Сундука, но Череп-шутник долго смеялся, когда вылетел из-под простыни в дымном облаке. Он мне сказал, что я сплю на двери в другой мир, и благодаря мне, Хранителю Кровати, всё находится на своих местах. А Маркиз на Шутника шипел и грозил лапой, когда тот подлетал слишком близко.

Однажды я спросил его, кто он такой на самом деле. Мне тогда исполнилось шесть лет, и я немного понимал, что отличаюсь от других детей. Они не видели никого из моих друзей: ни Девочку, ни Черепа, ни ослика (не того ослика, которого я всегда носил с собой, а настоящего, который жил внутри игрушки и ночью шлёпал влажными лапками по полу, играя в догонялки со сбежавшими из старых книг словами). Тогда Череп-шутник смущённо кашлянул и выдохнул облако красного дыма: «Это... Брат я твой, которого больше нет».

— Откуда ты узнал? — спросила меня мама, когда я дёрнул её за подол платья.

— А... у всех есть младшие братья, а у меня даже сестрёнки нету, — нашёлся что ответить.

Почему-то сохранить тайну мне показалось важным. А ещё я испугался, почувствовав на долю секунды то, что ощущала мама. Липкий, противный страх и отчего-то вину.

Я замер на половине лестницы. В окошке над дверью густым супом варились предрассветные сумерки. Родители о чём-то говорили внизу. Ослёнок держал меня за руку и подбадривал: «Ты всё сможешь!» — но я опасался спускаться дальше, ведь Маркиз молчал, а это значило, что Хозяин Чулана его не мучил. Получается, он ждёт меня?

«Нет, его вообще нигде нет. Его прогнали и он потерял дорогу домой».

Крадучись, я подошёл к двери кухни и выглянул из-за угла. Там никого не было. «А кто тогда говорил?» — но не успел я удивиться, как услышал стук двери родительской спальни.

Каким образом я оказался в зале? Да ешё в шкафу, спрятавшись за одеждой? Не знаю. Но там была щёлочка, и я уставился через неё на краешек оконной рамы.

Над потолком возникло алое свечение, откуда показались глазницы и челюсти Шутника: «Ты всё делаешь правильно!»

«Почему ты позвал девочку?» — хотел я прошептать, но тут в двери показался силуэт в ночной пижаме и чепчике.

По лестнице протопали торопливые папины шаги, и он зашёл вслед за мамой.

— ...спокойся, только не делай... — папа говорил тихо, но отчего-то мне стало очень противно и тоскливо.

— Ты ведь сам слышал, — сколько раз я пытался разобрать злые слова во сне! А сейчас они летели свободно, — наш сын — тёмный. Мой ребёнок — отродье Тьмы!

— Это неправда, — мягко отозвался отец. — Да, он странный, но...

— Странный? Странный? — голос сорвался на визг, но тут же умолк, будто боясь, что его услышат. — Он видит пугающие сны, он откуда-то узнаёт тайны, он чувствует ложь. В его комнате постоянный бардак, а наш кот... Помнишь, что с ним стало?

— Успокойся, — сказал отец, но теперь он говорил зло. — Завтра приедет священник и заберёт его.

— Заберёт зачем? Чтобы потом нас обвинили в связях с Тьмой?

— И что ты хочешь сделать?

— То, что избавит и его, и нас!

— Ты сошла с ума!

— Мы оба сошли с ума. Эти тени, шепотки, его вопросы и рассказы, какие-то духи мёртвых и монстры, живущие под домом — это невыносимо! Ты хочешь проснуться однажды и увидеть одного из его «друзей»? Тогда, когда он будет тебя душить, а ты не сможешь и рукой двинуть?! Я едва не умерла от-от-от... — с кухни послышался плач. И вдруг я услышал странный звук, которого не должно было быть.

Мявк.

Чёткий, отчётливый мявк.

«Злюка вернулся!» — обрадовался Череп.

— Ты слышал? — в истеричный шёпот с кухни вплелись звуки падающих тарелок и звяканье ножей.

— Слышал, — папин голос был странный. Страшный. Сумасшедший.

На кухне затрепетал огонёк свечки... И вдруг по глазам ударило так, будто кто-то зажёг лучинку горючего металла. Едва успел зажмуриться, но как сейчас помню скелет Маркиза, наконец-то выбравшегося из подпола, на фоне провала во тьму, где бледнели искажённые лица мамы и папы. А позади них... Огромное бесформенное облако, полное мёртвых глаз, окутавшее затылки родителей липкой паутиной.

Три крика слились в один.

А потом я что-то сделал... Что-то очень плохое. Пожелал, чтобы всё исчезло. И всё исчезло.

Как потом мне рассказывали, меня вынес из горящего дома сосед. Я что-то бессвязно бормотал и прижимал к себе обугленную тряпичную игрушку. Родители... Их тела нашли под золой вместе с костями кота. Я бы не удивился, если там нашлись ещё косточки умершего брата или той самой девочки... Но нет. А потом появился маг-целитель, который тоже долго глядел мне в глаза, после чего мягко коснулся лба пальцем, и я всё забыл.

И, наверное, хорошо, что забыл. Потому что когда я вспомнил, это стало моим ночным кошмаром. И первым шагом туда, куда никто из воцерковленных магов не решился бы ступить.

2017 год