Самое дорогое

Глава 1

Самое дорогое

Я иду по дороге, которая становится все уже и уже, петляет среди заросших по пояс кочек и неожиданно обрывается у кромки леса. Жарко. Отмахиваюсь от комариного писка берёзовой веткой. Сколько ещё идти? Заблудился, что ли? Мама говорила, за поворотом свернуть в лес, там тропинка. По ней метров пятьсот, и река должна показаться. А там вдоль берега, и до деревни рукой подать. Родовое гнездо, так сказать. А тропинка уводила дальше в лес. Может, перепутал чего. Идти стало труднее. Бурелом, наваленный непонятно при каких обстоятельствах валежник, горелые деревья, норовящие схватить, подловить своими безжизненными черножердистыми ветками. Мама дорогая! Куда забрёл-то? Где река? Видать, леший водит.

Я присел на могучий когда-то, толстенный и такой сейчас беспомощный и ненужный ствол сосны. Закурил. Прислушался. Что-то меня беспокоило всю дорогу, пока продирался через эти дебри. А что – непонятно было, пока не прислушался. Тишина. Ни ветерка, листья замерли – не шелохнутся, птичка не прочирикает, пчёлка не прожужжит. Как в театре. Искусственная какая-то тишина. Напрягло. Я, конечно, не самый трусливый человек, но не по себе как-то стало. Живность же должна быть в лесу. Просто обязана быть. А тут – вакуум слуховой. Докурил, поозирался по сторонам, а что толку? Кругом сухостой да лесоповал непролазный. Сидеть бесполезно. Надо двигаться в обратную сторону, пока не стемнело. Скорее всего, точно не там свернул. Я сделал несколько шагов назад, вглядываясь в травянисто-мшистый ковёр. А где тропинка-то?! Исчезла. Словно и не шёл я по ней. Что за чертовщина! Я огляделся, стараясь припомнить дорогу. Солнце уже устало и по вечернему лениво болталось на макушках кустов. Так-с. Значит, правильно идём – солнце в харю, а я шпарю. Сюда-то шёл в спину светило. Я успокоился. Через несколько метров заметил потерянную стежку. Ну слава богу! Хоть на большую дорогу выйду -–уже легче. И я, воодушевлённый, комариком на воздушном шарике полетел вперёд, не обращая внимания на липкую паутину и изворотливые сучки, цепляющие за штанины.

Остановился передохнуть и замер. Впереди, метрах в пяти, послышался треск. Словно кто-то продирается через заросли тальника мне навстречу. Грибники, наверно, успокоил я себя. А сердце заколотилось, как обезумевшая белка в колесе. Какие грибники?? Июнь месяц. Сейчас даже поганок нет, снег-то стаял в мае только. Я затаился. Тихонько, стараясь не шебуршать курткой, достал складной перочинный ножик, не раз и не два меня выручавший по лесному делу и на рыбалке. Во рту пересохло. Но я не шевелился. Вдруг в просвете между деревьями мелькнул силуэт, послышалось бормотание. Явно – мужик. Вроде, немолодой уже, судя по голосу. Бормотание приближалось.

- Ой, ды пойду я в лес-лесок, ды погуляю.

Ой, ды поисчу я хворые березыньки.

Ой, ды берестушку я тряпочкой пообмотаю.

А осинушке я лентой шелковой, ды кронушку подвяжу,

Ой, ды не будет кронушка-то к земельке падать.

Что за бред?! Сиплый, словно простуженный голос становился все ближе, и неожиданно прямо передо мной из кустов вывалился дед.

- Мать честная! Ой, ёшеньки, сердечко-то щас вывалится. Ты хто есть-будешь, мил человек? – дед от неожиданности схватился за грудину и крепко обнял посох, который норовил завалиться в сторону под тяжестью тела хозяина.

Мне стало смешно. Страх отпустил, я незаметно спрятал ножик в карман. Кто кого напугал ещё.

- Заблудился я, деда. Шёл в одну сторону, а пришёл неизвестно куда. Ты-то местный?

