Самый бездарный роман

Глава 1

Осень, ох уж эта осень, с её воспетым поэтами багрянцем, вечерней чарующей прохладой, деревьями, пахнущими почему-то корицей и мочёными медовыми яблоками.

Катя любила осень и не любила одновременно, как одновременно любила и не любила Оксану.

Оксана появилась в её жизни около трёх лет назад, но сам момент знакомства Катя не помнила, даже под страхом смертной казни Катерина не могла бы припомнить тот самый знаменательный момент, когда в её жизнь вошла эта молодая женщина.

Катя пришла на работу, мокрая из-за мелкого моросящего дождика. Ну, как на работу… Год назад они вместе с Оксаной открыли свой книжный магазин. Магазин был гордостью Кати, доказательством не бессмысленности её существования, причиной, по которой она согласилась пойти на дурацкую встречу выпускников – прихвастнуть, покормить тщеславие, оголодавшее за годы душевной неудовлетворённости собой.

Одно только смущало Катю: магазин предложила открыть Оксана, она получила кредит в банке, она же отвечала за всю концепцию развития их книжного, носившего толковое название «Бука». Название, впрочем, придумала Катя, которая и работала в магазине сама: предлагала, советовала, помогала, рекомендовала. Катя была милой и любезной, неудивительно, что покупатели любили её. А вот Оксану, напротив, не любили, она была довольно резкой и категоричной особой: литературная неграмотность покупателей её просто выводила из себя. То, что знала Оксана, обязан был знать каждый покупатель, а знала Оксана, к сожалению, много: она могла запросто поддержать беседу о восемнадцати эпизодах «Улисса», снисходительно покритиковать мнимое для русского читателя бунтарство милашки Колфилда, восхититься «self-made man» Лондона и найти никому ненужные неточности в работах Шекспира. Покупателю оставалось только даваться диву и кивать, но покупатель часто совсем не хотел этого делать, оттого-то и возникали между хозяйкой и клиентами непримиримые смертельные разногласия.

Катя и Оксана были ровесницами, обеим уже исполнилось по тридцать три года. Уже – это с точки зрения Катерины, ещё – соответственно – с Оксаниной точки.

Катерина была невысокого роста, худенькая с каштановыми вьющимися волосами и глазами жёлтого цвета. Вообще-то, глаза у неё были зелёные, но, услышав однажды о том, что зелёных глаз в природе не существует, а указанный цвет всего-навсего означает то, что у обладателя этих, якобы магических, глаз пошаливает печень, она раз и навсегда решила, что глаза у неё жёлтые, как будто для её печени это имело какое-то решающее значение.

Катя и Оксана были, в общем-то, похожи: одинаковое телосложение, цвет волос, а порой и глаз, мог смутить любого – молодых женщин часто принимали за сестёр, что расстраивало Катю и смешило Оксану.

Оксана считала Катю робкой, неспособной постоять за себя… рохлей, которую нужно вечно толкать вперёд, иначе она погрязнет в тоске и рефлексии. Катерина справедливо считала Оксану пробивной, но слишком… в общем, в Оксане всё было слишком: настойчивость граничила с упрямством, упорство с наглостью, ум с заумью и так далее и тому подобное, порой у Катерины после общения с подругой начиналась сильная головная боль.

«Эта она, ужасная болезнь гемикрания», – почему-то вспоминала в таких случаях Катерина Булгакова и Пилата Понтийского, печально знаменитого прокуратора Иудеи.

Собственно, эта история и началась с самого известного романа Булгакова.

Итак, книжный магазин «Бука». Утро.

Катерина, проклиная погоду, открыла двери магазина ключом. Она рассчитывала до прихода покупателей высушить мокрые волосы полотенцем. Но первый покупатель зашёл почти следом за ней. Молодой мужчина, высокий, темноволосый, в чёрном мятом плаще, практически подметающем пол своим подолом. Волосы покупателя, в отличие от Катиных, были сухи и при этом довольно длинны, они почти достигали его плеч.

«На машине приехал,» – подумала Катя и улыбнулась, не тому, что покупатель приехал на машине, а просто, потому что она всегда улыбалась покупателям, имелась у неё такая хорошая привычка.

– Я хочу сделать подарок знакомому, – бархатным голосом сказал мужчина. – Мне нужна особая книга, красивая, дорогая.

– Подарочный вариант? – автоматически спросила Катя.

– О да, именно подарочный, – подтвердил покупатель. – Дело в том, что мой знакомый иностранец, в России он впервые, я хочу подарить ему хорошую русскую книгу, чтобы он читал её и практиковал свой язык.

– У нас есть потрясающее издание «Войны и мира», – радостно ответила Катя. – Это то, что нужно.

– Совершенно, совершенно не то, – отрицательно завертел головой покупатель. – Абсолютно не та книга.

– Но…

– Понимаете, мой знакомый, он … довольно странный, – блеснув тёмными глазами сказал покупатель.

– В каком смысле странный? – испуганно спросила Катя. «Сумасшедший, что ли?» – добавила она про себя, то есть мысленно.

– Почему сразу же сумасшедший? – обиженно сказал покупатель, и его лицо тотчас стало похоже на детское.

«Я это вслух сказала?» – опять же мысленно удивилась Катя.

– Ну? – нетерпеливо затоптался на месте покупатель. – Что вы имеете мне предложить?

– Вы не сказали, чем странен ваш приятель.

– Он мне не приятель, – шепнул мужчина, оглянувшись по сторонам, как будто боясь, что их кто-то послушает в пустом магазине. – Он… руководитель, так сказать.

– И что же нужно вашему руководству? – слегка раздражаясь, спросила Катя.

– Что-то мистическое, как у вас говорят. Он просто помешан на всей этой ерунде: тот мир, этот, ведьмы, демоны, добро, зло, – добросовестно перечислил покупатель.

– Фэнтези? – уточнила Катя.

– Да какое фэнтези, дура! – рассердился покупатель.

– Что вы себе позволяете? – громко сказала Оксана, Катя и не заметила, как она появилась в магазине.

– Простите великодушно, – тотчас же пошёл на попятную покупатель. – Дико извиняюсь.

– Нет такого слова в русском языка! – рявкнула Оксана.

– Извините ещё раз, прошу прощения! – пробормотал мужчина. – Но мне книга нужна.

– Конкретнее выражайте свою мысль, – насела на покупателя Оксана. – Говорите, что именно вам нужно? Если ваш словарный запас скуден, то купите словарь для его пополнения, а не продавцу хамите!

В этот раз Кате ничего не оставалась, как восхититься своей напарницей, она ни за чтобы не смогла так ответить. Права Оксана: она безнадёжная рохля, неисправимая, униженная и оскорблённая.

Покупатель неожиданно улыбнулся, сверкнув при этом золотым зубом с правой верхней стороны челюсти.

«Фу» – слегка поморщилась Катя, но тут же себя одёрнула, не её это дело – осуждать.

«Какой ужас!» – подумала Оксана удовлетворённо. – «Просто кошмар.»

– Я с вами полностью согласен, – кивнул покупатель.

«О чём это он?» – подумали обе молодые женщины одновременно.

– Я понял, что мне нужно! – воскликнул покупатель да так громко, что Катя вздрогнула.

– И что же вы поняли? – восхитилась Оксана и даже всплеснула руками от мнимого восторга.

– Булгаков. Мне нужен Булгаков. У вас есть, как вы это сказали… – покупатель защёлкал пальцами, пытаясь вспомнить.

– Подарочный вариант? – подсказала Катя.

– Да, да, именно подарочный, – обрадовался покупатель. И вдруг интимно, с придыханием произнёс:

– «Мастер и Маргарита» – отличная книжка, то, что нужно.

Кате не понравилось, как он это сказал, зато на Оксану, похоже, произвело впечатление: она как-то дёрнулась.

Подарочный вариант этой книги, действительно, имелся в наличии: в коричневом кожаном, будто потёртом переплёте, довольно дорогой, но ведь покупатель, кажется, такой и просил.

– Есть, – сказала Катя. – Вам принести посмотреть?

– Конечно, несите! – великодушно позволил странный клиент.

Когда Катерина принесла указанную книгу, покупатель только что не замурлыкал от восторга, а потом спросил:

– А можно сделать дарственную надпись?

– К-ка-кую? – опешили хозяйки магазина.

– Ну, от Булгакова! – разъяснил покупатель.

Женщины непроизвольно попятились, от греха подальше.

– Да пошутил я, – засмеялся клиент, сверкая зубом.

Он протянул Катерине пачку денег и снисходительно произнёс:

– Сдачи не надо.

Катерина пересчитала полученные купюры, денег явно не хватало.

– У вас не хватает, – робко сообщила она покупателю.

– У вас самих не хватает, – отбил подачу покупатель и, прихватив книгу, выбежал из магазина.

– Куда? – не своим голосом закричала Оксана и выскочила вслед за ним.

Вернувшись через минуту, сообщила ошарашенной Катерине:

– Как испарился.

– Господи! – прошептала Катерина, в это время купюры, полученные от покупателя, загорелись в её руке. Она испуганно бросила их на пол, взвизгнув от боли.

Посреди зала разгорелось целое пламя, из него выползла маленькая змейка и нырнула куда-то на полку с книгами. Внезапно огонь погас. Катя вышла из оцепенения и посмотрела вокруг себя. Оксана пропала.

Глава 2

Михаил потянулся и зевнул, хотелось спать, но это было приятное желание, с которым он не боролся: на самом деле, это здорово – хотеть спать. Он поднялся со стула, в коленях слегка хрустнуло, что вызвало лёгкую улыбку на губах мужчины.

Михаил заглянул в палату: пациенты мирно посапывали, ночной медбрат прошёл дальше: во всех палатах одинаковая картина спокойного сна. Слава Богу, пока без происшествий. Михаил заглянул в ординаторскую: дежурный врач дремал на диванчике, медбрат подправил спавшее одеяло. «Пусть поспит, – подумал он, – пока есть возможность.»

Пока хирургическое отделение городской больницы наслаждалось осенним сном, Михаил с интересом читал книгу в кожаном, будто потёртом переплёте.

***

Олив злился. Конечно, он злился. А что ему ещё оставалось делать? Он и сам не мог понять, на кого именно он злился, на себя ли, на эту дуру из книжного, вернее на обеих этих дур.

А ведь всё так хорошо начиналось! Он был вежлив. «Нет, не был,» – шепнул кто-то в ухо. Олив отмахнулся от назойливого голоса. Хорошо, пытался быть вежливым, не получилось.

Значит он будет пытаться снова! Сдаваться так просто, после первой неудачной попытки он не намерен.

Дело в том, что Олив презирал бедных, а в его понимании бедными были все те, кто не были богатыми. Эта дура, то есть эти дуры, из книжного магазина были явно бедны: деньги на открытие магазина взятые в кредит у банка под безбожные (в этом месте Олив улыбнулся) проценты не делали их богатыми. Да они ноги должны были ему целовать за то, что он подметал своим шикарным плащом полы их захудалого магазина.

Вся беда Олива заключалась в одном: с «этими дурами» ему придётся-таки общаться. На данном этапе они нужны ему были даже несколько больше, чем он им, а как теперь разговаривать с ними он не представлял: убегут ведь от страху, тут и к гадалке не ходи! «Чёрт, чёрт, чёрт!» – подумал Олив, в это время его кто-то с размаху стукнул его палкой по спине. Олив охнул от боли и досады. Неужели он ошибся? Не надо было этой мистики? А как ещё привлечь внимание хозяйки книжного магазина? Только так. Булгакова все любят. Они явно заинтригованы, эти дуры, а, значит, захотят продолжить общение. Ну или одна из них захочет точно. Олив ухмыльнулся. Одна захочет, хоть и дура.

***

Осенняя ночь нехотя уступила место золотистому утру. Рабочая смена ночного медбрата хирургического отделения благополучно завершилась, книга была прочитана примерно до середины, новый герой должен был вступить в действие.

«Лучше в коровий навоз вступить,» – шепнул кто-то в ухо Михаилу. Это началось.

Глава 3

Разумеется, в полиции никто Кате не поверил. Дежурный справедливо порывался вызвать санитаров, но почему-то так и не вызвал, а только посоветовал Катерине пить меньше. Чего именно меньше пить, он, правда, так и не сказал. А Катя не поняла, она и так немного пьёт, гораздо меньше положенных двух литров в день.

Обратно в магазин Кате идти было страшно, а домой ещё страшнее. Где искать таинственного покупателя? Куда пропала Оксана? Связан ли пожар с исчезновением компаньонки?

Катя бездумно и бесцельно бродила под дождём без зонта, пока не стемнело: за это время она успела дважды побывать в общественном туалете на автовокзале и трижды поесть всякой дряни в разных кафе. С наступлением темноты она пришла домой, открыла дверь дрожащими руками и столкнулась в коридоре с Оксаной.

– Где ты была? – спросили женщины хором. В это время круглое зеркало на стене треснуло, мелкие осколки осыпались на пол.

– Семь лет теперь счастья не видать, – устало вздохнула Катя.

– Иди ванну горячую набирай, я уберу осколки, – сказала Оксана.

Так и завершился этот странный, таинственный, непонятный день.

***

Это утро, не в пример вчерашнему, выдалось солнечным.

Оксана шла на работу и размышляла о вчерашнем происшествии: поскольку ничего умного придумать она не могла, то, естественно, решила, что они с Катей необъяснимым образом столкнулись с нечистой силой: её привлёк в их магазин овеянный мистикой роман Булгакова. В связи с этим любые экземпляры романа следует из магазина удалить. Удалённые романы следует сжечь где-нибудь в лесу, при этом желательно не сжечь сам лес.

Помня о змее, выскочившей из невесть откуда взявшегося огня, Оксана зашла в магазин с осторожностью. Не стягивая перчаток, сняла с полки всего «Мастера», сложила «его» в большой пакет (такие пакеты они тоже продавали в своём книжном) и направилась к двери, переполненная решимостью. Змейка не показывалась. Оксана открыла дверь и нос к носу столкнулась в входившим: это был молодой мужчина, светловолосый, голубоглазый, лет примерно тридцати пяти – сорока. Одет он был в белый длинный плащ, но это Оксана заметила уже позже, а сначала она увидела только эти небесные огромные глаза, спокойные, как летнее утро и дружелюбные, словно соседский лабрадор.

«Господи!» – подумала Оксана, в это время из рук вошедшего выпала книга. Красивая дорогая книга, в кожаном, будто потёртом переплёте.

Глава 4

Простите, я не хотел вас напугать, – тихим голосом сказал посетитель. – Вы так бледны.

Это он, конечно же, приуменьшил. Оксана не просто была бледна, она была бледна, как поганка, даже её полноватые, обычно вполне себе розовые губы, побледнели вместе с лицом. Она выронила свои пакет с книгами, который упал в аккурат на дорогой экземпляр самого известного романа Булгакова. Мужчина поднял и то, и другое.

– Что вы хотите? – Оксана старалась говорить так, чтобы её голос звучал твёрдо, но чем больше она старалась, тем больше он вибрировал. – За змеёй пришли?

– За какой змеёй? – опешил мужчина.

– Так вы не от него?

– Да от кого же? – всплеснул руками мужчина, точно также, как намедни «плескала» руками Оксана, хотя он при этом держал Булгакова, и своего, и чужого.

Оксана, поняв, что опростоволосилась, попыталась смутиться, покраснела то есть. В её голове мелькнула непрошенная мысль: «то бледнею, то краснею, он подумает, что у меня ранний…»

– Нет, что вы, – прервал её рефлексию посетитель.

Оксана нахмурилась, ей показалось, что она снова начала бледнеть.

Мужчина разглядывал её с неподдельным интересом, будто диковинную зверюшку или аленький цветочек.

– Говорите немедленно, что вам надо! – потребовала Оксана.

– Я… забыл, – смущённо улыбнулся мужчина, отчего на его щеках образовались впадинки, для ямочек они были слишком велики.

– Тогда выходите! Некогда не тут с вами лясы точить, – нагрубила ему Оксана вполне сознательно.

– А куда вы идёте? – поинтересовался незнакомец. – Может быть, вам помощь нужна? У вас пакет тяжёлый.

– Не нужна мне ваша помощь, – этот, в общем-то, безобидный разговор казался Оксане всё более подозрительным.

– А сегодня магазин не будет работать? – спросил посетитель.

– Да уйдёте же вы наконец! – вскипела Оксана. – Да, сегодня магазин не будет работать, и неизвестно, будет ли он работать вообще! Ходят тут всякие!

Открылась дверь, и в магазин вошёл…

– Это он, – Оксана закричала так, как кричит человек, который чем-то очень сильно напуган. А она испугалась не на шутку и спряталась за спину голубоглазого мужчины.

– Да кто он? – голубоглазый небрежно бросил Булгакова на пол и «достал» Оксану из-за своей спины. В книжном магазине «Бука», кроме них двоих, никого не было.

«Шизофрения, как и было сказано,» – невольно подумала Оксана булгаковскими словами.

– Позвольте я вам всё-таки помогу, – улыбнулся голубоглазый. – Меня Михаил зовут.

– Оксана, – сказала Оксана. – Помогите. Помогите мне кто-нибудь!

Глава 5

– Вы на машине? – спросил Оксана.

– Да, у меня есть машина, но водитель я посредственный, – улыбнулся Михаил. Хотя, по совести, ему следовало сказать, что хуже него на этой планете машину водит только никто.

– Я вас не об участии в ралли спрашиваю, – фыркнула Оксана. – Вы сможете меня подвезти до леса?

– А зачем вам в лес? – от удивления глаза Михаила стали ещё больше.

– Костёр разжечь, – охотно объяснила женщина.

Михаил около минуты переваривал полученную информацию, потом неуверенно кивнул:

– Конечно, я вас подвезу.

– А вы не точно не маньяк? – прищурилась Оксана, вспомнив об осторожности.

– Нет, я медбрат, – снова улыбнулся Михаил. – А давайте перейдём на «ты»? Я не привык, чтобы мне «выкали».

– В вашем возрасте пора бы уж и привыкнуть, – очень верно подметила Оксана.

«А в твоём возрасте уже пора иметь дочь-пятиклассницу, а не костры в лесу жечь,» – прозвучало в ухе Михаила, но тот, тряхнув головой, прогнал непрошенный голос и сказал, будто оправдываясь:

– Я жил в другой стране, а там непринято обращение на «вы».

– В Англии что ли? – спросила Оксана.

– Ммм… да, можно сказать и так, – неуверенно ответил Михаил.

– Так, значит, поехали? – поторопила Оксана.

Михаил прихватил пакет с книгами молодой женщины и свой подарочный экземпляр Булгакова. Оксана нахмурилась, уж больно странное совпадение. Но успокоила себя, заметив, что оттенок обложки этой книги чуть темнее той, что украл вчерашний посетитель. Да и сегодняшний почему-то внушал доверие необъяснимо.

Оксана закрыла дверь магазина, они сели в припаркованный недалеко от «Буки» светло-бежевый автомобиль Михаила. Оксана устроилась на заднем сидении, за водителем, Михаил, естественно, сел в водительское кресло. Оксанин пакет с «Мастерами» пристроился рядом с ней, свою книгу Михаил положил на свободное кресло подле себя, пока он возился с ремнём безопасности, книга проявила самостоятельность: она открылась. «Поздравляю вас, господин соврамши!» – прочитал ночной медбрат верхнюю строчку, он побледнел, почти также сильно, как Оксана несколькими минутами раньше, но сидевшая на заднем сидении женщина этого не заметила.

«Чёрт,» – подумал Михаил. И если бы он не сидел в автомобиле, плотно прижав свою медбратовскую спину к спинке кожаного водительского кресла, то, наверняка, почувствовал бы, как кто-то со всего размаху ударил его палкой. Но поскольку его спина всё-таки находилась в том положении, в котором находилась, удара не произошло. "Это ведь мой напарник так называемый вчера набезобразничал, а я отдувайся. Вот уж любитель дешёвых спецэффектов. И зачем это? Она мне не доверяет теперь. Оно и понятно."

Глава 6

Что может сравниться с красотой осеннего леса? Да всё, что угодно: пушистый белый котёнок, грудь матери, кормящей своё дитя, беззубый рот смеющегося столетнего старика, играющего с внуком, потому что ещё Уайльдом было замечено, что красота, она всегда, в глазах смотрящего.

Но лес, действительно, был прекрасен! Ещё не освободившаяся от красноты рябина вспыхивала ярким пламенем среди жёлто-зелёных берёз, от этих невозможно ярких красок на душе становилось спокойно и радостно. Лес жил своей необыкновенной непонятной жизнью, он вдыхал воздух полной грудью, зная, что в скором времени ему предстоит погрузиться в долгий холодный зимний сон. После вчерашнего дождя в лесу было мокро. Каблуки Оксаниных ботиночек собрали на себя всю грязь мира, идти было тяжело и неприятно. Вся прелесть осеннего леса померкла на фоне безнадежно испорченной немецкой обуви.

Оксана вывалила из пакета книги на землю и достала зажигалку из кармана. Михаил молча наблюдал за её действиями, краем глаза она всё-таки заметила, что глядел он хоть и молча, но неодобрительно.

Она повернулась к нему лицом и, глядя в эти потрясающие любое воображение голубые глаза, сказала:

– Я должна это сделать, ведь он может прийти за ними.

– Если ты считаешь нужным, то делай, что задумала, – Михаил не отвёл взгляда.

– Не одобряешь, – то ли вопросительно, то ли утвердительно произнесла Оксана.

– Средневековье какое-то, – сказал Михаил. – Может их лучше в библиотеку отдать?

– Можно и в библиотеку, – согласилась Оксана. – Но зачем мы тогда сюда притащились? На лес посмотреть?

– А разве он не стоит того?

Оксана промолчала, думая о своём.

– Ну, пошли тогда, – Михаил стал собирать книги обратно в пакет.

Оксана села на землю, прямо в грязь, и почему-то заплакала. Михаил оставил книги и опустился перед женщиной на колени, прижал её голову к груди, поглаживая одной рукой каштановые вьющиеся волосы. Он думал о том, сколько всего она перенесла за последнее время, сильная и хрупкая женщина одновременно, она думала о том, что ей очень хотелось в туалет, но при Михаиле она стеснялась отойти «до ветру».

Проплакавшись, Оксана набралась храбрости:

– Ты иди к машине, я тебя догоню.

Михаил, взяв пакет с книгами, кивнул и пошёл, подумав о том, что Оксане хочется немного побыть одной в этом дивном лесу. Он был прав, ей сейчас действительно хотелось побыть совсем одной. А кто бы не захотел на её месте?

Глава 7

Катя вошла в магазин и вдохнула ни с чем несравнимый запах книг. В подростковом возрасте, когда другие девочки слушали запахи первых подаренных цветов и учились улавливать, как звучат на их нежных телах парфюмерные ноты, только этот аромат наполнял её сердце счастьем.

Книга пахнет предвкушением, это самый таинственный запах на Земле: когда пахнет свежеиспечённым хлебом, ты предчувствуешь его мякоть, подставленную под укус, когда в воздухе пахнет грозой, ты предчувствуешь мокроту дождя на твоих плечах, когда по утрам на город падает туман и пахнет заводским дымом, ты предчувствуешь приступ удушающего кашля и только, когда пахнет книга, ты предчувствуешь … себя.

Дождь лил третий день, Катя лишь сегодня смогла заставить себя пойти на работу, предыдущие два дня она пребывала в тоске и невыносимой печали. По вечерам, когда на город начинали опускаться первые сумерки, она смотрела в окно и думала о том, что ей, Кате, следовало бы родится в другую эпоху: в эпоху трубадуров, слагающих песни на провансальском, в эпоху рыцарей, надевающих воинский пояс.

Катерине хотелось приносить себя в жертву любви, но пока приходилось приносить себя в жертву Мамоне.

За эти два дня, что Катерина предавалась унынию, совершая самый тяжкий грех, Оксана с Михаилом проверили весь магазин, заглянули на каждую полочку, залезли в каждую щёлочку: змейки в магазине не было. Но это отнюдь не означало, что Катя шла на работу с лёгким сердцем. Воспоминания о недавнем покупателе, даже в прошедшие два унылых дня, мешали полностью сосредоточится на депрессии. Его образ то и дело вставал перед глазами женщины. И к её вселенской скорби примешивался испуг пополам с удивлением: что же это было в самом деле?

