Сатана был прав — люди пали вслед за нами.

Глава I. Кто здесь дьявол?

По неизвестной причине люди привыкли считать себя творениями Божьими, достойными его милости и спасения. Они уверены, что однажды им снизойдёт прощение, а все их прегрешения останутся лишь незначительными пятнами на фоне собственной праведности.

Люди привыкли видеть чудовище в ком угодно: замечать чужие пороки, осуждать грехи, высмеивать желания и, что самое главное, не прощать ошибок.

Но позвольте мне, как третьей стороне этого извечного противостояния, раскрыть вам то, что человеческая сущность так старательно прячет даже от собственного отражения.

Я наблюдал за вами задолго до того, как вы научились называть меня злом. Я видел, как вы молились о милосердии, а спустя мгновение отказывали в нём ближнему. Видел, как вы проклинали жестокость, сами не испытывая ни малейшего сострадания. Видел, как вы возводили мораль в абсолют, пока она не становилась препятствием на пути к вашим желаниям.

И знаете, что самое забавное? Вы продолжаете искать дьявола повсюду, кроме того места, где вероятность его обнаружить наиболее велика, — в самих себе.

И даже если поведать человеку о его лицемерии, тот начнёт отрекаться от собственных слов, искать оправдания и перекладывать вину на обстоятельства. Но никогда не признает своей неправоты добровольно. И уж тем более не извинится.

Вы верно поняли. Я — дьявол, если изъясняться на вашем языке.

Я повидал достаточно человеческих пороков, чтобы давно перестать удивляться их разнообразию. Однако за всё это время я ни разу не обвинил человека в его грехах. И знаете почему? Потому что это его выбор.

Я никого не заставлял лгать, предавать, ненавидеть или причинять боль. Вы сами выбирали свои поступки, сами находили им оправдания и сами убеждали себя в собственной невиновности. Все люди, что решили обратиться к моим услугам — сами выбрали эот путь. Я всегда не стеснялся открыто демонстрировать свой статус и свою суть, но вы же - лжете. Грабите, насилуете, убиваете, взываете мнеподобным ради всяческих привилегий.

Возможно, кто-то не поверит, что "сам дьявол" решил явиться в интернет, и открыть глаза на происходящее деяние, и его можно будет понять. Любой вменяемый человек-материалист попросит весомые аргументы или доказательства моим словам, но мне не нужно ничего доказывать - можете воспринимать это как "личный блог". Что ж, начнем.

Глава II. Когда открываются врата

Забавно наблюдать, с каким трепетом вы готовитесь к встрече с тем, кого сами же придумали бояться.

Ах, призывы... Пожалуй, одно из самых забавных человеческих занятий.

Вы даже представить себе не можете, сколько раз мне доводилось наблюдать за тем, как группа идиотов собирается в тёмном помещении, расставляет свечи, чертит на полу непонятные символы и, дрожащим от страха голосом, произносит моё имя.

Некоторые из вас искренне верят, что достаточно произнести несколько заученных слов, начертить перевёрнутую звезду и пролить пару капель собственной крови, чтобы я немедленно явился перед ними.

Другие же подходят к этому с куда большим энтузиазмом: готовят целые представления, изучают древние писания и часами обсуждают, каким именно образом им следует обратиться ко мне.

И знаете, что самое удивительное? Почти никто из них даже не задумывается о том, зачем я вообще должен приходить. Но, пожалуй, самое интересное начинается не когда меня зовут, а тогда, где я наконец оказываюсь услышан.

Сперва — христианская семейка фанатиков, убеждённых в том, что нынче вполне допустимо избивать собственную дочь за её мнимые грехи. То ли плетью, то ли хлыстом — признаться, я никогда особо не интересовался их приспособлениями для воспитания.

Её отец служит при местной церкви, где регулярно трактует слово Божье перед всей своей неграмотной деревушкой с населением в полторы козы. Да и те, кажется, давно передохли.

А мать... Вот уж кого вы точно не ожидаете увидеть в подобном семействе. Местная куртизанка, которая, несмотря на собственный образ жизни, весьма охотно заявляет о своей набожности.

Хохма, не правда ли?

Их дочь, к слову, была умна не по годам. Она прекрасно усваивала школьную программу, умела критически мыслить и быстро приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам. Фзической силой или особой стойкостью характера природа её не одарила, но, как выяснилось впоследствии, ей это и не требовалось.

Каждое воскресенье родители отправлялись в церковь к отцу, дабы просить Бога о милосердии. И вот что мне всегда казалось забавным: если человек действительно чист душой и не грешит, зачем ему каждую неделю приходить в храм, соблюдать посты и часами молиться в позе раком? Лично я не уверен, что подобные упражнения делают кого-либо ближе к святости.

Впрочем, этим лицемерам церковных служб оказалось недостаточно. В какой-то момент они решили обратиться и к моей силе — дабы «отучить девчонку от грехов» и заставить её позабыть обо всём, что существует за пределами церкви да Библии.

— Явись... Прошу тебя, явись!

— Как трогательно. Столько лет вы посвящаете себя тому, чтобы держать меня подальше от своих домов, а теперь сами приглашаете в гости.

Отец вздрогнул. Перед ним стоял тот, чьё имя он десятилетиями использовал в проповедях как олицетворение всего порочного.

— Ты... Ты действительно пришёл?

— А ты ожидал увидеть почтальона?

— Мне нужна твоя помощь.

— Вот как? И чем же я заслужил такую честь?

Отец опустил голову, словно даже сейчас пытался сохранить остатки своего достоинства.

— Моя дочь... Она сбилась с правильного пути. Не слушается родителей, задаёт вопросы, сомневается в словах Божьих. В ней слишком много гордыни.

— И ты решил обратиться ко мне, чтобы я помог тебе воспитать ребёнка?

— Я готов на всё, лишь бы вернуть её к вере.

— На всё? Какое занятное заявление от человека, который каждое воскресенье рассказывает своей пастве о грехах и наказании за них.

— Не смей судить меня! Ты — само зло!

— Разумеется. Но, кажется, именно ко мне ты сейчас пришёл.

Отец замолчал.

— Так чего же ты хочешь от меня, святой человек?

— Я хочу, чтобы она перестала думать о всякой ерунде. Чтобы слушалась нас. Чтобы в её голове больше не было ничего, кроме Бога и церкви.

— И ты полагаешь, что Бог одобрил бы твой выбор?

— Бог... Бог знает, что я делаю это ради её спасения.

— Конечно. Вы всегда находите весьма удобные объяснения своим поступкам.

— Что ж.. Я помогу тебе. Но, разумеется, не бесплатно.

Отец заметно напрягся.

— Чего ты хочешь?

— Неужели за столько лет проповедей ты так и не усвоил, что за всё приходится платить?

— У меня нет денег...

— Деньги? — я невольно усмехнулся. — Неужели ты действительно думаешь, что мне нужны ваши бумажки?

Я немного помолчал, наблюдая за его испуганным лицом.

— Мне нужна твоя душа, — на последнем слове я сделал особенный акцент

Отец побледнел. На мгновение он словно забыл, как дышать.