Дед хитро блеснул совсем молодыми, без старческой мутной поволоки глазами из-под кустистых, брежневских бровей.

- Я-то местный. А ты чьих будешь, мил человек? Не смертоубивец, чай? А то с меня брать-то неча. В одном кармане вошь на аркане, в другом блоха на цепи, - дед хихикнул.

Я тоже улыбнулся, радуясь живой душе в этом заколдованном лесу, будь он неладен.

- Не боись, дед. Не обижу. Не разбойник я. В Заречное хотел попасть. Там дом мне мать оставила. Вот, хотел посмотреть. С детства не был.

- Ииии, а маманька-то померла, стало быть, чоли? А ты, стало быть, за воспоминаниями отправился? – спросил дед с участием в голосе.

- Ну да. А ты экстрасенс, что ли, местный? – я не ожидал, что кто-то вот так просто озвучит моё неясное желание, которое самому-то было непонятно – зачем я так внезапно в Заречное собрался.

Дед с серьёзным и задумчивым видом поскрёб затылок.

- Ну, как ба он самый. А чё – не веришь? Да тут у нас все такие. Я-то с годами силушку подрастерял маненько. Щас больше за лесом смотрю. Ну, и таких, как ты, залётных, вытаскиваю. Работа у меня такая.

- Егерь, что ли? – у меня появилась надежда, что в деревню я сегодня все-таки попаду.

- Ну, типа таво. Считай, чё так. Ну, пошли, чоли, гулёна. До Заречного сёдни не доберёшьси. У меня заночуешь. А утром сведу.

И правда. За разговором я и не заметил, как солнце, покопавшись в осиннике, упало в кустарник и уютно устроилось там на ночлег. Впотьмах бесполезно было таскаться по лесу, выворачивая ноги и выкалывая глаза… Чтобы поддержать разговор, пока шли к дедовой избе, я спросил:

- А у нас – это где?

- Чиво? – буркнул дед не оборачиваясь.

- Ну, ты сказал – у нас тут все такие. Где это- у вас? В Заречном?

Дед неожиданно резко остановился, и я, не рассчитав, налетел на его худую спину.

Дед замялся.

- Дык, у нас, в Рассеи. Кто долго живёт, тот и знает много.

Сказав это, мой спутник радостно потёр ладошки, будто нашёл верное решение и припустил вперёд.

- Дед, - мне какая-то мысль не давала покоя. Откуда он взялся? Как зовут – не говорит. Где живёт – тоже молчок. Странный какой-то. – Дед, - снова позвал я.

- Аюшки, чё тебе надобно? – дед не останавливался. Наоборот, его шаг набирал скорость, совершенно недопустимую, как мне показалось, для таких преклонных лет. Он будто летел вперёд, не касаясь земли, напичканную сучками и корягами.

- Да подожди ты! Чего несёшься, как на пожар. Не успеваю я за тобой, здоров ты, дед, по лесам шастать, - дыхание сбилось, я шумно дышал, стараясь правильно, толчками, выпускать воздух. Закололо в правой бочине. Ничего себе, кроссмен. А лет-то уже под восемьдесят. Вот что значит – здоровый образ жизни.

- А тебя как зовут? А то я все – дед да дед. Неудобно даже, - я старался придумать хоть какую-нибудь причину для передышки, чтобы привести в порядок взбунтовавшиеся, напичканные многолетней табачной смолой лёгкие. Дед наконец-то остановился.

- Дык меня не надо звать. Завсегда я сам прихожу, када невмоготу быват ужо.

- Это как понимать? Куда приходишь? – я опешил. – Имя-то есть у тебя?

Дед опять как-то лукаво прищурился, пощипывая куцую бородёнку.

- Агафоном када-то кликали. Вот и ты так кличь. Ага, Агафон я и есть, - мой спаситель оглядел меня и недовольно поморщился. – Чота ты, паря, совсем запыхтался. Куришь много? – спросил строго.