Он пришёл во второй половине дня, неся свою покаянную голову на блюде продуманного раскаяния. Хорошо, что в это время в магазине находились ещё и другие покупатели. Хорошо для Кати, ибо она не закричала, не упала в обморок, не пыталась выпучить от страха глаза таким образом, чтобы они выпали из орбит: она просто сделала то, что первым пришло ей в голову: убежала и закрылась в туалете. Пусть хоть весь магазин выносят, а она из этой комнатки не выйдет!

Кто владеет ключами от туалета, тот владеет миром! Ключ висел на гвоздике возле туалетной двери, поэтому через несколько минут молодая испуганная женщина предстала перед тёмными очами Олива.

Глава 8

Олив смотрел на эту худую кудрявую женщину с огромными глазами жёлто-зелёного цвета и тосковал. Зачем он согласился на эту авантюру чистой воды? С другой стороны, его просили такие… люди, которым отказать невозможно. Хотя, может, и можно. Он не пробовал, от греха...

– Ну? – зашипел он. – Долго ты ещё будешь торчать в туалете?

«Хм,» – шепнули ему в ухо.

– Может, вы, уважаемая сударыня, всё-таки соблаговолите покинуть сие отхожее помещение и явите народу свой светлый лик? – тут же исправился он, сам поражённый своим красноречием.

Олив отошёл, пропуская женщину, вытер со лба некстати выступивший пот и вздохнул облегчённо, но, как выяснилось рано, потому что эта дура опрометью кинулась к входной двери, попутно уронив стеллаж с открытками.

«Боже мой, Боже мой!» – подумал Олив, и всё неожиданно осветилось. «Полная иллюминация», – подумала Катерина, вспомнив недавно прочитанную книгу, а Олив подумал совсем другое и неожиданно для себя покраснел, хотя такое обычно не было ему свойственно.

Если бы каждый значимый момент человеческой жизни освещался небесным светом, подобным тому, что обрушился на маленький книжный магазинчик в тот день, насколько бы понятнее и прекраснее была эта самая жизнь: а так, стоя на перекрёстке и раздумывая, каким путём пойти, чтобы сократить дорогу, порой поворачиваешь совсем не туда. Кратчайший путь между двумя точками – это прямая, если указанную задачу можно решить несколькими способами, то самый простой способ и является самым верным. Мы все учились в школе, и все учились не тому… Нужна ли нам простая и прекрасная жизнь, или мы только думаем, что нужна?

***

Они стояли друг напротив друга. Когда-то давным-давно, во времена, которые принято называть незапамятными, они уже встречалась вот так лицом к лицу, высокие, стройные, красивые, мужественные создания в плащах противоположных цветов.

Голубые глаза Михаила, не отрываясь, смотрели в чёрные Олива.

– Ты? – прохрипел Олив удивлённо. – Почему ты? Неужели эта ничтожная так важна для вас?

Его удивлённый хриплый голос, несмотря на всю странность и страшность ситуации, Катя охарактеризовала для себя так: ржавый. Никогда до и больше никогда после этого она не слышала и не видела, чтобы из уст человека текла ржавчина. Она даже посмотрела на пол: проверила нет ли на нём рыжих пятен. Пятен не было, но давнишняя змейка подползла к её ноге. И, как всегда, в самые тяжёлые минуты её жизни, появилась Оксана, та, которая никогда её не бросит и всегда придёт на помощь, даже если помощь и не нужна.

– Что здесь, вообще, происходит? – грозно спросила напарница. К этим словам она с удовольствием присовокупила бы ещё пару непечатных, но у неё было правило: никогда не произносить подобных слов в присутствии женщин и детей. И поскольку Оксана сама была женщиной, то…

Небесный свет погас, змейка уползла в неизвестном направлении. Михаил взял Оксану за руку. Рука мужчины была тёплой и как будто бархатной наощупь, словно на ней были одеты перчатки.

Эту бархатность почувствовала даже Катя, и ей захотелось, чтобы Михаил вот так держал за руку её, а не Оксану.

– Познакомьтесь, – сказал Михаил. – Это Олив, мы с ним когда-то работали вместе…

Глава 9

Наталья трудилась почти что на педагогической ниве: помощником воспитателя в детском саду, чтобы сразу же обозначить масштаб трагедии, следует уточнить: в ясельной группе.

Это было ужасно, в самом деле ужасно. У Наташи не было своих детей, не обзавелась ещё в свои двадцать два года. Тот факт, что малыши какают в штаны, явился для неё откровением. Они какали всегда и везде: в кроватке во время тихого часа, за обедом, пачкая не только свои штаны, но и стульчики, на улице, в музыкальном зале, в кабинете медицинского работника и даже в коридоре при переходе из медицинского кабинета в музыкальный зал.

Поэтому, когда её подружка, работающая в доме-интернате для престарелых и инвалидов бухгалтером, предложила ей поменять её работу «нянечки» на должность санитарки в этом учреждении с зарплатой, превышающей Наташину в аккурат в два раза, девушка, подумав, согласилась. Она не питала никаких иллюзий насчёт того, чем ей предстоит заниматься, но график – один через три – внушил мысль о том, что за свои выходные дни она вполне успеет отдохнуть от работы и восстановить свои душевные силы, и решил дело в пользу дома-интерната. И деньги, конечно, деньги. Кто может сказать своё слово в защиту безденежья? Правильно, только не человек, пишущий эти строки.

***

Нине было тридцать, когда у неё случился инсульт: одинокую молодую женщину из больницы отправили прямиком в дом инвалидов, где она и жила уже два года, парализованная, неговорящая, никому ненужная. Впрочем, правая рука у неё шевелилась. Одна рука и шея. Этой рукой Нина писала на бумаге то, чего не могла сказать. Писала плохо и непонятно. Десятки, сотни листов, исписанные корявым больным почерком.

Когда Наталья вошла в комнату Нины, женщина, лежавшая два года на кровати, вздрогнула, слабо шевельнулись даже парализованные ноги. Нина узнала свою героиню, ту самую, о которой вместо её языка кричала измятая испещрённая мелким странным почерком бумага. Встреча произошла.

Глава 10

Михаил и Оксана прогуливались неспешным шагом по вечернему городу, тонувшему в осенней, льющейся с неба прохладе.

– А всё-таки странный он, этот твой приятель, – подозрительно щурясь, сказала Оксана.

– Он не приятель мне, – заметил Михаил. – Я же говорил, работали… вместе, даже не совсем вместе: он работал в отделе… напротив нашего.

– А откуда в нём это?

– Что? – спросил Михаил, чтобы потянуть время и придумать наиболее правдоподобный ответ.

– Вся эта мистификация! Он же Катьку до смерти напугал! Говорит, понравилась, хотел внимание привлечь, глупо как...

– А тебя? – поинтересовался Михаил, переводя разговор. «Может, не придётся сегодня врать,» – с надеждой подумал он. «Придётся! Ещё как!» – плотоядно усмехнулся в ухе тот же голос.

– Так, чуть-чуть, – отмахнулась Оксана, не желая признавать очевидное. – Как ему удалось всё это провернуть?

– Будет лучше, если он сам расскажет, – осторожно сказал Михаил. Оксана, как ни странно, согласилась сразу, ну сам, так сам. А потом, встав на цыпочки, легко, как будто делала это очень часто, на протяжении долгого времени, поцеловала Михаила в тёплые сочные губы.

Он опешил, задержал дыхание, отпрянул. Стоял, растерянно-испуганно глядя на молодую женщину, и глупо молчал. Он понимал, что нужно что-то сказать, сейчас, немедленно, тотчас же, теперь, в эту самую минуту. Но он молчал, потому что, если бы он начал врать, оказалось бы, что голос в ухе был прав, а этого он никак не мог допустить. Но молчать: означало утратить это только что завязавшееся между ними чувство близости, потерять Оксану. И тогда Михаил сделал то, чего не ожидал сам от себя, чего, конечно же, не предвидел пославший его, чего не мог предугадать голос в ухе: он упал в обморок, прямо в грязную осеннюю лужу.

«Плащ же испачкается!» – подумала Оксана, позже, намного позже, вспоминая это событие, она так и не могла понять себя: почему она в первую очередь подумала именно о белом Мишином плаще.

Глава 11

С самого утра Олив уже околачивался возле книжного магазина. Он искренне рассчитывал на то, что явно склонная к экзальтации Катя всё поняла, и всё простила. Ведь он это ради неё так расстарался: нагнал туману, нагрубил, чуть не спалил магазин. Мистификация!

Немного подумав, он опять злился. Да можно ли в такое поверить? Он ни за что бы не поверил, но ведь «бабы же дуры», это всем известно. Олив сам не понимал, зачем затеял это представление в день знакомства, рассчитывал произвести незабываемое впечатление, безо всякого плана, думал ... Таким девушкам именно такое и понравится. Неожиданно ? Неожиданно ! Да и растерялся он, чего уж говорить, ему такая работа внове. И он смеялся, печалился, радовался, огорчался с переменным успехом все те пятнадцать минут, что уже торчал возле магазина. С ними надо подружиться! Или сделать вид, что подружился. Вон, у Мишки-то ловко получилось привлечь этих…дур на свою сторону. Но ничего, он ещё потягается! Он ещё докажет им всем!

***

Катя опоздала на работу ровно на тридцать минут, проспала. Это было странно, легла спать она довольно рано: Оксана собралась идти гулять с Мишей, поэтому Кате ничего другого не оставалось.

Уставший ждать Олив задремал на крыльце. Катя увидела его издалека и улыбнулась: человек ждал её, хорошо, когда тебя кто-то ждёт! Она тихонько потолкала его в плечо.

– Неудивительно, что ваш магазин едва сводит концы с концами, – пренебрежительно бросил Олив. – Если так к работе относиться, то недолго и по миру пойти с рукой протянутой.

Катя молча проглотила обиду. Этот человек хотел привлечь её внимание? Этому человеку она понравилась? Почему ему? Почему не Михаилу? Оливу должна была приглянуться Оксана, такая же язва, как и он.

Женщина открыла магазин и вошла, Олив вошёл следом:

– Познакомишь меня со своими родителями? «Не так сразу!» – недовольно зашептал голос в ухе. – «Как можно? Надо быть деликатнее»

Оливу страстно хотелось огрызнуться и сказать голосу всё то, что он думает о деликатности вообще и о своей гипотетической в частности. Но с голосом, как с Катей, разговаривать было нельзя. Впрочем, с Катей так тоже разговаривать было нельзя, но Олив просто не мог себя сдерживать.

– С родителями? – Катя испуганно вздрогнула. – У меня нет родителей.

– У всех есть родители! – перебил Олив. – Или живые, или хотя бы мёртвые. Оливу показалось, что голос в его ухе застонал от стыда, поэтому он слегка смягчился:

– Ты потеряла родителей?

– Я не хочу говорить об этом, – прошептала Катя, вжав голову в плечи.

Она не хочет об этом говорить! – Олив чуть не взвыл от досады. «Ты и, правда, надеялся сократить басню?» – голос в ухе даже прихрюкнул от восторга над наивностью Олива. Олив ничего не понял про басню. Зато он понял, что знакомство с Катей и Оксаной будет продолжительным.

– Может, погуляем вечером? – спросил он у Кати.

– Хорошо, – подумав, ответила молодая женщина. Олив даже подскочил от удовольствия, сегодня всё-таки его день. Михаилу придётся считаться с этим.

– Я встречу тебя после работы, – сказал он деловито.

***

Катерина и Олив гуляли, как и обещал, он встретил её у магазина.

– Значит, вы с Оксаной даже живёте вместе? – деланно поразился Олив, эта информация была ему известна.

– Ну, да… Я одинокая, она тоже, мы решили, что так удобнее, квартира у меня большая, а Оксана приезжая.

– Да, я и забыл, что твои родители умерли, – как ему показалось, удачно ввернул Олив. Голос в ухе кашлянул, напоминая о деликатности.

– А чем ты занимаешься? Где ты работаешь? – опомнилась Катя.

– Я… состою в комитете по борьбе с бедностью, – не растерялся Олив. «Надо же, даже не соврал!» – восхитился голос в ухе. Олив буквально почувствовал, что стал выше на пару сантиметров, от гордости за себя.

– А как вы боретесь с бедностью? – восторженно воскликнула Катя. – Это такая хорошая работа, благородная!

Голос в ухе Олива молчал, давая Оливу возможность самому выпутываться из положения.

Врать, врать и врать! Как же хорошо, что люди не подобны Пиноккио, и от вранья у них не растёт нос. Конечно, от этого страдает их совесть, но ведь совесть – это нематериальная категория, кого она вообще волнует. Вот Олив мог лгать без всякого зазрения совести, по одной простой причине – её у него отродясь не было. На секунду он даже пожалел Михаила, который совестился при каждом удобном случае, а лгать изначально не был приучен.

– Разными способами, – усмехнулся Олив. – В нашем арсенале их полно, но тебе это не будет интересно, давай лучше поговорим о тебе.

– Это обо мне неинтересно, – печально улыбнулась Катя.

– Напротив, напротив, – воскликнул Олив. – Я хочу знать о тебе абсолютно всё!

– Правда?

«Конечно же нет! Нужна ты мне больно!» – чуть было не сказал Олив, но вслух прозвучало другое:

– Да! Я хочу, чтобы мы… это, – он пощёлкал пальцами, вспоминая слово. – Подружились!

– Подружились, – протянула Катя разочарованно. – Подружились?

Олив молчал, Олив недоумевал, Олив… испугался, когда до него дошло, о чём подумала Катя. Такого подвоха он не ожидал. Как? Как скажите на милость, он будет притворяться влюблённым? Ещё и целовать с этой безголовой прикажете? Сам процесс обмена слюнными жидкостями вызывал у Олива приступ нервного смеха и тошноты. Или тошноты и нервного смеха. «А как ты хотел?» – шепнул голос в ухе. И Олив от досады ударил себя по уху с размаху.

– Что это было? – отскочила в сторону Катя.

– Чёрт! – простонал Олив. И кто-то снова ударил его палкой по спине, отчего Олив неожиданно для Кати и себя самого упал в обморок. Приводя немилого друга в сознание, Катя расстегнула чёрный мятый плащ: свитер Олива был надет задом наперёд. «Иногда и приметы срабатывают» – шепнул голос в ухе, но Олив его уже не услышал.

Глава 12

Дни шли своим чередом, а Олив ни на йоту не продвинулся в своей задаче, Катя, такая открытая и доверчивая во всём остальном, когда речь заходила о её родителях, сразу же замыкалась в себе или переводила разговор на другую тему. О любви не заговаривала и то хлеб, – глупо радовался Олив. Он не знал, что чем больше молчит трепетная душа о своих чувствах, тем острее они бывают.

За этот месяц, что они были знакомы, Катя умудрилась полюбить Олива. А как же его не полюбить? Он говорил с Катей о Кате, а не переводил беседу на себя любимого, он вообще неохотно говорил о себе, а о Кате расспрашивал с неподдельным интересом. Он водил её в кино и театры, он давал дельные советы по поводу работы магазина. Да и прав был Олив, первая встреча действительно произвела впечатление на экзальтированную Катю. Но иногда он был груб, иногда раздражителен, однако умел, что называется «взять себя в руки», как будто в момент гнева кто-то неизвестный и невидимый останавливал Олива, шепча что-то в его ухо.

А ещё он занимался борьбой с бедностью. Такого мужчину с гордостью показывают подругам, но, кроме Оксаны, у Кати никаких других подруг не было.

Оксана, вроде бы, была счастлива, а, вроде бы, и нет. Ей нравился Михаил. Нравились его голубые глаза и бархатные руки. Но он был робок, он был нерешителен. Оксана при всей её эмансипированности считала, что некоторые вещи всё-таки должен первым делать мужчина.

А ещё Михаил, прежде такой спокойный и улыбчивый, всё чаще раздражался, при чём по пустякам. Он не любил говорить о своей работе, а любое упоминание Олива буквально выводило его из себя. Потом он, правда, всегда просил прощения и каялся, глядел грустно и виновато. И Оксана его прощала, не потому что полюбила, а потому что чувствовала, что он её полюбил. Она не могла объяснить, как и почему она это чувствовала, просто чувствовала и всё.

И это, действительно, было так: Михаил полюбил её. Впервые за всё своё существование Михаил так полюбил. То есть, конечно, он и раньше любил, но это было совсем не так, раньше он любил как-то отстранённо, он любил несознательно, автоматически, просто потому что любить было надо. А теперь он любил, потому что понял, кого любит и за что. И если бы Оксана поцеловала его ещё раз, он уже не упал бы в обморок. Он ответил бы на её поцелуй, потому что нет ничего прекраснее на этой Земле, чем целовать того, кого любишь.

***

А Олив злился, злился и снова злился. Ему хотелось домой, к себе домой, подальше от этого убогого маленького серого городишки, подальше от «этих дур», от голоса, звучащего в ухе всё настойчивее и настойчивее, от вечно мелькающего перед глазами Михаила. А ещё Олив чувствовал, что меняется: он уже не тот Олив, что прибыл сюда месяц назад. Уйти самовольно Олив не мог, это означало бы подвести того, кто его послал, а этого никак нельзя было допустить.

Ну почему она молчит? Он-то считал это дело совсем пустяковым! Она щебечет о всяких пустяках: работа, Оксана, бывшая любовь, книги. Но никогда о детстве, никогда о родителях. Не целоваться же с ней в самом деле, чтобы она раскрылась полностью!

«А если всё-таки придётся?» – поинтересовался голос в ухе.

– Не придётся, – хмуро ответил Олив. – Придумаю, что-нибудь. Ты тоже недалеко от меня ушёл.

И он придумал. Нужно познакомить Катю со своими родителями! Как же он раньше-то до этого не докумекал! Вот только, где же их взять? Купить! Чего же проще! Найти тех, кто согласится за хорошие деньги сыграть роль его семьи!

«Врать будешь снова,» – печально протянул голос.

– Буду, я не Мишка, мне можно, – хихикнул Олив. Посмотрим, чья возьмёт!

***

Михаил страдал. Не так, как страдают настоящие мужчины: строго, сдержанно, стиснув зубы. Он страдал сильно, надрывно, слёзно. Мало того, что он ничем не мог помочь Оксане, он ещё и не оправдывал ожиданий того, кто его послал сюда, к ней. Он раздражался на назойливый голос в ухе и раздражался на себя за то, что раздражается. Ему казалось, что он неотвратимо становится тем, над кем он всегда так легко возвышался. Он становится кем-то вроде Олива.

– Ну уж нет! – бросил Михаил вызов голосу. – Ни за что!

«И даже врать больше не будешь?» – восхитился голос, правда, весьма ехидно и недоверчиво.

– Я буду стараться! – твёрдо сказал Михаил.

«Ну, ну,» – с сомнением сказал голос.

Михаил усилием воли сдержал подступающее раздражение и улыбнулся своему отражению в зеркале. Он спешил к Оксане.

***

– Ты очень любишь Катю? – неожиданно спросил Михаил. Они сидели за столиком небольшого кафе, где подавали на удивление вкусную, будто домашнюю, пиццу на толстом тесте, точно такую, какая нравилось Оксане.

– Катю? – переспросила молодая женщина удивлённо, словно она никогда и не задумывалась о тех чувствах, которые внушает ей её подруга и напарница. – Да, пожалуй, что и люблю. Хотя она так на меня не похожа.

Михаил усилием воли сдержал возглас: «Да неужели?»

Но Оксана поняла его молчаливый вопрос:

– Я сейчас не имею ввиду внешность. Согласна, сходство кажется поразительным, но «есть многое на свете, друг Горацио…»

– А как вы познакомились?

– А ты знаешь, не помню, – засмеялась Оксана. – Хотя это и не так давно было. И, самое странное, что она тоже не помнит. Какая-то коллективная амнезия. Мне иногда кажется, что она всегда была. То есть я всегда её знала, с самого детства.

– А какая ты была в детстве? Такая же?

– И какая же я? – кокетливо спросила Оксана.

– Смелая, весёлая…

– О нет, только не смелая. Я очень застенчивой была, скромной, серьёзной.

– Ты? – не поверил Михаил. И обрадовался, что Оксана разговорилась, может быть, сейчас, вот сейчас…

– Да. Я ведь одна у родителей, меня оберегали, – сказала молодая женщина и осеклась, потому что о родителях говорить было нельзя.

Оксана внезапно схватилась руками за голову.

– Что? Что? – испугался Михаил.

«Дожми её!» – зашептал голос в ухо. – «Сделай это. Победа близка. Давай же.»

– Мне нехорошо. Может, пойдём домой? – пролепетала Оксана, резко побледнев.

«Дожимай,» – настаивал голос. – «Ну же!»

Оксана уже стала, как полотно, даже белее полотна. И постороннему взгляду было видно, что ей плохо. Женщина вся как-то сжалась, прижимая руку ко рту, похоже, пытаясь удержать внутри себя подступающую тошноту. А Михаил между тем колебался. Он смотрел на Оксану, готовую в любую секунду потерять сознание, и молчал. Он молчал, а голос в ухе Олива плакал. И Олив не понимал, почему. Он искал тех, кто мог бы притвориться его родителями.

Глава 13

Катя слегка нервничала: конечно, за Оксаной и раньше подобное водилось, она запросто могла пропасть дня на три, не предупреждая, зачем, куда отправилась и когда вернётся. Но Катя всё равно нервничала, потому что нервничал Михаил.

– Я, кажется, обидел её, – сказал он, с интересом разглядывая однообразные картинки на линолеуме.

– Чем же? – Катерина от удивления выпучила глаза. Разве деликатный, нежный, но в тоже время героический Миша способен кого-то обидеть? А тем более Оксану. Оксану нельзя обидеть, ведь она – кремень, столб, нормальный пацан, в конце концов.

– Ей стало нехорошо в кафе, а я как-то растерялся… – прошептал он. – Она вернётся? Она точно вернётся?

– А куда ж ей деваться? – беспечно ответила Катерина. – Обязательно вернётся.

– А ты не могла бы позвать её? – поинтересовался Михаил.

Катя сначала растерялась, а потом неожиданно для себя рассердилась:

– И каким образом, по-твоему, я должна это сделать? Я её под свою юбку что ли запрятала от тебя? – здесь следует заметить, что женщина была одета яркие красные брюки, немного ей великоватые.

Мужчина горестно вздохнул, поняв, что помощи от этой особы ему ждать не приходится и, печально шаркая ногами, подобно старичку, покинул книжный магазин «Бука».

А Катя стала переживать о предстоящей встрече с родителями Олива. Это знаменательное событие должно было произойти в ресторане с добрым названием «Надеждинский».

***

Олив ждал и нервно крутил в руках ключи от автомобиля. Автомобиль у него был хороший, дорогой, иностранный. Видно, что борьба с бедностью является прекрасным способом заработать нормальные деньги, не выходя за рамки закона.

Катя подъехала к ресторану, трепеща. Она вырядилась в Оксанино лучшее платье: подруга всё ещё пропадала незнамо где.

Олив улыбнулся и протянул Катерине руку. Его так называемые родители уже ждали в ресторане. Вполне приличная пара за вполне приличные деньги. Он нашёл их почти случайно, как почти случайно в человеческой жизни происходят самые приятные события: Олив, проезжая на машине, окатил грязной водой из лужи женщину, оказавшуюся актрисой местного театра. Совести у него, конечно, не было, а был всего лишь голос в ухе, заставивший его выйти, попросить прощения и предложить пожилой женщине подвезти её до дома в знак своего глубочайшего раскаяния. Правда, Олив не раскаивался и сопротивлялся голосу, как мог, но мог он плохо, поэтому слово за слово, и эта милая старушка, вместе со своим партнёром по театру, восседают на стульях ресторана с оптимистическим названием «Надеждинский».

Олив слегка поморщился. «Родители» его раздражали. Впрочем, его раздражала вся эта ситуация, но дело есть дело, ради него приходится мужественно терпеть.

– Познакомьтесь, – церемонно сказал он. – Это Катерина, самая выдающаяся девушка, которую я встречал в своей жизни.

Катя даже рот открыла от удивления.