— Моя... душа?

— Именно. Твоя бессмертная, драгоценная душа, которую ты столько лет обещал сохранить для своего Бога.

— Но я служу Господу! Я не могу...

— А вот это уже интересно. Когда ты избивал собственную дочь, Господь тебя не смущал. Когда лгал своей пастве, тоже. А теперь вдруг вспомнил о верности?

— Замолчи!

— Как пожелаешь.

— Подождите!

Из темноты послышался женский голос. В комнату вошла его супруга. Судя по всему, она слышала большую часть нашего разговора.

— Я тоже согласна...

Я медленно повернул голову в её сторону.

— Какая неожиданная щедрость. И что же именно ты предлагаешь?

— Свою душу. Если это поможет нашей Аделине.

Я посмотрел на неё, затем снова на её мужа.

— Как трогательно. Семейная идиллия. Отец и мать готовы отдать души ради собственного ребёнка. Почти хочется прослезиться.

— Так ты согласен? — поспешно спросила женщина.

— Разумеется. Две души вместо одной. Было бы невежливо отказываться от столь щедрого предложения.

Отец опустил глаза. Женщина же, напротив, выглядела почти довольной.

— Но есть одно маленькое условие, — добавил я.

— Какое? — одновременно спросили они.

— Вы оба должны понимать, что после заключения сделки пути назад не будет. Ни молитвы, ни исповеди, ни ваши воскресные походы в церковь ничего не изменят.

— Мы согласны, — ответил отец.

— Как быстро вы научились принимать решения, когда речь заходит о собственных интересах...

Я протянул руку.

— Что ж, святой отец. Давай посмотрим, насколько крепка твоя вера, когда на кону действительно стоит твоя душа.

Глава III. Сделка состоялась, но.. Так ли?

Ах да, душа... Какое же заезженное понятие. Вы веками рассуждаете о ней, продаёте, спасаете и боитесь потерять, хотя никто из вас толком не может объяснить, что она собой представляет. Лично для меня душа — скорее удобная человеческая выдумка, своеобразное клеймо, которым вы обозначаете всё самое дорогое, что у вас есть: убеждения, воспоминания, принципы, любовь или совесть. Впрочем, у каждого своя цена, и, как показывает практика, далеко не все ценят то, что готовы продать.

Сделка состоялась. Две души в обмен на исполнение одного-единственного желания. Довольно выгодная сделка, не правда ли?

Я выполнил свою часть договора и покинул их дом, растворившись в привычной для меня темноте. Впрочем, задерживаться там дольше не было никакого смысла. Всё самое интересное должно было произойти без моего участия.

Аделина изменилась не сразу. Сперва родители заметили лишь необычайный интерес дочери к религии. Она часами просиживала над Библией, заучивала священные писания и всё чаще рассуждала о грехах, наказании и Божьем суде. Девочка больше не спорила с родителями, не задавала неудобных вопросов и не проявляла прежнего непослушания. Казалось, они наконец получили именно то, чего так долго добивались.

Как же приятно, когда твои желания исполняются, не так ли?

Однако вскоре стало очевидно, что девчонка усвоила родительские наставления несколько глубже, чем им бы хотелось.

Однажды вечером она собрала родителей в гостиной. В руках девочка держала раскрытую Библию, а на лице её застыло странное, почти умиротворённое выражение.

— Папа, мама... Нам нужно поговорить.

— Что случилось, дорогая? — спросила мать.

— Я много читала. И теперь понимаю, сколько грехов вы совершили.

Отец нахмурился.

— Что за глупости ты говоришь?

— Ложь, распутство, жестокость, лицемерие... Вы всю жизнь учили меня бояться греха, но сами погрязли в нём с головой.

— Аделина, прекрати немедленно! — прикрикнул отец.

Девочка медленно подняла на него глаза.

— Не бойся, папа. Я больше не буду тебя ослушиваться. Я просто хочу, чтобы вы оба предстали перед Господом и ответили за всё содеянное.

Именно тогда родители впервые поняли, что что-то пошло не так.

Дальнейшее произошло довольно быстро. Аделина жестоко расправилась с обоими родителями, не испытывая ни сожаления, ни сомнений. Для неё это не было убийством. Она искренне считала, что исполняет Божью волю и отправляет двух грешников на заслуженный суд.

А я... Я наблюдал за происходящим из тени.

Знаете, что самое забавное? Они просили меня избавить дочь от грехов. Что ж, их желание исполнилось. А вот о том, чтобы избавить её от собственного понимания праведности, никто почему-то не подумал.

Что ж, вот и настал момент расплаты. Их "душой" оказалась вся та спокойная, размеренная жизнь, которую они так ценили: воскресные походы в церковь, молитвы, вера напоказ и привычное лицемерие. Всё это осталось в прошлом. Сначала их настигла смерть от рук собственной дочери, а затем началось путешествие туда, куда они при жизни так боялись попасть, — в Ад. Иронично, не правда ли? Всю жизнь они учили других бояться этого места, а в итоге сами оказались его новыми мученниками.

Ох.. А как же кричал папаня с просьбой, но без указки прекратить это.. Хо-хо, скажу честно - было забавно за этим наблюдать.

Глава IV. Чужое счастье — личное оскорбление

Знаете, я давно заметил одну весьма занимательную особенность человеческой натуры: человек способен простить ближнему практически всё, кроме собственного благополучия.

Чужую глупость — извольте. Чужие ошибки — разумеется. Даже откровенную подлость порой можно простить, если она не затронула личных интересов. Но стоит кому-нибудь приобрести то, чего вы сами так долго добивались, как в вашей душе пробуждается нечто весьма любопытное.

Зависть.

Пожалуй, один из наиболее недооценённых человеческих пороков. В отличие от гнева, она редко сопровождается громкими заявлениями. В отличие от алчности, не всегда требует материальной выгоды. Да и в отличие от ненависти, далеко не обязательно предполагает наличие веской причины.

Завистнику порой совершенно безразлично, насколько добродетелен его объект неприязни. Ему достаточно того, что у другого есть нечто, чего нет у него самого.

Впрочем, не стану утверждать, будто зависть всегда выглядит одинаково. Иногда она заставляет человека усерднее работать, стремиться к большему и добиваться поставленных целей. И, пожалуй, в этом нет ничего предосудительного. Я даже готов признать, что некоторые из наиболее достойных человеческих достижений рождались именно из желания не уступать окружающим.

Но есть небольшая разница между стремлением подняться до чужого уровня и желанием стащить другого вниз.

Именно о втором я сегодня и расскажу.

Михаилу было тридцать восемь лет.

Человек образованный, рассудительный, с неплохим чувством юмора и вполне приличными манерами. Он не злоупотреблял спиртным, не имел дурных привычек, насколько это вообще возможно в вашем понимании, и старался поддерживать отношения с близкими.

Работал он в небольшой строительной компании, занимал должность руководителя отдела и получал вполне приличное жалованье. Не роскошь, конечно, но и не та сумма, из-за которой приходится считать последние копейки перед походом в продуктовую лавку.