- Ну да, дед Агафон, курю. Много курю. Иногда самому противно, - неожиданно я разоткровенничался. – Пальцы, вон, жёлтые стали. Да и дыхалка ни к черту – тебя догнать не могу.

- Иииии, не переживай. Меня догнать трудно, - Агафон заулыбался. – Солдатская выучка.

- Так ты в солдатах был? Воевал? – я с интересом спросил, а сам наблюдал, как меняется дедово лицо. Весь спектр эмоций промелькнул в одну секунду. От боли до радости, от ненависти до умиротворения. Дед помолчал немного, задумавшись. Потом сурово:

- Пошли ужо. Воевал – не воевал. Чё теперь-то. С французиками побарахтались. С ерманцем-то тяжеленько было. С фашистом ишшо пуще… Не отставай давай, оказия ходячая.

У меня волосы на затылке встали дыбом. Какие «французики»? Какие «ерманцы»? Ну, фашистов ещё можно по времени принять. Мог и в Отечественную воевать. С натяжкой. Но мог. Но 1812 год! Господи! Умалишённый мне встретился. Теперь-то все стало на свои места. Вот оно что! Ну сейчас понятно. Отлегло от сердца. Радовало одно – не буйный и без оружия. И эти бормотания его нелепые. Вот чёрт, угораздило же вляпаться так.

Я послушно плёлся за дедом, молясь, чтобы он вывел меня к людям. Тьма сгущалась. Тьфу ты, как в кино – «тьма сгущалась». Ещё не хватало полной луны и волчьего воя. И тут как по заказу. Тучи ретиво растянулись по обе стороны верхушек деревьев, и выползла луна, с ленивой усмешкой между жирных щёк. Я глянул на небо. Хм, и звезда с звездою говорит. Много их сегодня понатыкано, почти как в августе. Низко так висят. Светят своим синим, равнодушным светом… Споткнулся. Чуть не свалился, хорошо, успел за ствол какого-то дерева схватиться. Дед ушагал далеко вперёд. Только треск и слышно. Стало страшно. Не то чтобы очень, но душа как-то заскулила испуганно.

- Дед! – позвал я. – Дед Агафон! - уже громче. – Деда! – я завопил во весь голос.

- Че орёшь-то, че урусишь? Тута я, рядышком, - раздался возле уха знакомый голос. Не фига не понимаю – он же впереди был. Как рядом-то оказался?! Но в любом случае, я был рад сейчас его слышать. Хоть и не в своём уме, хоть какой, зато живой голос и близкий. Я успокоился.

- Дед Агафон, а почему так долго идём-то? Час уже, наверно, плутаем, а жилья не видно.

Дед неожиданно рассердился.

- Это ты плутаешь. А я иду, куды надо. Яйца курицу не учат. Ишь, долго он идёт. Али ноженьки притомились? Али рученьки подустали? Али глазоньки измотались? – он ёрничал, а я плелся за ним, как привязанный. Правда – устал я. Хотелось уже чая. Хотелось снять сапоги и увалиться на какую-нибудь лежанку. Хоть из соломы.

- Дед Агафон, ну остановись ты, дай хоть жердину какую сломаю. Тяжело идти-то, - взмолился я.

- Я те сломаю щас, ломака какой нашёлси! Вона, скока всяких сучьев валяется. Выбирай любой.

- Дед, так они же высохшие все. Переломятся. Ну будь ты человеком, не беги хоть, не привык я к таким переходам! – заканючил я.

Дед обернулся, посмотрел на меня, прищурился.

- Ну, значица, так иди, без жердины. Да ужо пришли почти, - он равнодушно отвернулся и, не меняя темпа, пошёл дальше.

