Сбежавшие чувства

Глава 1

Аделаида Семёновна, преподавательница русского языка и литературы, (для друзей она была просто Ада или Адочка), сегодняшним утром проснулась совершенно без чувств.

— Как такое может быть? — размышляла она. — Вчера были, а сегодня, значит, пропали? Странно. А что же я скажу Стёпе?

Стёпа, он же Степан Никанорыч, преподаватель физики в той же школе, что и Аделаида Семёновна. По совместительству Стёпа был её, Адочкиным, женихом. Этот статус ему прикрепила общественность. И, как это обычно бывает, Степан к статусу привык. В конце концов, не так уж и плохо — быть женихом образованной женщины. К тому же с точки зрения физики объяснимо. Ну, знаете, закон притяжения, когда тело с большей массой притягивает тело с меньшей массой. Именно таким телом с большей массой и была Аделаида Семёновна. Конечно, как было сказано, на массу, вернее на руку ей сыграло общественное мнение. Так уж принято в трудовых коллективах, что если двоих решили поженить, то ничего не сможет их спасти. Поначалу как-то свыкаешься с этой незатейливой мыслью, а потом коллектив за тебя и чувства досочинит. Остаётся в них только поверить. Так в них поверили Адочка и Степан. И так поверили, что Степан уже как будто вовсе и не под давлением устроителей судеб взял, да и сделал Адочке предложение, а она — согласилась. Да так согласилась, что поверила в себя как в самого счастливого человека на свете.

Подготовка к свадьбе шла ошеломительно. Как говорят в таких случаях, на всех парусах. Стёпа взял кредит, чтобы неспешно выплачивать его до конца своих дней в обмен на один день широкого жеста. Адочка же составила список гостей, купила роскошное белое платье и новые туфли. А чтоб не жалко было, что надевала платье всего один раз, Ада важно расхаживала в нём по дому, представляя, как красиво поедет в нём даже не в метро и не в автобусе, а на белом линкольне, украшенном золотыми и красными лентами да с водителем-арапчонком. Эти мечты о нарядах, машине, украшенной лентами да водителе-арапчонке, разогревали в Аделаиде ещё большую любовь к Степану и их совместному будущему.

Но сегодня Аделаида вдруг обнаружила, что никаких чувств к Степану у неё нет.

— Отчего мог произойти такой резкий перепад чувств? — рассуждала сама с собой Ада. — Почему чувства к человеку, с которым я ещё вчера мечтала провести жизнь до самого её завершения, встретить старость и погрестись в одной могиле, сегодня вдруг обратились в прах? Что могло послужить такой перемене?

Аделаида была в замешательстве.

— Могла ли я, — думала она, — вот так просто остыть к Степану лишь потому, что за всё время нашего с ним не только романа, но и знакомства вообще, близости интимной как таковой у нас не возникало?

Аделаида Семёновна, хоть и придерживалась мысли, что до брака связь, в смысле интимная, противопоказана, совсем уж девой не была. Однако замуж выходила впервые. Вероятнее всего, она относилась к тому типу женщин, которые придерживались мысли, что близость до брака противопоказана только с женихом, но не возбраняется в целом. Как бы то ни было, обнаружившая себя утром, в своей квартире, совершенно лишенную каких-либо чувств, Аделаида Семёновна, потеряла их, в смысле чувства, не только по отношению к Степану и предстоящему событию. Она потеряла их вообще. Ко всему вокруг: к жизни, друзьям, да и к себе самой. Даже новое, кристально чистое, но уже немного запылённое по подолу от постоянного ношения, платье уже не дарило никакой радости и пьяняще-дурманящего чувства предвкушения чего-то нового, неизведанного. Казалось, будто кто-то нарочно сотворил такой фокус над бедной учительницей, да и похитил все её чувства.

***

Максимилианус-Нерон Попандопулос, в миру больше известный просто как Максим, а если говорить о каком-то более конкретном мире — Максим Вениаминович Петров, тоже сегодня проснулся не без потерь. О своей потере Максимилианус-Нерон так и не догадался, да и окружавшие его люди пропажи не обнаружили. Подумали лишь, что Максим вышел на какой-то новый уровень самопознания. Поднялся не на одну ступень духовной лестницы, а как минимум три. На самом же деле Максимилианус лишился рассудка. И если не целиком, то половину оного потерял точно. Теперь слова его были лишены смысла. Да и говорил он их всё как-то невпопад.

