Рыба моей мечты

Глава 1

Фотографию усталой моей души

вынесет к твоим ногам

жизни волна.

Не пройди, нет! Узри, услышь:

амплитуда одна.

Одиночества веку не быть,

нет случайностей

в мире чудес.

Амплитуда одна: пульс

горячих искренних

наших сердец.

Вероника Леви кв.700 [1]

— Oh, Marie! — громко, с чувством, гортанным прононсом, выдохнули в салоне иномарки. — Mon bébé sensuel.

Девица с модельными ногами, копной иссиня-чёрных волос, со смартфоном у уха, благоухая шанелями, уверенной, немного развязной походкой прошла к «Рено». Нырнула внутрь, дверцы хлопнули, и, быстро набрав скорость, авто с красными госномерами скрылось из вида за рядами стриженых лип.

— Так она, Мари, значит… Машка, што ль? — с сомнением воскликнула Ксения Мстиславовна.

— Это которая на седьмом? Не рассмотрела. Профурсетка! Вечно накурено, я с четвёртого всё чувствую, — откликнулась Елизавета Аристарховна и закашлялась в платок.

Три домовые бабушки не спешили подниматься, сидели на скамейке в приятной тени обильно разросшихся сиреневых кустов, подбирая последние подарки бабьего лета. Грели косточки, угощались карамельками и витаминками. И, как водится, обсуждали повестку дня: политическую, экономическую, социальную и сексуальную.

— А может, не профурсетка, а идейная. Номера-то не наши… и из сумочки торчало. И это не зонт! Пошла Марата резать. Очередного. Вчера читала телепередачу про Францию — там так нестабильно… — негромко предположила Наталья Ивановна.

— Марата из «Купи пирожок»?

— Чу, тебя! Маратика-то за что?

— Да всё вы путаете. Тут вот ещё что, девоньки… — умела-умела Наталья Ивановна и переключить, и заинтриговать подруг. — Есть новости много важнее и интереснее, Трёхдорожные, нашенские.

— Чего стряслось?

— Слышали про очередной, — Наталья Ивановна тоненько захихикала, — роспис стенки у лифта? Не слышали: по глазам вижу. Только Федотовна, значит, отмыла прошлое предсказание, и вот вам рубь и двадцать!

— Опять Эдька шалит!

— Сошло опять! Озарение пророческое…

Эдуард Неродимцев, плюгавенький, малахольный, немного за тридцать художник-тюзовец, недавно уволенный за срывы трудовой дисциплины и провалы графиков оформления декораций, теперь пил как не в себя. А причиной тому — затянувшееся одиночество и душевная неприкаянность. Пил на дому, в квартире 667. И при этом частенько пел под гитару. Эдькин репертуар оставался неизменным — низкопробный шансон. Такой, что у сколь-нибудь культурного человека на третьем куплете уши сворачивались в трубочку. И исполнялись «баллады» беспощадно и неудержимо, днём и ночью... с присущим такому шансону надрывом и слезливой авторской болью.

По понятным причинам Неродимцев был горем всей этажки, алкогольной притчей во языцех. И уверенно занимал третью «скандальную» строку домового чата после оторв-подростков Селивановых из тридцать второй. И гулящей Глафиры, номер квартиры которой щепетильные пользовательницы чата старались в чат-диалогах не афишировать.

Собственно, Эдик и предвосхитил заезд Глафиры недвусмысленным угольным шаржем, от лицезрения которого у Наталии Ивановны, гипотонички со стажем, так подскочило давление, что она поднялась на свой этаж по лестнице, вспоминая первый незамужний отпуск в Пицунде.

Но причудливыми дорогами судьбы Эдуард Неродимцев, помимо горя, нёс ближним и талант. В моменты просветлений он в мини-студии творил темперой, мелками и углём. Получалось на удивление неплохо и лирично. Федотовна всплакнула, получив темперную миниатюру «У подъезда» на тщательно подготовленной мастером разделочной доске. Эдик подарил и два портрета жильцам: очкастой студентке-скрипачке Валентине с седьмого этажа и соседке Алисе.