У него была жена, двое детей, собственная квартира и автомобиль, который, правда, уже порядком износился.

В общем, вполне благополучный господин.

И всё же Михаил был несчастен.

Не подумайте, будто его мучила какая-нибудь тяжёлая болезнь, семейная трагедия или иная напасть. Нет. Его беспокоило кое-что куда более обыденное.

У его бывшего одноклассника, Романа, дела складывались лучше.

Они познакомились ещё в школе. Учились в одном классе, жили в соседних домах, вместе прогуливали уроки и временами даже делились домашними заданиями. Ничего особенного, обычная подростковая дружба.

Однако после окончания университета их дороги разошлись.

Михаил устроился на работу, женился, постепенно обзавёлся всем необходимым. Роман же некоторое время перебивался случайными заработками, после чего открыл собственную компанию.

Первые годы у него ничего толком не получалось. Несколько раз он оказывался на грани банкротства, терял деньги, ошибался в расчётах и даже был вынужден занимать у знакомых.

Но впоследствии дела пошли в гору.

К сорока годам Роман уже владел несколькими предприятиями, приобрёл загородный дом и обзавёлся весьма внушительным состоянием.

И вот тут началось самое интересное.

Михаил, разумеется, поздравил старого знакомого с успехами. Даже произнёс несколько вполне искренних слов о том, что тот молодец и заслужил своё положение.

Однако по дороге домой почему-то весь вечер пребывал в дурном расположении духа.

— Опять Роман звонил? — спросила жена.

— Да.

— Ну и как у него дела?

— Да всё у него прекрасно. Куда ни плюнь — везде деньги.

Жена улыбнулась.

— Ну и хорошо. Вы же давно знакомы.

— Хорошо, конечно.

Он произнёс это таким тоном, что дальнейший разговор как-то сам собой прекратился.

Я бы мог сказать, что именно в этот момент в душе Михаила зародилась зависть, но это было бы неправдой. Она существовала гораздо раньше. Просто прежде ей не находилось подходящего повода проявить себя во всей красе.

Следующие несколько месяцев Михаил регулярно следил за жизнью бывшего одноклассника.

Разумеется, совершенно случайно.

То увидит фотографию нового автомобиля, то наткнётся на публикацию о расширении компании, то заметит очередную поездку за границу.

Всякий раз он находил чему возмутиться.

«Показуха».

«Деньги людей испортили».

«Небось, половину заработал нечестным путём».

«Посмотрим, как он запоёт, когда всё это рухнет».

Последняя фраза особенно ему нравилась. Он произносил её с таким удовлетворением, словно уже держал в руках приглашение на похороны чужого благополучия.

При этом Михаил не был человеком глупым. Он прекрасно понимал, что не располагает никакими доказательствами нечестности Романа. Более того, ему было известно, сколько усилий тот приложил, чтобы добиться своего.

Но ведь куда приятнее предположить, что чужой успех объясняется удачей, связями или чьей-нибудь протянутой рукой.

Иначе пришлось бы допустить, что другой человек попросту оказался успешнее.

А это, согласитесь, уже несколько неприятнее.

Было бы несправедливо изображать Михаила человеком, лишённым каких-либо достоинств.

Однажды зимой он заметил на улице пожилую женщину, которая не могла самостоятельно донести тяжёлые сумки до подъезда. Михаил без лишних разговоров помог ей, отказавшись даже от предложенных денег.

В другой раз он несколько недель ухаживал за заболевшей матерью, практически не оставляя её одну.

Я видел всё это.

И, признаться, подобные поступки вызывали у меня определённое уважение.

Не потому, что Михаил заслужил прощение за всё остальное. И уж точно не потому, что помощь пожилой женщине каким-то образом компенсировала его дурные мысли.

Просто хороший поступок остаётся хорошим поступкомом, даже если его совершает человек с весьма сомнительными качествами.

Мне никогда не нравилась ваша привычка делить окружающих на окончательно хороших и окончательно плохих. Человек способен проявить сострадание утром, а вечером поступить подло. И одно совершенно не отменяет другого.

Впрочем, Михаилу подобная сложность человеческой натуры была совершенно неинтересна.

Однажды Роман пригласил его на день рождения.

Встреча проходила в загородном доме. Собралась небольшая компания старых знакомых, несколько родственников и деловых партнёров.

Михаил пришёл с женой, вручил подарок и даже некоторое время чувствовал себя вполне непринуждённо.

До тех пор, пока один из гостей не поинтересовался, чем он занимается.

— Работаю в строительной компании, руковожу отделом, — ответил Михаил.

— О, замечательно! А сам не думал открыть что-нибудь своё?

Михаил усмехнулся.

— Думал. Только, знаешь ли, не всем так везёт, как нашему имениннику.

Роман, стоявший неподалёку, услышал разговор.

— Да какое везение, Миш? Ты же помнишь, сколько раз я чуть всё не потерял.

— Ну, теперь-то тебе жаловаться не на что.

— Жаловаться действительно не на что. Но и забывать, с чего начинал, не собираюсь.

Михаил кивнул.

— Разумеется.

Разговор продолжился, но осадок остался.

Позже, когда гости разошлись по комнатам, Роман предложил старому знакомому выйти на террасу.

Они некоторое время обсуждали общих приятелей, вспоминали школьные годы и даже посмеялись над несколькими старыми историями.

А затем Роман неожиданно спросил:

— Слушай, Миш, а ты на меня не обижаешься?

— С чего вдруг?

— Не знаю. В последнее время ты какой-то странный. Будто каждое моё слово тебя раздражает.

Михаил пожал плечами.

— Тебе кажется.

— Может быть. Просто я подумал, что, если у тебя какие-то проблемы, я мог бы помочь.

Вот тут Михаилу стало особенно неприятно.

Представьте себе: человек, которого ты уже несколько месяцев мысленно обвиняешь во всех мыслимых грехах, предлагает тебе помощь.

Причём совершенно искренне.

— Не стоит, Ром. У меня всё нормально.

— Ну смотри. Если что, обращайся.

Роман похлопал его по плечу и вернулся в дом.

А Михаил остался стоять на террасе.

Знаете, что я заметил в тот вечер?

Он действительно хотел, чтобы Роман оказался несчастен. Но ещё сильнее его раздражало то, что тот не давал ему для этого никакого повода.

Спустя несколько недель Михаилу позвонил общий знакомый.

Речь шла о делах компании Романа. Оказалось, один из его крупных проектов столкнулся с трудностями: подрядчик сорвал сроки, возникли финансовые разногласия, а несколько сотрудников могли лишиться работы.

Новость Михаила заинтересовала.

Впервые за долгое время он почувствовал нечто похожее на удовлетворение.

Не радость, разумеется. Просто справедливость, как ему показалось, наконец решила вспомнить о своём существовании.

Он даже позвонил Роману.

— Слышал, у тебя там неприятности?

— Есть такое.

— Серьёзные?

— Пока разбираемся. Ничего катастрофического.

— Ну, бывает. Главное — не унывай.

Какое трогательное участие.

Я едва удержался от смеха.