Первым свидетелем этого безумия стал Лучезар. Он-то Максимилиануса в просветившиеся и определил. Лучезар (как звали его в миру, никому не известно. Даже самому Лучезару. Если не кривит душой) пришёл к Максиму на рассвете, как и договаривались. Именно на рассвете, когда солнце даёт наиболее кривой угол световых волн, можно увидеть коридоры в потусторонние миры. Конечно, простому смертному не под силу разглядеть такие коридоры, как ни старайся. Однако опытному магу, да ещё и при поддержке магистра, такой приём, безусловно, проделать будет если не легко, то, по крайней мере, весьма реально.

Лучезар надавил сучковатым пальцем на кнопку дверного звонка. Раздался хриплый, кашляющий, как будто извиняющийся гудок. Дверь открылась. Гостя встречал высокий, уставший мужчина. Волосы и борода были длинными, но ухоженными, аккуратно убранными. Не моргая и не отводя взгляда от Лучезара, Максимилианус на одной ноте басовито произнёс: «Завтрашнего дня птицы — яичница сегодняшнего». Лучезар воспринял это как знамение, которое, не без помощи других магов, нужно дешифровать.

— Магистр, я к Вам, — начал объяснять Лучезар, — коридоры пришёл посмотреть.

— Ну так гляди: коридоры мои, — недоумевал Максим.

— Коридоры потусторонних миров, учитель.

— Ахиллес не догонит черепаху, – задумчиво произнёс магистр тёмных сил.

— А коридоры?

— Коридоры черны как белый день.

— Но так как же увидеть, учитель?

— Глазами не увидеть. Руками не потрогать. Молочная свинья укажет тебе путь.

Перед лицом Лучезара захлопнулась железная дверь. Маг уходил от учителя внутренне умиротворённый и обласканный благодатью магистра. Ещё и с пророчеством.

***

Аделаида с ужасом думала о предстоящей встрече со своим возлюбленным. Хотя теперь она затруднялась ответить, такой ли уж Степан ей возлюбленный. Вот они встретятся, не сегодня, так завтра. И что же она ему скажет? Повременить со свадьбой или вовсе отменить? И как тогда быть с гостями? По правде говоря, все эти переживания терзали Аделаиду больше по привычке, нежели действительно из каких-то душевных страданий. По поводу надвигавшейся катастрофы, не для неё Аделаиды, а катастрофы для Степана, Аделаида Семёновна не испытывала никаких мук. Ей хотелось как можно скорее разобраться с этим делом и погрузиться в глубь своих размышлений касательно той дыры, которая вдруг образовалась внутри неё.

Раздался звонок в дверь. Аделаида никого не ждала, но точно знала: Степан. Она открыла дверь. Степан Никанорыч вошёл внутрь, не здороваясь и как будто даже не замечая Аду. Вид его был потрёпанный и растерянный. Степан зашёл сначала в одну комнату, затем в другую. Остановился, о чём-то подумал и продолжил блуждать по квартире. Аделаида пристально следила за ним. Когда она устала наблюдать за тем, как без пяти минут не жених ищет в её доме то, чего явно здесь не оставлял, она окликнула его:

— Я здесь, Никанорыч.

Степан не отреагировал. Тогда Ада подошла к нему и, чтобы успокоить, взяла за руку. Степан остановил свой полностью лишённый надежды взгляд на Адочке. Оба молчали. Между ними током промелькнуло какое-то напряжение, какое бывает обычно, когда люди собираются озвучить друг другу неприятные новости. Аделаида была уверена, что может травмировать Степана своим заявлением. И хотя теперь ей было плевать на его переживания, она всё же решила начать издалека. Ещё с минуту помолчав, набираясь решимости и всё ещё не зная, что сказать, она довольно резко объявила:

— Я не пойду за тебя замуж, Степан.

Никакой реакции от Степана не последовало. Он продолжал держать Адочку за руку и преданно всматриваться в её глаза. Будто она и не говорила ему ничего. На долю секунды она было засомневалась, что говорила вслух. Возможно, Стёпа не хотел верить в то, что услышал. И тогда Аделаида, больше на всякий случай, решила повторить своё заявление:

— Степан, дорогой человечек ты мой, Никанорыч, я не выйду за тебя.

Степан молчал и очень тупо улыбался, не отрывая взгляда от Ады. «Неужели он тоже лишился чувств, — подумала Аделаида про себя, — или хуже того: рассудка?»

Степан Никанорыч пришёл к Аделаиде Семёновне не с проста. Он тоже собирался ошеломить её какой-то новостью, которую до сей минуты раскрыть ещё не решился. Он по-прежнему продолжал держать Аду за руку. Холёная, хрупкая женская ручка придавала уверенности и сил этому худощавому, но весьма высокому и довольно крепкому человеку. Степан обнял свою, как он считал, невесту и заплакал. Ада не могла понять, что происходит. Преодолевая всхлипывания, Степан пытался что-то сказать, только речь его больше напоминала мычание. Аделаида оттолкнула Степана, вперилась в него глазами, а он всё мычал.