А ещё Эдик Неродимцев нёс людям весть. Самобытность и точность, неясная природа которых делали Эдичку гордостью и легендой дома шестьдесят шесть на Трёхдорожья.

Социальный парадокс!

Легендой уфологической… Ну или мистической — как посмотреть, или через что и подо что...

На прошлой неделе стеночка у лифта была разрисована очередной абстракцией. В центре изображения художник уверенной рукой поместил литеры «З» и «М» в овал, незначительно расширяющийся книзу. От овала следовали пять центробежных «жирных» ответвлений и много-много мелких штрихов по всему периметру. Полотно, исполненное рисовальным углём, занимало площадь полтора квадратных метра, а располагалось аккурат в полуметре от границы блока навесных почтовых ящиков.

Сам «волхв-расписчик» ни участковому инспектору, ни домкому, ни уборщице Федотовне ничего пояснить не смог и взял творческий отпуск: уснул на целых двое суток.

Дом выдохнул и наполнился слухами и трактовками.

Одни считали, что речь о Замоскворецкой ветке метро, которая вскорости даст трещины.

Другие полагали: Эдик предрекает скорую кончину Захара Мухина с двенадцатого, что и стар-стар, и с весны как слёг.

И они оказались ближе к истине, которая потрясла дом, пусть и весть касалась совершенно другой персоналии, здесь некоторым известной.

На следующий день после роковой росписи заместителя мэра Верхнекукукинска — сводного брата домкома — там, на родине, сожрал медведь.

Таков оказался незавидный конец матёрого, ушлого и жадного браконьера.

Кто бы знал!

И они были знакомы, Эдька и ЗМ… И разок подрались в лифте.

Первый, как считают некоторые, ехал к Глафире, а другие уверенно утверждали, что второй возвращался от неё…

«Ох, времена, ой, нравы!» — переживали тогда яркое происшествие бабушки.

Что касается деда Захара Мухина, то в тот же день он и встал, и попросил обрадованных внуков геркулесовой кашки на ряженке. И Маратовых пирожков с изюмом. Побольше.

И тогда получалось, в предсказательном Эдькином рисунке дед прорывает кокон нездоровья и немощи и уверенно встаёт навстречу свету. Уже в этой жизни.

Чудеса!

— Значит, — предположили жильцы, — Эдькины предсказания наиболее чутки всё-таки к ближнему кругу…

— Так, а что там? Как опять нашкодил?

— Снова овал, полуромб. Сама видела. Но с кружочками. И цифра «700».

— Яновна и говорит, что стилистический переход от угольных форм к закруглённым в пророческой живописи автора ещё не состоялся. Идёт внутренняя концептуальная борьба. Возможно, говорит, она сказывается на личности автора, вот так — разрушительно.

И всё на новом утреннем Эдькином полотне было в точности так. Однако специалисты: Зойка-почтальонша, домком, Федотовна и искусствовед с третьего этажа Малгожата Яновна рассмотрели среди непонятной бахромы, окружавшей овал, ещё и многочисленные сердечки, и ломаную восходящую стрелочку, а также лежащую на боку литеру «Э». Сам ромбо-овал совершенно чист, лишь в верхней части, совсем близко друг к другу, художник расположил две одинаковые жирные точки. И они как бы смотрели на акцентное число «700».

«Мастер!» — утверждала опытный искусствовед.

— А кто у нас в семисотой?

— Так там эта — ведьма крашеная. Ну, кучерявая такая. Экстрасенс. Бабы непутёвые к ней ходют за советом.

— Вот ведь! Привидение никак прилетит и током ударит. Или как? Ой, что творится через сердечки… У кого валидол под рукой?