– Катя, это мои родители: мама – Ангелина (рот Олива слегка искривился, когда он произносил это имя) Степановна и отец – Иван Сергеевич.

– Ой, – воскликнула Катя. – Получается, что ты Олив Иванович?

Все трое: Олив, Ангелина Степановна и Иван Сергеевич переглянулись. Если бы Олив хоть раз видел фильм «Семнадцать мгновений весны», то он, конечно, вспомнил бы знаменитую фразу: «Никогда ещё Штирлиц не был так близок к провалу». Но на его счастье этот фильм он не видел и о Штирлице совсем ничего не знал, поэтому он, судорожно сглотнув, просто кивнул.

Ресторан, в котором произошло сие знаменательное событие, был небольшим, но славился на весь город своей разнообразной, удовлетворяющей любым потребностям, кухней. Но Катерине в этот вечер кусок в горло как-то не лез. Родители Олива разглядывали её с большим интересом, как женщине казалось, с большим подозрительным интересом. Почему ей на ум пришло именно такое прилагательное, она и сама не могла толком понять.

- Катенька, а как ваше отчество? – поинтересовалась седоволосая голубоглазая пожилая женщина со сложной причёской – мама Олива – у Кати.

– Можно и без отчества, – заметила Катя.

– Но почему же? Мы в России, слава Богу, живём, здесь отчества приняты. Или вы, как все, на западный манер? – напустился на молодую женщину Иван Сергеевич, почти лысый полноватый, низкорослый мужчина лет примерно шестидесяти пяти-семидесяти.

Олив глухо застонал. Дилетанты, а ещё актёрами назвались! Кто ж так, нахрапом-то, действует? «Ты,» – бесцеремонно заявил голос в ухе. «Яблоко от яблони недалеко падает,» – довольно ехидно, подумав, добавил голос. Олив удивился, чего-чего, а ехидства от голоса он ну никак не ожидал. «Моё дурное влияние,» – неожиданно для себя подумал он.

– Екатерина Михайловна, – потупила глаза Катя. И, чтобы отвлечь внимание от себя, спросила:

– А почему вы назвали Олива Оливом?

Затем, отогнав от себя смущение, вспомнив о том, что после достаточно долгого близкого общения с Оксаной, попрощаться с церемониями должен каждый, язвительно добавила:

– Мы в России, слава Богу, живём, а имя-то вы сыну подобрали какое-то… не отечественное.

Катерина даже немного возгордилась собой, уела старичков.

Ангелина Степановна подавилась красной рыбой, приготовленной в белом вине. Иван Сергеевич покраснел слегка, затем прокашлялся и заявил:

– Это в честь Олив Ойл!

– В честь оливкового масла? – не поняла Катя.

– Да нет же! В честь Олив Ойл, подружки Попая-моряка.

Дальше последовала затяжная пауза, в течение которой Олив почувствовал, как на его голове зашевелилась ранняя седина.

– Да что это мы всё обо мне, да обо мне, Катя! Моим родителям хочется побольше узнать о тебе.

– У меня есть свой книжный магазин, – тут же, не задумываясь выпалила женщина, видно, что это было её явной и основной гордостью.

– О! – восхитилась мама Олива. – Как это интересно! А что сейчас ещё читают бумажные книжки? Я думала только нам, старикам, такое свойственно. Молодёжь вообще мало читает, а если и читает, то… как это… компьютерное…

– Что вы! – заступилась за поколение next хозяйка книжного магазина, молодёжь сейчас сознаёт всю важность литературы для…

Олив ничего не желал слушать про молодёжь, про литературу, про проблемы издательского и книжного бизнеса в принципе. Этому странному, непонятному для Катерины мужчине, предпочитающему в своей повседневной одежде исключительно мрачные, серо – чёрные тона, было известно и открыто многое: любые, даже очень редкие издания, за которые истинные коллекционеры отдали бы не только полцарства, если бы оно у них имелось, но и душу, он внимательнейшим образом изучил давным-давно. Маги, кудесники, летописцы, чернокнижники – все эти «владетели» тайных знаний были им, как он искренне считал поняты, осмеяны и отброшены. Олив признавал для себя только одну истинную мудрость. Мудрость того, кто послал его сюда. Хотя в последние дни, независимо от воли хозяина, сознание Олива потихоньку начинало сопротивляться этой мудрости, казалось бы, заложенной в нём с самого начала.

– А вот моя племянница совершенно не любит читать, – театрально вздохнув, произнесла актриса.

– Племянница? – встрепенулась Катерина. – У Олива есть двоюродная сестра?

Ангелина Степановна, по всей видимости, актрисой была неплохой: она лишь слегка вздрогнула, пролив красное вино на свежую скатерть, и ослепительно улыбнулась здоровыми крепкими зубами:

– Да, у меня есть сестра. Наташа, её дочка, кузина Олива, они очень дружны, несмотря на разницу в возрасте.

– Олив! – воскликнула Катерина. – Я хочу познакомиться с твоей сестрой. Почему ты не рассказывал мне о ней? Чем она занимается?

Олив откровенно загрустил, сообразив, что и эта его казавшаяся такой гениальной идея, откровенно провалилась. Он ещё не понял там, в этом ресторане с чудесным названием «Надеждинский», что на сцене появилась новая главная героиня, обыкновенная санитарка в доме-интернате для престарелых и инвалидов.

Глава 14

Привыкала Наташа тяжело. Нет, она, конечно, понимала, что старость и смерть неизбежны, но они были где-то далеко, в том мире, где живут другие, незнакомые ей люди. А теперь эти мысли: печальные, колючие, навязчивые почти всегда заползали в её молодую голову.

Возвращаясь с работы, она много размышляла о жизни, своей и чужой. Ей представлялось, что человек в своём жизненном пути совершает некий круг. Он приходит в мир слабым, беспомощным и капризным. О нём заботятся, кормят, купают, одевают, переживают, когда он болеет. В конце своего земного пути он опять вынужденно терпит тот же набор действий, совершаемым над ним: его купают, кормят, одевают. Иногда, чаще всего, эти действия совершают близкие, хуже, когда – посторонние. Некоторые умудряются соскочить в середине пути, избежав порочного круга, но этих-то уж точно счастливчиками не назовёшь. Вся эта жизнь, показавшаяся Наталье такой нестерпимо, невозможно короткой, открылась девушке во всей её несправедливости. Она перестала считать мир чем-то удивительным: он превратился в книгу с картинками, которую однажды судьба захлопнет перед её носом, и она, читательница, никогда не узнает, что там в конце…

А ещё Наташу невероятно пугала немая Нина, самая молодая обитательница дома-интерната. Болезнь не красит никого, но, входя в Нинину комнату, девушка всегда непроизвольно вздрагивала. Молодая женщина была невероятно худа, её руки и ноги, казалось были вовсе лишены мяса, только одни тонкие хрупкие косточки, обтянутые голубоватой кожей. Она всё время что-то строчила на листах, которые затем бросала под кровать. И убрать сразу их было нельзя, больная нервничала и громко мычала. Собрать листы из-под кровати можно было только тогда, когда Нину увозили в купальню. Как ни старалась санитарка: понять написанное она не могла, впрочем, никто другой из персонала интерната тоже сделать этого не сумел.

Но Наташу пугал ни вид несчастной Нины, ни эта куча листов, с нерасшифрованными надписями, её пугал взгляд молодой женщины, запертой в это искалеченное тело, словно в клетку. Наташе казалось, что этот взгляд стал преследовать её всюду: на работе, на улице, даже во сне девушка видела этот взгляд, проникающий в самую суть её, Наташиной, сущности.

Да тут ещё тётка, родная сестра матери, привязалась с какой-то безумной идеей: ей, Наталье, нужно было притвориться кузиной непонятного, явно «мутного» мужика. Бред какой-то. Впрочем, за этот бред обещали заплатить совсем не бредовые денежки, поэтому Наташа сказала, что подумает.

***

Оксана пришла ночью, разбудив Катерину громким воплем:

– Хватит дрыхнуть!

Катя проснулась моментально:

– Где ты была? Михаил весь, как ты любишь говорить … на изжогу изошёл…

– Как это где была? В больнице! Мне же плохо стало.

– Ничего не понимаю? В какой больнице? Почему ты мне-то ничего не сказала, дурёха?

– Ты очень нервна, проще говоря, ты истеричка. А нужна ли мне истеричка в больнице, сама подумай? Хлопотно это болеть и возле себя ещё тебя терпеть!

– А что случилось-то? Объясни толком.

– А не знаю! Съела, наверное, что-то не то в кафе этом дурацком, надо в санитарную службу на них жалобу накатать, с утра этим и займусь, – беспечно махнула рукой Оксана.

– А как ты себя сейчас чувствуешь?

– Потрясающе, великолепно, здорово, прекрасно, хорошо, изумительно, дивно, и … и… и… Только спать хочу, не мешай мне, заболтала…

– Я? – восхитилась такой наглостью Катерина. Но Оксана уже уснула. Она умела вот так быстро засыпать, будто выключая какую-то кнопку.

Катерина такой способностью не обладала, засыпала она всегда медленно, ворочаясь с боку на бок. Она глядела на спящую Оксану и задавала себе вопрос: «Почему Оксана её обманула?»

Глава 15

Осень разошлась вконец: унылые дожди шли, не переставая. Меланхолия – любимая Катина подруга, после Оксаны, – не спрашивая позволения, также поселилась в их доме. Теперь они жили втроем: Катерина, Оксана и меланхолия. Как ни старалась Оксана растормошить подругу, удавалось ей это, сказать прямо, плохо. Катерина теперь ходила только на работу, встречи с Оливом стали редки и однообразны. Мужчина не делал никаких попыток к сближению, и любовь, зародившаяся в Катиной душе, приобрела некий оттенок трагичности. А предаваться унынию девушке больше нравилось в одиночестве, нежели в компании того, кто придавал этому самому унынию такой романтический смысл.

Зато Оксана цвела. Нет, не как роза майская. Она цвела, подобно селагинелле, которая предпочитает полутень и влажность. Только эти условия позволяют растению распушать свои кончики совершенно особенным образом. И это необыкновенное полуцветение порой стоит значительно дороже пышного вызывающего буйства алых бархатных роз, для тех, кто разбирается в цветах, конечно.

Они гуляли с Михаилом под дождём и зонтом, словно юные влюблённые, наклоняя головы близко друг к другу. Ни слова о любви, ни слова о прошлом, они были счастливы и прекрасны, как могут быть счастливы и прекрасны люди, когда их души не мятежны и чисты.

Но если для Оксаны эти неспешные прогулки были воистину наслаждением, то для Михаила иногда они превращали в борьбу с голосом в ухе. И не всегда победа была на стороне Миши.

Вот и сейчас голос недовольно рассказывал нашему герою сказку о потерянном времени. Михаил повернул своё красивое лицо к Оксане и спросил:

– А ты никогда не думала о том, чтобы расстаться с Катей?

– Как это расстаться? – не поняла Оксана.

– Вы работаете вместе, живёте в одной квартире. Неужели тебе не хочется жить своей, отдельной от неё жизнью?

– Катька без меня пропадёт! – замахала руками Оксана. – Она же совершенно неприспособленная.

– Но жила же она как-то раньше, до тебя, – разумно возразил Михаил. – Она достаточно взрослая и вполне самостоятельная. Она не больна, не инвалид…

– Инвалид… – Оксана замерла, всего на мгновение, как будто в её сознании промелькнула тень какого-то смутного воспоминания. Но цельная картинка, вызванная этим в общем-то простым, но грустным словом, так и не сформировалась в её мыслях.

Она взяла Михаила под руку и повторила:

– Нет, она без меня всё-таки пропадёт!

– Но когда-нибудь вам придётся разлучиться, – резонно заметал Михаил.

– Когда-нибудь… это такой длинный срок, – засмеялась Оксана. – Не хочу думать о том, что когда-нибудь произойдёт, а, может быть, и не произойдёт. Не люблю строить долгоиграющих планов, в этой жизни всё так… неопределённо.

– Ты предпочитаешь плыть по течению?

– Я предпочитаю плыть, – просто ответила Оксана.

Они проходили мимо Преображенского храма, главной достопримечательности этого небольшого уральского городка.

– Зайдём? – предложила Михаилу спутница.

– Зайдём, – кивнул он. Голос в ухе поперхнулся, пытаясь что-то возразить.

В храме было безлюдно, только бабушка в церковной лавке читала про себя какую-то толстую книгу. Михаил с Оксаной взяли по свечке. Молодая женщина поставила свою свечу возле иконы Николая Угодника, Михаил же предпочёл подойти к иконе Спасителя. Оксана подняла взор на иконостас: изображения святых сверкали и переливались, какое-то абсолютно неземное, нежное, тёплое сияние охватило и весь храм, бабушка в лавке изумлённо ахнула и выронила книгу из рук. Оксана открыла рот от удивления, и только Михаил, как будто не замечая происходящего вокруг, смиренно читал свою кроткую молитву.

Глава 16

Михаил торопился на работу, ночного медбрата терпеливо ждали больница и ночь. Мужчину тошнило немилосердно. Съеденный ужин просился наружу, и, казалось, что внутренности из солидарности с ним тоже спешат покинуть больное тело хозяина, голова раскалывалась, мысли путались, каким-то непонятным чудом ему удалось избежать аварии на центральном опасном, хотя и регулируемом, перекрёстке.

Михаил остановил машину возле здания больницы, вышел на улицу, глотнул воздуха, пошатываясь, сделал несколько шагов, подставил лицо холодному дождю. Ничего не помогало. Медицинскому брату требовалась медицинская помощь. Мужчина зашёл в больницу, и его тут же вырвало, прямо на чистый, обработанный раствором деохлора, кафель пола.

***

Мужчина в чёрном свитере чуть-чуть волновался. Они вдвоём, Катя и Олив, сидели на кухне Катерининой квартиры и чаёвничали, время приближалось к полуночи. Что-то странное происходило с голосом в ухе, он как будто задыхался или захлёбывался, если, конечно, такие описания действия можно применить в отношении голоса. Разумеется, мужчина только рад был избавиться от своего назойливого, порой совершенно невыносимого спутника, но неоднозначность всего происходящего его смущала и слегка тревожила.

Катя со звоном размешивала ложечкой давно растворившийся в горячем напитке сахар и грустила по своему обыкновению. Олив так и не познакомил её со своей кузиной и, хотя он по-прежнему говорил с Катей о Кате, молодая женщина больше не чувствовала искреннего, неподдельного интереса мужчины к своей персоне. Он не тянулся к ней, не дотрагивался, словно невзначай, до её руки, не заглядывал в глаза преданно и осторожно, будто ища в них ответ на невысказанный вопрос.

Олив не влюбился в неё, понимала Катя, а значит ей нужно всколыхнуть и растревожить это хрупкое, только что зародившееся в её четырёхкамерном мышечном органе чувство, чтобы потом, всю оставшуюся осень, а, возможно и зиму, предаваться воспоминаниям о несбывшейся мечте и плакать, и плакать, и плакать…

– Уходи! – сказала Катя, поднимаясь из-за стола.

– Что? – не понял Олив.

– Уходи, я больше не хочу тебя видеть!

– С ума сошла? – поразился мужчина. Голос в ухе даже перестал надсадно захлёбываться на этой фразе, прислушиваясь к разговору.

– Ты не любишь меня, стало быть нечего тебе делать в моей кухне и жизни! Зачем ты тогда знакомил меня с родителями? Зачем звал гулять под дождём?

– Дура! – закричал Олив. – Идиотка! «Не смей! Остановись пока не поздно, она нужна тебе, она нужна нам, не соверши непоправимого!» – запричитал голос. – Да заткнись ты! – рявкнул Олив на голос.

– Что? – оторопела Катя.

– Это я не тебе.

– А кому? – Катя испуганно посмотрела по сторонам. – Мы здесь одни.

– А где, кстати, твоя драгоценная подруженька?

– Спит, – прошептала Катерина испуганно.

– Может быть, разбудим её?

– З-за-чем? – пролепетала Катя, вконец утратив контроль над ситуацией.

– А пусть и она послушает то, что я хочу тебе сказать! – прокричал Олив. – Пусть все знают!

Голос в ухе взвыл, как кошка с прищемлённым хвостом: «Нет, нет, нет! Не смей!»

Катя послушно пошла будить Оксану, Олив двигался вслед за ней. Оксаны в квартире не было.

– Ну и где твоя подруженька? – ехидно осведомился Олив.

– Её нет, странно…

– Вот именно.

Но тут произошла гораздо более странная вещь, чем непонятное полуночное исчезновение Оксаны: Олива внезапно вырвало, в аккурат на новенький, не так давно положенный ламинат.

Глава 17

Михаил с трудом, но приходил в себя: сначала он открыл один глаз, затем второй, потом втянул воздух обеими ноздрями и закашлялся.

– Ну, слава Богу, – обрадовалась Оксана.

– А что случилось? – удивлённо оглядываясь по сторонам, Михаил узнал больницу, в которой работал. Конечно, отделение было не его, но уж свою больницу он с чужой никогда не попутает.

– Тебе стало плохо. Ты проспал целые сутки! – воскликнула Оксана.

– А как ты оказалась здесь?

– Мне позвонили, мой номер был единственным чужим в твоём телефоне, остальные номера – это номера твоих коллег. Почему ты не сказал мне, что одинок? Оказывается, у тебя совсем нет родных.

– Ну…– смущённо протянул Михаил, не желая лгать. Голос в ухе молчал, будто не пришёл в себя одновременно с Михаилом.

– А ты знаешь, Олив тоже здесь!

– Нет, не знаю, откуда же мне знать, – рассудительно произнёс Миша и тут же подскочил на кровати. – Как здесь? Почему здесь? Он не должен…

– А его тоже рвало, как и тебя, весь дом нам изгадил. Вы где-то ужинали вместе?

– Н-нет.

– Странно всё это. – задумчиво сказала Оксана. – Вы на одной линии живёте? Ты пил сырую воду? Возможно, у тебя норовирус. Это страшное заболевание, сопровождаемое…

– Да не пил я сырую воду, – досадливо поморщился Миша.

Оксана притормозила свои стремления поставить диагноз вперёд врачей.

– Оказывается, ты совсем недавно тут работаешь…

– Да. Я же говорил, что раньше жил в …другом месте.

– А что, родных у тебя совсем-совсем нет?

– Нет, здесь у меня нет родных. «Сейчас она спросит тебя: а где есть? И ты опять будешь много и долго врать,» – Мише показалось, что пробудившийся голос даже руки потёр от предвкушения такого удовольствия.

Но Оксана не спросила, она просто сказала:

– Здесь у тебя есть я. Этого вполне достаточно.

Женщина взяла руку мужчины в свою и нежно-нежно, едва касаясь губами, поцеловала его ладонь. Михаил улыбнулся и выдохнул. Всё было хорошо и правильно, так как должно быть.

«Ты уверен?» – вмешался вечный спутник.

– Я уверен, – ответил Михаил.

– В чём? – не поняла Оксана.

– Я уверен, – теперь уже прошептал Миша, закрывая глаза. Он лежал на больничной кровати, такой слабый, жалкий, осунувшийся, с чёрными кругами под глазами, ярко выделяющимися на его бледном худом лице, и улыбался: Оксане, себе, своим мыслям и даже голосу в ухе. Он улыбался миру, этому ноющему от вечной неудовлетворённости, торопливому, суетному, изменчивому, неверному, но такому прекрасному миру, в котором ему посчастливилось жить…

Голос в ухе и хмыкал, и кашлял, и стонал, но Михаилу было всё равно. Он был счастлив. Сейчас. В эту самую немыслимо короткую и бесконечно длинную минуту, которая, он знал, больше никогда не повторится, проживи он на этом свете хоть ещё столько же лет, сколько прожил.

И от этих его бесконечно счастливых раздумий розы в палате не расцвели, солнце не заглянуло в окно, потные подмышки не заблагоухали удушающим ароматом ванили и сладкой ваты, – ничего особенного не произошло, потому что счастье всё-таки находится внутри той самой полу-эфемерной субстанции, в существовании которой многие до сих пор сомневаются, но только не Михаил с его усталыми глазами, блестящими от выступившей солёной влаги.

***

Катерина боялась заходить в палату. С одной стороны, как всякий добрый и сострадательный человек, она считала себя ну просто обязанной навестить больного. Но с другой… во-первых, они расстались, он больше не её герой, да и вообще никакой не герой: то в обморок падает невзначай, то ненавязчиво блюёт на её вымытый пол, во-вторых, он её серьёзно и обидно оскорбил.

Женщина собралась с духом… повернулась спиной к двери и бросилась бежать прочь от палаты, по коридору, из больницы, на улицу.

Глава 18

В помещении ощущался лёгкий запах хлорки. У Наташи выдалось свободное время, и она позволила себе присесть на мягком кожаном диване в центральном зале интерната. Некоторые клиенты дома престарелых, собравшись за круглым столом, готовили коллективную аппликацию для конкурса, посвящённого дню пожилого человека.

Никогда, ни за что на свете, – решила для себя санитарка, – она не станет праздновать этот день. Хоть в семьдесят лет, хоть в сто. Старость представлялась ей противоестественным, отвратительным, ужасным процессом. Как будто сама природа, поняв, что от старого человека ей уже не будет никакого проку, оставляла его на произвол судьбы, полностью отказываясь от него. И несмотря на действительно хороший уход персонала за обитателями дома-интерната, приятную, благожелательную, по-домашнему уютную атмосферу, Наташе казалось, что старики притворяются счастливыми, играют в счастье, потому что ничего другого им больше не остаётся. И каждый раз, уходя домой, она жалела их, потому что её, Наташу, там за дверями ждала другая, такая разная жизнь, а их участью были эти, пусть и тёплые, но те же самые, неизменные, вечные, белые стены.

Наташа вошла в комнату к Нине, женщина всё также продолжала строчить непонятные буквы или знаки, сливающиеся в один бесконечный текст. Нина подняла на санитарку свой пронзительный взор и неожиданно, впервые за всё это время, улыбнулась. Улыбка совершенно преобразила её лицо. Глаза сверкнули, будто в них зажёгся голубой чистый цвет, обнажились маленькие белые блестящие зубки, на щеках заиграли ямочки, а кожа слегка порозовела, утратив страшный синеватый оттенок. Наташе ничего не оставалась, как улыбнуться женщине в ответ. Больная женщина протянула санитарке исписанный листок. Наташа посмотрела чисто автоматически, она уже не раз безуспешно пыталась разобрать Нинины каракули.

Наташа вздрогнула, листок выпал из её рук. Потому что там, на бумаге, среди непонятных, но уже привычных знаков, прямо посередине листа явно выделялось предложение, написанное красивым, аккуратным почерком.

Наташа вышла из комнаты, дошла до комнаты отдыха персонала, достала из своей сумочки мобильный телефон и позвонила своей тёте, она согласилась на нелепое предложение сыграть кузину неизвестного ей мужчины с иностранным именем Олив. Таким образом, санитарка дома-интерната для престарелых и инвалидов слово в слово исполнила написанное Ниной.

Медсестра, вошедшая в палату Нины Артемьевой, подняла с пола листок и медленно, словно декламируя стих, прочитала: «Наташа вышла из комнаты, дошла до комнаты отдыха персонала, достала из своей сумочки мобильный телефон и позвонила своей тёте, она согласилась на нелепое предложение сыграть кузину неизвестного ей мужчины с иностранным именем Олив.» Медсестра порадовалась: наступил прогресс.

Глава 19

Олив застонал, голова болела нещадно, словно там, внутри неё, кто-то неведомый втыкал иголки в кору головного мозга с явным злорадством и особой жестокостью.

Мужчина плохо помнил, что произошло после того момента, когда он, содрогаясь в мучительных спазмах, так отвратительно извергал из себя содержимое желудка. Но зато он хорошо помнил, что произошло до того. Он пытался рассказать Кате правду во всей её неприглядной красе. Хорошо, что не успел. «Слава Богу, не успел!» – шепнул голос в ухо. Оливу ничего не оставалась, как согласиться, поэтому он нехотя кивнул, как будто голос мог заметить это его короткое движение.

Олив огляделся вокруг себя и тяжело вздохнул. Муниципальная больница. Этим сказано всё. Палата на пять человек, он один из пяти. Такой выдающийся, умный, всезнающий, ни на кого непохожий, богатый и знаменитый в определённых кругах – один из пяти в муниципальной больнице на казённых простынях в казённой же пижаме.