За ночь Степан неожиданно для всех, а главным образом, для самого себя, вдруг стал глухонемым. Неизвестно, каким образом такое могло произойти с абсолютно здоровым человеком всего за одну ночь. Но теперь Аде стало ясно, что именно хотел ей сказать Степан. Ей также стало понятно, что всё, что она говорила ему, он попросту не слышал.

***

— Интересно, что сделал магистр, чтобы всего за одну ночь с ним произошли такие радикальные трансформации?

Лучезар медленно удалялся от дома Максимилиануса-Нерона Попандопулоса. С одной стороны, ему не терпелось всё рассказать братии, но с другой — он всё ещё пребывал в благодати, кою на него произвёл учитель. И хотелось эту благодать сохранить в себе как можно дольше, прежде чем встретится с магами и расскажет им последние новости и видения Попандопулоса.

— Я не увидел коридоры. Но учитель дал мне указания следовать за молочной свиньёй. Значит ли это, что должно принести поросёнка в жертву? Безусловно. Но кому в жертву её приносить? Предкам или духам, что заведуют тайнами коммуникаций с потусторонним? Безусловно, духам! А потом уже предкам. И тогда уже только я смогу обладать знаниями, которыми владеют они. Тогда что же? Мне нужно две свиньи? Или… Учитель не сказал. Может, тайна откроется, когда я найду эту самую молочную свинью?

Лучезар терзался вопросами, ответы на которые ему пока оставались недоступными. Но справедливости ради, следует отметить, что эти терзания были ему всласть. Мучительная истома и предвкушение приближения к источнику новых знаний будто бы держали Лучезара за руку, как мать держит непослушного ребёнка, готового сорваться и бежать со всех ног — куда? Да не это важно. Просто бежать, не подозревая ни об опасностях, ни о последствиях.

Лучезар остановился. Обернулся на дом магистра. Удовлетворённо улыбнулся самому себе, и тьма липким гудроном сгустилась в его душе, заставляя мысли мага снова и снова возвращаться к диалогу с Нероном и снова переживать чувства озарения, которые ещё теплились в нём.

***

— АААААААААААААА!!! ГЛАЗА!!! МОИ ГЛАЗА!!!

Чердак наполнился криками Базилевса. И, к счастью, этот многоэтажный дом на окраине Москвы пустовал уже много лет, иначе жильцы, с первого по восемнадцатый этажи, лишились бы слуха. И вряд ли это лишение можно было назвать безболезненным.

— Чёртова курица! Проклятая чёртова курица!!! Я говорил, говорил, что хрен не нужно в водку добавлять! Говорил, что от хреновухи мне всегда плохо бывает! А теперь что?! Теперь я и вовсе ослеп!

На полу сидела цыганка и, не выдавая себя ни единым шорохом, молча наблюдала за метаниями Базилевса. Она боялась, как бы ослепший не то от ярости, не то и правда от хреновухи любовник не вывалился из окна, на котором, между прочим, нет окон. Но ещё больше она боялась, что разъярённый он набросится на неё. И не разбираясь в причинах столь внезапной слепоты, осыплет её градом тумаков.

— Может, это всё твои цыганские штучки? Прокляла меня? Да? Говори, где ты, погань?! Шептала вчера свои проклятия? Я же знаю, ты можешь! А? Ну, куда спряталась, крыса чердаковая!

На полу что-то зашуршало. И Базилевс кинулся на звук. Не раздумывая, он пнул со всей силы то, что издало кратковременный шорох — и тут же свалился.

— Нога… моя нога, — простонал он.

Только сейчас Базилевс понял, что со всей силы ударил ногой дверной косяк. А ветер заставил дверь немного качнуться, тем самым сбив с толку человека, ослепшего и потерявшего от ужаса мрака контроль над своими эмоциями. Обхватив свою ногу, он плакал. Но не от боли, а от жалости к себе, которая только усугублялась этим неловким трюком.

Лейле, так звали цыганку, стало жалко на него смотреть. Она подошла к возлюбленному, обняла его за сутулые плечи и крепко поцеловала в засаленные, давно не видевшие хотя бы и дождевой воды волосы. Она покачивала его, как покачивают детей, которые раскапризничаются и не могут уснуть. Но, кажется, Базилевсу от этих действий легче не становилось. Он молчал. Но в душе его кипела злость. Не такая слепая и свирепая, как ещё пару минут назад. Но тяжелая, такая, которую не выплеснешь бурей эмоций.