18.00

В это время в гостиной семисотой квартиры в самом разгаре шёл процесс «Сканирования с последующим привлечением» жениха. Шторы задёрнуты, зажжена специальная лампа и свечи в подсвечниках. Идут строго по протоколу, получается.

Вероника Леви — женщина неопределённых лет с тяжёлым всепроникающим взглядом и длинными фиолетовыми ногтями развернула свой свиток-талмуд. Пробежала по строкам, кивнула (вероятно, само́й себе) подняла глаза на клиентку.

Они закончили с прелюдией и переходили к основному действу.

Худенькая веснушчатая, смущающаяся клиентка Рита часто-часто заморгала.

«Что?» — было в этом тревожном взгляде.

«Где? — спросила взглядом ворожея. — Доставай».

— Ага!

Рита полезла в сумку.

И не нашла… Лишь замасленная упаковочная бумага

— Должно быть, Шурик стащил хека… Хорёк мой. Дала два хвостика и…

Вероника закатила глаза:

— Так и у меня нет!

«Или для таких клуш и это покупать надо?» — прочитала во взгляде Рита.

— А значит, так надо. Приходи-ка через годик: недозрела. Какие там могут быть отношения? Хорёк вертит в доме — процветающий амбивалентный властелин!

«Тебе ещё лифчики учиться носить, а ты уже с трусами пришла», — снова прочиталось Ритке.

Вся гамма горя и отчаяния вихрем пронеслись по лицу клиентки, она вся растеклась по креслу и навзрыд заплакала.

— Всё, всё вот так! Рас-растворите меня в кисло-о-о-те, — потоки этой Ниагары залили стол. — В лю-ю-бой-ой…

— Что ты несёшь?! Образумься, Маргарита! Да у меня и нет столько, — Вероника задумчиво смотрела на бедовую клиентку, — кислоты. Только для вовнутрь если.

— Ну вот… Опять. Проклята. И кислоты нет… а я-то маленькая совсем, компактная. А всё равно не хва-а-тает. На права «город» сдать не могу, третий раз бензин на АЗС на мне закан-чи-и-вается.

— Не чуди! Нет на тебе проклятия. Так, дорога несколько кривожо… Ладно. Но выйдет дороже.

Ритка высморкалась. В глазах появились признаки надежды.

— Ага. Сколько надо, чтобы полностью растворить?

— Тьфу на тебя!

— А-а-а, — снова ушла в горе Ритка. — Ничтожество я пи…

— Не наговаривай на себя в моём доме!

Вероника задумчиво засмотрелась в окно.

— Да что мы, в конце концов, не бабы? Не воительницы судеб? — скорее с собой договаривалась ворожея.

— А-а?

— Сомкнём ряды, — ворожея продолжала бормотать под нос, затем громко и уверенно скомандовала: — Помогать будешь!

Ритка закивала, вытерла потёкшую тушь, достала свежий платок.

— Ну и видок, дорогуша. Сходи умойся.

Вероника выдвинула ящик, достала шкатулку, пошелестела инструкцией, что-то про себя проговаривая. Вытащила какие-то висюльки, сдула с них пыль, полюбовалась в свете мерцающей круглой лампы.

— О! Огонь! Нравится? Эй!

Ритка вернулась и теперь, разглядывая извлечённое, кивала.

— Будем со стихией воды работать. Эпоха Рыб закончилась, они подвластны… Да и ты водный знак, «рыба» как раз.

— Я готова, вы же знаете… на всё. Старая тридцатилетняя дура.

— Прекрати мне тут! Или выгоню!

— Ага.

Вероника переместилась на диван, приняла позу. Снизу начинающуюся с «лотоса», но выше, в плечевом поясе, достаточно мудрёную.

— Давай сюда иди. Тебе тоже амулет. И повторяй. Это «Охотящийся пеликан». Ашуе Баба в Непале наших обучал. Рабочая поза и сама практика. Говорят. Но сама не владею. Надо же быть смелее, не застывать на достигнутом. Да?

— Ага.

Ритка запрыгнула на диван.