К тому же, ко всем остальным больным пришли посетители, принесли ненавистные Оливу кислые зелёные яблоки, которые сейчас он поел бы с превеликим удовольствием. Но к Оливу никто не пришёл, только презираемый им голос в ухе напевно шептал успокаивающие слова. Вдруг зазвонил мобильный телефон – его мобильный телефон, не казённый, а самый что ни на есть родной, любимый, желанный, потому что дорогой. Его «мать» торопилась сообщить прекрасную новость: Наташа согласилась помочь. Олив закрыл глаза, вдохнул, выдохнул, открыл глаза. Ещё не всё потеряно, и головная боль куда-то ушла, будто тому неведомому втыкающему иголки в Олива внутри черепной коробки кто-то гуманный легко и просто оборвал руки.

***

Наташа мучилась. Все выходные дни она не находила себе места. Откуда Нина узнала про тётино предложение? Что вообще творится в голове этой, теперь Наташа это точно поняла, явно безумной больной молодой женщины? Наташа несколько раз порывалась приехать на работу и взглянуть в эти странные, пугающие её глаза. Но смысл? Нина не разговаривает. Наташа даже не была толком уверена в том, что женщина понимает её слова. Хотя врач говорила, что да, безусловно, понимает, и её рассудок вовсе не повреждён.

В ночь перед рабочим днём Наташа не могла заснуть, ворочаясь, дрожа, трепеща под пуховым одеялом. К утру у неё всё-таки поднялась температура, но девушка заставила себя поехать на работу, она чувствовала, что ей жизненно необходимо увидеть Нину.

Переодевшись в униформу, Наташа практически вбежала в комнату… Нинина кровать была пуста.

– А где? Где? – пролепетала девушка, обращаясь к соседке Нины по комнате, милой старушке Варваре Алексеевне.

– Дак на эту отправили. На реабилитацию. Она туда два раза в год ездит. Без толку только, – бабулька тяжело вздохнула, жалея соседку.

Наташины ноги внезапно сделались ватными. Она пошла в медицинский кабинет, держась за белые стены. Сорок и один, безжалостно вынес свой приговор ртутный термометр.

***

Эти трое лежали в больнице с надеждой на выздоровление, близко друг от друга, флюиды, подобно вирусам, носились в воздухе и пронзали их тела острыми разовыми ночными болями, но они не сознавали природу этих болей и не покидали своих палат, чтобы встретиться друг с другом, а время между тем неумолимо двигалось вперёд, не делая перерывов ни на болезни, ни на меланхолии, ни на чувства… И только апатичной Катерине казалось, что оно безнадежно замерло в этой вечной тоскливой плачущей осени

Глава 20

– Может быть, съездим в В.? – предложила Оксана Михаилу. – Ты там когда-нибудь был?

– В В.? – вздрогнул Михаил. – Нет, не был, но я не…

«Нет!» – вскипел голос в ухе. – «Никаких В. Мало в больнице валялись из-за тебя?»

– С удовольствием съезжу! – назло голосу сказал Михаил.

– Закроем магазин на денёк, Катьку с собой возьмём, а то она, горемычная, совсем у меня зачахла, – весело произнесла Оксана.

– Катю? А не лучше ли нам съездить вдвоём? – рот Михаила слегка искривился.

– Мне жалко её, пусть развеется, – Оксана пристально посмотрела в глаза мужчины. – Может быть, мы лучше тогда тебя не возьмём?

Голос в ухе даже засмеялся от счастья: «Молодец, девка!»

– Хорошо, хочешь с Катей, поедем с Катей, – твёрдо сказал Михаил, ему внезапно захотелось показать кукиш голосу в ухе, но, во-первых, голос этого явно не увидит, а, во-вторых, это явно не его, не Михаилов, способ.

Голос в ухе погрустнел и задумался. Михаил вздохнул, рассеянно поцеловал Оксану в щёку и покинул книжный магазин. В. – духовная столица православного Урала. Если после посещения ещё даже ненамоленного, не так давно выстроенного храма произошло то, что произошло, чего ждать от посещения В.? Но согласиться с голосом Миша просто не мог себя заставить.

***

Троицкий собор в-ского кремля не поражал своей мощью и убранством, но он воистину был прекрасен в своём скромном белом великолепии. В золотых куполах, резвясь, играли солнечные зайчики, стройная колокольная башенка гордо поднимала свою голову над жёлто-красными деревьями, которые ревниво старались перетянуть на себя внимание прохожих. Это был замечательный день, пахнущий холодом, листвой и счастьем.

Михаил радовался, словно дитя, пиная опавшую с деревьев одёжку ногами. Оксана же, твёрдо усвоившая, что в лежащей на земле листве давно уже размножились вредные насекомые и болезнетворные микробы, лишь снисходительно поглядывала на своего расшалившегося спутника.

Катерина отказалась составить компанию Михаилу и Оксане, справедливо решив, что третий всё-таки лишний. Оксана немного расстроилась, Михаил, напротив, обрадовался этому обстоятельству.

Они медленно бродили по городу, оставив посещение храмов и монастырей напоследок. Глядя на всю эту невозможную осенне-православную красоту, Оксана почему-то думала о людях, лишённых зрения. Она, Оксана, с трудом могла себе представить, как бы она жила, утратив возможность созерцать это волшебство. Эмоции переполняли душу и тело и изливались из её уст восторженными междометиями. В такие моменты вся жизнь казалась женщине чудесным и незаслуженным подарком, хотелось хоть как-то отблагодарить небо за возможность существовать в этом мире, и Оксана раздавала милостыню щедрой рукой под одобрительный взгляд Михаила, поддерживающего её свои непосредственным участием в этом благом деле. И хотя женщина знала, что кое-кто из просителей, стоит ей только отвернуться, помчится со всех ног за недоброй бутылочкой дешёвого пойла, она продолжала дарить часть своих денег им, раз уж она не могла передать им свою сегодняшнюю радость.

Михаилу было весело. Они с Оксаной вошли в маленькие ворота Свято-Николаевского мужского монастыря. Михаил не знал, можно ли, употреблять слово весело, когда находишься в таком месте, но тем не менее ему было весело. Весело от улыбающихся лиц монахов, проходивших мимо, весело от колокольного звона, льющегося сверху, весело от счастья, которое плескалось в зеленоватых глазах молодой женщины с каштановыми вьющимися волосами.

«Лето я провела хорошо,» – думала на обратном пути Оксана шаблонной фразой первых сентябрьских ученических сочинений. Хотя никакого лета уже в помине не было.

Глава 21

Михаил старался не отвлекаться на разговоры за рулём, он всегда помнил о своих весьма скромных водительских качествах. Но в этот день, впрочем, уже клонившийся к закату, Мише невольно приходилось поддерживать беседу: эмоции Оксаны выплескивались через край.

– Знаешь, сегодня я чувствую себя счастливой.

– Да? – улыбаясь, протянул Михаил.

– Да. Давно я себя так не ощущала. Мне кажется, что душа моя переполнена чем-то… благостным и чудесным. Я верю, что вот уж теперь-то всё у меня будет хорошо… Ну и у Катьки тоже, конечно.

– А у меня?

– И у тебя, – легко согласилась женщина. – У всех, даже у Олива, хотя он мне совсем не нравится.

– А чем он тебе не нравится?

– Ну, Катьку, обижает, это раз. Его экзотическое появление, два. А ещё он… как-то пренебрежительно относится к людям, ко всем людям. Будто сверху вниз поглядывает, у его прямо на лице написано: «Какая честь для вас, жалких ничтожных людишек, разговаривать со мной.» А Катька говорила он в каком-то комитете по борьбе с бедностью трудится. А ты, кстати, так и не сказал, где это вы раньше вместе работали? Что за учреждение?

–… Административное, я работал в администрации… города, – слегка запнувшись, ответил Михаил.

– Ты работал в администрации, а теперь трудишься медбратом? – поразилась Оксана. – Какое понижение в карьере! Не говоря уж о зарплате!

– Не хлебом единым… – улыбнулся Михаил.

– Да, но… мало кто на такое пойдёт. Почему?

– Мне нравится работа ночного медбрата, – искренне ответил мужчина. – Она достойна человека.

– Ты покинул администрацию, потому что считаешь работу там недостойной!? – восхитилась Оксана. – Ты только что нанёс страшное оскорбление руководству города, руководству всех городов! И я даже больше скажу – всей страны!

– Да нет же, – поморщился Михаил. – Просто мне кажется странным, что такая серьёзная и … нужная работа, как медбрат… медсестра…или та же санитарка оплачивается гораздо хуже, чем административная. Даже не могу себе представить ситуацию, что случится в нашей больнице, если вдруг все санитарки разом поувольняются, решив заняться какой-то административной работой.

– Ну, все не уволятся, – нерешительно возразила Оксана.

– А вдруг?

– Ну… не знаю…Тогда, вероятно, им повысят зарплату, и они вернутся.

– Если бы всё было так просто, – улыбнулся мужчина. – А ты чем занималась раньше?

– До магазина?

– И до магазина тоже. Где ты училась?

– Сначала в школе, как и все.

– Хорошо…

– Что хорошо? – не поняла Оксана.

– Училась хорошо?

– О да! Я же говорю, что была скромной и серьёзной, а такие всегда хорошо учатся, – засмеялась Оксана.

– Родители гордились, наверное? – подвёл осторожно Михаил к нужной ему теме.

– Да нет, я бы не сказала. Наверное, если бы я училась плохо, они бы возмущались, а так… воспринимали, как должное что ли. Мне самой нравилась хорошо учиться, я перфекционист.

– А потом?

– Потом пошла в юридический, как и большинство в то время. Но по профессии не работала. Устроилась в книжный ещё во время учёбы, да так там и осталась. А потом уж открыла свой, чем несказанно горжусь. Это исполнившаяся мечта!

– Ты молодец.

– Да я молодец! – задрала Оксана нос вверх, довольная.

– Ну теперь-то родители точно гордятся? – полуутвердительно-полувопросительно сказал Михаил.

– Не знаю. Может гордились бы, если бы не умерли, – произнесла Оксана безо всяких интонаций и эмоций, просто констатируя факт.

– Извини. Я … не знал.

– Ничего, – сглотнула Оксана, начиная нервничать. – Не будем говорить об этом.

«Нет уж, поговорите, раз всё так удачно складывается!» – пробудился голос в ухе.

Михаил тряхнул головой:

– А давно?

– Что давно? Что давно? – закричала неожиданно Оксана, черты её милого лица гневно и некрасиво исказились. – Я разве неясно сказала, что не хочу говорить об этом?

Михаил испугался, его руки вздрогнули на автомобильном руле. Машина, вильнув по дороге, скрипнув тормозами, слетела в кювет.

***

Оксана виновато глядела на Мишу, они сидели в их с Катей квартире, запивали трагедию побитой машины красным сухим вином, переливающимся всеми оттенками бордо, в красивых хрустальных бокалах.

– Не знаю, что на меня нашло, прости, – покаянно лепетала Оксана. – Но ты тоже был виноват.

– Ты могла погибнуть! Запросто могла! Какой …бес в тебя вселился? – Голос в ухе Михаила злорадно прихихикивал.

Оксана неприятно осклабилась:

– Ты не смеешь меня упрекать! Я сказала тебе, что не хочу говорить на определённые темы, но ты почему-то упорствуешь!

Михаил на всякий случай бережно взял бокал из руки Оксаны и спросил прямо и откровенно:

– Ты не хочешь говорить о своих родителях. Почему?

Оксана смотрела ему прямо в глаза, не отрываясь, и молчала. Она молчала долго. Очень долго. И только она открыла рот, чтобы произнести слова, как…

– Не говори ему, – взвизгнула невесть откуда объявившаяся Катя. – Не смей открывать свой рот.

– Катя? – удивилась Оксана, никогда ранее не слышавшая от подруги грубостей.

– Пусть он уйдёт! Прогони его, – заплакала Катя надрывно. – Мне нехорошо.

Михаил стоял и растерянно, не по-мужски, хлопал глазами, он и в самом деле не знал, что делать.

– Мне уйти? – спросил он Оксану, Катю, себя, голос в ухе.

Как ни странно, ответ был общим, одинаковым, определённым. И Михаил покинул квартиру подруг, аккуратно прикрыв за собою дверь. Спускаясь по лестнице, он ещё слышал, как навзрыд голосила несчастная Катерина.

Глава 22

Между тем вовсю разошедшаяся осень плакала вместе с Катей. Осени легко было оправдать свои слёзы, а вот Катерине не очень. Она плакала и плакала, сама не зная почему и над чем. Ей было нестерпимо жалко всех: себя, конечно же, в первую очередь, Оксану, Олива, Михаила, свою несостоявшуюся любовь, Оксанино непонятное счастье. Она совсем не хотела покидать дом, Оксане ничего не оставалось, как поддерживать компаньонку в её непонятном горе. Магазин точно бы прогорел… если бы Михаил не предложил свою помощь: он предлагал, советовал, помогал покупателям «Буки» в их нелёгком жизненном выборе. А то, что выбор книги был нелёгким занятием, Миша убедился в свой самый первый рабочий день: некоторым покупателям не хватало и часа, чтобы его совершить. Они медленно бродили от полки до полки, разглядывая, щупая, читая, вдыхая, наслаждаясь и морщась.

Колокольчик на входе звякнул уже привычно. Михаил поднял глаза: голубой взгляд встретился с тёмным.

– Ну здравствуй, – первым поздоровался Михаил. Желваки на его лице вздрогнули и тотчас же успокоились, мужчина взял себя в руки, а эмоции под строгий контроль.

– Ты желаешь мне здоровья? – слегка удивился вошедший, стряхивая с себя дождевые капли.

– Нет, – немного подумав, ответил Михаил, – просто пытаюсь быть вежливым.

– Знал бы ты, как я устал от тебя, – проговорил Олив.

– Взаимно, – Михаил позволил себе улыбнуться. – Зачем же ты пришёл?

– Не догадываешься?

– Помощь нужна? – поинтересовался Михаил.

– Мне? Твоя? – захохотал Олив.

– А почему бы и нет? Мне кажется, что, объединившись, мы гораздо быстрее придём к цели.

– У нас разные цели, – коротко и зло проговорил Олив. – А когда кажется, крестятся, так здесь говорят, – добавил он весьма ехидно.

– Тогда мне ничего не остаётся, как повторить свой вопрос: зачем ты пришёл?

– Полюбоваться на тебя, – насмешливый взгляд Олива прощупывал фигуру Михаила.

– Полюбовался? – неожиданно раздражаясь, бросил Михаил. – Доволен?

– Более чем, – удовлетворённо сказал Олив. – Чувствую я, придёт скоро время сменить цвет.

– Не бывать этому! – уняв злость, гордо вскинул голову вверх Михаил.

– Пора бы уже уяснить тебе, кто правит этим миром и этими людьми, – тёмные глаза Олива сверкнули гематитом.

– Пора бы уже уяснить тебе, кто правит этим миром и этими людьми, – бирюзовый взгляд ответил теплотой. Эта теплота потекла из глаз тоненьким голубым ручейком и медленно растеклась по всему книжному магазину, благоухая и искрясь. Покупатели, вяло бродившие между полок с книгами, будто пробудились ото сна и удивлённо поглядывали вокруг себя, ещё не сознавая, что очень нескоро, но когда-то точно, они снова почувствуют эту неописуемую словами теплоту и устремятся вслед за ней, недоумевая: как раньше они могли существовать без неё и даже её опасаться…

«Не может быть, чтобы он был прав,» – рассуждал Михаил. – «Но отчего, эта раздражительность? Почему я не могу справиться с ней? А он такой уверенный. Такой… похожий на самого себя. Он не изменился нисколько.»

Но Михаил ошибался в своих самоуничижительных рассуждениях. Олив шёл под дождём, без зонта, с непокрытой головой и скучал, с грустью признавая, что скучает он по Кате. Этой меланхоличной, впадающей в депрессию при каждом удобном случае, молодой женщине с необыкновенными жёлто-зелёными глазами, которая умудрилась полюбить его. Его! Которого никто никогда не любил и который никогда сам не любил никого.

***

Он оправдывал себя тем, что этого требует то дело, ради которого он сюда был послан. Олив долго не решался надавить кнопку звонка, но всё же сделал это: как будто подвиг совершил. Он предстал перед глазами Кати таким жалким, мокрым, испуганным, что нежное трепетное женское сердце вздрогнуло, перекувыркнулось, сжалось и распрямилось, застучав с утроенной скоростью и силой. К сожалению, тонометра у Кати под рукой в тот момент не было, поэтому она не узнает никогда подскочило ли у неё давление или, напротив, значительно упало. Голова закружилась, в глазах потемнело – или это чёрный оливовский плащ промелькнул – и Катерина рухнула в объятия этого странного, непонятного мужчины. Оливу ничего другого не оставалась, как поцеловать женщину в полуоткрытые розовые губы. Трепетное мужское сердце вздрогнуло, перекувыркнулось, сжалось и распрямилось. Но он не почувствовал этих движений страстного внутреннего органа, он целовал Катерину с таким упоением, с каким измученный жаждой путник пьёт чистую прозрачную воду в знойный день.

Глава 23

И он не знал, что ему теперь делать. Олив сидел в Катиной кухне, смотрел на хозяйку дома и молчал. Женщина смущённо хлопотала, сооружая бутерброды, её щёки залил некрасивый яркий румянец. Она распустила волосы, чтобы хоть как-то его скрыть. Конечно, Катерина знала, что глупо смущаться в её возрасте, но тем не менее смущалась и оттого, что её смущение было явно видно, она смущалась ещё больше. Её худые руки и шея вслед за лицом покрывались некрасивыми ярко-красными пятнами.

Наконец она села напротив Олива и подняла на него своё полыхающее лицо, на котором яркой зеленью выделялись невозможные глаза. Зря Катя смущалась, мужчина не видел её ярких щёк и шеи, он вглядывался в эту, невероятной красоты, зелень и проклинал себя, ситуацию, Катю и даже немного пославшего его сюда.

А голос в ухе трепетал, потому что ему было всё равно, кто победит в этом споре. Голос боялся шелохнуться, выдать себя чем-то и испортить момент. Но, как обычно бывает, третья, неведомая сила вмешалась в сюжет и поменяла всё. Голос неожиданно чихнул.

Олив вздрогнул, и волшебство исчезло, словно и не было его вовсе, там, в Катиной кухне.

– Ты хотела познакомиться с моей сестрой? – спросил Олив.

– Да, да, – пролепетала Катерина.

– Я позвоню тебе и сообщу, когда мы сможем собраться все вместе, – и Олив поднялся с табуретки.

Катерине не оставалось ничего, как молча кивнуть.

Когда за мужчиной захлопнулась дверь, в кухне возникла Оксана:

– Ну что, теперь твоя душенька довольна? Конец слезам, соплям и воплям? Собираемся на работу?

– Не знаю… Мне кажется, что я люблю страдать, – внезапно призналась Катя. – Оттого-то в моей жизни всё так и происходит. Я притягиваю страдания, потому что они нужны мне. Именно они и делают мою жизнь полноценной, я существую только благодаря им. Когда я перестану страдать, жизнь моя завершится.

Оксана и бровью не повела:

– Я всегда это знала. Я знаю тебя лучше, чем ты сама, и даже лучше, чем саму себя.

– Я тоже тебя знаю, – парировала Катерина.

– Да? – не поверила Оксана. – И о чём я думаю, прежде, чем заснуть?

– Ты думаешь о том, что оставила своего парализованного отца в доме инвалидов. Поэтому ты и не хочешь ни с кем говорить о своих родителях. Тебе стыдно, – чеканя каждое слово произнесла Катерина.

– Откуда ты знаешь? – прохрипела Оксана.

– Я сделала то же самое со своим отцом.

Торопливый шёпот в ночи. Только дождь, капли которого изредка врывались в приоткрытую форточку, был свидетелем непростого покаянного диалога.

Слёзы лились из глаз, стекали по щекам, попадали в рот. Их солоноватый вкус раздражал треснутые губы и вызывал покалывание и жжение. Но губы продолжали шептать. Когда забрезжило утро, измученные уста сомкнулись, давая рассудку возможность отдохнуть. Спала Катя, спала и Оксана. И этот сон был спокоен, как спокоен сон человека, сбросившего со своей души непомерную тяжесть спрятанного греха.

Глава 24

Наташа волновалась: сегодня больная Нина должна была вернуться из реабилитационного центра обратно в дом инвалидов. И она вернулась. К сожалению, чуда не произошло, состояние женщины осталось прежним. Но этот взгляд, Господь всемогущий, этот взгляд! Он вцепился в Наташу, подобно псу бойцовской породы, чтобы не отпускать её в течение всего дня.

А завтра Наташа должна была встретиться с неким Оливом, который должен её тщательно проинструктировать перед встречей со своей невестой. Наташа металась и плакала без причины. Она то и дело стремилась в комнату к Нине, чтобы потом выбежать оттуда, вытирая слёзы.

А ночью стало совсем плохо. Нина ворочалась в казённой кровати и громко кричала во сне. Немая Нина кричала! А звала она своим криком её, Наташу. И только, когда санитарка вошла в её комнату и сопровождаемая испуганным взглядом медицинской сестры, взяла Нину за руку, больная женщина упокоилась и заснула, не разжимая ладони.

Олив произвёл на Наталью странное впечатление. С одной стороны, вроде бы красив, если не считать золотого сверкающего зуба, модно и дорого одет, хотя и во всё тёмное, но с другой… был в нём что-то даже не отталкивающее, а противное, противное её, Наташиной, человеческой природе. Но что именно она не могла объяснить даже себе. Олив поглядывал на Наташу сверху вниз и в силу роста, и в силу характера. Он категорически запретил санитарке дома-интерната говорить, что она работает в этом самом доме-интернате.

«Сноб,» – брезгливо подумала Наташа. А после того, как он заявил, что работает в комитете по борьбе с бедностью, поразилась: «Так они бедняков там умерщвляют что ли?»

Встреча с необыкновенной девушкой Катей должна состояться через пять дней. За это время Наташа должна была твёрдо уяснить о себе некоторые вещи: а) она студентка юридического университета, б) её мама – сестра мамы Олива, в) она подрабатывает в библиотеке, дальше следовали и г, и д, и прочие буквы, но от растерянности Наталья запомнила только то, что запомнила.

***

Наташа вглядывалась в Катеринины глаза и пыталась понять, для чего этот тип Олив устроил подобный розыгрыш. Катя казалась рассеянной: отвечала невпопад и нервно улыбалась. Олив злился, он серьёзно рассчитывал на удачные последствия этой встречи, но и этот план отвратительно попахивал провалом.

– А где вы работаете? – поинтересовалась Катя у Натальи.

– В…– Наташа на секунду запнулась, а затем уверенно продолжила, – доме инвалидов.

При этом девушка, как показалось Оливу, нахально взглянула в его тёмные глаза. От Катерининой рассеянности не осталось и следа, она вся как-то встрепенулась, щёки её сначала побледнели, а потом ярко зарделись:

– Мне вас сам Бог послал! – воскликнула женщина, почти перейдя на визг.

Олив насторожился. Как это Бог? Это он, Олив свёл их вместе. Но Катя, схватив Наташу за одну руку, в другую взяв верхнюю одежду, свою и девушки, уже волокла санитарку на улицу, прочь из кафе.

***

– Мне всё-таки может понадобиться твоя помощь, – стыдливо опустив глаза, произнёс Олив.

Михаил широко распахнул свои, голубые, и улыбнулся:

– Я же говорил, что, если мы объединимся, то справимся быстрее и лучше!

– На твоём месте я бы так не радовался.

– На моём? Ты хочешь быть на моём месте? Значит, пославший меня был прав? – обрадованно спросил Миша.

– Не надо так буквально воспринимать мои слова, – досадливо поморщился Олив. – Кажется, я сделал глупость, боюсь, как бы нам это не навредило.

– Какую глупость? – насторожился Михаил. Хотя, конечно, он знал, что Олив совершил в своей жизни не мало глупостей. Да, в общем-то, и вся его жизнь, по мнению Михаила, была одной большой глупостью.