Лейла пока ещё не знала, что на уме у Базила. Ей казалось, что он успокаивается и скоро жизнь снова вернётся в привычное русло: она будет гадать на вокзалах, а он собирать стеклотару и цветмет в местах, куда обычно заевшиеся граждане складывают то, что, как им кажется, в быту уже может не пригодится. А по вечерам они, как обычно, будут сидеть на чердаке заброшенного, но облюбованного ими дома, рассказывать, какие приключения подарил минувший день, пить хреновуху и любить друг друга, насколько хватит сил.

Лейла взяла грязную, с чёрными пальцами и такими же чёрными ногтями руку Базилевса в свою хрупкую, но не менее грязную руку. Уверенно сжала его ладонь в своей, тем самым говоря ему: я с тобой. Но Базилевс отнял свою руку и оттолкнул Лейлу от себя.

— Ведьма, — процедил он.

Лейла не произнесла ни слова, а только вглядывалась в пустые, но злые глаза Базилевса. Он встал, покачиваясь и придерживаясь за стену, побрёл вглубь дома. Затем, остановился и, не оборачиваясь до конца, а как-то больше через плечо, выплюнул:

— Я больше не желаю тебя видеть.

— Уже не видишь, — с достоинством огрызнулась она.

Никакой реакции не последовало. В доме воцарилась тишина.

Лейла ушла.

***

Солнце стояло высоко над Москвой. В целом, это был ничем не примечательный субботний день. Разве что слишком жаркий для сентября. И только это могло выдавать в нём простую, незамысловатую истину: творилось что-то неладное. И разве мог кто-то догадаться что? Четыре человека лишились некоторых своих чувств. А, может быть, и не лишились. Нельзя исключать вероятности, что чувства эти кто-то украл. И, кто знает, были ли другие такие же несчастные, кто проснулся нынче не таким, как всегда. Все эти размышления о похитителе, конечно, предположения и домыслы, от которых героям настоящего рассказа ничуть не становилось легче. Стоял кто-то за этим беспределом или нет — мы сможем выяснить лишь позже, покорно падая в бездну вместе с героями описываемых событий.

А пока мы можем лишь наблюдать, что сбежавшие чувства послужили причиной радикальных, пусть и частных, изменений. Аделаида Семёновна нашла способ сообщить Степану Никанорычу о своих намерениях разорвать с ним помолвку. В свою очередь Степан нашёл в себе силы не разрыдаться ещё больше. По крайней мере, в присутствии Адочки. Максимилианус-Нерон Попандопулос не понимал, что происходит. Он находился в своей квартире на Первомайской. Пытался понять, кто был тот странный человек, что заходил к нему утром, но у него не получалось. Где-то в глубине души он помнил, что Лучезар не был ему чужим человеком и что они даже о чём-то как будто договаривались ранее. И даже если на мгновение он вспоминал об их с Лучезаром планах, объяснить их смысл себе он, как ни старался, не мог. Лучезар же, напротив, понимал даже больше, чем следовало. Ну, или ему так казалось. Он уже дошел до штаба магов и изложил последние новости в самых ярчайших красках. Рассказ его был столь красноречивый, что даже те из магов, которые собирались вот-вот учинить раскол ради утверждения собственной власти (таких называли отступниками), снова переметнулись на сторону Максима. Только на этот раз с ещё большей преданностью. Теперь-то они поняли и уверовали, что именно за ним стоит Тьма и сила всех потусторонних миров. Что же касается Базилевса, он навсегда выгнал Лейлу. И даже если бы однажды он её простил, она его простить не сможет никогда.

***

— Чёртова женщина. Чёртов город. Чёртова жизнь. Ненавижу!

По улице шел зарёванный преподаватель физики. Он не понимал, как Аделаида могла так поступить с ним. А уж тем более в такой тяжёлый для Степана момент. Вне всяких сомнений он решил, что Ада бросила его из-за потери слуха и голоса.

— Дурак, – думал про себя Степан.

— Стерва, – повторял его внутренний голос, ещё больше распаляясь.

Мысль о бегстве сейчас ему казалась самой разумной. «Да-да, уехать и никому не сказать. Ни на работе. Ни близким. Ни, тем более… Аде. Телефон выключить. И пускай себе волнуются. Через час или два уже сама сеть оборвёт. Осознает, что натворила глупостей. Но Степана уже будет не сломить этими женскими штучками».

Он победно выключил телефон и уверенно зашагал в сторону метро. Было решено доехать до Белорусского вокзала, купить билет на первый отбывающий поезд и уехать куда-нибудь. Время начинать новую жизнь.