«Что?» — опять висело в её взгляде.

— Никаких покупок, курьеров нельзя, мы же в облаке. Контур закрыт. Рыбу призываем. Без неё никак.

Ритка кивнула.

— Очень важно положение бровей и мешок, кадык… Ну, настройся, прочувствуй.

— Ага. А мы какие пеликаны будем, розовые? Или кудрявые? Я в зоопарке таких видела. Их ещё называют «баба-птица»…

— А-а, пойдёт. Розовее некуда. А я ещё и кудрявая. Всё! Сосредоточься: глаза прикрыла, чувствуем силу, собираем в кадыке, брови держим, гордый нос.

И уже окончательно утвердившись в привычном амплуа клубного инструктора, Вероника продолжила:

— И-и-и на самых низах поехали, девочка: Рыба, приди…

— Приди-и-и, — вторила клиентка.

Приди…

И рыбки в десятке аквариумов выше и ниже этажами начали неистово биться в стёкла и о крышки своих «банок».

Приди…

И чайка, пролетавшая над этажкой с украденной где-то мойвой в клюве, вдруг ощутила рывок и выронила добычу. Она сразу спикировала за ней, но… Ворона уже перехватила рыбку и сразу в полёте заглотила. Наивная…

Приди…

И во многих квартирах послышался тихий стук. Он привлёк хозяйских кошек и собак, и одного домашнего енота к… холодильникам и морозилкам, внутри которых происходило необъяснимое.

Приди…

И жилец квартиры 606, впервые как следует отметивший на работе окончание ответственного проекта, в страхе подойдя к холодильнику, мысленно поклялся жене никогда больше не пить. По крайней мере, без неё.

Приди…

И одна мороженная трёхкилограммовая камбала, будучи не в силах противостоять воздействию двойного женского пеликаньего зова, дёрнулась. И начала искать выход. Уверенно раздвинула головой пакет с зеленью и упаковку кубанских слив, даже не заметив коробку аспирина, окончательно прорвала пакет и выбралась наружу.

В своё время камбала подверглась шоковой заморозке, и теперь в субботу в 18:35 не менее шоково была поднята из вечного, казалось бы, сна. Надо было двигаться дальше, и зов уверенно удерживал и направлял освободившийся морепродукт.

Шлёп — и она плюхнулась на асфальт под чьи-то ноги. И, уточнив направление… поползла к подъезду.

— Чёй-то, Аристарховна? Твой котёнок? Худенькый.

— Да какой котёнок, камбала сбегает! Премиум-класса! Тыща двести за кило — для сына брала… Караул, — прошептала Елизавета Аристарховна.

— Вот те на… А я не те очки взяла, — завздыхала Наталья Ивановна.

— Тебе лучше и не видеть этого, Натали, ты некрещёная.

Как-то шёпотом обсуждать событие они могли, но и всё — зов, видимо, блокировал влияние третьих сил.

Между тем камбала уже прошлёпывала по подсохшей луже и рассыпанной нерадивыми строителями турецкой шпаклёвке. И снова по лужице, мимо второго сиреневого куста, изумив мышат, тихонько, без шума и пыли, подгрызавших стволы сирени у корней.

Старый, плешивый, одноглазый дворовый кот, тоже будучи не в состоянии дёрнуться, осознал, что далеко не всё ещё видел и испытал в своей беспорядочной, в отрыв, жизни. И лишь поведал миру о грусти и несостоятельности тихим депрессивным мявком.

— Не приведение! Овал с глазами — это твоя, Аристарховна, премиум-камбала, — стукнула себя по лбу наиболее одарённая из подруг Натали.

Так, на второй день, в субботу, в 18:38 крайнее Эдькино послание уже было расшифровано. Но ещё не полностью.

— Ой, накликала на свою голову ведьма. В семисотую рыба поднимается…

— Тьфу-тьфу!

А премиум-рыба, окончательно оттаяв, уверенно преодолела ступеньки и поползла к лифту.