– Если говорить в общем, то она… они… скорее всего скоро посетят дом инвалидов, и я не знаю, какие последствия это будет иметь для нашего дела.

– Как посетят? Да они даже вспоминать об этом не хотят!

– Теперь, видимо, захотели, – процедил Олив.

– Но ведь сначала они должны разобраться и понять, потому что…

– Теперь с них нельзя спускать глаз.

– Впервые я согласен с тобой, – пробормотал Миша.

– Может быть, и голос в ухе пропадёт, раз мы теперь заодно. Надоело мне его слушать... Или тебя?

– Я тоже от него или от тебя не в восторге, – уголки Мишиных губ дрогнули, и он опрометчиво протянул вперёд руку для пожатия.

Олив пренебрежительно скривился, но затем, подумав, тоже протянул руку. Небеса не разверзлись, гром не грянул, землю не тряхнуло. Ничего особенного не произошло, просто параллельные прямые наконец-то пересеклись на планете Земля.

***

Наташа размышляла. Невеста этого непонятного Олива оказалась ещё более странной, чем сам новоявленный кузен. Она, абсолютно не знавшая Наташу, уже попросила, нет, даже вроде как потребовала у санитарки выяснить находится ли в доме инвалидов некий парализованный мужчина, её знакомый. Вообще, Катя вела себя подозрительно: то кричала, то шептала, то плакала, то смеялась, то умоляла, то настаивала. И несмотря на все неопределённости её поведения Наташа отчего-то согласилась ей помочь. И это было необъяснимо для девушки.

В корпусе, где работала Наташа, кроме Нины лежачих пациентов не было. «Тяжёлые» проживали в другом здании, в который у Наташи доступа не было. Расспрашивать санитарок из другого корпуса Наташа стеснялась: они не настолько близко были с ними знакомы, даже практически вовсе не были знакомы, ограничиваясь лёгкими кивками головы и коротким «здрастьте». Права была тётка-актриса, когда говорила, что главное в жизни-это умение наводить нужные контакты. Сама Наталья считала, что в жизни главное – любовь, но так считает большинство незамужних девушек, до поры до времени.

***

– Я заберу его домой, – прошептала Катерина. – Если он ещё жив…

– А ты уверена, что поступаешь правильно? – осведомилась Оксана.

– Уверена. Он мой отец.

– Также, как была уверена, оставляя его там? – прищурила глаза подружка.

Катя зарделась:

– Нет… нет… я чувствую, что мне нужно это сделать…

– Для чего? Для упокоения своей совести?

– А что, если и так? – вскинула голову Катерина. – Хоть бы и ради этого.

– А раньше твоя совесть молчала? – зло проговорила Оксана. – С чего бы ей сейчас пробудиться?

– А ты? Ты не хочешь забрать своего папу?

– Нет! – сказала, словно выплюнула Оксана. – Я своих решений не меняю.

– Ты жестока…

– Не тебе упрекать меня, милая подружка.

– Наташа всё выяснит, и я заберу папу.

– Поступай, как хочешь, – махнула рукой Оксана. – Мне всё равно. Только потом не жалуйся.

– На что?

– На всё, – зелёные глаза ярко вспыхнули недобрым огнём. – Иди уже к покупателям. Хватит ныть, пришло время зарабатывать деньги, они тебе понадобятся.

– Но ты… не бросишь меня? – испугалась Катя. – Ты останешься со мной.

Оксана ушла, не ответив.

Глава 25

Список проживающих в корпусе «лежачих» Наташе на удивление удалось умыкнуть очень просто. Она вызвалась помочь женщине, работающей в прачечной, унести грязное постельное белье (а прачечная находилась в аккурат на территории «лежачего» корпуса). Список проживающих по требованию пожарной или противопожарной инспекции – Наташа не знала, как правильно – был вывешен прямо возле входной двери.

Катиного знакомого в списке не оказалось, о чём санитарка сообщила невесте названного кузена незамедлительно, по телефону.

Катя тотчас же хлопнулась в обморок, предположив, что отсутствие в списке фамилии отца означает, что он покинул подлунный мир, переселившись навеки вечные в лучший…

– Он не обязательно умер, – сказала Оксана, глядя куда-то в окно.

– Но его нет там…

– Если его нет там, это вовсе не означает, что его нет вообще.

– Но где же он тогда, – прошелестела Катя, размазывая слёзы по лицу.

– Где-то в другом месте.

– А как узнать? – вздрогнула Катерина.

– У родственницы своей спроси, – хмыкнула Оксана. – Я тебе в этом деле не помощник.

– Она, наверное, не сможет узнать. Кто она? Санитарка… Ей не расскажут.

– Тогда сама иди узнавай! – зло бросила подруга.

– А… мне расскажут?

– Чего не знаю, того не знаю.

– Я… попробую…

– Ну… ну…– промычала Оксана и оставила Катю в одиночестве, сидеть на полу кухни, прижавшись спиной к холодной дверце хрущёвского холодильника.

***

Михаил смотрел на Оксану широко раскрытыми ясными голубыми глазами:

– Да, я считаю, что ты совершенно права. Мы должны её остановить.

Оксана удивилась:

– Я думала, что ты поддержишь её в столь благом порыве, – проговорила она недоверчиво.

– А если её отец и правда умер? Ты можешь себе представить её реакцию?

– Я-то могу! – воскликнула Оксана и чуть было не уронила чашку с дымящимся кофе. Они сидели в маленьком уютном, недавно открывшемся кафе.

– Я хочу поговорить с ней. Ты можешь устроить нашу встречу?

– Зачем тебе это?

– Я хочу помочь.

– Чем ты можешь ей помочь? – Оксана позволила себе усмехнуться.

– Я … смогу… я знаю… просто найди возможность нам с ней встретиться. От Олива она прячется, хотя это и к лучшему.

– Почему к лучшему? – не поняла Оксана.

– Оксана! – выдохнул Михаил. – Пожалуйста, дай мне поговорить с Катей. Это очень важно, пока она не творила… чего-нибудь.

– Ты так переживаешь о ней, даже больше, чем я, – Оксана улыбнулась кончиками губ. – Мне, наверное, уже следует начать нервничать по этому поводу?

Михаил положил свою нежную, почти девичью ладонь, но в тоже время такую мужскую, на Оксанину руку и неожиданно для молодой женщины и самого себя произнёс:

– Я люблю тебя, – и покраснел, но глаз не опустил, а только ещё раз сказал: – Я люблю тебя.

Голос в ухе молчал. Молчала и Оксана. Только колокольчик на входной двери тихонько звякнул, хотя никто не вошёл и не вышел.

***

Оксана обманула Мишу, но не со зла. Женщина искренне не понимала, чем он сможет помочь Катерине. И, хотя она сама была против того, чтобы искать Катиного отца, всё же решила составить компанию подруге, когда та заявила, что отправляется в дом-интернат, выяснять правду о своём родителе.

Директор интерната был серьёзным неулыбчивым мужчиной средних лет. Он поглядывал на женщин холодно и строго.

– Ваш дядя, значит… – как показалось Оксане протянул он недоверчиво.

– Да. Дядя. Дело в том, что я не знала, а теперь узнала… – Оксана смешалась, хотя подобное ей не слишком свойственно. – В общем, это не тюрьма и посещения родственников разрешены. Где он? Я хочу его навещать. Имею право!

– Имеете, имеете, – успокоил директор. – Только ведь такого проживающего у нас нет.

– А куда вы его дели? – напустилась Оксана. – Я точно знаю, что три года назад его отправили в вашу… бого…

Директор приподнял бровь, и Оксана сочла разумным исправиться:

– Организацию.

– Пишите заявление, по вашему заявлению мы подготовим для вас справку. Поймите меня правильно, я вас впервые вижу и…

Тут Оксана заплакала, слёзы лились по её щекам, попадали в нос и рот, она пыталась усилием своей несгибаемой воли заставить себя прекратить истерику, но от этих самых усилий плакала ещё сильнее. Слёзы превратились в рыдания, дыхание стало хриплым и тяжёлым, испуганному директору ничего не оставалось как ринуться за врачом. Стоило ему только вылететь из кабинета, как туда вбежала Наташа. Она схватила за руку Катю и куда-то её потащила, ничего не объясняя. Рыдающей Оксане ничего не оставалось, как следовать вслед за ними.

***

– Вот, – прошептала Наташа.

– Что вот? – воззрились на неё женщины.

– Это Нина, – ответила санитарка.

– Я не поняла, – взвилась Оксана. – Что тут, вообще, происходит?

Наташа оторопело посмотрела на неё, не ожидала.

– Не обращай внимания, – пролепетала Катя. – Это от нервов.

Наташа смотрела испуганно и странно, но кивнула, соглашаясь, мол, чего только не бывает от нервов, разве что венерических заболеваний.

– Нина не может разговаривать, она только пишет. Смотри, Катя, что она написала.

Оксана попыталась взбрыкнуть, что значит «Катя, смотри», а она, Оксана, что тут вовсе не при делах? Это она между прочим страстно распиналась перед строгим директором. И даже разревелась по неизвестной причине. Но Катя тихонько ущипнула её за руку, призывая молчать. Оксана насупилась, но смолчала.

Наташа протянула лист бумаги, исписанный мелким непонятным почерком. И только в середине страницы, на фоне каракулей, ясно выделялось старательно выведенное:

«Выявлено объёмное новообразование, края неровные, в костях малого таза с прорастанием в лобковую кость с полным её разрушением…»

– Что это? – испуганно спросила Катерина.

– Переверни лист, – пробормотала Наташа.

На оборотной стороне, прямо сверху, было написано всего три слова. Имя. Фамилия. Отчество. Те самые, которые недавно написала на клочке бумаги Катя для Наташи, когда просила отыскать «своего знакомого» среди проживающих в доме-интернате. Имя, фамилия, отчество её, Катиного, папы.

– Я не понимаю, – пробормотала Катя.

– Встретимся завтра в десять утра в кафе, где мы познакомились.

– А Оливу сказать?

– Да какому Оливу? – взвилась вконец ошалевшая Оксана.

Наташа вздрогнула от её крика, выпучила и без того огромные глаза.

– Это нервы, – снова оправдала подругу Катя.

Наташа покачала головой, соглашаясь. Нервы! Как бы совсем не спятить от происходящего!

Глава 26

Миша сидел в машине, голова его лежала на руле, руки – на голове. Весь его вид выражал отчаяние.

– Она пока не догадалась, но скоро точно поймёт, – протянул Олив, лениво развалившийся в соседнем кресле.

– Зачем? – простонал Михаил.

– Зачем я их познакомил? – догадался Олив.

Миша поднял взгляд на своего… противника… бывшего коллегу… нынешнего сотоварища… он не знал, как отныне нужно характеризовать Олива, и прохрипел:

– Они не должны быть одни, когда узнают. Иначе… конец…

– Будем следить за ними?

– Да. Ничего другого не остаётся. А Наташа?

– Что Наташа? – переспросил Олив.

– Она не проговорится, если догадается?

– Думаешь, ей нужно всё рассказать?

– Думаю, да. У нас будет союзник, – кивнул Миша.

– Она может испугаться. Уже испугалась, поэтому и позвонила.

– Значит, встречаемся в десять вечера возле этого интерната? – уточнил Михаил. – А охрана? Там же, наверняка, есть охрана.

– Не смеши меня, – фыркнул Олив.

– Я не позволю…

– Никакого членовредительства. Спокойный глубокий сон.

– Нет.

– Как хочешь. Конец так конец, – зевнул Олив.

– Тебе не всё равно, сколько бы ты не притворялся.

Олив проигнорировал это заявление.

– Скорая помощь! – хлопнул себя по лбу Миша. – Я договорюсь с ребятами! Никого усыплять не придётся, звони своей кузине. У меня есть план.

– Мой лучше, – упрямо возразил Олив.

– Ты ещё про мой не слышал, – возмутился Михаил.

– Я догадался, – хмыкнул Олив. – Но врать-то всё-таки придётся.

– Ну что теперь поделаешь, – вздохнул Миша.

– И кто был прав?

– Тот, кто всегда прав! – твёрдо ответил Михаил и завёл машину, намекая на то, что Оливу пора убраться.

***

– Я сказала медсестре, что это Нина просила вызвать скорую, – промямлила Наташа.

– Какая ещё Нина? – возмутился Олив. – Столько народу впутали. Говорил же, что мой план лучше!

Михаил даже бровью не повёл, всё обошлось, никто не пострадал, они находятся на территории дома-интерната почти легально. Почти. Если не принимать во внимание, что они собираются взломать замок в кабинете врача, а если понадобится, то и директора.

Наташа шептала сбивчиво и непонятно, единственное, что удалось уяснить «взломщикам», что Нина не совсем обычная женщина, даже скорее всего совсем необычная, а ещё то, что она вовсе не разговаривает.

– Постой-ка, – притормозил Михаил. – Не разговаривает и при этом попросила вызвать скорую? Медсестра тебе поверила? Олив, это похоже на ловушку. И да, ты был прав, твой план лучше.

Наташа поморщилась, замахала руками, а потом и заревела.

– Ну, завыла, – простонал Олив. – Господи, Боже ж ты мой.

Несмотря на всю непонятность и неопределённость ситуации Михаил улыбнулся этим его словам. От Олива не ускользнуло это простое движение Мишины губ:

– Чё ты лыбишься? Чё лыбишься? – начал заводиться он.

– Прекрати немедленно! – строго сказал Михаил, и Олив, непокорный, ехидный, язвительный, высокомерный, почему-то в этот раз промолчал.

Пока Олив, пыхтя и ругаясь, возился с замком в двери врачебного кабинета, Наташа сквозь слёзы и сопли пыталась донести до Миши всю правду о Нине. Хотя, какую правду о Нине она могла донести до кого бы то ни было? Ведь она сама о ней ничего толком и не знала.

Наконец, Олив гордо распахнул дверь перед санитаркой и Михаилом. Дом – интернат спал. Спали проживающие, спала Нина, утомлённая осмотром, дремала, успокоенная коллегами со скорой, медсестра. Охранник, как и положено охраннику, не спал, но с того места, где находился его пост не было видно блуждающего во врачебном кабинете на втором этаже неяркого огонька от маленького старого серебристого фонарика.

***

– В общем, никаких встреч, никаких общений. Ты поняла? – прорычал Олив, грозно уставившись на Наталью.

Санитарка торопливо закивала.

– Не надо так, – мягко осадил его Миша. Он положил свою руку на плечо девушки. – Вы поможете нам? Вы ведь поможете?

Санитарка закивала вновь. А потом робко, собравшись с духом и силами спросила:

– А Нина?

– А чёрт её знает, откуда взялась эта Нина! – в сердцах воскликнул Олив и тут же прикусил себе язык, одновременно кто-то невидимый уже в который раз ударил его палочкой по спине.

Покидать дом инвалидов решено было утром, во время пересменки, Наташа заверила, что охранники не должны заметить.

– А замок? – заволновалась санитарка.

Олив взглянул презрительно, Наташа в темноте не увидела его взгляда, но почувствовала, в который раз удивившись тому, что такой человек работает в комитете по борьбе с бедностью.

– Замок цел. Никто ничего не заметит, мы были аккуратны… – маленькая заминка со стороны Михаила. – Я надеюсь.

Переночевали «преступные напарники» в комнате для хранения белья, а утром ушли никем незамеченные. А если, кто из проживающих и заметил, то не придал этому никакого значения: мало ли кто мог приходить по делам в дом-интернат.

Глава 27

Оксана злилась, Катя нервничала. Наташа в указанное время на встречу не пришла. И было уже совершенно ясно, что она не придёт вовсе. Телефон санитарки не отвечал, хотя, естественно, механический голос упрямо пытался втолковать Катерине то, что положено втолковывать в таких случаях, но безуспешно: женщина нажимала кнопку отбоя и снова нервничала, с утроенной силой.

– Пошли на работу! – решительно поднялась со стула Оксана.

– Но нам надо, наверное, в дом инвалидов, написать заявление, – пролепетала нерешительно нерешительная Катя.

– На работу! – пользуясь её нерешительностью, опять скомандовала подруга. – Потом разберёмся с этой твоей полуродственницей.

– Олив! Точно, Олив! Он отведёт нас к Наташе, как я могла забыть про него, – слегка застыдилась Катерина.

Оксана возвела глаза к потолку и промолчала, потому что она не только про Олива забыла, но и совершенно выкинула из своей головы, что мужчина в белых одеждах – несравненный Михаил – признался ей в любви, а она на это ему так ничего и не ответила. А почему собственно не ответила? Она, Оксана, такая уверенная в себе, головой стену пробивающая в иных случаях, почему-то растерялась, да настолько, что её память выкинула этот прекрасный неповторимый момент из себя.

***

– Да почему же не позволю? Хочет – пусть ищет, мне всё равно, – махнула неопределённо рукой Оксана. – Хотя с этой Ниной история какая-то тёмная. Представляешь, она написала, что у Катькиного отца рак. Хотя откуда она вообще может об этом знать?

– Может, встречались с ним раньше? Они же в одном интернате обитали! – справедливо предположил Миша. – Она услышала разговоры, вот и запомнила.

– И никакой мистики? – прищурила зелёные глаза Оксана.

– Никакой, – кивнул Михаил. – А ты веришь в мистику?

– Ну…– протянула спутница. – Я немного поверила, когда твой Олив…

– Не мой.

– Не твой Олив, – согласилась Оксана, – так эффектно появился в магазине, но потом, когда всё объяснилось иллюзией с целью очаровать Катьку… я снова вернулась к рациональному мышлению.

– Но в Бога-то ты веришь? Ты же сама меня в храм водила и в В. вывезла.

– Верю, – задумчиво протянула Оксана. – Но как-то не так, как надо.

– А как надо? – заинтересовался Михаил.

– Я не знаю, как надо. Но всё равно верю не так, – Оксана нахмурилась, как будто Миша её в чём-то упрекал. – Я верю, что Он есть, это во-первых. Всегда верю, и когда всё хорошо, и когда всё плохо. То есть Он есть независимо от моего настроения и самочувствия, независимо от меня, независимо от того, верю я или нет.

– Ну, – подтолкнул к продолжению Михаил, кивая и соглашаясь.

– Во-вторых, я не верю в Бога карающего, вот в чём дело. Я не понимаю фраз «Бога не боится» и «Бог накажет». Мой Бог не карающий, он милосердный. Всегда милосердный.

– Да? – почему-то обрадованно уточнил Миша.

– Да, – кивнула Оксана. – Он друг. Лучший. Да, пожалуй, – Оксана усмехнулась, – у меня и вовсе теперь единственный.

– А как же… – Михаил сначала хотел спросить «как же я», но в последний момент почему-то назвал другое имя, – Катя?

– Я не знаю.

– Что ты не знаешь?

– Я не знаю Катю.

– Как? – глаза Миши широко и удивлённо раскрылись.

– В последнее время мне так кажется. Она… какая-то другая, совершенно не такая, как я про неё думала. Хотя, – тут Оксана глубокомысленно замолчала, – наверное, это моя вина. Она ведь и не обязана быть такой, как я про неё думала.

«С ума сойдёшь с этими девицами,» – ожил голос в ухе Михаила. И Миша, неожиданно для самого себя, кивнул.

***

Катерина сидела у окна и смотрела на первый падающий снег. Он был белым и пушистым, каким и положено быть первому снегу.

С тех пор, как молодой женщине стало известно, что её отец, которого она в своё время благополучно и беззастенчиво сплавила в дом инвалидов, отныне проживает в хосписе, куда отправляются все одинокие больные неизлечимыми заболеваниями, она собиралась его забрать домой, чтобы в последние минуты, месяцы или годы своей жизни он провёл не в казённом учреждении под присмотром чужих людей, получающих за это заработную плату. Собиралась она каждый день уже в течение почти двух месяцев и всё никак не могла собраться, она не понимала, что удерживало её от этого честного, доброго, человечного поступка. Она всё также ходила на работу, иногда встречалась с Оливом, который вёл себя на редкость деликатно и даже порывался сам отвезти Катю в хоспис. Но Катя всё откладывала и откладывала. Оксана, чувствуя настроение подруги, вся как-то попритихла и будто сжалась, её как будто стало меньше в Катиной жизни, она пропадала, появлялась, снова пропадала, оставив все заботы о магазине на Катю.

Катя открыла форточку, вдохнула свежего морозного воздуха, выдохнула и пошла собираться на работу, поняв, что и сегодня за отцом она поехать не сможет. И снова по непонятной для неё самой причине.

***

– И что теперь? – настойчиво спросил у Миши голос в ухе, хотя, впрочем, Олив сидел рядом, в той самой плоти, которую сам для себя выбрал.

– Я… не знаю…

– Как это не знаю? – взвился Олив. – Они всё выяснили, ничего трагического из-за этого с ними не произошло, зря мы боялись.

– А ты боялся? – хитро прищурил глаза Миша.

Олив презрительно скривился. Хотя глаза… слишком человеческий взгляд его выдал, да, он бесспорно боялся. Но чего? Или за кого?

Боялся ли он за Катю? Эту хрупкую, нежную, неуверенную в себе молодую женщину, считающую себя виноватой в том, что она оставила своего больного отца одного среди чужих людей, без дочерней заботы и внимания? Боялся ли он за себя Оливьера, падшего архангела, пробуждающего в людях ненависть к беднякам? На эти вопросы у Михаила не было ответов. Да он и не искал их толком, потому что тоже боялся. Боялся того, что Оксана потихоньку начинала исчезать.

Глава 28

В этот день Оксана не прогуливала работу, а добросовестно трудилась на ниве книготоргового бизнеса, рука об руку с Катериной. После полудня, когда покупателей в магазине было не так много, молодые женщины решили сделать перерыв на чай с барабубликами, которые в последнее время полюбила поглощать Катя.

– Ну… – требовательно сказала Оксана, когда чай уже был разлит по не очень чистым кружкам, а барабублики изъяты из плена шуршащего пакета и разложены по тарелке.

– Я поеду, только соберусь с силами и мыслями и поеду, – правильно поняла её Катя. – Может, прямо перед Новым годом лучше? Как ты считаешь?

– Я никак не считаю, ты знаешь. Это плохая затея, пусть всё остаётся, как есть.

– Но почему? Почему? Ошибку ещё не поздно исправить! И твою тоже!

– Нет. Я не стану искать своего отца. Так будет лучше.

– Я не понимаю… А ты ещё и верующей себя называешь…

– Да не называю я себя верующей! – страстно и неистово воскликнула Оксана. – Если я говорю, что так лучше, значит, так лучше. Я не могу объяснить, просто чувствую, что мне не надо искать своего отца! Я не знаю откуда взялось это чувство, но… я просто уверена абсолютно, что мне не следует его искать…

Женщины помолчали.

– А ты так и не сказала, откуда знаешь, что я отличилась, подобно тебе?

Катя непонимающе смотрела на подругу и компаньонку.

– Откуда ты знаешь про меня и моего отца… про то, как я поступила с ним?

– А, это… Ты сама проговорилась… Новый год… Мы выпили слишком много шампанского… Ты плакала… Винила себя… Каялась…

– Я плакала и каялась? – не поверила Оксана. – Вот чёрт… шампанское…

Катя неожиданно улыбнулась:

– Не чертыхайся, а то Боженька палочкой по спинке ударит.

Оксана вздрогнула:

– Так моя бабушка мне говорила, когда я маленькой была… Тоже шампанское?

– Нет, – отрицательно замотала головой Катерина. – Наверное, просто все бабушки так говорят, тебе твоя, а мне – моя.

Оксана нахмурилась, но подумав, кивнула головой, соглашаясь с подружкой.

***

– И какова наша стратегия на сегодняшний день? – поинтересовался Олив у Михаила. – Мой первоначальный план полетел к … к… к…

– Не продолжай, – улыбнулся кончиками губ Миша. – Я понял твою мысль. Мой план тоже провалился. Я надеялся, что у меня получится разговорить Оксану, она всё вспомнит, а в тот момент, когда к ней придёт осознание, я буду рядом и…

– Спасёшь… супергерой ты наш.

– Может, и не супергерой, но крылья у меня какие-никакие всё-таки есть.

Олив зыркнул на него исподлобья:

– Простая девка, как здесь говорят, не в себе. Зачем столько стараний?

– Не наша забота это выяснять, наше дело помочь.