***

Аделаида сидела на кухне. Элегантно, пусть и по-старомодному, она разливала из небольшой фарфоровой с позолотой чашечки в блюдечко чай, сдувала с него горячий пар и, подобно Белотеловой Домне Евстигнеевой, неспешно заливала в себя. Лицо её не выражало никаких эмоций. Ещё утром она хотела быть одна, чтобы погрузиться в размышления об изменениях, постигших её. Но теперь Аделаиду и это не волновало. «Что произошло, то произошло. Может, оно и к лучшему. В конце концов, теперь не придётся утирать сопли этому… Стёпе». Больше всего в сложившейся ситуации Аду беспокоила скука, которая образовалась как следствие от безразличия ко всему. Не допив свой чай, она встала из-за стола, вышла в коридор и даже немного грубо сорвала с вешалки плащ. Не тратя время на переодевания, Ада надела плащ прямо поверх кружевного пеньюара. Небрежно скинув тапки, Аделаида засунула пухленькие ножки в узкие туфли и поцокала прочь из дома.

Украшенная золотом листьев, Москва вызывала внутренний диссонанс на душе Аделаиды. Она шла через парк, окружённая красно-жёлтыми ветками деревьев. Подсвеченные ярким солнцем, они казались ещё теплее. Ада рассматривала их, но оценить красоту момента была просто не в состоянии. Она никак не могла взять в толк: почему в день, когда её жизнь пошла совершенно по другому руслу стоит такая прекрасная погода, хотя по литературным сценариям, к коим она в силу своей профессии привыкла, в таких случаях, как правило, льёт дождь. Пытаясь увязать свою жизнь с судьбами книжных героев, Аделаида вспоминала Катерину Островского и о надвигающейся буре в момент внутреннего конфликта героини. Она думала: «Странно, неужели моя судьба не достойна хоть каких-то колебаний природы? Или на душе у меня слишком спокойно для грозы? Хорошо, пусть так. Но ведь погода одинакова для всех. И для меня, и для Степана. И если мне и впрямь не составляет труда сохранять спокойствие, то сказать такое о Никонорыче никак нельзя».

Тем временем сам Никонорыч уже давно успокоился. Стоял у вокзала, жевал дешёвую шаурму, в которой лука, кажется, было больше, чем мяса, смотрел расписание поездов и выбирал себе направление маршрута, цена билета на который окажется самой приемлемой. К нему подошла цыганка. Не дожидаясь, когда он её заметит и не растрачиваясь на одобрение со стороны Степана, она аккуратно забрала у него обгрызенную шаурму из рук и тут же съела. Степан Никонорыч пришёл в замешательство. Он хотел было возмутиться, но вместо того лишь замычал. Он хлопал губами, как лупоглазая камбала, и не мог произнести ни слова. Только «м-ууу-мууу». Цыганка вгляделась в потерянные глаза Степана и быстро смекнула, что дело здесь не ладное.

— Что, голубчик, и ты обласкан субботним утром? — поинтересовалась она.

Степан замолчал. Он не слышал её, но почему-то был уверен, что она догадалась о неестественном происхождении его недуга. Он уже не злился на неё за шаурму, а с интересом вглядывался в бездонно-чёрные глаза незнакомки. По его реакции, цыганка поняла, что угадала с предположением.

***

— Знаешь, я всё ещё не могу понять, где они.

— Вроде б должны были быть здесь.

— Должны. Но их нет.

— Всегда работало.

— Всегда. А сейчас нет. Есть какие-то предположения?

— Мне нечего ответить, Господин.

— Он будет недоволен.

Тени замолчали. Нет смысла сотрясать воздух, если делу это не поможет. Тяжёлые тени стали ещё гуще и ещё темнее. Это означало негодование Господина. И Паж негодовал вместе с ним.

У теней нет имён. Нет пола. Только статус. И память о прошлом. В замке были и другие тени: как слуги, так и господа. Но самая могущественная тень располагалась в подземелье. Там, куда боялись или не смели спускаться остальные. Как и у других теней, у него не было имени. Но и статуса тоже. Статус тебя определяет. Его же ничто не могло определить. И никто из теней не посмел взять на себя такую ответственность. Поэтому было принято негласное решение называть его — Он. Он редко выходил из подземелья. И редко давал о себе знать. Иногда казалось, что Его и вовсе нет. Но Он был. Тяжесть его присутствия ощущалась в каждой части замка. Это выражалось невыносимой душевной болью, тоской и постоянной мукой. Впрочем, тени привыкли к боли. Привыкли ещё до встречи с Ним. Вот только в замке боль усиливалась во стократ. Но ведь к любой боли рано или поздно привыкаешь. И какие бы адские страдания ни испытывали тени, Он ощущал их боль ещё сильнее. Он чувствовал каждую тень, и это прибавлялось к его собственным мукам, и Он сам был мучением. Прежде всего, для себя самого. И если бы кто-то рискнул спуститься в подземелье, то непременно почувствовал бы гул в воздухе и вибрацию стен – это Он стенает от боли. Казалось, Он скопил в себе все терзания человечества, и никто не мог сказать точно, как давно начались Его мытарства. И между тем, все прочие тени всё равно тянулись к нему.