Да, Ашуе Баба не успел передать ученикам и миру следующую «печать», и камбале приходилось ползти, а не добираться до хозяина в уверенном полёте.

Дверцы, как раз, были открыты — заходила старшая дочка многодетного семейства Ли. Ким зачем-то оглянулась, лучше бы она этого не делала. Но и как знать — всё в руках чьих-то, раздающих бесценный опыт.

Изумление и растерянность, переходящие в ужас, выроненная сумка.

Но Ким училась в медицинском на психиатра, заканчивала. А потому всё же имела некоторую школу жизни и пятёрку по вчерашнему экспериментальному семинару «В сауне с рептилоидами» и не могла оплошать. А все стадии принятия мигом слились в результирующую «Них…» с необходимостью быстрой и взвешенной реакции профессионала.

— Ва-ам, какой?

Камбала запрыгнула в кабину и восемнадцать раз постучала головой о пол.

— Ага, — кивнула Ким.

В животе булькнуло.

— Мигом домчу, барин, — почему-то произнесли губы (классика всегда помогала образованным россиянам преодолевать невзгоды и трудности бытия).

«Рыба, приди-и…» — неустанно продолжали взывать женщины на диване в семисотой: они держали настрой, выбирали самые доступные низы, терпели трудности позы. Старались изо всех сил. Ажурные амулеты играли гранями в причудливом освещении гостиной.

И вот лифтовая кабинка остановилась на нужном этаже, выпустила пассажира.

Камбала выскочила, отчётливо хлопнула на прощанье хвостом по плитке.

— Have a nice day! — учтиво, с глубоким поклоном произнесла Ким и нажала на кнопку «десять»: домой.

Крик в кабине спускающегося между восемнадцатым и десятым лифта никто не слышал. Не было ни людей, ни камбал вблизи лифтовой шахты дома 66 на улице Трёхдорожья.

Чуть ранее, необъяснимым образом в своей кровати подхватился Эдуард Неродимцев.

Как стёклышко!

Сердце стучало, мысли в голове путались. На всякий случай, быстро похмелившись рассолом, который, к счастью, был в достатке заготовлен, Эдуард рванулся в душ. Включил воду и…

Эдуард был Водолеем, стоял под тугими струями прохладной воды в начале эпохи Водолея. Да и что-то ещё… личное. Всё сошлось — он тоже услышал зов.

Человеческий, совершенно нескучный, тонко чувствующий мозг Эдуарда ощущал сейчас настойчивое желание идти, искать точку приложения и творить добро, делать что-то хорошее. И это никак не должно быть связано с алкоголем, шансоном и живописью. Нутряная непримиримая ненависть к спиртному сейчас просто зашкаливала.

«Чем же тогда душу лечить?» — мелькнула пугающая мысль.

Быстро, но аккуратно побрившись и почистив зубы, художник метнулся к холстам. Где-то внизу закрылись дверцы лифта.

«Семьсот!» — стукнуло в голову.

Он схватил уголёк и начертал число. А ещё зачем-то лаконичный силуэт рыбы.

И ближайшие семьсот — это квартира этажом выше.

«Поднимусь, — подумал Эдуард, — там и спрошу».

Художник надел свежий спортивный костюм и через две минуты стоял у нужной двери.

На коврике скреблась, не могла достучаться камбала — виной тому дорогая, добротная дверная обивка («первая граница контура») и перфораторные работы в соседней квартире.

Эдуард, по молодости многократный победитель художественного, традиционно мужского конкурса абсурдистов-авангардистов «Борис в Стране Чудес», подхватил малышку на руки, заботливо сдул пыль, листики и кошачью шерсть, протёр рукавом и поправил чешуйки.

И нажал на клавишу звонка.

Отворять выбежали обе пеликанки.

— Ваша? Всё войти не может. Обессилела.

— Наша…

— Ага.