Блин, старый черт! Кочевряжится. Защитник леса, ёлки-палки. Я разозлился. Злость придала мне силы, и я из последней мОчи припустил за своим Сусаниным. И вдруг через несколько шагов мне показалось, что сквозь деревья мелькнул огонёк. Я присмотрелся. Маленький, не очень близкий, но он горел надеждой, обещая отдых и сон…

Через несколько метров показался просвет, похожий при свете луны на фантастическую дверь в другую реальность. Деревья словно расступились, и мы вышли на большую поляну. Я огляделся. И уже в который раз за день, мне показалось это ненастоящим, каким-то бутафорским. И сама поляна, ровно очерченная кромкой леса, и низкие, немигающие звезды, и приземистая, покосившаяся на один бок избушка, напомнившая мне кинематографические сказки Роу.

- Ну чё, мил-человек, пришли. Заходь, не стесняйся. Щас вечерять будем чем бог послал, - дед Агафон приветливо распахнул скрипучую дверцу передо мной, приглашая войти в тёмную, пахнущую плесенью и травами пустоту. Я помедлил. Машинально подумал, а где же огонёк-то, на который мы ориентир держали. В избе-то темно. Делать нечего. Не оставаться же на ночь в лесу. Я шагнул внутрь. Дед ловко протиснулся мимо меня, пошуршал чем-то, и темнота исчезла, поглощённая маленьким свечным пламенем.

- Ну чё встал-то, аки колодина, проходь. Вона на лавку сядай, весчички на пол положь, - Агафон скинул старый, видавший виды суконный плащ, из угловых потёмок, куда не доставал свет, выволок самовар, зашарил по полкам, громко постукивая деревянными плошками и чашками. А я, пока дед хлопотал по хозяйству, не показывая излишнего любопытства, осматривал жилище своего странного знакомого. Так себе избёнка. Бревна, почерневшие от времени и копоти с полуистлевшим мхом в пазах, смотрелись довольно убого, хоть и разукрашены были высохшими пучками всевозможных трав. Грубо сколоченный колченогий стол посреди комнаты, словно наскоряк вытесанные лавки, покрытые где соломой, где скомканным, не знавшим стирку тряпьём. В дальнем углу печь, похожая на своего хозяина, - такая же заброшенная, но с чувством собственного достоинства, прорывавшегося через выщербленную штукатурку и кирпичную кладку. А на полках разные баночки, скляночки, пузырьки с мутной жидкостью, непонятного предназначения кусочки гранита и камни. Не фига себе! Двадцать первый век на улице, а тут такое средневековье. Осталось только «французиков» разглядеть в затянутое какой-то полупрозрачной плёнкой оконце. Незаметно для себя я задремал. Даже сон уже какой-то завлёк, как я очнулся от того, что кто-то трясёт мена за плечо.

- Эй, паря, проснись. Самовар ужо стынет. Давай-ка, чайку попьём и на боковую. Умаялся ты сёдни.

Я ошарашенно открыл глаза, не сразу поняв, где нахожусь. Поясницу ломило. Ноги отказывались двигаться, отчаянно заплетаясь одна о другую. Я доковылял до стола. В доме едко пахло еловым дымом. У меня даже глаза заслезились. Агафон заметив, что я оттираю слезы, приоткрыл дверь. Пахнуло лесной свежестью.

- Ну, звиняй. Самовар-то как заваривать? Лектричества-то нет, - дед, виновато оправдываясь, налил мне в чашку с вытертым до неузнаваемости узором кипятку, плеснул из заварника какой-то пахучей коричневой жидкости и с радушным видом придвинул миску с баранками.

-Дед Агафон, а что, бани-то нет у тебя? Сейчас бы в самый раз в баньку, - спросил я, размачивая прошловековую баранку в чае. Дед молча придвинул мне сахарницу с отколотым краем, в которой лежал горкой голубой, нарубленный неровными кусками сахар. Я сто лет уже такого не видел. – Ты чего молчишь-то? – я представлял банное блаженство, хотя и не был уверен, что не усну прямо на полкЕ.

- Не моё енто ведомство – баня. Не положено. Озеро там, речка какая. И то, еслив договоришься с хозяином.