Однако дальнейшие события оказались куда интереснее.

Михаилу стало известно, что один из сотрудников компании Романа ищет работу. Он связался с ним, расспросил об обстоятельствах увольнения и выяснил некоторые подробности внутреннего конфликта.

В его распоряжении оказалась информация, которую при желании можно было использовать против бывшего одноклассника.

Ничего незаконного. По крайней мере, на первый взгляд.

Несколько документов, переписка, сведения о финансовых разногласиях.

Михаил мог просто забыть об этом разговоре.

Но он решил поступить иначе.

Он отправил часть полученных сведений одному из деловых партнёров Романа, сопроводив их весьма осторожным замечанием о том, что сотрудничество с человеком, чья компания испытывает подобные трудности, может оказаться не самой разумной затеей.

И всё.

Никаких угроз, никаких прямых обвинений. Просто маленькое письмо, отправленное в подходящее время нужному человеку.

Михаил прекрасно понимал, к чему это может привести.

И всё же отправил.

Последствия не заставили себя долго ждать.

Партнёр приостановил сотрудничество. Несколько переговоров сорвались, финансовое положение компании ухудшилось, а сам Роман был вынужден потратить немало времени на урегулирование возникших проблем.

Разумеется, Михаил не мог знать наверняка, насколько сильно его письмо повлияло на происходящее.

Но ему хотелось верить, что повлияло достаточно.

Впервые за долгое время он почувствовал себя несколько лучше.

Правда, ненадолго.

Через пару месяцев Роман сумел разрешить большую часть проблем, заключил новые контракты и продолжил заниматься своим делом.

И вот тут Михаил столкнулся с весьма неприятным обстоятельством.

Чужое несчастье не принесло ему счастья.

Оно лишь на некоторое время избавило его от раздражения.

А когда всё вернулось на круги своя, раздражение вернулось вместе с ним.

Вот ведь досада.

Спустя некоторое время они вновь встретились.

Роман узнал о письме. Не сразу, но узнал.

Он не стал устраивать скандал, не пытался мстить и даже не стал обсуждать произошедшее с общими знакомыми.

Просто однажды позвонил Михаилу и предложил встретиться.

— Зачем? — спросил тот.

— Поговорить.

Они встретились в небольшом кафе неподалёку от центра.

Роман выглядел уставшим.

— Это ты отправил те документы?

Михаил сделал вид, что не понял вопроса.

— Какие документы?

— Не надо, Миш. Я знаю, что это был ты.

Наступила пауза.

— И что ты хочешь услышать?

— Правду.

Михаил усмехнулся.

— Хорошо. Да, это сделал я.

Роман некоторое время молчал.

— Почему?

— А почему бы и нет?

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Роман посмотрел на него с некоторым недоумением.

— Ты ведь мог просто поговорить со мной.

— О чём? О том, как у тебя всё прекрасно?

— Господи, Михаил...

— Что? Неприятно слышать?

— Я не понимаю, чем я тебя обидел.

И вот тут Михаил наконец позволил себе сказать то, что давно держал в себе.

— Да ничем ты меня не обидел, Ром. В том-то и дело. Просто у тебя всё получилось. Дом, бизнес, деньги, поездки. А я, знаешь ли, тоже не сидел сложа руки. Я тоже работал, тоже пытался чего-то добиться. Но почему-то именно тебе досталось всё это.

Роман выслушал его, не перебивая.

— Ты ведь помнишь, сколько раз я начинал с нуля? — наконец произнёс он.

— Помню.

— Помнишь, как я занимал деньги, чтобы выплатить зарплату сотрудникам?

— Помню.

— А как несколько лет практически не видел семью из-за работы?

— И это помню.

— Тогда в чём дело?

Михаил отвёл взгляд.

— Не знаю.

— Нет, знаешь.

И Роман оказался прав.

Михаил знал.

Просто признаться в этом было куда сложнее, чем отправить чужому деловому партнёру анонимное письмо.

— Ты мне завидуешь, — тихо произнёс Роман.

Михаил ничего не ответил.

— Я бы понял, если бы ты хотел добиться того же. Но ты ведь не этого хотел, верно?

— Не начинай.

— Ты хотел, чтобы у меня всё рухнуло.

Михаил поднял глаза.

— И что с того?

Роман тяжело вздохнул.

— Ничего. Просто жаль, что ты потратил столько времени на то, чтобы ненавидеть человека, который никогда не желал тебе зла.

После этих слов он поднялся из-за стола, оставил деньги за кофе и ушёл.

А Михаил ещё долго сидел на своём месте.

Что ж, весьма поучительная история.

Хотя, признаться, я не уверен, что Михаил извлёк из неё какой-либо урок.

Он продолжил жить прежней жизнью, ходить на работу, возвращаться домой и время от времени проверять новости о бывшем однокласснике.

Только теперь они больше не общались.

И знаете, что самое забавное?

Михаил так и не считал себя завистником.

В его представлении он просто устал наблюдать за тем, как кому-то постоянно везёт. Он был уверен, что заслуживал большего, что жизнь обошлась с ним несправедливо, а Роман получил слишком много.

Он даже находил в собственном поступке определённую логику.

Ведь он никого не убил, не ограбил и не избил. Всего лишь отправил несколько документов.

Какая мелочь, право же.

Впрочем, я не стану утверждать, что Михаил был каким-то исключительным мерзавцем. Таких людей среди вас предостаточно, но далеко не каждый решается перейти от мыслей к действиям.

И всё же мне любопытно другое.

Допустим, завтра Роман лишится всего. Его компания обанкротится, дом придётся продать, а накопления исчезнут. Станет ли Михаил счастливее?

Боюсь, что нет.

Ведь зависть редко заканчивается тогда, когда объект сравнения теряет своё преимущество. Обычно она просто находит новую цель.

Удивительное свойство человеческой натуры: вместо того чтобы радоваться собственному благополучию, некоторые предпочитают следить за тем, чтобы сосед не дай бог не оказался счастливее.

А затем ещё и рассуждают о справедливости.

Пожалуй, на этом можно было бы закончить.

Но я кое о чём умолчал.

Не о письме, не о разговоре в кафе и даже не о том, что произошло с компанией Романа впоследствии.

Дело в другом.

За всё время этой истории Михаил ни разу не пожелал Роману смерти. Не мечтал о его мучениях, не представлял, как тот будет просить о помощи, и не испытывал особого желания собственноручно разрушить его жизнь.

Ему было достаточно одного: чтобы тот перестал иметь больше.

И, пожалуй, именно это я нахожу наиболее любопытным.

Человек не всегда желает другому зла в привычном понимании этого слова. Иногда ему просто необходимо, чтобы чужое добро перестало существовать.

Разумеется, я не собираюсь оправдывать Михаила. Но и изображать из него исчадие ада было бы несколько нелепо. Для этого, знаете ли, у меня имеется отдельная должность.

Впрочем, кое-что я всё-таки признаю.

Роман заслуживал уважения. Не за своё богатство, не за загородный дом и не за количество нулей на банковском счёте. А за то, что сумел пройти через собственные неудачи, не превратившись в человека, который желает окружающим того же самого.