Эдуард передал переставшую биться камбалу в руки Вероники. И всё не мог отвести взгляда от Ритки.

— Эдуард.

— Маргарита…

— Оставайтесь там, молодой человек! Мы в контуре.

— Это очевидно.

Художник нервно почесал грудь, там всё больше распирало и пекло.

Маргарита внезапно обрела невиданную женскую смелость и лёгкость всего: поступков и общих взглядов на жизнь.

— Может, ещё надо помочь? Перенести чего?

— Меня!

— Куда, девонька? Стоять! Нам ещё «письмена», «ручей», «лестницу» и «плато любви» прорабатывать!

— Куда?

Эдуард сейчас слышал только Ритку…

— В лучшую жизнь!

— Значит, я по адресу… Готов. Бросил. Завязал. Рыба моя.

Маргарита стрекозой преодолела границы контура и сразу порхнула на руки художника.

Состоялось.

— О боги…

— По-то-ом расплачу-у-у-сь! — послышалось уже с лестницы.

— Куда?! Вы психи! Слышите?!

В ответ лишь смех и угасающий звук шагов. Даже перфоратор услужливо умолк, давая возможность Веронике прочувствовать событие в полном объёме.

Не, ну какова?

«Растворите!»

Откуда что берётся.

Вероника включила в комнате нормальный свет, влезла в любимый атласный халат с Брахмапутрой, зажгла аромапалочку с запахом Западной Бенгалии. Пошарив, нашла и по-быстрому зажевала стресс дежурным сникерсом.

Подошла к окну. Внизу, у скамеек, народ. Вероника набрала в лёгкие воздух, выкрикнула:

— Люди православные! Чья заморозка по дому шляется?

— Моя!

— Так поднимайтесь и забирайте, квартира с…

— Да, знаем! Пять минут! Святой воды занести?

— Вы психи все! Слышите?!

— Да-а! Слышим. С маленькими пенсиями!

Вероника плюнула, не очень удачно, промокнула подоконник платочком, руки дрожали. Она потёрла виски.

Сложный день.

«Дай покоя и гармонии. Даруй выход на собственную траекторию, — зашептали губы, — Света и мудрости лотоса. Стука сердца. Блеска жемчуга и тиши вод Фудживара. Растворения… Омммм-м ма́ни па́дме ху…»

Колоколом Сычуаньском монастыря Дзонгсар зазвенел мобильный.

Уставшая ворожея, не глядя, сняла, приложила айфон к уху.

— Слышь, кудрявая.

Этого абонента ворожея узнавала с первой ноты.

А их вон сколько!

Вероника разом встрепенулась, звонок — на «громкую», телефон брошен на диван. Пять шагов в сторону и у ростового напольного зеркала в распахнутом халате она накручивала на палец непослушный шатеновый локон. И цепким оценивающим взглядом изучала общий «лук», оттянула, хлопнула резинкой трусов.

Нет, это вовсе не была подготовка к бою или перемирию. И тем более к сдаче. Ни в коей мере. Просто смотр войск и арсеналов.

Конечно, слёзы и пирожки оставили след, но спорт и йога…

Норм!

Впрочем, в дорогущем, обрамлённом резным сандалом, итальянском зеркале, подаренном на день рождения этим самым «джентельментом» десять лет назад, она себе нравилась всегда.

Парадокс.

И даже не стала сцарапывать малюсенькое «золотое», в тон раме, сердечко в самом уголке, когда…

— Вертишься?

— Чего? А-а… Не твоё дело. Экстрасенс хренов.

— Не скажи.

— Чего тебе, Лещёв? Распрощались уже.

— Здесь вот что…

Лещёв… Лещёв!

— Ну вот, задышала. Опять. Ошибался я, кучерявая. А ты права. Никакой из меня главархитектор. В смысле, без тебя. Как ушёл, так ни одного принятого проекта, уже два бюро сменил… И вон то вот всё — тоже швах.

Вероника почувствовала нарастающее желание чихнуть, ноги задрожали.

