С последним ударом сердца

Глава 1

Работа была сделана чисто. Один выстрел с глушителем, подъезд на Ленинском, где лампочка перегорела ещё в августе, мужчина в сером свитере лет тридцати, который так и не успел увидеть, что стало причиной его смерти. Роман Климов спустился по лестнице, не касаясь перил, сел в машину и налил себе чаю из термоса. Он был спокоен. Он был спокоен всегда и в этом было его главное профессиональное достоинство и, как он иногда думал, главный дефект. Иногда он считал себя психопатом, который вообще не способен испытывать никаких чувств.

Он сделал первый глоток, и в ушах зазвенело.

Звон был тонкий, как от комара, а потом земля ушла из под ног и в глазах потемнело. Климов успел подумать: давление. Успел подумать, что в сорок один год пора проверить сердце. Дальше мыслей не было.

Линолеум был холодный. Это первое, что он почувствовал: холод под щекой и запах чистящего средства, которым кто-то недавно мыл пол. Потом пришла боль. Она была не в одном месте, она была везде, будто всё тело превратилось в один большой узел боли, который нельзя было распутать. Во рту был вкус железа. Над ним стоял мужчина в растянутой майке и тяжело дышал, и Климов, которого в этот момент не существовало, потому что существовала только Лена, тридцать четыре года, бухгалтер, знал, что этого мужчину она любила одиннадцать лет.

«Только бы Тёма не вышел из комнаты, — думала Лена. — Только бы он не вышел. Только бы он надел наушники, как я просила».

Потом были руки на её горле, потом потолок с жёлтым пятном в форме Африки, потом наступила тьма.

Климов очнулся в машине. Кружка чая опрокинулась ему на колени. Часы показывали, что с момента того, как он отключился прошло сорок секунд. Он открыл дверь и его вырвало на асфальт, долго и мучительно, до желчи. Он вытер рот рукавом и подумал, что это, наверное, нервы. Первый раз за двадцать лет работы нервы. Бывает.

В этот день с ним это случилось ещё семнадцать раз.

К вечеру он понял правило. Когда где-то в стране кого-то убивали, и в ту секунду, когда сердце жертвы делало последний удар, Климов переносился в ее сознание. Не наблюдателем. Он чувствовал все, что чувствует умирающий человек, и только потом его выбрасывало обратно в собственное тело, мокрое от пота.

Он был таксистом Рашидом, которого ударили монтировкой на пустыре за кольцевой из-за четырёх тысяч рублей. Умирая, Рашид думал о дочери: сегодня у нее экзамены, и он забыл пожелать ей удачи. Эта забота занимала его целиком и вытеснила даже страх.

Он был восьмидесятилетним Петром Ильичом, которого придушила подушкой внучка, торопившаяся с тем, чтобы ей досталась в наследство его квартира. Старик понял всё сразу и сразу же простил, и именно это оказалось невыносимее всего. Последним, что он подумал, было: «Бедная, как она теперь будет жить с этим».

Он был студентом, которого пырнули ножом на остановке. Парень был пьян и ничего не понимал, ему только было обидно, что он так и не дочитал «Властелина колец».

Он узнал, что люди умирают по-разному. Некоторые долго, некоторые мгновенно. Одни кричат, другие молчат, третьи просят прощения у того, кто их убивает. И почти никто не думает о чем-то масштабном. Они думают о невыключенном утюге, о недопитом чае, о том, что не успели позвонить маме.

Статистика в стране была такая, что получалось в среднем по восемнадцать-двадцать смертей в сутки. Климов считал. Он записывал их в блокнот, как когда-то записывал заказы: имя, возраст, обстоятельства. Он не знал, зачем. Может быть, потому что кто-то должен был.

Первые две недели он пытался бороться. Он перестал выходить из дома. Он пил, чтобы выключить сознание, но проклятье пробивалось сквозь любое опьянение. Пробовал принимать разные вещества, но и это не помогало.

Он звонил в полицию анонимно, чтобы сообщить о преступлениях и о жертвах. Но предупредить он никого не мог. Смерть наступала, когда он уже находился в сознании умерающего.

Однажды ночью он оказался в сознании человека, которого убивал профессионал. Один выстрел, чисто, свет погас. Жертва умерла за долю секунды, не успев ничего подумать, и Климов, вернувшись, долго лежал на кухонном полу и смеялся. Смеялся он так, что соседи стучали по батареям. Он смеялся потому, что узнал почерк. Ведь это была и его работа, поставленная на поток. Мужчина в сером свитере тоже мог думать о чём угодно. Он не успел.

К концу месяца он весил пятьдесят килограммов и почти не разговаривал. В блокноте было уже пятьсот двенадцать имён.

Заказчик не любил, когда исполнитель не выполняет заказы в срок. Климов знал это с самого начала, потому что и сам бы не любил, и не удивился, когда в дверь позвонили поздно вечером, а в глазке он увидел человека в аккуратном пальто, с чемоданчиком, как бывают у страховых агентов.

Он открыл. Не потому что не понимал, а потому что устал.

— Роман Андреевич, — сказал человек вежливо. — Нам надо поговорить.

— Не надо, — ответил Климов. — Давайте уже закончим с этим.

Человек слегка удивился, но профессионализм взял своё. Он вошёл, прикрыл дверь, достал из кармана пистолет с глушителем.

Климов смотрел на него и чувствовал странное облегчение. Он думал: вот сейчас. Сейчас это закончится. Он всё-таки слышал, как умирают люди, пятьсот двенадцать раз, и знал: это быстро. Это просто темнота. Сегодня наконец будет его очередь, и после неё не будет ничего: ни линолеума, ни запаха чистящих средств от него, ни детей, умирающих в агонии. Тишина.

Он даже успел почувствовать благодарность.

Хлопок был негромкий. Климов упал на спину и увидел потолок, и на нём пятно в форме Африки, которого раньше не было. Он нахмурился: откуда? И понял, что оно было всегда, просто он никогда не смотрел вверх.

Мир погрузился во тьму.

Звон.

Линолеум был холодный. Это первое, что он почувствовал. Холод под щекой, запах чистящего средства, вкус железа во рту. Над ним стоял человек в аккуратном пальто, и Климов понял, что переживает этот момент уже не первый раз.

Он умер. Он был теперь ещё одной строчкой в статистике, ещё одной смертью в стране. И когда его сердце сделало последний удар, проклятье сделало то, что делало всегда: но в этот раз оно перенесло его в момент его собственной смерти.

Хлопок. Потолок. Пятно.

Он закричал, но смог издать только хрип.

Хлопок. Потолок. Пятно.

Он понял, что это не сорок секунд и не сорок минут. Время, в котором он находился, не шло, оно не кончалось и не начиналось. Жертвы всегда думали о чём-то в последний миг, и он думал, что тоже должен подумать о чём-то, о дочери, о маме, о недочитанной книге, но у него не было ни дочери, ни мамы, ни книги. Он напрягся и видел только одно: пятно на потолке, и то, что оно было всегда.

Хлопок. Потолок. Пятно.

И в какой-то момент, в тысячный или в миллионный раз, он перестал считать, он заметил то, чего не замечал раньше. Он заметил, что человек в аккуратном пальто смотрит на него с лёгким сожалением. И Климов подумал, что это, пожалуй, первый раз, когда кто-то относится к нему с сочувствием.

Хлопок. Потолок. Пятно.