И, что особенно примечательно, даже после предательства старого друга он не стал искать удобного случая для расплаты.

Редкое качество.

Не стану утверждать, будто подобное делает его святым. Но, пожалуй, именно таких людей мне куда интереснее наблюдать, чем очередных самопровозглашённых праведников.

А Михаил.. Что ж, Михаил продолжает жить. И, насколько мне известно, до сих пор считает, что ему просто немного не повезло.

Глава V. Последняя исповедь

Смерть — занятная штука.

При жизни люди отчего-то полагают, что у них ещё полно времени. Они откладывают важные разговоры, годами не навещают близких, копят обиды, строят планы и откладывают счастье на тот самый понедельник, который, как известно, никогда не наступает.

А потом однажды просыпаются и обнаруживают, что понедельников больше не осталось.

Впрочем, не будем о грустном. Хотя, признаться, именно с этого и началась наша история.

Старика звали Семён Андреевич. Семьдесят девять лет, седые волосы, слегка дрожащие руки и привычка поправлять очки, даже когда они сидели совершенно ровно.

Жил он один. Жена умерла восемь лет назад, сын обосновался в другом городе, а внуки появлялись в его жизни преимущественно по праздникам. Не то чтобы Семён Андреевич особенно на них обижался. Он вообще редко жаловался на одиночество. По крайней мере, вслух.

Последние несколько месяцев он болел. Врачи говорили осторожно, родственники — ещё осторожнее. Сам же старик давно понял, что дело дрянь.

И вот однажды вечером он решил поговорить со мной.

Не молился. Не чертил кругов на полу. Не произносил замысловатых заклинаний, подсмотренных в очередной книжке для любителей потустороннего.

Он просто сел за письменный стол, положил перед собой старую фотографию и произнёс:

— Ну что ж. Полагаю, самое время.

Я явился.

Разумеется, не в том виде, в котором меня любят изображать художники. Никаких рогов, копыт и прочей театральной мишуры — на сей раз обошелся классическим костюмом. Семён Андреевич посмотрел на меня, слегка прищурился и указал на свободный стул.

— Присаживайся.

— Вы, сударь, весьма гостеприимны.

— Не люблю разговаривать стоя. Особенно с незнакомцами.

— А если бы я оказался кем-то весьма неприятным?

— Тогда, полагаю, разговор всё равно пришлось бы закончить.

Я усмехнулся.

Неплохое начало.

— Итак, — произнёс я, устраиваясь напротив. — Чем обязан?

Старик некоторое время молчал, разглядывая фотографию.

— Я хотел исповедаться.

— Забавно. Обычно с подобными просьбами обращаются несколько по другому адресу.

— Я не ищу прощения.

— Вот как?

— И не собираюсь просить тебя о помощи. Мне просто нужно, чтобы кто-нибудь выслушал. Кто-нибудь, кто не станет перебивать словами о том, что всё ещё можно исправить.

— А вы уверены, что мне интересно?

— Нет. Но ты пришёл.

Справедливое замечание.

— Извольте, — сказал я. — Начинайте.

— Мне было двадцать шесть, когда я впервые поступил по-настоящему подло.

Старик отложил фотографию и сцепил пальцы.

— У меня был друг. Виктор. Мы с ним вместе учились, вместе работали, вместе выпивали. Он был человеком шумным, самоуверенным и временами невыносимым. Но надёжным. Если обещал — делал.

Однажды на работе пропали деньги. Немаленькая сумма. Подозрение пало на Виктора, потому что именно он последним оставался в кабинете.

Я знал, что он этого не делал.

— И что же вы предприняли?

— Ничего.

— Совсем?

— Совсем.

Семён Андреевич посмотрел на меня.

— Я видел, как его вызывали к начальству. Слышал, как коллеги перешёптывались за его спиной. Знал, что его собираются уволить. И всё это время молчал.

— Почему?

— Потому что настоящий вор был мне известен.

— И вы его прикрывали?

— Он был моим начальником. Человеком влиятельным. У него были связи, деньги, семья. А я только начинал карьеру. Мне предложили повышение, если я не стану вмешиваться.

— И вы согласились.

— Да.

Он произнёс это без особого выражения.

— Виктора уволили. Через некоторое время он уехал из города. Мы больше никогда не разговаривали.

— Вы могли хотя бы попытаться объясниться.

— Мог. Но не попытался.

— И всю жизнь мучились угрызениями совести?

Старик задумался.

— Нет. Вот что самое неприятное. Первые годы я вообще почти не вспоминал об этом. У меня была работа, потом семья, дети. Я убеждал себя, что ничего не мог изменить. Что любой на моём месте поступил бы так же.

— А позднее?

— Позднее я понял, что просто не хотел платить за собственную порядочность.

Я улыбнулся.

— Наконец-то. Честный ответ.

— Не торопись радоваться. Таких ответов у меня немного.

— Жену я любил, — продолжил он после небольшой паузы. — Очень.

— И всё же?

— И всё же изменял ей.

Я приподнял бровь.

— Неожиданно откровенно.

— А что здесь скрывать? Это было. Несколько раз. Я не горжусь этим, но и не стану изображать из себя несчастную жертву обстоятельств. Мне хотелось. Я мог остановиться. Не остановился.

— Она знала?

— Нет.

— И вы никогда ей не рассказывали?

— Нет.

— Стало быть, вы всё-таки кое-что скрывали.

— Конечно. Я ведь не святой.

— Но ведь вы могли причинить ей боль правдой.

— Мог. А мог и просто избавить себя от тяжести собственного секрета за её счёт. Я не был уверен, что моё признание принесло бы ей хоть какую-то пользу.

— Удобное рассуждение.

— Очень. Я пользовался им годами.

Он усмехнулся.

— Знаешь, я долго считал, что если человек не знает о причинённом ему вреде, значит, вреда как будто и не было. Глупость, конечно. Но весьма удобная.

— Выходит, вы оберегали не её, а себя?

— Думаю, да.

— И всё-таки любили?

— Любил.

Он сказал это спокойно, без попытки оправдаться.

И вот тут, пожалуй, стоит сделать небольшое отступление.

Люди удивительно часто требуют от чувств абсолютной чистоты. Если человек любил — значит, не мог предать. Если был добр — значит, не мог быть жесток. Если однажды совершил подлость — значит, все его хорошие поступки непременно были фальшивыми.

Удобная система. Жаль, что человеческая натура не обязана соответствовать вашим аккуратным схемам.

Семён Андреевич изменял жене. И любил её.

Оба факта оставались правдой, независимо от того, насколько неприятным казалось такое соседство.

— А сын? — спросил я.

Старик заметно напрягся.

— С сыном всё сложнее.

— Неужели?

— Я хотел, чтобы он стал лучше меня. Наверное, слишком сильно хотел.

Он рассказал, как в детстве заставлял мальчика заниматься музыкой, хотя тот терпеть не мог занятия. Как ругал за плохие оценки, сравнивал с чужими детьми, требовал дисциплины и постоянно повторял, что жизнь никого не пожалеет.