Абонент продолжал вещать:

— Один я. Больше года. Всё маюсь да никак не наберу, а тут вот дёрнуло. Решился. Тяготит и гложет, душит меня оно.

— Оно? Или она? — Вероника громко, пренебрежительно фыркнула. — Они? Или, кто знает, может, уже даже и он?

— Прости. Стою, с трудом подбираю текст, слова, короче. Оно, — там драматические вдох-выдох, — моё трагическое несовершенство.

— Короче, дело к ночи. Лещёв, чего хотел?

— К ночи? Так я приеду?

Иногда он бывал просто невыносим, Вероника тихонько улыбнулась. И сейчас Ритка не узнала бы своего гуру.

— Куда?

— Ну, это…

— К кучерявой?

— Ага…

— Где-то я это уже слышала.

— Поговорим. И потом увезу кучерявую с собой. На века!

— Да ну? А с записочкой той, что делать? Ведущий архитектор — занятой человек, не поленился: пять строк от руки, да на хорошей бумаге! А почерк! Для роднульки! В рамочке вон висит.

— Съем. С водочкой.

— С кефиром!

— С удовольствием…

Вероника больше не могла сдерживаться и чихнула.

— Нет, я серьёзно. Всё обдумал.

— Перезвонишь через час. Я ещё не решила, нужно ли тебя спасать от «оно». Или пусть ещё немного поработает. Пожуёт.

— Оно перезво… тьфу! Перезвоню.

Энергично, как всегда, Лещёв положил трубку.

Фух…

Даже при открытом окошке Западная Бенгалия уже изрядно давила на мозг.

«Как всё странно и неоднозначно, — пыталась нащупать ключи к происходящему Вероника, — чё-то я устала. Не рулю».

В дверь позвонили. На пороге стояла Елизавета Аристарховна, всегда вежливая, сухонькая старушка в берете, с четвёртого, кажется.

Вероника протянула пакет с уснувшей, наконец, камбалой законной владелице.

Та кивнула и пояснила:

— Сынку на супчик брала. Спасибо. Ты не подумай чего, дочка. Это Эдька нашкодил с рисованиями прогнозов. А так-то у меня с рыбой и головой всё в…

— Не подумаю, не подумаю, — с улыбкой остановила бабушкины извинения Вероника.

— Все живы?

— Ага. Да, всё в порядке, спасибо.

Елизавета Аристарховна между тем шарила в своей авоське и достала встречный пакет, протянула ворожее.

— Возьми, дочка. За хлопоты и пригляд. Внук привёз, а я всем и раздаю теперь, зубы-то не те. А это наш: хороший, донской.

Из пакета на изумлённую ворожею «смотрел» не помещался целиком отменный, «румяный», какой-то совершенно жизнерадостный лещ. Он даже приоткрыл рот, типа улыбался. Как…

Вероника закрыла за бабушкой дверь, да так и осталась в прихожке у очередного большого, нелюбимого зеркала.

Не надо в него смотреть, не для того повешено.

Ох…

Через пятьдесят минут он перезвонит.

А что в холодильнике?

И ещё через час, возможно, будет здесь…

А откуда поедет? На своей шустрой?

Или, как водится, позвонит отсюда снизу, хитрец? Да он вообще сейчас может у лифтовой на ступеньках сидеть: расчётливый интриган-затейник. Сидит и лыбится в пышные усы, малюет в блокноте или на планшете портрет кучерявой. А у ног — оплетённая бутыль этой его гуцульской сливовицы. И розы...

Надо проверить…

Спокойно!

Вероника прислонилась к косяку, прикрыла глаза, нашла в себе силы довериться Высшему.

ॐ मणि पद्मेहूँ.

[1] Василиса Кириллова https://author.today/u/vasilisa_kirillova в образе Вероники Леви озвучивает стихотворение-эпиграф: https://disk.yandex.ru/d/z5OfCiwTW3ugQQ