***

Хмурый и озадаченный мужчина, утопая в лучах закатного солнца, покачивался на качелях, одиноко скрипевших в такт мыслям о безвозвратно потерянной жизни. Ветер слегка тормошил его подёрнутые сединой волосы, ниспадавшие на слепые глаза. Какое-то странное ощущение окутало Базилевса: ослепнув, он будто заново прозрел, ведь никогда раньше его не посещали мысли о собственной жизни. Только сейчас, погружённый во мрак, он пытался вспомнить, кто он такой, сколько ему лет и как так вышло, что ещё только вчера он был беспечным мальчиком, что носился по двору, разгоняя палкой голубей, у которого ещё всё успеется, ещё вся жизнь впереди, а сейчас... Сейчас он собирает стеклотару, чтобы выжить и упивается какой-то бормотухой до синевы и беспамятства. Всё, что оставила ему судьба, — это вид ночной Москвы, усеянной светящимися жёлтыми точками фонарей, который он наблюдал каждую ночь и видел, пожалуй, даже больше, чем кто-то мог бы себе позволить. Однако теперь он был лишён и этого. Казалось, жизнь нанесла ему свой последний и сокрушительный удар.

Стук каблуков вывел Базилевса из забытья. Но он даже не пытался сделать вид, что непрошенная гостья его хоть сколько-нибудь интересует. Он продолжал качаться и всматриваться в пустоту, словно пытался разглядеть что-то во тьме, быть может, ещё большую тьму. А между тем стук каблуков настойчиво приближался, пока не оказался совсем рядом и наконец не смолк. А после заскрипели качели рядом.

Качался Базилевс, и качалась она. Вот уже их качели стали скрипеть в унисон. Она, как и он, смотрела куда-то в пустоту, в то время как солнце уже почти скрылось за горизонт. И вдруг скрип синхронно замолчал. Ада вперилась в Базилевса глазами, а он, хоть и не видел этого, но совершенно явно чувствовал, можно сказать, ощущал на себе физически её тяжёлый взгляд.

—Я хочу к Вам домой, — объявила Ада с нажимом.

— У меня нет дома, — спокойно, но как бы отстранённо ответил Базилевс.

— Значит, — решительно настаивала она, — туда мы и пойдём.

Базилевс молча встал и интуитивно побрел к заброшке. Ада следовала за ним.

***

Поезд отбивал колёсами равномерный ритм, беспрецедентно подстраивая под себя частоту биения сердца и поток мыслей путников, обращая их в дальнедорожный ритм. Никонор с интересом всматривался в хрупкие плечи Лейлы, запрятанные в чёрный кафтан, разглядывал небрежно завязанные на затылке волосы, пряди которых выбивались из пучка при каждом новом толчке. Ничего не говоря, женщина взяла Никонора за руку, молча провела пальцем по линии жизни, потом линии здоровья, со знанием дела всматривалась в бугорки на его руке. Да, она читала его. И кажется, только ей одной было ведомо, что скрывают эти тропинки на ладони. Она накрыла его руку своей и лишь тяжело вздохнула.

Чух-чух, чух-чух. Поезд отбивал ритм, а по щеке Лейлы катилась слеза. То ли от осознания невозврата к прежней жизни, то ли от откровения, которое было ей явлено холёной рукой школьного преподавателя.

***

— Только тьма и полупризрачные тени, окутанные болью... — Лучезару было явлено откровение, которое он не преминул озвучить.

В центре Москвы в подвале жилого дома культисты принесли в жертву молодого поросёнка. И пускай обряд проводился ночью, одним лишь духам известно, как двадцати мужчинам, ряженым в фиолетово-чёрные сутаны удалось через весь город пронести орущее животное до места ублажения тьмы.

И пускай духам не было никакого дела до того, что творится в мире живых, тени не могли не заметить, что кто-то пытается проникнуть в их тайны. Впрочем, ничто не мешало явиться кому-то из теней на зов, хотя бы под благовидным предлогом, что кто-то должен оберегать духов от ненужного беспокойства.