Я поперхнулся, и крошка сахара залетела не туда, куда ей следовало залететь. Кашель разорвал меня, воздух застрял между рёбрами и никак не выталкивался, несмотря на мои отчаянные попытки. Я махал руками, силясь сказать, чтобы дед хлопнул меня по спине. Но Агафон, с любопытством глядя на мои мучения, и не думал пошевелиться, словно проверяя меня на живучесть. И когда я уже совсем, было, повалился, синея лицом, на бок, неожиданно вскочил, схватил меня за под мышки сзади и сильно встряхнул.

- А не надо, паря, лишних вопросов задавать. Пьёшь чай – и пей. А хошь поговорить – давай побалакаем на сон грядущий. И не торопись, када писчу принимашь. Чай, в рот-то не лезу, кусок не отнимаю, - рассудительно вещал дед, пока я пытался отдышаться. Это вот что сейчас было? Честно говоря, мне стало не по себе. Все-таки, не совсем человек в адеквате. Мало ли, что у него на уме. А дед будто подслушал мои мысли.

- Да не боись ты, паря, не злодей я тебе. Просто поучить тебя хотел. Ты или ешь, или разговоры разговаривай. Писча – дело сурьёзное, - Агафон примирительно погладил заскорузлой ладошкой мою руку. Тёплая ладошка. Живая. И совсем мне стало не страшно. Все-таки – удивительный дед!

- А расскажи-ка мне деда, как ты тут живёшь-то? Обещаю, чавкать уже не буду. Чай у тебя вкусный необыкновенно!

Дед благодушно растянулся в улыбке.

- Дык, на травках, мил-человек, на травках. Живу-то я ничаво. Нескучно. Особливо летом скучать не приходится. Лучше ты мне расскажи. Ты чего там в Заречном вспомнить-то хотел? По мамке тоскуешь? – дед глянул на меня так, словно душу наизнанку вывернул. И так мне захотелось ему обо всем сказать, о том, как было и о том, что я чувствовал…

- Понимаешь, дед, мать-то моя не просто так умерла. Не тихо-мирно во сне, как старики умирают. Дом сгорел. И она вместе с ним. Не успела выбраться, понимаешь.

А Агафон вдруг вскочил с лавки, заметался по избе, скрючивая руки, запричитал.

- Вот жеж аспид кромешный! Чучело гороховое, ишь, в кудесники подался, ирод поднебесный. Да кто ж ему силу-то таку доверил?! Ой, батюшки мои, чё деется-то, а? – дед не на шутку разволновался. Я не понимал его бормотанье. Какой аспид? И что оно натворило, это чучело гороховое?

- Дед Агафон, ты чего? Ты про кого так?

Дед отмахнулся от меня, как от мухи назойливой. Вдруг успокоился. Присел на лавку и задумался, вперив немигающий взгляд в печку. В печке что-то зашуршало, звякнула заслонка, и на пол выкатилось существо, напоминающее трубочиста и карлика одновременно. Ёлки-палки! Чай! Чай с травами. У меня галлюцинации. Или это ещё один сумасшедший, только спящий внутри печки. Мне вдруг стало весело. А что ещё сегодня со мной может приключиться? Русалка на ветвях или кот-баюн, а, может, спящая царевишна здесь где-то под лавкой валяется? Хороший у деда чай…

Пока существо фыркало и отряхивалось, совсем по-кошачьи подёргивая всеми конечностями, дед Агафон снял со стены плеть и, сурово поглядывая на гостя, постукивал ею по ладони. Вид у него был ну очень обещающий. Я наблюдал, не веря в происходящее. Точно, чай виноват.

- Чё звал-то, Агафонюшка? – пришелец заметно был напуган. Его чумазое, заляпанное сажей личико перекосило от страха.

- Ты иво мамашу пошто извёл? Те, паршивец, хто дозволение дал людёв губить? Сидишь в печке и сиди тихохонько, - Агафон грозно нахмурился.

Я уже вообще перестал пытаться что-либо понять. Фантасмагория какая-то. По мотивам русского фольклора. Если это и галлюцинация, то очень схожа с реальностью. Или травка для чая наркотической оказалась.