— Я считал, что готовлю его к настоящей жизни. Что делаю из него мужчину.

— А он?

— Он просто хотел, чтобы я иногда хвалил его.

Старик опустил взгляд.

— Когда ему было семнадцать, он сказал, что ненавидит меня. Я ответил, что однажды он поймёт, зачем всё это было нужно.

— Понял?

— Не знаю. Мы редко говорим о прошлом.

— А вы пытались извиниться?

— Однажды.

— И?

— Он сказал, что давно меня простил.

— Прекрасно.

— Нет, — покачал головой старик. — Не прекрасно. Я понял, что он просто не хочет больше об этом говорить. А я так и не узнал, простил ли он меня на самом деле.

— И вас это беспокоит?

— Да.

— Почему же вы не спросите его прямо?

Старик посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.

— Ты ведь знаешь ответ.

Разумеется, знал.

Потому что он боялся услышать то, что ему не понравится.

Даже теперь. Даже перед лицом смерти. Даже после всех своих признаний.

Человек может провести целую жизнь, учась говорить правду, но так и не научиться задавать вопросы, ответы на которые способны причинить ему боль.

— Впрочем, — продолжил Семён Андреевич, — я не только гадости делал.

— О, неужели? А я уж начал беспокоиться.

— Не издевайся.

— Прошу прощения. Продолжайте.

Он рассказал о соседке, пожилой женщине, которая после смерти мужа почти не выходила из квартиры. Семён Андреевич несколько лет покупал ей продукты, помогал с лекарствами, чинил сломавшуюся сантехнику.

Однажды он нашёл на лестничной площадке испуганного мальчишку. Тот потерялся, плакал и не мог объяснить, где живёт. Старик отвёл его к себе, напоил чаем и дождался родителей.

Он не считал эти поступки чем-то особенным.

— Просто делал то, что мог.

— И не ожидали благодарности?

— Иногда ожидал. Не буду врать. Приятно, когда тебя благодарят.

— А если не благодарили?

— Было неприятно. Но я всё равно помогал.

— Вот видите. Не такой уж вы и негодяй.

— Не начинай.

— Что именно?

— Не пытайся подвести итог моей жизни. Я для этого не пришёл.

Я рассмеялся.

— Как пожелаете.

Он помолчал, а затем добавил:

— Знаешь, я ведь не считаю, что хорошие поступки отменяют плохие. И наоборот тоже не считаю. Если я помогал соседке, Виктору от этого легче не стало. Если я предал жену, это не означает, что я никогда её не любил. Всё было. Одновременно.

— Довольно неприятная для моралистов мысль.

— Зато честная.

Впервые за весь вечер я не нашёл, что возразить.

Мы просидели ещё долго.

Старик рассказывал о мелочах, которые, вероятно, не имели никакого значения для кого-либо, кроме него самого. О том, как однажды солгал матери, чтобы не ехать на похороны родственника. Как завидовал коллеге, получившему должность, на которую рассчитывал сам. Как однажды не вступился за незнакомого человека, которого оскорбляли в автобусе.

О том, как радовался чужим неудачам, а потом испытывал стыд.

О том, как иногда желал, чтобы кто-нибудь исчез из его жизни, и как спустя годы обнаруживал, что скучает по этому человеку.

Он не пытался выглядеть лучше, чем был.

Но и хуже себя не изображал.

И это, признаться, было несколько непривычно.

— Скажи мне одну вещь, — наконец произнёс он.

— Слушаю.

— Ты ведь видел всё это?

— Что именно?

— Всю мою жизнь.

Я слегка улыбнулся.

— Разумеется.

— Тогда зачем я тебе всё рассказывал?

Хороший вопрос.

Я посмотрел на старика. На его дрожащие пальцы, на фотографии, разбросанные по столу, на чашку давно остывшего чая.

— Полагаю, вы хотели услышать собственную историю вслух.

Он медленно кивнул.

— Наверное.

— И что же теперь? Полегчало?

— Нет.

— Разочарованы?

— Нисколько.

Старик посмотрел на фотографию жены.

— Я почему-то думал, что если однажды расскажу всё как есть, то почувствую облегчение. Будто скину с себя какой-то груз. А оказалось, что груз никуда не делся. Просто теперь я лучше понимаю, что именно нёс.

— Разумное наблюдение.

— А ты, стало быть, ничего не скажешь? Не вынесешь приговор? Не расскажешь, куда я отправлюсь после смерти?

— А вы хотите?

— Нет. Просто любопытно.

— Тогда вынужден вас разочаровать. Я не собираюсь выдавать вам посмертную характеристику. Да и, право же, кто я такой, чтобы подводить итог вашей жизни?

Он усмехнулся.

— Вот уж не ожидал услышать подобное от тебя.

— Не привыкайте.

За окном уже давно стемнело.

Семён Андреевич выглядел уставшим. Он несколько раз пытался подняться, но каждый раз откладывал это намерение.

— Знаешь, чего я больше всего боюсь? — спросил он.

— Боли?

— Нет.

— Смерти?

— Тоже нет. Хотя, признаюсь, она мне не особенно по душе.

Он задумался.

— Я боюсь, что прожил жизнь и так и не понял, каким человеком был.

— А вы полагаете, что существует какой-то окончательный ответ?

— Хотелось бы.

— Напрасно. Вы были человеком, который предал друга и заботился о соседке. Который любил жену и изменял ей. Который хотел добра сыну и причинял ему боль. Который иногда поступал достойно, а иногда — весьма паршиво.

— И что же это значит?

— Ровным счётом ничего. Это значит, что вы прожили жизнь.

Старик тихо рассмеялся.

— Удивительно. Всю жизнь я слышал, что человек должен стремиться быть хорошим. А теперь выясняется, что даже ты не можешь сказать, был ли я хорошим или плохим.

— Я могу сказать, что вы совершали хорошие и плохие поступки. А вот превращать их в единую оценку вашей личности предоставлю другим. Они ведь так любят этим заниматься.

— Удобно устроился.

— Премного благодарен.

Старик посмотрел на меня ещё раз.

— И всё-таки… Ты считаешь меня плохим человеком?

Я не ответил сразу.

Не потому, что вопрос был сложным. Просто мне показалось, что он заслуживает ответа без привычной насмешки.

— Я считаю, что вы не были тем человеком, каким хотели казаться. И не были тем чудовищем, каким порой себя представляете. Вы были собой. В том числе в те моменты, когда это было весьма неприятно.

Он кивнул.

— Пожалуй, этого достаточно.

Я уже собирался уходить, когда старик окликнул меня:

— Постой.

— Да?

— Ты ведь не за мной пришёл?

— Нет. Вы меня позвали.

— А когда придёшь?

— Не знаю. У меня, знаете ли, весьма плотный график.

Он усмехнулся.

— Значит, всё-таки боишься сказать?

— Что именно?

— Когда я умру.

Я посмотрел на него.

— Сударь, вы прожили семьдесят девять лет. Неужели вам действительно необходимо, чтобы кто-то сообщил точное время окончания представления?