– И как?

– Катя рано или поздно решится, нам важно узнать, когда она поедет и поехать следом.

– Ладно, – махнул рукой Оливьер. – Пока ничего другого в голову не приходит. Со мной она об отце разговаривать отказывается, а то я бы уж постарался.

– Не навреди.

– Это ты… медик… не я.

Михаил ничего не ответил, просто вышел из машины Олива и попал в плен белого тёплого пушистого снега. Олив смотрел ему вслед, пока не зарябило в глазах, затем завёл автомобиль и уехал. Он поехал туда, куда теперь постоянно, повинуюсь какому-то непонятному и странному зову, стремилась вся его падшая сущность. К Кате, этой простой и сложной женщине, которая, как говорят здесь, была не в себе. Любовь? Нет, Олив если и мог себя заставить поверить в любовь, то полюбить себя он точно не смог бы заставить. Он не понимал и не хотел понимать, что именно толкает его к Кате. Он скорее уповал бы на жалость, но и это чувство ему было вовсе несвойственно. Поэтому он перестал думать об этом. Он просто жил, почти что человеческой жизнью.

***

Михаил смотрел на Оксану, осторожно трогая взглядом каждую чёрточку её недовольного лица, и любил её. Он любил её отнюдь не любовью восторженного юноши, замирающего только от одного нежного взгляда своей избранницы, не любовью пылкого опытного ловеласа, сгорающего от неукротимой страсти и даже не уверенной любовью настоящего мужчины с большой буквы «М», такого самого, о котором якобы мечтает каждая нормальная женщина. Он любил её как высшее творение Создателя Вселенной, не сознающее, что является таковым. Её – красивую, даже в своём недовольстве, трогательную, даже в приступе гнева, прощающую, даже в ярости, повинную, даже во грехе. Она была человеком. И он любил в ней человека, такого, каким он был задуман, пославшим его.

Глава 29

– Женщина. Молодая. По земным меркам, – голос звучал официально и сухо. – За неё очень просили.

– Не сама? – удивился Олив. – А то они обычно всё сами выпрашивают.

Помощник скосил на него взгляд:

– Не сама. Сама бы она не смогла.

Михаил терпеливо слушал и ждал, когда Помощник дойдёт до сути дела. Он знал умение Оливьера ходить вокруг да около, напускать туману и сопротивляться очевидному, уводя собеседника в гущу ненужных отвлечённых событий.

Знал об этом и Помощник, поэтому, кашлянув, продолжил, перебив пытающегося сказать что-то неладное Олива:

– Так вот. Пойдёте вы оба.

– Оба? – эта ничтожная так важна для вас? – поразился Олив.

Помощник снова скосил на него глаза, но на этот раз промолчал, потому что в зал вошли Двое. Первый и Другой.

Первый кивнул, позволяя Помощнику продолжать.

– Женщина. Молодая. Оставляет своего парализованного отца в доме-интернате для инвалидов.

– И за неё потом ещё кто-то молился? – Олив присвистнул от восторга, но натолкнувшись на взгляд Первого замолчал, уставившись в прозрачный пол.

– Она любит отца. Но его болезнь … вывела её из строя. Она… не в себе.

– Рехнулась что ли? – снова не вытерпел Олив. – С катушек слетела?

«Откуда у него такие выражения?» – поразился Михаил.

– Примерно так, – кивнул Помощник. – Теперь её две. Её воображение создало двойника. Подружку, наперсницу. Ни одна из них не понимает, что другая ненастоящая.

– Она в больнице? – подал голос Михаил.

– Нет. Чужим до неё нет дела, близких у неё почти нет. На людях она ведёт себя вполне адекватно. Пока никто не догадывается, а если и догадываются, считают, что это не их дело.

– Нормальные люди, – снова вставляет Олив и пожимает плечами.

«Нормальные люди? А разве нормальным людям нет дела до других нормальных людей?» – снова поразился Михаил. – «Или даже до ненормальных.»

– А кто тогда за неё молится? – справедливо удивляется Михаил. – Если дела никому нет.

– Кто-то молится, сейчас это не имеет никакого значения, – отвечает Помощник, вопросительно взглянув на Первого.

– Продолжаю, – Помощник помолчал. – Другой настаивает, что это их забота, а никак не наша.

Другой величественно кивает, молча.

– И вернуть женщину к прежнему, нормальному состоянию способны только… они.

Другой снова кивает, но, подумав, всё решает на этот раз высказаться:

– Имеется женщина. Обычная. Живая. Со всеми людскими достоинствами и их же недостатками. Она узнаёт, что её отец, которого она любит или думает, что любит, навсегда останется, как это… «овощем», так кажется говорят у них некоторые. От этого она сходит с ума, её сознание раздваивается, она сдаёт отца в дом инвалидов и продолжает жить своей двойной жизнью. Кто-то имеет наглость молиться за неё, кто-то, кто, по всей видимости, знает, что она не в себе. Нам требуется, чтобы она осознала, что она сумасшедшая, и помочь ей перестать быть двумя, а снова стать одной. А теперь давайте припомним, из-за чего она сошла с ума? Из-за вашей светлой любви. Когда её отец заболел, она сразу же начала вспоминать всё то, что вы называете хорошим, она подняла всю свою пресловутую любовь, которая и привела её к тому, что мы сейчас имеем. По нашему мнению, если она вспомнит всё плохое, что было связано с отцом, она выздоровеет, потому что поймёт, что он отнюдь не свет её окошка и жить без него вполне можно. Злость придаст ей силы, и она спокойно доживёт отмеренный ей век в добром здравии. Любовь. Любовь корень всех её бед. Замените любовь злостью, и она вылечится. Всё просто. А вы с вашими добрыми чувствами привычно всё усложняете. Человек человеку зверь. Должен быть зверем.

Первый взглянул на Михаила.

– Бред, – сказал Миша.

– Я тоже самое сказал, – кивнул Помощник. – Поэтому Первый разрешил отправиться вам двоим.

– Когда вы попадёте на землю, ни один из вас не вспомнит, кто тот, другой, посланный с ним. Но часть одного, будет существовать в другом. Голос. Вы будете слышать голос в ухе. И этот голос будет частью другого. Вам самим предстоит решить, хотите ли вы встречаться там, на земле друг с другом, хотите вы действовать вместе или порознь. Я предоставляю вам выбор, – впервые подал голос Первый.

– Ну, что Олив, согласишься оказать мне услугу? – прищурился Другой.

Олив был против. Олив был не согласен. Олив был расстроен и рассержен. Олив кивнул и даже улыбнулся.

Первый приподнял брови и взглянул на Михаила. Михаил улыбнулся и кивнул. Он так соскучился по людям. Настоящим живым людям, с их тревогами и страстями. «Страстишками» – тут же шепнул голос в ухе. – "Мелкими жалкими страстишками". Михаил нахмурился. И вот с этим разговорчивым соглядатаем ему предстоит сотрудничать? Или даже соперничать? Нет, он не боялся Оливьера, Михаил испугался себя. И чуть-чуть, совсем слегка, впервые за всю историю своего необыкновенного существования устрашился за Первого. Почему Он позволил Другому проверить его бредовую теорию? Неужели Первый усомнился в …необходимости любви и привязанности?

***

Новогодние праздники благополучно минули. Почти замерший на каникулах маленький уральский городок встрепенулся и ожил. Но только не Катерина. Причины откладывать поездку у неё уже не было, все сроки, которые она сама себе поставила, истекли – спешно или неспешно сейчас не имело никакого значения. Но сердце, бедное Катенькино сердце непонятно дрыгалось и отчаянно сопротивлялось. Оксана ходила хмурнее тучи, задавать ей вопросы Катя боялась. Следовательно, она была одна. Совершенно одна в пустом огромном чужом злобном мире. Именно такими словами она о себе думала, сознавая их нарочитую книжность. Катерине хотелось, чтобы небо рухнуло на её голову, чтобы случился наконец-то обещанный апокалипсис, и ей не пришлось совершать это горькое путешествие. Она одинаково страшилась того, что её отец умер и того, что он жив. Она страшилась встречи с ним, и страшилась, что она уже никогда не состоится. Всё было неправильно и несправедливо. Мир был неправильнен и несправедлив. И только Олив, непонятный Олив, пытался скрасить её невесёлые дни. Пытался скрасить, да не скрашивал, потому что говорить с ним об отце Катя не могла, а думать о чём-то другом уже даже и не старалась. Так что толковых бесед между этими двумя не получалось.

***

Оксана расчесывалась только деревянной расчёской, свято поверив в пользу дерева для кожи головы и волос. Расчёска привычно запутывалась в пушистости и волнистости, вынуждая женщину чертыхаться.

«Боженька палочкой по спинке ударит,» – снова вспомнила Оксана. –«Слишком много совпадений в наших жизнях. Внешность. Отцы. Теперь ещё и бабушки. Не может это быть простыми совпадениями. Что-то тут не так.»

Кати не было дома, теперь они почему-то редко встречались. А ведь Оксане так хотелось поговорить, что называется по душам, поплакать, постенать, пожаловаться. То есть Оксане хотелось вести себя точно также, как и Кате. Все те черты неустойчивого Катиного характера, которые Оксана не любила, проявлялись со всей ясностью в ней самой. И женщине оставалась только злиться и чертыхаться, понимая, что повлиять на себя сейчас она совсем не в силах. Михаил, с которым она теперь тоже встречалась редко, поругивал её за эти чертыхания, но как-то ласково. Любит. Думала о нём Оксана. И с сожалением понимала, что до любви Миши ей нет совсем никакого дела. Иногда она даже представляла, что Миша навсегда исчезает из её жизни. И то, что она представляла, казалось ей прекрасным, потому что она начала догадываться, пока неосознанно, что все перемены в её и Катиной жизни связаны с ним, с этим мужчиной, охраняющим покой спящих больных в хирургическом отделении городской больницы.

Глава 30

И она поехала. Верная, любящая, храбрая Оксана поехала вместе с ней, несмотря на своё явное нежелание. Оксана поступила так, как поступают друзья. Сидя в автобусе, Катя пыталась в очередной раз припомнить момент их встречи и в очередной раз с удивлением замечала, что её невозможная память забавляется с ней, вычёркивая из себя такой знаменательный во всех отношениях момент. Ведь помнит же она, Катя, этот ужасный, самый ужасный день своей жизни, когда она возвращается домой и видит своего отца – папу – с перекошенным лицом, лежащим на полу. Помнит она и то, как лихорадочно пыталась набрать на мобильном номер скорой помощи, от волнения нажимая совсем не те кнопки. Помнит лица всех врачей, медсестёр и санитарок. Помнит ясно и отчётливо, как будто это было минуту назад. А не почти три года…

Перед Катей встаёт лицо директора дома-интерната. Он протягивает ей бумаги, из которых она узнаёт, что папа… Нет, слишком больно об этом думать… Вот сейчас они приедут и всё узнают. Папа должен быть жив, он не может умереть. Он не может умереть так, не простив её. Да и простив, не может. Папа не может умереть, потому что он папа. Папа не может умереть никогда. Не могут умереть эти руки, этот голос, эта улыбка и глаза. Огромные, невозможные зелёные глаза. Такие же, как у неё, такие же, как у Оксаны.

Катя …поняла… Этот крик, отчаянный, страшный, раненый, услышали даже двое в машине, следующей за автобусом. Руки Михаила дрогнули на руле, в глаза Олива он увидел отражение своего собственного ничем неприкрытого страха.

***

Зато у неё есть магазин, есть Наташа. Наташа настоящая, невымышленная подруга. Теперь всех людей ей хочется познакомить с Наташей, чтобы Наташа подтвердила, что они тоже настоящие, чтобы не ошибиться снова. А ещё у них обеих есть Нина. Оксана бежит домой, зная, что там её ждут они: Нина и Наташа. И пусть Нина ещё не разговаривает, а ноги её не слушаются совсем, но пишет она совершенно понятно и разумно. Теперь они её семья. После папы. После той, другой Оксаны. Теперь она сама снова зовётся Оксаной, никто и никогда больше не назовёт её этим именем, которое она сама для себя выдумала – Катя.

Она сама скрывает от себя порой почти нестерпимую боль от утраты той, другой Оксаны, пробивной, умной, упрямой и вспыльчивой, такой непохожей на неё и являющейся ею самой. Та Оксана ушла, гордо подняв голову, уступая право на жизнь ей, этой Оксане, которую она знала под именем Кати.

Ушли и Олив с Михаилом, так и не раскрыв всех своих тайн. Напрасно первое время, очень долгое первое время, она высматривала их лица на малолюдных и многолюдных улицах своего небольшого уральского городка.

Оксана всё-таки сходила на ту встречу одноклассников. Наташа уговорила, сказала: «развеяться надо.» Да, она знает, что мало изменилась, те же зелёные глаза и каштановые вьющиеся волосы. Да, всё такая же спокойная и грустная, какой и была в школе.

Только два вопроса остались в Оксаниной голове. И первый из них «Кто?» Кто так отчаянно молился за неё? Кто тот, с кого это всё началось? Папа? Папа умер спустя год после того, как соседка заметила, что с Оксаной творится что-то неладное и вызвала социальные службы, отправившие Оксану в лечебницу (из которой она вышла уже на пару с другой Оксаной), а папу в дом инвалидов. Зря Оксана винила себя, она в самом деле не могла оставить в этом казённом, хотя и уютном учреждении того, кого любила сильнее всех в этом странном мире.

Папа умер в том самом хосписе, куда отправлялась Оксана, чтобы забрать его домой. Как ни старался Олив всунуть в её голову самые неприятные моменты из их с папой жизни, чтобы уменьшить её страдания, сделать он этого так и не смог. Михаил мог бы порадоваться, Другой снова оказался не прав. Но Михаил не радовался.

Конечно, у Оксаны и её папы были ссоры и даже скандалы с её, Оксаниными, истериками. Но ведь это жизнь… Дети бунтуют против родителей, родители стараются удержать детей от того, отчего детям вовсе не хочется, чтобы их удерживали. Горе Оксаны было невыносимо, неописуемо, непередаваемо. Невозможно! Невозможно человеку пережить такие страдания. Зачем, зачем там, наверху, тогда допускают такую сильную привязанность, если потом собираются отнять её объект? Оксана помнила всё. Бледную руку папы, которую она целовала в приёмном покое больницы, слёзы, бегущие из его глаз и капающие прямо на её кровоточащее сердце.

А эта его страшная, не знающая жалости, болезнь! Как будто мало того, что с ним уже случилось. Оксана не могла понять и принять мудрости того, кто всем этим управляет, как Михаил ни старался донести до отчаявшейся женщины свои мысли. Нет. Она никогда этого не поймёт и не примет. Будь у неё возможность достучаться до небес, Оксана высказала бы всё то, что она об этом думает, уж она не постеснялась бы, не зря её мозг создал ту, другую Оксану, значит в ней тоже что-то такое есть.

Оксана представляла себе, что однажды, возможно, совершенно случайно, как это бывает в науке, кто-то изобретёт простое и доступное лекарство от рака. Пройдёт время и этот диагноз не будет рвать нервы и жилы заболевшим и их родным, человек войдёт в аптеку и скажет: «Дайте что-то от рака». А фармацевт подаст маленькую коробочку. И Оксана уже радовалась за этих будущих больных, которые вылечатся, и плакала о тех, кто уже умер. И в ней снова росла злость и на врачей, и на учёных, и на Небеса, и на себя саму.

Зато у неё есть магазин, есть Наташа и Нина.

Нина. Это тот самый второй вопрос, мучавший Оксану. Откуда Нина всё знала? На этот вопрос Нина сама не могла ответить, она только смущённо улыбалась и писала окрепшей рукой на чистом листе: «Не знаю.» Вероятно, Михаил был прав, и Нина просто услышала об Оксанином папе там, в доме инвалидов, услышала, а невозможная штука – память – сохранила эту информацию в себе, чтобы потом выложить, словно козыря из рукава. И никакой мистики, никакой тайны, по крайней мере с этой стороны.

Жизнь текла своим чередом, такая, какая она есть. Оксана с Наташей посменно трудились в «Буке», чтобы иметь возможность приглядывать за Ниной. Никаких странностей не наблюдалось, хотя каждый раз, когда кто-то спрашивал Булгакова, Оксана непроизвольно вздрагивала. Но ведь винить её за это совсем нельзя…

Глава 31

– Ты радоваться должен, – буркнул Михаил, сбрасывая с плеча руку Оливьера.

– А я вот не радуюсь.

– Другой, наверное, счастлив.

– Не знаю, я не спрашивал, – досадливо произнёс Оливьер. – Я хочу поговорить об этом.

– О чём об этом?

– А то ты не понимаешь? Я о них хочу поговорить. Мне её не хватает.

– Но Катя-то ведь не исчезла. Пусть она сейчас Оксаной зовётся, но она-то существует.

– Ты по …своей Оксане скучаешь? – понял Олив.

– Нет никакой моей Оксаны. Да и не было никогда.

– Нет, была. Мы оба её знали. Мы говорили с ней, значит, она была. Не может быть, чтобы её не было.

– Это только Катина фантазия.

– Ты мне об этом говоришь? Ты – мне? Тот, которого многие сами считают фантазией, тому, в которого вообще никто не верит?

– Но Оксаны и в самом деле нет. Понимаешь, нигде нет. Кроме моей памяти. Я так надеялся, что это Катя не настоящая, – простонал Михаил и осёкся… - Прости.

– Ну, вот дела совсем плохи, раз ты у меня прощения просишь.

– Нет. Они не плохи, они ещё хуже. Мне нужна Оксана, я хочу, чтобы она была. Это несправедливо, что её нет.

– А давай вернём её, – предложил Олив.

– Как это? А Катя? То есть эта Оксана, другая.

– И Оксану вернём, и Катю оставим, я попрошу Другого, он поможет.

– Но так нельзя, это невозможно, – отрицательно завертел головой Миша. – Да и Первый не позволит.

– А ты подумай, потоскуй, пострадай, послушай, как там Катя внизу мучается. Может, поймёшь что-то.

– Первый всё равно Первый, он не может быть не прав.

– Ты не смог этого даже Кате объяснить, а мне и подавно. Ты подумай, а потом приходи, Другой придумает способ вернуть твою Оксану.

– Нет, я против Первого не пойду. Его мудрость безгранична, и нам порой непонятна… Потому что он Первый. Он был с Ним тогда.

– Вот именно, – прервал Оливьер. – Непонятна. А кому нужна такая непонятная мудрость. Ты страдаешь. Катька страдает. Миллионы страдают от его непонятной мудрости и мудрости его… начальника.

Михаил упрямо сжал губы. Нет, он не поддастся на эту наглую оливовскую провокацию. Да как он, Олив, вообще смеет так говорить! Да как он, Михаил, может вообще такое слушать.

Олив ушёл. А Михаил ещё долго смотрел ему вслед и думал о том, что никогда раньше Олив не позволил бы себе подобных слов в присутствии ближайшего соратника Первого. Значит в нём, в Михаиле, появилось что-то такое, что предоставило Оливу право так с ним разговаривать. И уж если Олив в нём разглядел это отступничество, то Первому и глядеть не надо, он и с закрытыми глазами всё поймёт. И Михаил заплакал. Он плакал от жалости к себе, такому, каким он был раньше и каким уже никогда не сможет стать вновь, он плакал от жалости к Первому, который, как оказалось, не может быть уверен даже в своих ближних, он плакал от жалости к Оксане, той, которая не существовала на самом деле, он плакал от жалости к той, другой Оксане, которая была достойна его жалости и которую он жалел меньше всего. И слёзы его капали на землю тёплым весенним дождём.

***

Михаил всё больше и больше погружался в себя. Конечно, он продолжал усердно трудиться наравне со всеми, ни разу, ни одного дня он не позволил себе увильнуть от своей, в общем-то, любимой работы. А Первый как будто и не замечал того, что происходило с Мишей, напрасно тот беспокоился и переживал. И эта, как казалась Михаилу, невнимательность, граничащая с безразличием, порождала ещё большие сомнения в его метущейся душе. Он всегда и во всём верил Первому. А, собственно, почему? С чего он взял, что Первый всегда прав? Кто, собственно, сказал ему об этом? Ведь он тоже может ошибиться, как и все. Но ведь Первый не все, на то он и Первый. Или может?.. Только глупец не знает сомнений, а Первый отнюдь не глупец. Он сомневался, сомневался и … сделал неправильный выбор. Пусть такого раньше никогда не случалось, а вот теперь взяло и случилось. Первый ошибся. И он, Михаил, обязан указать ему на эту оплошность, пока Другой своими силами не начал стараться исправить её.

***

С весной Оксана будто ожила. Мир хоть и не заиграл всеми красками, но быть для неё чёрно-серым определённо перестал. Она всё помнила, и всё понимала. Магазин, её магазин, дарил радость. Она входила в его двери словно во врата Рая, хотя в Рай уже больше не верила. Книги были для неё не просто товаром, не способом наживы и обогащения, не работой, не листками бумаги, зажатыми в тиски картона, книги были её дыханием. Она пахла книгами. С любовью она дотрагивалась до романов и стихов, касаясь их бережливо и нежно-нежно. И только одной книге не находилось места в её магазине.

– У вас есть Булгаков? – спросил покупатель. Оксана привычно вздрогнула, но заставила себя улыбнуться.

– Да, – она указала на полку с книгами.

Покупатель уставился на полки. Оксана уставилась на него. Её щека слегка дёргалась. Она ждала, отдавая себе отчёт в том, что ждёт того, кто больше сюда никак прийти не может. Нечего ему больше здесь делать.

– Почему же нечего, – повернулся к ней лицом покупатель.

– Олив, – прошептала Оксана и невольно перекрестилась. Она не отдавала себе отчёта в том, почему вдруг решила осенить себя этим знамением, но тем не менее она это сделала. И тут же застыдилась. Она, нет, не обижена, нельзя назвать её состояние таким неумным словом. Просто она больше не принадлежит к тем, кто доверяет. Слишком уж несправедливо с ней обошлись. С ней. С папой. С другой Оксаной.

Покупатель удивлённо на неё посмотрел:

– Вы меня что ли испугались?

Оксана поняла, что ошиблась. Приняла нежелаемое за действительное.

– Это я так, о своём, померещилось, – залепетала она.

Покупатель кивнул, потому что продавец была хорошенькая, а хорошеньким многое прощается в этой жизни.

– Выбрали что-то? – спросила она. Уж лучше заговорить его Булгаковым, отвлечь от своей странной персоны.

– Да, я собственно, давно выбрал, – покупатель протянул руку и снял с полки «Театральный роман». – А что вы делаете сегодня вечером? Может, сходим куда-нибудь вместе?

Оксана замерла. Никуда она с ним не пойдёт. А вдруг он тоже кем-то послан? А вдруг он, вообще, не существует и является плодом её разыгравшегося воображения. Она отрицательно закрутила головой. Но неугомонного покупателя это не остановило:

– Вы что замужем? – недоверчиво спросил он. Как будто Оксана априори не могла быть замужем.

– Нет, – проблеяла она.

– У вас дома семеро по лавкам плачут? – продолжил допытываться покупатель.

– Да не какие семеро с ложкой у меня дома не плачут, ни по лавкам, ни под лавками, ни вместо лавок.

«Хороша девка,» – восхитился покупатель и даже немножко зарделся от восторга.

Оксана опешила от самой себя. Прислушалась. Нет, это она, Оксана, та самая, никакой другой Оксаны, кроме неё тут нет.

– Значит вечером встречаемся? – уточнил покупатель.

– С кем? – уточнила Оксана.

– Друг с другом, – засмеялся покупатель.

– Нет! – засмеялась Оксана.

– Опять сорок восемь, – возмутился покупатель. – Отчего же нет-то?

– Хорошо, – неожиданно для всех согласилась Оксана, видно, весна и гормональный всплеск сделали своё дело. – Только встретимся у меня дома, никуда не пойдём, ни в кафе, ни в театр, ни в больницу…

– В больницу-то зачем? – удивился покупатель. Не услышав ответа, добавил:

– А меня Женя зовут. Евгений то есть. А ваше имя позволите узнать?

– Позволю, – величественно кивнула Оксана. – Меня Катя зовут.