- Дык, Агафонюшка, она сама, маманька-то евоная, помирать собралась. Так мне и сказала. Мол, не хочу в больничке помереть, дома хочу. А я, знаешь, намедни замешкалси возля печки-то у неё в избе. Ну понимаешь жи, телевизирь такую шикарную историю показывала. Про любовь, между прочим, вот я и не успел схорониться, - печных дел мастер вздохнул. – Хорошая кина была.

Он неожиданно встрепенулся.

- А ты откудава узнал, Агафонюшка? Я, вроде, аккуратненько все обстряпал. Али доложил кто?

- А ты, дурья башка, сам не знаешь? Рази он ко мне попал, - дед кивнул в мою сторону, - значица, не зря.

Я насторожился. О какой мамаше идёт речь? И при чем здесь больница? Медленно, но уверенно вползала мысль, совершенно дикая и нелепая.

- Э, любезнейший, а вы не про Марию Алексеевну Перегудову говорите? Это мама моя, если что, - я подался вперёд. Даже перестал думать про свои страхи и домыслы относительно сегодняшних приключений. Мужичонка утёр нос и с готовностью ответил.

- Ну да. На Липовой аллее, да, жила? Она самая. Смею доложить, - мужичонка расправил плечи, - Ваша мамаша чудной женщинкой была. Понимающей. Завсегда сахарку мне на столе оставляла. Эхх, жаль бедолажку. Не убереглииии, - он, натужно подвывая, тёр щеки, типа утирая несуществующие слезы.

Все. Я окончательно потерял чувство реальности. Мозги, отказываясь работать на таких оборотах, стали медленно уходить в небытие. Как сквозь вату слышал голоса, чувствовал, как костяным черенком ножа разжимают челюсти и вливают пахучую жидкость.

- Ну ты совсем дурак, Игнатка. Кто ж так в лоб-то сразу? Мамаша жи.

- А я чё? Я ж ничё. Ты спросил, я ответил. Не серчай, Агафонюшка.

Постепенно сознание прояснилось, и я увидел два склонённых надо мной встревоженных лица. Смешные они все-таки, нечисти эти. То, что это нечисть, я уже догадался. И никакой это не чай. Это – сказка.

-Ох, очнулси голубчик, очнулси касатик, - запричитал печкин житель. А дед Агафон пристально глядя на меня спросил.

- Правду знать хочешь?

Я облизнул пересохшие губы.

- Да. Хочу.

- Говори, Игнатка.

- А чё говорить-то? Ну я и говорю. Мадам больны оченно были. Смертная какая-то болесть с ней приключилася. Знала, чё помирает. А беспокоить никаво не хотела. Чёткая дамочка была, - печник расслабился, вальяжно раскинулся на лавке и закинул ногу на ногу.

- А ты чё, знал и молчал? – опять засерьёзнел дед.

- А чё я-то опять? Им жи все некогды. У них жи работы важные. Где им до мамаши-то дела взять? Приедет, колбасы сунет, в щёчку чмокнет и поминай как звали, - мужичонка неодобрительно, даже с осуждением посмотрел на меня. А мне стало неловко под его взглядом. Да что греха таить – так и было на самом деле… Мы помолчали.

- Ей не больно было? – робко спросил я.

- Тююю, нет, канешна. Уснула и всех делов-то. Дыма угарного дыхнула. Зато как хотела. Дома у себя, не в больничке - деловито ответил.

У меня в носу защипало, а в горло вкатился ком, который я судорожно пытался проглотить. Мама… Что ж ты так берегла-то меня? Почему не захотела болью своей поделиться?...

- Ну ладно. Прощевай покуда, Игнатка. И смари у меня. Не балуй! – дед Агафон тяжело поднялся с лавки и стал медленно собирать со стола, словно думу думную соображал.

- Такить, я побежал? – мужичонка с готовностью подскочил к печке.

- Шуруй ужо, чучело, - отмахнулся Агафон не оборачиваясь.

Тишина давила на уши. Теперь я знаю все. И про маму, и про своё нынешнее приключение. Страха не было. Только усталость. Вселенская усталость.