— Нет. Просто хотелось знать.

— Тогда оставим это без ответа.

Старик вздохнул, но спорить не стал.

Я поднялся.

— Всего доброго, Семён Андреевич.

— И тебе не хворать.

— Боюсь, это пожелание несколько запоздало.

— А ты попробуй. Вдруг поможет.

Вот ведь старый пройдоха.

Я покинул его дом.

Семён Андреевич умер через три дня. И нет, не из-за меня — причиной была уже сугубо человеческая природа.

Сын приехал на похороны. Внуки стояли рядом с матерью, не вполне понимая, что именно происходит. Соседка принесла цветы. Кто-то из бывших коллег произнёс несколько добрых слов.

Виктор, разумеется, не пришёл.

Да и неоткуда ему было приходить. Он умер много лет назад, в другом городе, и, насколько мне известно, до последнего дня так и не узнал, почему его тогда уволили.

Семён Андреевич не оставил после себя великих открытий, не спас человечество, не построил империю и не вошёл в историю. Он был обычным человеком.

И, пожалуй, именно это делает его историю заслуживающей внимания.

Я не стану утверждать, что он заслужил прощение. Не стану говорить, что его хорошие поступки перевесили плохие. Не стану даже уверять вас, что он в конце концов обрёл душевный покой.

Я не знаю.

Да и не считаю необходимым знать.

Впрочем, кое-что я всё-таки вынес из нашей беседы.

Люди часто думают, что честность перед самим собой — это когда ты признаёшь свои недостатки, называешь себя плохим и начинаешь себя за них ненавидеть.

Но это не честность. Это всего лишь ещё один способ сосредоточить всё внимание на себе.

Признать, что ты причинил кому-то боль, — не значит исправить причинённое. Признать, что ты способен на подлость, — не значит получить разрешение её совершать. А признать собственные достоинства — вовсе не значит объявить себя невиновным во всём остальном.

Впрочем, я ведь обещал не читать вам нравоучений.

Так что позвольте закончить иначе.

За время моего существования я повидал немало людей. Одни старательно изображали из себя святых, другие с гордостью носили звание грешников. Одни обвиняли во всём меня, другие искали оправдания в Боге, третьи и вовсе предпочитали не задумываться о том, что делают.

И лишь немногие соглашались посмотреть на себя без привычных декораций.

Не для того, чтобы получить прощение.

Не для того, чтобы услышать похвалу.

А просто потому, что правда, какой бы неприятной она ни была, всё-таки оставалась правдой.

Знаете, я никогда не требовал от людей быть хорошими. Не просил их любить, прощать, помогать ближнему или жертвовать собой ради других.

Я вообще редко чего-либо требовал.

Но если уж вы решили считать себя праведниками, будьте любезны хотя бы не обманывать себя.

Впрочем, это ваше дело.

Моё же — наблюдать.

И, поверьте, за всё время я так и не заскучал.

Эпилог. Без права на оправдание

Прежде чем закрыть эту книгу, я хотел бы сказать несколько слов от себя.

Всё, что вы прочитали выше, — лишь отдельные истории. Разные люди, разные обстоятельства, разные поступки. Но за каждой из них скрывается нечто общее: человеческая способность причинять зло, оставаясь при этом убеждённым в собственной правоте.

Мне хотелось бы верить, что прочитанное заставило вас хотя бы ненадолго задуматься. Не о вымышленных персонажах, не о дьяволе и даже не о том, насколько правдоподобны описанные события. А о людях, которых вы встречаете каждый день. О тех, кому доверяете, кого любите, кем восхищаетесь и кого презираете.

И, разумеется, о себе.

Я не питаю особых иллюзий относительно человеческой природы. Чем дольше наблюдаешь за обществом, тем сложнее воспринимать его привычные представления о добродетели без некоторой доли скепсиса.

Человек любит считать себя разумным существом. Он придумывает законы, устанавливает нормы поведения, создаёт религии, философские учения и моральные принципы. Он говорит о справедливости, сострадании, взаимоуважении и человеческом достоинстве. Но... Зачем?

Всё это звучит весьма благородно.

Жаль только, что между тем, во что человек публично верит, и тем, как он поступает на самом деле, зачастую пролегает пропасть.

Мы живём в обществе, где осуждение стало едва ли не полноценной заменой нравственности. Достаточно осудить чужой поступок, чтобы на некоторое время почувствовать себя лучше. Достаточно публично выразить возмущение, чтобы создать впечатление собственной порядочности. А если обстоятельства изменятся, всегда можно найти подходящее объяснение, почему вчерашнее преступление сегодня вдруг стало допустимым исключением.

Особенно занятно наблюдать за тем, насколько гибкой оказывается человеческая мораль, когда на кону стоят личные интересы.

Человек способен годами рассуждать о честности, пока ложь не становится для него выгодной. Может осуждать предательство, пока сам не оказывается перед необходимостью предать. Может требовать справедливости, пока справедливость не начинает угрожать его собственному благополучию.

И тогда появляются обстоятельства, нюансы, исключения и десятки причин, по которым именно его поступок следует рассматривать совершенно иначе.

Удивительно, насколько быстро принципиальность уступает место удобству.

Но, пожалуй, ещё интереснее то, как общество обращается с собственными запретами.

Мы привыкли считать существующие табу чем-то едва ли не естественным, будто они были обнаружены человечеством где-то в глубинах мироздания и с тех пор остаются неизменными. Однако большинство общественных норм создавалось людьми, менялось людьми и пересматривалось людьми.

То, что одна эпоха считала неприемлемым, другая могла воспринимать как обыденность. То, что вчера вызывало общественное негодование, сегодня может вызывать одобрение. И наоборот.

Я не утверждаю, что всякое ограничение бессмысленно, а любой запрет заслуживает презрения. Некоторые границы необходимы именно потому, что без них человеческая жестокость и эгоизм получают слишком много пространства для реализации.

Но стоит хотя бы раз задуматься: сколько из того, что мы называем моралью, действительно основано на понимании добра и вреда, а сколько существует исключительно благодаря привычке, страху осуждения и коллективному согласию?

И почему люди так часто путают общественное неодобрение с нравственным преступлением?

Ведь общество способно осуждать не только жестокость, но и непохожесть. Не только подлость, но и откровенность. Не только причинение вреда, но и отказ соответствовать ожиданиям большинства.

Иногда человеку достаточно перестать притворяться, чтобы окружающие начали воспринимать его как угрозу.

И всё же я не думаю, что главная проблема заключается в самих запретах. Гораздо хуже то, что человек научился использовать мораль как инструмент. Не как внутреннее мерило собственных поступков, а как оружие против окружающих.

Он охотно замечает чужие недостатки, но проявляет удивительную снисходительность к собственным. Требует от других честности, которой сам не придерживается. Призывает к уважению, не испытывая его к тем, кто слабее или не способен ответить взаимностью.

Он хочет жить среди хороших людей, но далеко не всегда готов сам нести ответственность за то, чтобы быть одним из них.

Именно поэтому мне всё сложнее воспринимать общество как нечто цельное и здоровое.