Поросёнок издал свой последний вздох. Обрамлённые белыми ресницами глаза навсегда закрылись для этого мира. Поросячьи визги больше не оглушали культистов, и они продолжали читать заклинания в тишине, наполненной лишь шёпотом и благоговейным трепетом братии. Хотя, со стороны могло бы показаться, что кроме участников обряда в помещении никого больше нет, тени уже были здесь. И их присутствие выдавало себя холодом и отчаянием, которым уже были объяты культисты. Лучезар первым почувствовал, как руки его замерзают и немеют. И где-то внутри как будто треснула душа. Лучезар сразу понял, что они уже не одни. Хотя боль пожирала всё его нутро, он обрадовался этому чувству. Он ждал, когда нечто само вступит с ним в контакт и продолжал читать заклятия.

Тени продолжали наблюдать.

***

Базилевс лежал на картоне. Аделаида сидела рядом. Она обнимала согнутые в коленях ноги, едва прикрытые кружевным пеньюаром и поглядывала на Базила. Косматый, со спутавшейся седой бородой, коричневым от загара лицом и немного грустным выражением слепых глаз, он казался по-детски наивным. Возможно, именно эта кажущаяся наивность и вызвала у Аделаиды интерес. Сам же Базилевс продолжал сохранять невозмутимость. Человеку, который потерял всё, не о чем переживать. Он не переживал об ушедшей Лейле, не переживал о будущем, которого нет, о зрении, которое не вернётся и о своей новой спутнице, которая, он знал, покинет его. Базилевс не был удивлён ни проявленному с её стороны интересу, ни дерзкой пылкости в её решениях. Своими огрубевшими пальцами он чувствовал шёлк её кожи. Он смог даже расслышать едва уловимое звучание цвета жасмина её духов. Нет, его ничуть не удивляло, что такая женщина как Ада была с ним. Казалось, что безразличие Аделаиды находило отклик в безразличии Базилевса.

Они молчали, что, впрочем, устраивало их обоих. Никто не хотел нарушать воцарившуюся тишину. Это была не только тишина голоса и звука. Это была тишина души.

***

Холодные босые ступни изучали шероховатый асфальт. Прогретая дневным солнцем дорога ещё не успела остыть. Шёлковый саван струился по ногам Максимилиана. Он брёл по дороге, сам не зная куда. Гораздо больше его интересовали тактильные ощущения. Он был уверен, что сейчас перед ним открывается какой-то новый мир. Хотя нельзя сказать точно, отдавал ли он себе отчёт в том, что знает, какой был мир, каким знал он его прежде. Максимилиан почувствовал мизинцем след, оставленный когда-то давно маленькой собачонкой, когда ещё клали асфальт. Он водил ногой по следу, пытаясь нарисовать в голове образ этой собачонки, подразумевая вселенную. В конце концов, Максимилиан-Нерон Попандопулус оставил след в покое и побрёл дальше. Он шёл в коридоре из улиц между домов, а изредка встречавшиеся в кромешной темноте, горящие жёлтым глаза окон, будто бы следили за ним. И подмигивали друг-другу: «Идёт, сейчас к тебе свернёт» — «Вижу, направляется к нам» — «Остановился, наблюдает» — «Смотрит мне в самую суть, нутро разглядеть хочет».

Самое тусклое окно первого этажа, наполовину объятое грунтом, вместе с остальной частью просевшего дома, смотрело на Максима. Свет из окна тщетно пытался вырваться в ночную густоту, но застревал на слое грязи, скопившейся на внутренней поверхности стекла. Максим остановился и начал вглядываться в это окно. Они оба друг друга изучали. Максимилиан взалкал узнать, что таится за этой дымкой грязи. Он подошёл ближе к дому. Совсем вплотную, прислонил лоб к стеклу и внимал.

Предмет интереса, который Максимилиан пытался разглядеть по ту сторону окна, остаётся загадкой даже для него самого, поскольку холодный контрвзгляд из окна оборвал у Максима желание изучать внутренности помещения дальше. Из окна на него уставился мужчина в халате. Максим вздрогнул от неожиданности, отошёл от окна. Постоял с минуту, да и побрёл в ночь.

***

Холод сковал сердце Лучезара так, что он уже не мог продолжать обряд. Он выскочил на улицу и жадно глотал воздух. Дышать стало легче, но холод не покидал его. Казалось, что вот-вот заледенеет душа, а за ней упадёт тело и расколется глыбой льда. Лучезар почувствовал, как холод поманил его за собой. И он поддался на призыв. Не задумываясь, куда и зачем, он просто шёл. Безропотная толпа культистов, вышедших на улицу за Лучезаром, покорно последовала за ним.