- Ну чё, мил-человек, оправился? – дед Агафон подсел ко мне на лавку.

- Да, вроде. Только свербит вот здесь, - я приложил руку к левой стороне груди.

- Ничё, паря, ничё. Это пройдёт. Это не навсегда, - дед положил ладонь мне на затылок, тихонько пошевелил волосы поглаживая. Почти как мама в детстве.

- Деда, а ты что там про воспоминания говорил? – я вдруг встрепенулся под его ласковой рукой.

- Дык забудь. Ничё не говорил я, - Агафон пересел за стол, отодвинул ближе к оконцу свечу, потом соскочил, схватил самовар и поволок его в угол.

- Дед, ну ты же можешь. Ну верни меня в детство, хоть на минуточку, - я уже ясно осознавал, что мне нужно. Немного нужно. Просто ещё раз окунуться в мамино тепло. Которое я так и не научился ценить.

- Могу. Но у нас все не так запросто. Чета взамен нужно взять, - Агафон потупил глаза в дощатый, нескрёбанный пол.

- Душу, что ли? – я усмехнулся.

- Дык на фига мне твоя душа сдалася? Со своей бы справиться. А с чужими – маета одна. Пристраивать же нужно. Не, другие условия.

- Какие? Что нужно-то? – я был заинтригован. Даже ноющая боль в груди отступила.

Дед Агафон, продолжая выискивать щербины в полу, тяжко вздохнул.

- Да иди ты лесом! Самое дорогое. Понимашь? Самое дорогое, чё у тебя есть. Ну окромя жизни и здоровья. Ента валюта у нас не в почёте, - Агафон разволновался, сердито запыхтел и неожиданно достал из-за камушков на полке пачку «Мальборо». Ну не фига себе! Не слабо нечисть живёт.

- Ты че, куришь, что ли? А меня-то ругал, - я в недоумении уставился на бело-красную пачку.

- Дык не куру я. Тока балуюся иногда, када заволнуюсь сильно, - буркнул Агафон в ответ.

- Дай мне тоже. Закончились мои. Не рассчитал такой дальний забег.

Дед молча протянул мне сигарету. Закурили. Сизый дымок потянулся к щербатому оконцу…

- Дед Агафон, а у тебя есть это – самое дорогое? Что для тебя самое важное в жизни?

- А нету у меня жизни, мил-человек. Так себе, оболочка одна. И потому – ничё мне не важно, окромя леса, - дед в задумчивости затянулся, закашлялся и с досадой раздавил окурок в плошке.

- Тьфу ты, зараза какая. Не приведи, Господи, - он сплюнул в ведро и зажурчал самоваром.

Я улыбнулся мысленно. Надо же, сам языческий персонаж, а бога поминает… Время наверняка перевалило за полночь. Сказывался тяжёлый день, проведённый в ходьбе и волнениях. Спать хотелось смертельно.

- Дед!

- Аюшки, - Агафон расстилал тряпье на лавке, собираясь лечь.

- Дед, можешь хоть сон мне какой-нибудь навеять? Ну чтобы мама там была, детство моё, дом в Заречном.

- Иди ложись ужо. Утро вечера мудренее. Путешественник, итишь твой дух. Выбрал то, с чем готов расстаться?

Я улёгся на лавку, вытянул гудящие ноги.

- Не знаю я, дед. Для меня жизнь – самое дорогое. Без всего остального можно прожить, - сонно, уже почти в дрёме ответил я.

Агафон задул свечу. Поёрзал на своей лавке, вздохнул прерывисто и замолк. Помолчал с минуту и забормотал.

- Дурак ты, мил-человек. Жизнь без воспоминаний – енто не жизнь. Фиксия одна. Человек должон помнить. Где родился, где крестился, где на горшок первый раз сел. Не сам, канешна, фотокарточки жи должны быть, - бухтел дед, даже не заморачиваясь – слышу я его или нет.

А я уже качался на волнах Морфея, и голос Агафона становился все дальше и дальше…