Мы научились поддерживать связь практически с кем угодно, но разучились по-настоящему слышать друг друга. Научились демонстрировать сочувствие, но не всегда способны проявить его без свидетелей. Научились говорить о свободе, но нередко требуем от окружающих соответствовать нашим собственным представлениям о допустимом.

Мы окружили себя бесконечным потоком информации, мнений, оценок и чужих жизней. И среди всего этого шума всё чаще теряем способность самостоятельно размышлять.

Чужое мнение становится готовой позицией. Популярное убеждение — доказательством правоты. Общественное возмущение — заменой личного суждения.

Впрочем, было бы несправедливо утверждать, что прежде люди были принципиально лучше. История человечества полна войн, пыток, предательств, рабства, фанатизма и жестокости, перед которыми современные преступления порой кажутся лишь очередной главой старой книги.

Я не собираюсь романтизировать прошлое.

Но мне кажется, что сегодня человеческие пороки получили ещё одну удобную возможность: они научились выглядеть вполне респектабельно.

Жестокость может называться принципиальностью. Зависть — борьбой за справедливость. Тщеславие — самореализацией. Эгоизм — заботой о себе. Малодушие — разумной осторожностью. А желание контролировать чужую жизнь — искренней заботой о ближнем.

Разумеется, не всякая забота является лицемерием, не всякая осторожность — трусостью и не всякое стремление к собственному благополучию заслуживает осуждения. Но именно в этом и заключается проблема: человек слишком часто использует хорошие слова для описания поступков, которые не выдерживают даже самого простого вопроса о настоящих мотивах.

И чем убедительнее становится его собственное объяснение, тем меньше у него остаётся причин что-либо менять.

Наверное, теперь стоит объяснить, почему рассказчиком этой книги стал именно дьявол.

В определённом смысле я вижу в нём себя.

Не в буквальном смысле и не потому, что считаю себя воплощением зла. Для меня дьявол — скорее образ, через который я могу выразить собственное отношение к человеческой природе. Он не пытается казаться праведником, не просит одобрения и не испытывает необходимости оправдывать своё существование перед окружающими.

Я способен замечать тёмную сторону не только в других, но и в себе. Вижу чужие пороки, но не делаю вид, будто сам лишён недостатков. Я прекрасно понимаю, что во мне тоже есть зависть, эгоизм, неприязнь, раздражение и прочие не самые привлекательные качества. Не отрицаю их существования и не испытываю потребности непременно представить их чем-то иным.

Я могу распознать в человеке то, что общество предпочитает не замечать. Могу увидеть за доброжелательностью расчёт, за принципиальностью гордыню, за заботой желание контроля. Но точно так же могу обнаружить в человеке нечто достойное уважения там, где остальные давно поставили на нём крест.

И всё это — без особого желания выносить приговор.

Не поймите меня неправильно: отсутствие осуждения не означает одобрения. Я не считаю жестокость добродетелью, предательство — проявлением свободы, а причинение боли — чем-то заслуживающим восхищения. Просто мне неинтересно изображать из себя судью, который раздаёт людям окончательные определения.

Я не обязан считать человека чудовищем лишь потому, что однажды увидел его тёмную сторону. Но и не собираюсь объявлять его невиновным только потому, что он способен на хорошие поступки.

Когда-то я сам был человеком. И ещё будучи им, я отрёкся от всего человеческого — не от способности чувствовать, не от возможности испытывать привязанность или замечать чужую боль, а от необходимости соответствовать тому образу, который общество настойчиво предлагает считать правильным.

Я отрёкся от его лицемерных условностей, от показной добродетели, от привычки делить окружающих на достойных и недостойных, не заглянув прежде в собственную душу, как и дьявол от света. От бесконечной потребности получать одобрение за соответствие чужим ожиданиям.

Возможно, именно поэтому мне оказалось проще говорить от лица того, кого человечество веками назначало своим главным врагом.

Ведь дьяволу не нужно доказывать, что он свят. Ему не приходится прикрываться благими намерениями, чтобы объяснить собственную природу. И, пожалуй, в этом образе есть определённая свобода, которой мне так не хватает в человеческом обществе.

Я не утверждаю, что все люди одинаковы. Это было бы слишком простым и, пожалуй, не вполне чстным выводом.

Среди нас есть те, кто способен на искреннее сострадание, бескорыстную помощь и поступки, требующие настоящего мужества. Есть люди, которые не предают собственных убеждений даже тогда, когда это приносит им одни неприятности. Есть те, кто умеет признавать ошибки, принимать ответственность и не искать виноватых всякий раз, когда последствия собственных решений оказываются неприятными.

Я не собираюсь обесценивать их существование.

Но и использовать их в качестве удобного оправдания для остальных не стану.

Один достойный человек не делает общество здоровым. Один хороший поступок не отменяет сотни дурных. И наличие в человеке чего-то светлого вовсе не означает, что всё остальное в нём заслуживает снисхождения.

Мне кажется, мы слишком часто ищем оправдания там, где следовало бы искать ответственность.

Мы привыкли объяснять человеческую мерзость обстоятельствами, воспитанием, окружением, травмами, временем и бесконечным множеством других факторов. И всё это действительно может иметь значение. Человек не появляется на свет в пустоте, а его характер не формируется сам по себе.

Но понимание причин не должно превращаться в автоматическое оправдание последствий.

В конце концов, можно понять, почему человек стал жестоким, и всё равно признать его жестокость. Можно сочувствовать тому, кто совершил подлость, и всё равно не считать его поступок допустимым. Можно признавать сложность человеческой натуры, не отказываясь от ответственности за конкретные действия.

Возможно, именно этого нам и не хватает.

Не очередных громких лозунгов. Не новых правил поведения. Не очередного деления людей на правильных и неправильных.

А способности хотя бы иногда смотреть на происходящее без желания немедленно оправдать себя или осудить кого-нибудь другого.

Я не знаю, каким станет общество через несколько десятилетий. Не знаю, какие нормы исчезнут, какие появятся и какие из сегодняшних убеждений покажутся будущим поколениям нелепыми или чудовищными.

Но я знаю одно: человек всегда находил способ объяснить себе собственную правоту.

И, пожалуй, именно поэтому мне не хочется заканчивать эту книгу очередным рассуждением о том, какими люди должны быть.

Вместо этого я оставлю вам несколько вопросов.

Сколько раз вы осуждали в других то, что позволяли себе сами?

Сколько раз называли принципами то, что на самом деле было обычным нежеланием поступиться собственным комфортом?

Сколько раз прикрывали благими намерениями поступки, за которые не захотели бы отвечать открыто?

И самое неприятное: сколько раз вы действительно хотели поступить правильно, а сколько — лишь хотели, чтобы окружающие считали вас человеком, поступившим правильно?

Не торопитесь отвечать.

Возможно, некоторые ответы вам не понравятся.

А возможно, вы уже придумали достаточно убедительные объяснения, почему всё это к вам не относится.

Что ж.

В таком случае, полагаю, мне больше нечего добавить. Всех благодарю за отделенное внимание и время к этой проблеме :)