***

Где-то на окраине Москвы, в безжизненных стенах заброшенной многоэтажки, окутало холодом преподавательницу русского языка и литературы. За весь день, да, впрочем, уже ночь, это были единственные ощутимые чувства, которые она испытала. Она пнула ногой спящего Базилевса:

— Вставай. Нам нужно немедленно отсюда уходить!

— Нам? — сквозь сон отозвался бродяга. — Иди. Я тебя не держу.

— Нам, — настойчиво повторила Ада и силой потащила Базилевса за собой.

Бродяга, сопротивляясь дошёл с ней до конца безжизненного этажа, до самой лестницы, после чего выдернул свою руку.

— Иди одна. Куда хочешь, туда и иди. Я не звал тебя. Не прогонял. Но и удерживать не хочу.

Аделаида презрительно измерила взглядом слепого. Она знала, что он прекрасно чувствует ту холодность и надменность, которыми она его обдала. Не получив никакой реакции, она удалилась.

Тонкие каблуки одиноко цокали по гулкому асфальту, отзываясь эхом в ночной тиши. Шаги удалялись от заброшки, которая всё больше и больше растворялась в темноте. Ветер подгонял женщину прочь от города. Порывы начинающегося урагана то ли пытались сорвать с неё плащ, то ли тянули в направлении ещё большего холода.

***

В чаще леса, на самом краю Москвы стоит большой заброшенный дом, больше похожий на замок. От него веет холодом и болью. И всё же умеет это здание притягивать к себе страждущих и любопытствующих.

Дом окружили маги-культисты, а напротив самого входа стоял Лучезар. Он хотел войти внутрь, но пока ещё не мог решиться это сделать. Протянув свою руку к дверной ручке, он просто стоял и ждал какого-то толчка извне. Этим толчком оказалась Аделаида Семёновна. Потерявшая туфли ещё в самом начале леса, в изодранном ветками плаще и с исцарапанными ногами, она, не обращая внимания ни на магов, ни на Лучезара, подошла к двери дома и просто толкнула её. Из дома потащило холодом и запахом сырости, но это не оттолкнуло пришельцев, а напротив, дало им решимости зайти внутрь. Первой зашла Аделаида, за ней Лучезар, а за ним толпа послушников. Как только последний переступил порог, дверь захлопнулась, но на это никто не обратил внимание. Холод вёл через холл и далее к подвалу и вниз. Аделаида следовала за холодом, словно за нитью Ариадны. Остальные шли за ней. Чем ниже они спускались, тем зябче становилось. Дыхание сковывало, и душу окутывала боль.

Наконец они достигли самого подвала. Во всём помещении стоял гул, от которого дрожали стены. Кожа долгожданных гостей покрылась слоем инея — это тени окружили их.

— Они прибыли, — прошептал Господин.

***

Солнце озаряло город. Это было ничем не примечательное утро. В белом саванне мужчина шёл по пустым улицам, ещё не отошедшим от сна и хранившим молчание. Он опустил глаза вниз, посмотрел на свои босые ноги. Взгляд скользнул выше — на саван. Максимилиан стоял в недоумении:

— Какого лешего я здесь делаю? И почему в этом тряпье?

Разум вернулся в его сознание, а в голове настойчиво пульсировала мысль:

— Максим. Меня зовут Максим.

В полуразвалившемся доме, с прогнившей крышей в Подъёлках двое пили чай. Цыганка заботливо наливала в крышку термоса то себе, то своему новому приятелю.

— Знаешь, а ведь у меня есть квартира в Москве, — произнёс Степан Никанорыч.

Новая порция чая зажурчала в термосной крышке.

На крыше заброшенного здания, на окраине Москвы Базилевс любовался своим новым рассветом. Глаза его были влажны от проступивших слёз.

***

Куда подевался замок, что располагался в самой чаще леса, на окраине Москвы? Я не знаю. Я никогда его не видела. И никто из тех, кто читает настоящий рассказ, полагаю, тоже. Но, возможно, прогуливаясь где-то, куда если и доходят, то не все, вы могли находить старые землянки или иные сооружения. Быть может, это и есть убежище Теней. Кто знает, во что превращаются они ночью? Но глупо полагать, что тьма и боль аккумулируются только в них.

Что стало с Аделаидой, Лучезаром и адептами? Тени поглотили их, и они сами стали частью бесконечной боли. И, когда ты чувствуешь на своей коже холодок, знай, это Ада обнимает тебя. Или Лучезар зовёт узнать о новых мирах, которые тебе и не снились. Или кто-то из других теней. Как бы то ни было, имена их растворились и стали частью бесконечно страдающего Его. Кто определяет кому прозреть, а кому раствориться? Наверное, мы сами и та тьма, что сидит в каждом из нас.