Она прислушалась к себе. Зачем соврала? А вдруг подосланный? Пусть Наташа с Ниной на него глянут. Втроём уж они как-нибудь выведут его на чистую воду.

– Хорошее имя, – кивнул Женя.

– Спасибо, – улыбнулась Оксана и подумала: «Хорошее, жаль, что не моё.»

***

Михаил проходил мимо Первого, не опуская глаз, он всё ждал, что тот увидит, заметит, разглядит его тревоги и смятения. Заметит и снимет. Одним словом, одним жестом, одним прикосновением. Михаил отчаянно хотел стать прежним, не сомневающимся. И отчаянно боялся, что станет таким.

Глава 32

Евгений оказался не только пунктуальным человеком, но и умеющим произвести правильное второе впечатление мужчиной. Нет, он не принёс охапку дорогих цветов, он даже недорогих цветов не принёс, ни одного даже самого малюсенького живого цветочка, мёртвого, правда, тоже. Зато он принёс духи с ароматом… книг. Оксана в принципе не знала, что такой аромат существует в тонком мире парфюмерных композиций. Но тем не менее он, оказывается, существовал. Аромат пах ею, Оксаной, он оттенил и вознёс её собственный запах туда, где царила магия, в воздушный, невидимый, но реально существующий мир. И этот мир наполнился Оксаной, как наполняется бытовым газом кухня при утечке метана… или пропана, Оксана так и не выяснила, какой именно газ подаётся в наши кухонные плиты. Но она твёрдо знала, что это газ не имеет запаха, что его специально старательно одоризируют. Но она, в отличие от газа, и раньше тонко, едва заметно, пахнущая книгами, наконец-то нашла в этом призрачном существующе-несуществующем мире ароматов себя. Теперь весь мир, её мир, пах ею, она царила в своей квартире, она занимала собой абсолютно всё пространство. И Евгений глядел на неё, вдыхал этот чарующий запах и покорялся ему и ей. Наташа, вышедшая из своей комнаты, удивлённо смотрела на Оксану, не понимая, что заставило ту так мгновенно преобразиться, из хорошенькой застенчивой молодой женщины в царицу мира, которой отныне подвластно всё.

Завершающие ноты этого волшебного аромата чудом долетели и до спящего тревожным сном Михаила, он вздрогнул и застонал во сне. Теперь Михаилу часто хотелось спать, и он не противился этому желанию, потому что во сне можно было не думать. Во сне всё было, как раньше, просто и понятно, не было метаний и сомнений, за которые наяву приходилось стыдиться.

***

Наташе тоже понравился Евгений. Весёлый, сильный, симпатичный мужчина, общительный и неглупый. Он слегка смущался, ещё бы впервые в чужом доме, когда на тебя нацелено пристальное внимание двух милых женщин, но не до неуклюжести и смешных оговорок. А главное – в нём не было никаких, ну абсолютно никаких странностей, он был обычным человеком, и это не могло не радовать подруг. Похоже, их жизнь и вправду постепенно налаживалась.

***

Налаживалась! Налаживалась! Налаживалась! Олив злился, как никогда. Кате, тьфу ты, Оксане, той самой женщине, которая смотрела на него восторженно-восхищённо, которая смущалась и алела щеками, которую он целовал и от которой даже падал в обморок, понравился какой-то там Евгений. Ничем, абсолютно ничем не выдающийся человек. Работяга. Хорошо, работяга, любящий Булгакова. Он работал шофёром-дальнобойщиком. Ну как Кате – его Кате – мог понравиться дальнобойщик? Он же… мужик. Обычный мужик. Правда, зарабатывает он хорошо, нормально так зарабатывает. И даже если бы Оливу удалось вбить в Катину голову презрение к беднякам, на её отношении к этому порядочно зарабатывающему мужику никак бы не отразилось.

Олив злился, потому что его самолюбие страдало, никаких других причин злиться на Оксану у него не было. Ну, не могла же она ему понравиться в самом деле. Оливьер не способен ни на какие человеческие чувства попросту, и если там, в этом заштатном городишке, ему на какие-то минуты показалось, что он всё-таки способен, то это ведь только показалось и никак иначе.

«Креститься надо, когда кажется,» – вспомнил он свои собственные слова и от досады сплюнул прямо на прозрачный пол. Легче от этого не стало. Но Олив сообразил, отчего ему может стать легче. Михаил. Он уже заронил сомнения в душу этого праведника, надо постараться укрепить их, расшатать все устои, коими жил Миша. От этого должно полегчать. Непременно.

***

Оксана смущённо радовалась жизни и весне. Ей самой её счастье представлялось невозможным и незаслуженным. Ещё совсем недавно она была больна, она потеряла отца и да, да, подругу, пусть даже выдуманную, но близкую и дорогую, а теперь она непростительно счастлива. Да разве она может быть счастлива? Разве она имеет право на счастье? Она должна скорбеть и придаваться грустным воспоминаниям долго, вдумчиво, серьёзно. А она счастлива, легкомысленно и ни на что не похоже. Никакого Олива больше нет, как нет и Михаила. Да и не было их вовсе, они ей тоже померещились, как и Оксана. И не станет она больше вздрагивать при упоминании фамилии Булгаков. Писатель как писатель. Хороший. Только мёртвый уже. Незачем о нём думать.

***

Оливьер подходил к Михаилу уверенным широким шагом. Соперничать по широте с шагом могла только улыбка на его обычно хмуром лице.

– Так что там насчёт моего предложения? – осведомился он.

– И не думал даже, – опустил глаза Михаил. И тут же понял, что соврал. Понял это и Олив, усмехнулся.

Михаил отвернулся, желая показать, что разговор окончен. Но от Олива так просто не отделаешься. Раньше, тот прежний Михаил, легко мог поставить зарвавшегося Оливьера на место, потому что на Михайловой стороне были и истина, и свет, и любовь, и Первый. А теперь Михаил был один, униженный своими собственными мыслями, растоптанный своей собственной совестью. И где-то там, глубоко внутри, в Михаиле и в самом деле созревал, накапливая ядовитый гной, ячмень злости на Первого, который обманул, да, да, обманул его. В чём мудрость и справедливость Первого, если они причиняют такую боль? А дальше и выше Миша даже думать боялся. «По плодам их узнаете их» – вспоминал Михаил, и гной внутри всё пребывал и пребывал, жаждая прорваться на свободу.

***

А для Оксаны и в самом деле настали хорошие дни. Когда-то, ещё в те времена, когда Оксана была Катей, а у Кати была близкая подруга другая Оксана, Катя написала роман. С точки зрения Кати роман был обычным, он ничем не мог выделиться среди других романов того же жанра, в котором он был написан. Впрочем, иногда, в светлые Катины деньки, он ей очень нравился, прямо-таки очень, но чаще всего, в плохие Катины дни, коих было гораздо больше, чем хороших, он вызывал у неё стыд, а порой и даже отвращение. В итоге она придумала ему говорящее название. Она назвала его «Самый бездарный роман», а Оксана, не спросив её разрешения, издала его, сама, за свой счёт. Издала, да и выставила на продажу в их «Буке». Естественно, естественно для Кати, романом никто особо не заинтересовался, сама Катя так и не продала ни одного экземпляра своей выстраданной и выпестованной книги, зато Михаил, пока они с Оксаной дружно предавались осенней хандре, ухитрился всучить кому-то аж целых пять экземпляров её «Самого бездарного романа».

И вот теперь совершенно неожиданно на её мобильный телефон позвонило прошлое… «Ваш роман принесёт ещё вам сюрпризы», – сказал Воланд Мастеру. Оксане никто такого не говорил. Да и не хотела бы она ни за что на свете встретиться с Воландом, даже ради того, чтобы услышать такие долгожданные для начинающего писателя слова, нет, не хотела, хватило с неё и встречи с Оливом. Олив… ей одно время даже казалось, что она в него влюблена. Только её странной болезнью и можно объяснить это. Разве кто-то в здравом уме может обратить внимание на Олива? Борец с бедностью. Надо же, что наплёл.

А теперь Михаил, минуя время и пространство, словно для него их и не существовало, сказал ей слова, подобные воландовским. Оксане показалось, что она ясно услышала Мишин переливчатый голос в своей квартире.

Звонил актёр, имя которого Оксана без благоговения даже произнести не могла, совершенно случайно он прочитал её роман, телефон автора ему с трудом, но отыскали в издательстве. Актёр, как это нередко бывает у актёров, хочет попробовать себя в режиссуре, ему необходимо Оксанино согласие, чтобы начать работу над фильмом, в основу сюжета которого будет положен её «Самый бездарный роман». Он просил разрешения и предлагал денег.

Конечно, Оксана согласилась, она бы и бесплатно согласилась, не надо ей никаких денег, лишь бы героев своих увидеть, оживших. Это ли не чудо, которого она так ждала? Это ли не ответ самой жизни на её вопрос, заслуживает ли она счастья? Она не должна страдать, говорила себе Оксана. Разве оттого, что она страдает, её папа вернётся к ней живым и здоровым? Нет, не вернётся. Никогда уже больше она не возьмёт в свою руку его, тёплую и живую. И зачем в её голову Олив насильно совал самые неприятные моменты из их с папой жизни? Папа плохой? Разве папа может быть плохим, если он папа? Не будет она их помнить. Она будет помнить только хорошее, и она справится. Этим хорошим она и справится.

А как же Оксана? Когда-то у неё была Оксана, та, другая, сильная, смелая, боевая. Нет, и Оксаны у неё никогда не было. Это она сама была Оксаной. Все Оксанины черты есть в ней самой. Это она такая решительная, настойчивая и упрямая. Она добьётся всего, что хочет. Та, другая, научила её этому. Теперь она будет жить своей жизнью, жизнью, ранимой и хрупкой женщины, которая в тяжёлые дни – а они ещё будут, куда же без них – вытащит себя за волосы, подобно барону Мюнхгаузену, из самого топкого болота.

Глава 33

Дни шли вперёд за днями. Нагло, упрямо, настырно. Первый молчал и делал вид, что ничего не случилось. А, может быть, для него и правда ничего не случилось. Что для Первого какой-то там Михаил и его страдания? У него этих Михаилов полно, не страдающих, а весёлых и благодарных. Михаил думал и стыдился, а потом всё равно снова думал, и снова стыдился, и снова думал, он уже не мог об этом не думать. Он сознавал, что этим самым отодвигает себя от Первого и всех остальных, тех, которые любят Первого и которых любит он.

А ещё этот Олив приходил чуть ли не каждый день и подначивал, точил, словно вода камень. Михаил, и без того нервный, нервничал всё сильнее и сильнее. И наконец настал тот день, когда Миша понял, что он уже не в силах сдерживать себя. Либо он согласиться с Оливом, либо сойдёт с ума. Выход один. Уйти, убежать, унестись. И Миша пошёл к Первому.

– Отпусти меня, а? – жалостливо прошептал он. – Не могу я здесь, истомился весь.

– Куда ты пойдёшь? – строго сдвинул брови Первый. – Разве тебе есть куда пойти?

– В больницу снова пойду. Работать буду, как все люди.

– Работать. Болеть. Умирать.

– Жить.

– А сможешь?

– Всё лучше, чем…

– Чем что?

– Ничего. Отпусти, пожалуйста.

– Иди. Я отпрошу тебя. Он никогда вам не отказывал. Выбор всегда за вами.

– А…

– Я помогу первое время. Конечно, я помогу.

– Благодарю тебя, Первый.

Первый вздохнул и махнул рукой, как-то обречённо.

И Михаил ушёл, навсегда покинул свой уютный дом, в котором обитал с момента своего появления на свет. Ушёл, чтобы не предать, чтобы не стать подлецом, чтобы видеть в отражениях вод себя, а не подонка.

***

И он снова оказался в знакомой больнице. Почему он выбрал этот город? От больных воспоминаний нужно бежать, как от чумы, от проказы, от лихорадки. Нет, Михаил, видимо, решил добить себя, подобно ему поступают и некоторые люди, когда слушают печальные, практически заупокойные, песни, находясь в унылом расположении духа, вместо того, чтобы плясать под весёлую музыку. Ведь доказано, что танцы помогают даже предотвратить болезнь Альцгеймера, а что уж о хандре-то говорить.

А Михаил и не стремился лечиться, пользуясь тем, что внешность у него в этот раз была другая – сам так захотел – он часто наведывался в знакомый магазин, перебирал книги и смотрел на Катю. Катя… он всё ещё её так называл. Ну, не мог он считать эту женщину Оксаной, ведь Оксана, его Оксана, была другой, шебутной, вспыльчивой, смешливой. Эта та Оксана должна была остаться… Нет. Он не поддался Оливу, нет, ни в коем случае. Он не хочет вернуть Оксану, то есть хочет, конечно, но не так. Он хочет, чтобы она была, и в тоже время не хочет, потому что понимает, что просто так, безо всяких условий она не вернётся, как раньше уже не будет, да и не нужно ему, чтобы, как раньше, ведь Оксана была не здорова, больна была Оксана. В общем, Михаил сам запутался и терзался от того, что запутался. Так близкие умершего человека, который долго и сильно болел, желают его возвращения, но уже не больным, и, конечно, не умершим. И когда они, страдая, просят небеса вернуть им человека обратно, кого они в самом деле хотят увидеть? Память то и дело подсовывает счастливые моменты. Эти моменты им нужны. Они хотят увидеть прошлое и остаться в нём, пусть даже переживать один и тот же день заново миллион раз, если в этом дне будет дорогой им человек, они согласны и на это. Сначала. А… потом?

***

Вот Катя улыбается, вот смеётся, вот поправляет волосы, вот что-то говорит, почти шепчет покупателю. Всё такая же робкая, застенчивая, но уже забывшая. Она, похоже, счастлива. У неё есть любимая работа, мужчина, который ей нравится, даже подругу себе новую завела – Наташу. Что Нину забрала из интерната, молодец, в доброте ей не откажешь. А та Оксана, интересно, сделала бы такое? Наверняка, сделала бы. Она добрая, только не любит показывать. Самому ему с этим не справиться, и он решился.

– Девушка, а вы не подскажете, чтобы такое почитать скучающему одинокому мужчине? – Михаил улыбнулся и посмотрел в её зелёные, такие бесценные глаза.

Оксана, как и следовало ожидать, засмущалась от такого пристального взора.

– Какие жанры вам нравятся? – улыбнулась она кончиками губ и слегка зарделась.

– А вот это, что за книга? Интересная? – Михаил указал на «Самый бездарный роман»

– Наверное, по ней собираются снять фильм, наверное… – ещё больше смутилась Оксана.

– Никогда не видел раньше книг этого автора. Екатерина Невольная. Это псевдоним, как вы думаете?

– Да, да, псевдоним. Автора на самом деле зовут, как меня. Оксана.

– У вас очень красивое имя, Оксана. Как у Гоголя.

– При чём тут Гоголь, его разве Оксана звали? – неожиданно рассердилась Оксана, и сразу же стала похожа на ту, другую, Оксану. Михаил только, что рот не открыл от удивления, не ожидал такого.

– Это я написала эту книгу. Я. И Гоголь тут совершенно ни при чём. И его Оксана тоже. Меня так папа назвал. У вас всё ко мне?

– Простите, я не хотел, – промямлил Михаил. – Не думал, что вы так странно отреагируете.

– Это вы простите, не знаю, что на меня нашло. Не люблю, когда меня с кем-то сравнивают. Я одна, такая, какая есть.

– Я тогда возьму книгу, конечно, – улыбнулся Михаил. – И автограф у автора.

– Как подписать? – Оксана снова зарделась и стала похожа на саму себя, смущённую скромницу.

– Михаилу.

– Ми-ха-и-лу, – старательно вывела Оксана красивым почерком. Не вздрогнула, не удивилась. Мало Михаилов на свете белом? Пруд пруди. Всё правильно. Это вам не Олив какой-нибудь. Борец с бедностью.

– Может, кофе как-нибудь вместе попьём? – решился Михаил.

– Кофе? – переспросила Оксана. И, глядя на её выражение лица, Михаил понял, откажет. Такие всегда отказывают. У неё же теперь есть Евгений. Непременно откажет. И нет у него больше никакого способа, чтобы подобраться к ней поближе и понять, сможет ли он с её помощью излечиться от своего… неверия. Михаил сознался самому себе. Он больше не верит Первому, даже больше – он в Первого больше не верит. Не верит в того, кто выше Первого, хотя и видел Его, а не верит. И такое, оказывается , бывает. Не верит в справедливость и мудрость этого мира. Всё случайно, и всё зря. Михаил стал человеком. Даже больше того, отчаявшимся человеком, а такой способен на многое: и на воскрешение из пепла, и на окончательное падение в бездну.

***

Оксана неожиданно согласилась. И призналась самой себе, почему согласилась. Он попросил автограф, а она всё-таки тщеславна. Не согласится, а он возьмёт и уйдёт навсегда. И ничего хорошего о её книге не скажет. Не только ей не скажет, а вообще никому. А так…

Ей хочется признания. Ведь всем хочется. Это повышает значимость человека в его собственных глазах, это делает жизнь непустяшной. Может, будь у Оксаны ребёнок, не нуждалась бы она в подтверждении собственной значимости. Женщине достаточно родить, и она уже королева мира. А у Оксаны никакого ребёнка нет. Есть магазин. Наташа. Нина. И Книга теперь тоже есть. И значимость есть. Ведь всё хорошо уже. Всё хорошо. Жизнь складывается. Она превозмогла и боль, и заболевание. Она самостоятельная женщина. Она учится быть самостоятельной. Она учится понимать и прощать Небо за его несправедливость. И когда-нибудь у неё получится простить.

***

Они сидели в кафе, Оксана, уже успокоившаяся и понявшая, что все окружающие люди не являются плодом её больной фантазии, не спешила знакомить с Михаилом Наташу с Ниной. Ещё сочтут её легкомысленной, а про значимость она им сказать не сможет. То есть сказать то, конечно, сможет, но объяснить так, чтобы они правильно поняли, нет.

Михаил разглядывал черты знакомого лица и грустил недоброй грустью. Может, зря он всё это затеял? Чем эта Оксана ему поможет? Хуже бы не стало. Он говорил с Оксаной об Оксане. Она охотно рассказывала о себе, о детстве, о маме, которая умерла, рожая её на этот свет, о папе.

– Папа умер не так давно. Это моя первая страшная потеря. Маму я не знала. И знаете, что я вам скажу: я не готова терять. Совсем. Ни сейчас, ни потом. И в сто лет не буду готова. Смерть несправедлива. Эта несправедливость меня убивает. Ведь есть же люди, которым лучше было бы умереть, а они живут.

– Кто, например? – заинтересовался Михаил. – Проститутки и наркоманы?

– Почему? – отрицательно закрутила головой Оксана. – Наркоманы вылечиваются. Проститутки выходят замуж и рожают детей.

– Понятно. Их ты значит готова простить.

– Они не просят у меня прощения. Эта их жизнь. Поганят, как хотят. Хотят гибнут, хотят возвращаются к нормальной жизни.

– А ты помогла хоть одному из них вернуться к нормальной жизни? – полюбопытствовал Михаил.

– А почему я должна им помогать? Это их выбор. Они не калеки в конце-то концов. Со своими тараканами в голове каждый должен бороться сам.

– Правда, сам? – округлил глаза Миша. – А если не получается вырваться?

– Я не представляю, чем я могу им помочь. А вы? – напустилась Оксана и сразу же стала похожа на ту, другую. – Вы что ли помогаете?

– Я стараюсь, по мере сил, – скромно ответил Михаил. – А кто тогда заслуживает смерти?

– Убийцы. Террористы. Те, кто обижает детей, конечно.

– То есть ты считаешь так: утром убил – вечером умер?

– Можно и не вечером. Можно до того, как убил. Как только мысль об убийстве появилась.

– Странная ты. А если он потом передумает?

– С чего бы? – удивилась Оксана. – Такие обычно не передумывают.

– А твой взял, да и передумал, засовестился в конце.

– Кто мой?

– Твой гипотетический преступник.

Оксана насупилась:

– Ну хорошо. Утром убил – вечером умер, я согласна и на такое.

– А когда же ему каяться, если он к вечеру умрёт? Ты совсем не оставляешь времени для спасения его души?

– Вы меня совсем запутали, – потрясла головой Оксана. – Значит, вы считаете, что всё, что происходит правильно и к лучшему?

Михаил вспомнил, как он очутился здесь, и тихо ответил:

– К сожалению, нет, раньше считал, а теперь, – он досадливо махнул рукой. – Я утратил веру, и от этого мне тяжело.

– Вы тоже кого-то потеряли? – поняла Оксана.

– Потерял, – вздохнул Михаил. – Себя.

Оксане моментально стало его жалко. Она растерянно посмотрела по сторонам, как будто надеясь найти спасение где-то рядом, за соседним столиком.

– Не всё так плохо, поверьте. Я, конечно, не очень люблю все эти фразы про дождь и радугу, но знаете, со временем действительно становится легче. Нужно просто пережить, поплакать, повыть, но при этом всегда верить, что утро наступит. Оно всегда наступает, – он положила свою ладонь на его руку. – Верьте мне. Я это пережила. Ещё недавно, совсем недавно, я считала, что жизнь моя закончилась, а теперь… я радуюсь.

– В самом деле? В самом деле радуешься?

– Да. Я встаю утром и радуюсь. Я поняла, что от моих страданий мало проку. Папу они не вернут. И вряд ли он там счастлив от того, что я здесь плачу.

– Там? Ты всё-таки веришь в там?

Оксана удивлённо распахнула глаза:

– Значит, верю. Ведь я же это сказала. Значит я верю…

***

Оксана пришла домой в достаточно растрёпанных чувствах. От разговора, произошедшего в кафе, остался какой-то непонятный осадок. Неприятный? Нет, прислушалась к себе Оксана. Приятный? Опять-таки нет. Что-то непонятное было в этом разговоре, что-то смущающее её душу. Мужчина показался Оксане симпатичным, но, конечно, ни о каких далеко идущих последствиях этого знакомства она не задумывалась, попили вместе кофе и ладно. Он всё-таки почти поклонник. А у неё есть Евгений, они уже почти что встречаются. Правда, нерешительная сторона Оксаны ещё водит парня за нос, то приближая к себе, то отталкивая равнодушно, но решительная сторона уже сказала своё «да». Наташа откровенно одобряла Женю, Нина с ним ещё не встречалась, но Оксана была уверена, что и Нине он понравится. Главное, чтобы наличие у Оксаны Нины не оттолкнуло Евгения. Если Нина напугает парня, то парень явно не тот, кто нужен Оксане.

– Знаешь, – сказала Оксана Наташе. – Мою книгу сегодня купили. Первый раз… после Миши. И даже автограф взяли. Смешно, у меня и автограф.

– Ничего смешного, скоро фильм выйдет, ещё не раз придётся расписываться.

– Ну фильм выйдет нескоро, если, вообще, выйдет. В кинематографе всё так неопределённо, – вздохнула Оксана. – Как и в жизни.

– Ты опять затосковала? – запереживала Наташа.

– Нет, просто этот покупатель, он меня позвал кофе с ним попить.

– И ты пошла? – оторопела Наташа. – А Женя как же?

– Просто кофе. Отказать было неудобно. Он книгу взял и вообще, – неопределённо махнула рукой Оксана. – Женя тут ни при чём.

– Так что с ним не так?

– Он заставил меня думать, даже больше – оправдываться за то, что я думаю. И мне показалось, что я думаю неправильно.

– Что неправильно ты думаешь? – не поняла Наташа. И испугалась. Она всё время боялась за Оксану. Постоянно. С того самого дня, когда Олив с Михаилом рассказали ей об Оксаниной болезни. То есть сначала она, конечно, боялась не за Оксану, сначала Оксаны она боялась. Но потом, когда Оксана, уже излечившаяся, пришла, чтобы забрать Нину и Наташу заодно, она боялась за неё. Потому что жалела. А потом ещё и полюбила.

– Нет, нет, – правильно поняла её Оксана. – Болезнь не вернулась. Они и правда мне помогли. Олив и Михаил.

– Ты что? Простила их? – удивлённо-радостно посмотрела Наташа. – Ведь ты говорила, что это они во всём виноваты, они…А я тебя разубеждала. Они и в самом деле хотели помочь. Даже этот… Олив, братец мой названый. Они приходили ко мне потом, просили совета как… у человека. Почти всемогущие, по нашим меркам, и такие беспомощные перед твоей болезнью.

– Да. Помочь.

И снова Оксана смотрит перед собой невидящим взором, как бывало когда-то. И снова этот взгляд пугает Наташу. Нина, приехавшая на коляске, смотрит на женщин, потом берёт Наташу за руку и уводит из комнаты. Оксана остаётся одна. Она вспоминает. Она Катя. Катя, которая в автобусе думает о своём отце. Она хочет рассказать о нём Оксане. Но Оксаны нет рядом, её нет на соседнем кресле. Она внутри её, Кати. Она всегда была внутри. «Почему вы не назвали меня Катя?» Папа лежит на полу с перекошенным лицом. Обширный инсульт. Катя выходит на остановку возле больницы. Она ждёт автобус. Ей холодно и страшно. Она одна. Совершенно одна. Ей нужен кто-то. И этот кто-то появляется. Оксана.

Соседка. Что-то не так. Оксану увозят. Или это Катю увозят? Где папа? Какая-то больница. Сколько? Дом. Всё хорошо. Она выздоровела. Где папа? Она Оксана, кто же ещё? Нет никакой Кати. И папы нет. Дом инвалидов. Нет, Оксана велит не забирать, им не справиться.

Больница. Всё хорошо. Она Оксана. Да, она понимает, что была больна, это от расстройства. Теперь всё хорошо. Соседка наблюдает. Всё хорошо. Обманули? Мы их обманули. Переехать подальше от соседки. Подальше, а то она догадается и снова нас разлучит.

Я – Катя. А я – Оксана. Смешно, что мы так похожи. Книжный магазин. «Бука». Олив. Михаил. Падший и настоящий. Молитва услышана. Кто? Непонятно. Уходите все. Я одна. Я хочу быть одна. Всё ложь. И Оксана. И Олив. И Михаил. Какой Первый? Какая мудрость? Папы больше нет. У Первого? Зачем? Не верю. Уходите все. Наташа. Нина. Всё хорошо.

Глава 34

Солнце хитровато заглянуло в окно, Оксана потянулась. Сегодня выходной. Наташа пойдёт на работу, а они с Ниной поедут на кладбище, к папе. Наймут машину и поедут. На права ей, наверняка, уже не сдать. Всё-таки в лечебнице лежала. Ну и что? Всегда найдётся кто-то, кто сможет отвести. Может, Жене позвонить? А что? Можно и позвонить. Он, вроде как… друг. На кладбище часовенка есть, и в неё можно зайти. Почему бы нет? Пора налаживать отношения с Первым. И тем, кто выше его. Михаил говорил, Он мудрый и добрый. А вдруг папа и правда у него? Кто знает? Михаил знал. Но она его выгнала, злая была, отчаявшаяся. Где теперь Михаил? Встретятся ли они когда-нибудь? Олив. Тоже хотел помочь, но со своим умыслом, конечно, как без него. А с Оливом они встретятся? А хотелось бы? Нет у Оксаны ответа на эти вопросы.

***

– А Михаил насовсем ушёл или как? – нахмуренный Олив предстал пред светлыми очами Первого.

– Ты сам знаешь, у нас если уходят, то насовсем. Как же иначе? И у нас насовсем уходят, и у них. Правила, они для всех одинаковые.

– Но Михаил же… особенный. Я думал у него привилегии, – нервно хихикнул Олив. Он всегда нервничал, когда разговаривал с Первым. Впрочем, когда он разговаривал с Другим, то нервничал ничуть не меньше.

– Ну какие привилегии, – вздохнул Первый, как показалось Оливу, устало. – Какие привилегии? Свобода, знаешь ли. А ты что тоже к ним хочешь?

– Нее. Совсем не хочу. Уж больно нервны они, болезненны, да и работать там надо. А я непривычный к труду.

– А ты ведь скучаешь по ней, вижу, что скучаешь.

– Ну скучаю. Перетерплю, – ощетинился Олив. И испугался. Нашёл перед кем щетиниться.

– Ничего, ничего, – понимающе кивнул Первый. – Иди. Мне уже тоже пора.

–А Михаил, он, как там?

– Ты о нём переживаешь? – усомнился Первый.

– Я и правда пойду, – заторопился Олив. – Пора мне.

– Иди, иди, – разрешил Первый и загрустил. Олив сразу это понял. Первый загрустил. О Михаиле. О ком же ещё может грустить Первый?

***

И день был неплохой, прямо сказать, хороший у Оксаны был день. Женя, естественно, не отказал. Нина себя хорошо чувствовала, поездка во всех смыслах прошла удачно. Оксане как-то легче дышать стало, что ли после посещения кладбища, на душе тихо, спокойно. За папу спокойно, за себя, за Нину, которая сидела в машине и чему-то таинственно улыбалась.

Почему-то в голову упрямо лезли мысли о Михаиле. Не о том, Михаиле, с которым намедни она пила не слишком любимый кофе в маленьком кафе, о другом. О том Михаиле, который говорил ласковые слова и увещевал верить Первому и его мудрости. Оксана и часовенку на кладбище посетила, впервые после выздоровления. Она помнила, как ходила в храм с Михаилом, когда была другой Оксаной и поездку в В. тоже помнила. Ведь это не Оксана ездила с Мишей туда, а она, она, она, она… А ведь Михаил любил её, осенило Оксану. Ведь он же говорил, что любит. А он не из тех, кто обманывает. Нет, не её он любил, он любил ту Оксану, которой она могла бы стать, но не стала. Его Оксана исчезла, навсегда исчезла, нет её нигде, хоть вечность будет её искать – не найдёт. Она так плакала о папе, с которым у неё всё-таки есть шанс встретиться, пусть не в этом мире, но в том, другом, обещанном Михаилом. А у Михаила нет шансов. Совсем. Он никогда и нигде больше не увидит свою Оксану, ту, которой признавался в любви. Боже мой! Он, наверняка, сейчас страдает. Приходит домой после своей неземной работы и бросается в слезах на кровать, потому что никогда. Никогда – это очень страшное слово. Оно теперь всегда сопровождает Мишу. Он просыпается от того, что это слово лезет в его сны, он засыпает, когда это слово, замучившее окончательно его рассудок, медленно тает в скорбной дымке. Ни– ког-да…

***

А Михаил и правда по-прежнему страдал. И снова идея общения с Катей, он продолжал так её называть, казалась ему ненужной и нелепой. Катя не вернёт ему Оксану. Пора смириться, уже пора, столько времени прошло. Даже Катя смирилась и простила. Она снова смотрит на мир радостно и тепло. Она даже его пыталась успокоить и примирить с существующим порядком вещей. Его! Того, кому всегда и всех приходилось убеждать и уговаривать. Что же делать? А что обычно делают люди, когда прежние их идеалы утрачены, а новые ещё не появились? «Вешаются,» – Михаил ясно услышал в голове голос Олива, как в былые времена. Услышал и… замер. Нет. Нет. Нет. Хуже этого ничего не может быть. Это конец, самый настоящий, окончательный и бесповоротный. Это нельзя. Это преступление против Первого, это преступление против Вселенной, это преступление против вечности… Михаил испуганно отошёл от зеркала, одной рукой схватил себя за вторую, как будто боялся, что если не будет держать себя в руках в буквальном смысле, то совершит непоправимое.

***

Олив затосковал. Олив не находил себе места, даже любимая работа его не радовала. Оказывается, и приятный труд может со временем надоесть. Ну что ему, Оливу, с того, что кто-то обидит очередного маргинала? Раньше, да, чего уж скрывать, наслаждался. Когда очередной поборник доброты и милосердия презрительно глядел на бедняка, просящего милостыню, просто в восторг приходил, даже подвизгивал от удовольствия, до чего ж приятно-то, когда всё происходит по-твоему. А теперь к своему стыду и удивлению Олив начал испытывать брезгливость к «своим деточкам», так он звал подопечных, которым ему удалось внушить презрение к бедным людям. До чего ж мерзкие создания. Оливу даже хотелось сделать с «деточками» что-нибудь этакое, чтобы они сравнялись с теми, кого презирают, на кого так свысока поглядывают. А лучше даже так, чтобы бедняки стали выше этих высокомерных зазнаек, чтобы те почувствовали какого это, когда на тебя поглядываю с отвращением и брезгливостью. Если бы это было в его власти, ах, если бы. Если бы этот дурачок блаженный Михаил согласился на его предложение. Сбежал. Сбежал ведь. Специально сбежал, чтобы не согласиться. Испугался, значит. Настырно в голову лезла Катя. Катя с её испуганными невозможными зелёными глазами, каштановыми волосами и вечным страдальческим лицом. А вместе с воспоминаниями о Катерине в голову лезли вопросы. Кто просил за неё? Откуда взялась эта полоумная Нина? И главный – основной – вопрос: что было бы с ним, Оливом, если бы исчезла Катя, а не Оксана? Кто из двоих на самом деле заслуживал жизни больше? «Оксана, конечно Оксана,» – шепнул ему михаиловский голос. – «Сам подумай, кому нужна эта плачущая рохля?» Олив испуганно оглянулся по сторонам. Один. Кругом никого. «Господи, что тут вообще происходит?» – выдохнул возмущённо Олив. «Как это по-человечески,» – услышал он в ответ слова, произнесённые незнакомым голосом.

***

– Я ухожу, – Олив поднял голову и посмотрел Первому прямо в глаза.

– Ты? – засомневался Первый. – А Другой уже в курсе этой радостной новости?

– Не в курсе, – буркнул Олив. – Да и ни к чему ему это, я уйду, а ты потом можешь ему рассказать.

– Натворил делов и в кусты, – хмыкнул Первый. – Когда вы уже научитесь отвечать за свои поступки сами? Как дети…

– А ты… хотел когда-нибудь уйти? – любопытство взяло верх над страхом.

– Я уже уходил один раз, сюда, – осторожно ответил Первый.

– Ах, да, я и забыл, что не такой, как я, – Олив поморщился.

– Уж точно не такой.

– Я вовсе не это имел в виду, – нахохлился Олив.

– Я понял. А теперь ты хочешь стать таким, каким был я, до того, как оказаться здесь.

– Да. Хочу. Что из того?

– Так ведь работать наааадо, – протянул Первый жалостливо.

– Буду.

– А если бедствовать придётся? – поинтересовался Первый.

– Стерплю, – процедил сквозь зубы Олив.

– Хорошо. Я поговорю. Раз тебе хочется.

– И больше отговаривать даже не будешь? – поразился Олив.

– А ты надеялся, что буду? Ты не уверен…

– Иди. Договаривайся, – буркнул Олив и убежал, отрезав себе путь к отступлению.

Глава 35

Михаил книгу прочитал. На самый бездарный роман она откровенно не тянула, он и бездарнее читал. И не только читал, но и видел собственным глазами, как некоторые люди легко и просто, словно им будет дан ещё один шанс, превращали свои жизни в самые бездарные романы.

Книга была несколько странной, то есть обычные люди, наверняка, сочли бы её определённо странной, и на вопрос понравилась ли, смущённо пожимали бы плечами и отвечали что-то смутное, а для Миши в его растрёпанном состоянии она была в самый раз, очень подходящее чтение. Интересно, а каким будет фильм?

Михаил поспешил в «Буку», увидеть, рассказать, обсудить, понять.

Оксана улыбнулась, увидев его, слегка порозовела от смущения.

– Здравствуйте!

– Я прочитал твой роман. Мне… понравился, то есть не совсем, но… он неоднозначный, и я, – залепетал он неожиданно для самого себя.

– Да, мне самой до сих пор странно, что с ним всё так вышло, я думала его и читать никто не будет, а тут целый фильм.

– Ты не думайте, он не плохой, а…

– Бездарный, самый бездарный, – засмеялась Оксана.

– Ты смеёшься, ты такая хорошенькая, когда смеёшься. Ты живёшь и радуешься несмотря ни на что, ты молодец, такое пережить и… – Миша оборвал себя на полуслове, поняв, что проговорился. Она, конечно же, всё поняла. Что теперь будет? Он в очередной раз обманул доверие Первого. «Не навреди,» – Миша застонал.

– Пережила что? Откуда вы знаете? Ведь вы знаете? – Оксана испуганно попятилась назад, увидев во взгляде Миши то, что она надеялась уже никогда больше не увидеть в этом мире. – Вы из них? Кто вы? Может быть, сам великий и таинственный Первый? Или вы... Он... Вообще...

–Великий... Таинственный... Ты ещё ужасный добавь, – горько усмехнулся Михаил и заплакал. Он сел прямо на грязный пол книжного магазина с восхитительным названием «Бука», согнул ноги, уткнулся носом в колени и заплакал. Он больше не был сильным мужчиной, не был он уже и ангелом, спустившимся с небес, чтобы охранять покой спящих, он был потерянным человеком, разочаровавшимся в своих идеалах и стоявшим на распутье, подобно всем известному витязю на картине Васнецова. Он плакал надсадно и надрывно, как человек плачет по покойнику, да он по сути и плакал по покойнику, по самому себе.

Оксана испугалась. Во-первых, она впервые в своей жизни видела плачущего мужчину, во-вторых, она так и не поняла, кто это перед ней, в-четвёртых… ЧТО ЕЙ СЕЙЧАС ДЕЛАТЬ??? Оставить магазин и бежать отсюда сломя голову? Куда бежать? Домой! Домой! К Наташе, к Нине!

Пока эти мысли молниеносно проносились в голове, рука уже сама непроизвольно потянулась к мягким пушистым волосам. Ладонь погрузилась в тепло и замерла.

– Всё хорошо, всё хорошо, – шептала Оксана, успокаивая, забирая, впитывая в себя всю боль мира. Ну, может и не всю боль мира, а Мишину боль она в себя точно впитала. Боль текла по её пальцам, рукам, туловищу, ногам и уходила куда-то в грязный магазинный пол, чтобы кануть в небытие…

***

– Всё хорошо, всё хорошо, – шептал Михаил, погружая ладонь в каштановые вьющиеся волосы.

Бледная слабая рука отталкивала его бархатную ладонь.

– Что хорошо? Что может быть хорошего в смерти?

– Ведь ты же веришь в Бога? Ты же веришь…

– Я? Я ни во что уже не верю. Папа умер. Я сошла с ума. Разве после этого можно во что-то верить? – она подняла на него глаза, полные боли. Боль лилась из них, текла по щекам, губам, подбородку, капала на наволочку и уходила куда-то в подушку. Вся подушка была пропита болью.

– Но ведь Он есть, – выдавил из себя улыбку Михаил. – Если есть я, Олив, Первый… Первый обещал мне. Всё наладится. Первый тоже мудрый, не такой мудрый, как…

– В чём мудрость Бога и в чём мудрость твоего Первого? Нет никакой мудрости, если мне так плохо. Как… как мне жить дальше? Можно ли вообще дальше жить после… всего?

– Но ведь другие же… живут?

– А я не буду. Наказывайте меня все. Ты. Твой Первый. Твой Бог. А я не буду. Я не хочу этот мир. Мне не нужен твой Первый. И Бог ваш тоже не нужен. Пусть больше не будет ничего. Пусть будет темнота… Пусть…будет…

И темнота наступила.

***

– Я не смог, прости, Первый, я подвёл тебя и любимого тобой. Она сломалась. Я не смог. Я… я не понимаю её… Она не верит…

– А ты бы поверил на её месте? – усомнился Первый. – Если бы не видел меня и пославшего меня?

– Конечно, – убеждённо закивал Михаил.

– Забери её неверие. Спаси её, ты ещё можешь это сделать.

– Как?

– Просто. Забери. Она поправится, её жизнь наладится и станет счастливой. А ты узнаешь, каково это верить, не зная. Верить слепо и безоговорочно. Просто верить.

– Я согласен.

– Быстро ты, – засмеялся Первый нерадостно.

– Я никогда в тебе не усомнюсь. Твоя мудрость безгранична, как безгранична мудрость любящего тебя, и меня, и Катю…

– Знаешь, многие на земле считают, что трудно быть Богом. Но ведь и человеком быть трудно. Не знаю, смог ли бы я поверить, если бы своими глазами не видел. А они… верят… Иди. Оксана поправится.

– Я не подведу тебя, вот увидишь, не подведу, – весело закричал Миша. И это был последний день, когда он чувствовал себя счастливым.

***

Они снова сидели на Оксаниной кухне. Оксана, Олив и Михаил.

– А ты-то как здесь? – устало спросил Олива Михаил. Ему было стыдно за то, что он расплакался, как девочка, абсолютно не подготовленная к самостоятельной жизни и внезапно, неожиданно для самой себя, оказавшаяся в большом городе.

– Так же, как и ты, – осклабился Олив. – Имею право.

– Да помолчите вы, – зло зашипела на них Катя. – Оба вы здесь нужны были больно.

Михаил улыбнулся. Как похоже на его Оксану она это произнесла.

– А мне-то теперь с вами что тут делать? Зачем явились? – насупила брови Оксана и вопросительно уставилась на Олива.

– Я за ним пришёл, – кивнул Олив на Михаила. – По-жа-лел.

– Пожалел? – не поверил Миша. – Да ну? Небо сейчас на землю рухнет. Пожалел. К тебе он пришёл, Оксана, к тебе. Ведь любит он тебя, хоть ни за что и не признается.

– Как любит? – опешила Оксана. – Разве он может кого-то любить?

– Некрасиво о присутствующих в третьем лице, – скорбно заметил Олив. – А если и люблю, что с того? Каждый сам в ответе за свои чувства.

– Но я не…

– Обманула, значит, – усмехнулся Олив. – Нельзя вам верить.

– Не обманула, не обманула, – горячо запротестовала Оксана. – Я была… сама не своя. Больна я была. И ты знал это. Я думала, что любила, каждый может ошибиться, я была искренна в своих заблуждениях.

– Знал, – грустно согласился Олив. – Но всё равно полюбил. Больную, убогую, странную… Я пойду…

– Куда? – удивился Михаил. – Тебе есть куда идти?

– А куда все идут. Рождаются, растут и идут. Вот и я пойду. Буду просыпаться по утрам, пить чай второпях, бежать на работу, на ходу придумывая причины, оправдывающие опоздания. Буду ждать выходных. Жить буду.

Оксана молчала, молчал и Михаил, растерянный вконец. Олив подождал чего-то маленько, а затем встал и ушёл.

– Мне, наверное, тоже пора…

– Зачем ты пришёл? – опускаясь на табуретку, спросила Оксана. – Зачем? Ведь ты говорил тогда, что приходил, чтобы помочь. И ты… помог… Я сейчас понимаю, что помог… И он тоже, как мог, – она кивнула в сторону двери, из которой минуту назад вышел бывший падший архангел Оливьер, некогда внушавший людям презрение к беднякам. Вышел, чтобы уже больше никогда не вернуться и не встретить на своём земном жизненном пути ни Оксану, ни Михаила, ни Нину. Он ушёл по весенним лужам, чтобы служить тем, кого всегда презирал. Олив прожил долгую жизнь, он даже позволил себе жениться, его любящая и любимая жена родила ему сына. Умер он в достаточно солидном возрасте, окружённый заботой родных. Надгробную плиту, под которой покоится его бренное тело, украшает простая надпись «воскресну».

– Он пришёл потому, что не знает, как жить дальше, – сказала Нина, вставая из инвалидного кресла. – Он отдал свою веру за твою. Теперь он страдает вместо тебя. Всё справедливо. Кто-то из них должен был узнать, каково это, быть человеком и жить по-человечески.

– Кто ты? – хором спросили двое.

– Ты думал, что я позволю Оливу проиграть спор? Никому нельзя верить, кроме себя самого.

– Другой?..

Черты Нининого лица исказились, превращаясь в хитрые черты Другого:

– Сюрприз, – улыбнулся он.

– Как? Как? Как? – испуганно зашептала Оксана.

– Нина умерла. Сама умерла. Не надо считать меня хуже, чем я есть. Я только временно занял её тело.

– А Первый? Он знал? – Михаил, дрожа, ждал ответа. Знал и не сказал?

– Первый для тебя Первый. А для меня просто Пётр. Я был ещё до него. Буду и после.

Михаил облегчённо выдохнул. Не знал. Слава Богу!

Другой поморщился, прочитав его мысли.

– Этот глупец пожертвовал ради тебя вечностью. Ты принимаешь его жертву?

– В каком смысле – принимаю? – не поняла Оксана. – А если не принимаю?

– Он вернётся домой. К нему вернётся его вера. Он будет и дальше жить в своём светлом мире, навсегда забыв и про тебя, и про свои метания, а ты…

– А я? – пролепетала Оксана.

– А к тебе вернутся и твои сомнения, и твои слёзы, и твой отчаяние. Ты должна будешь пережить это. Сама. Твоя вера спасёт тебя… или не спасёт.

– Но… Я не могу… Я не хочу… Я только-только стала счастливой. Я не хочу переживать это снова, пожалуйста…не надо, не заставляйте меня, – заплакала Оксана.

– Тебе решать. Моё дело предложить, твоё…

– Отказаться, отказаться, – страшным голосом закричал Михаил. – Я справлюсь. Я перестрадаю. Я научусь быть человеком. Я почти научился. Живи! Живи, пожалуйста! Оксана ушла, чтобы ты жила. Не делай её жертву напрасной!

Оксана молчала. Долго. Очень долго. Ей показалось, что она молчала целое столетие, прежде, чем выдать ответ:

– Я просто хочу быть счастливой.

– Значит… всё? – не поверил своему успеху Другой. – Всё остаётся, как есть.

– Всё! Всё! Всё! – закричала Оксана, растирая слёзы по щекам.

Кухня опустела.

эпилог

Наташа не поняла Оксану и не приняла её позиции, как Оксана ни пыталась её донести. Счастье за чужой счёт? Нет, она этого никогда не поймёт, хоть и любит Оксану. Наташа снова ушла работать в дом-интернат для престарелых и инвалидов. В скором времени она вышла замуж за одного из санитаров. Бледного худого мужчину с печальным взглядом, предпочитающего носить одежду только тёмных оттенков.

***

Евгений, которому рыдающая Оксана в тот же вечер поведала о всех таинственных и непонятных событиях, произошедших в её жизни, в отличие от Наташи, понял и принял её позицию, потому что любил по-настоящему, а любящие всё всегда понимают по-иному. Для справедливости есть суд. А для любящих есть только любимые. Фильм, снятый по Оксаниной книге, имел успех. Оксана с Евгением переехали жить в областной центр.

– А, знаешь, наверное, мы всё-таки предназначены друг для друга, – прошептал однажды Евгений. – Это судьба, иначе и быть не могло.

– Пожалуйста, не надо о судьбе. Это тяжело. Я и так часто думаю, не совершила ли я ошибку…

– Не буду, не буду, – потрепал её волосы Женя. – Я так рад, что ты осталась со мной. Ты сделала правильный выбор, тем более сам Михаил тебя поддержал. Не знаю, как бы я жил без тебя… Я не говорил тебе, но я … потерял свою любимую женщину… Её… убили… Однажды ночью мы возвращались из гостей… Её подрезали в парке… У меня даже телефона с собой не было… Какая-то девушка, которую мне, видимо, сам Бог послал туда ночью, в парк, вызвала скорую, помогла перевязать рану до приезда врачей. Моя любимая умерла в больнице, спасти её не сумели. Знаешь, я пообещал той девушке, что всегда буду за неё молиться. И молюсь. До сих пор. Я даже имени её не знаю. Просто прошу того, кто там, на Небесах смотрит на нас и улыбается, и плачет вместе с нами, беречь от любых невзгод эту самую девушку.

***

– Ты любишь его, дочка? – старик и молодая женщина сели на скамеечку под липу.

– Да. Люблю. Если раньше я сомневалась, то теперь нет. Люблю. Разве его можно не любить? – тряхнула каштановыми волосами женщина.

– И ты подождёшь? – солнце играло в свои игры, забавляясь стариковской сединой.

– Конечно, подожду, – утвердительно кивнула та, которую старик назвал дочкой. – Ведь он же придёт сюда? Все сюда приходят, рано или поздно. Я подожду. Сколько надо, столько и буду ждать.

– И дождёшься. Обязательно дождёшься. Потому что любящие друг друга всегда встречаются в конце пути…