Руффь

Глава 1

Я по привычке трепала лямку рюкзака, покачиваясь в кресле маршрутки «Мурманск – Териберка», в ожидании конечной остановки. Оля таращилась в окно, в притаившуюся за сгорбленными будто от холода карликовыми деревьями темноту.

− Не, я бы свихнулась вот так вот, без солнца двадцать четыре на семь, − пробубнила она и откинулась на спинку.

− Ну, не круглый же год они так живут. Зато виды какие! − я мечтательно улыбнулась.

− Слушай, у меня знакомая в области живет. Грит, после полярной ночи глаза так отвыкают от света, что приходится очки надевать, чтоб не ослепнуть.

− Тебе это не грозит, Оль. За пару дней с твоими глазами ничего не станется.

Весь остальной путь мы ехали молча под гул мотора и мяукающую тарабарщину китайцев. Легкая снежная пудра касалась лобового стекла маршрутки, а вслед нам глядели огромные каменные валуны. Здесь время лежало неподвижным декабрьским одеялом. Полярная ночь обнимала замерзшую тундру. Казалось, ступи в этот мрак – обязательно наткнешься на что-то невероятное. И поэтому этот дребезжащий микроавтобус ощущался неким согревающим убежищем.

− Ань, смотри! – Оля ткнула пальцем в окно. – Это, походу, то самое кладбище кораблей.

Брошенные на берегу моря деревянные скелеты встречали нас на въезде в село. Небо оставалось безучастным к приезду туристов, не вскинув в знак приветствия даже нескольких разноцветных лент.

Когда заранее мы выбирали, где остановиться, Оля еле уговорила меня на скромный номер в гостинице неподалеку от заброшенной школы.

−Да ну, Ань! Ты цены видела в попсовых отелях? Да за такую сумму я в дветыщи тринадцатом в Лондон летала аж на три дня! − Раскидывала руками она. − В «старой» Териберке еще атмосфернее, чем в «новой»! Криповенько! Да ну, Ань! Пару дней всего неподалеку от кладбища потусуемся! − На последней фразе Оля уже канючила.

Мы тряслись по грунтовке еще минут десять (к слову, китайцев в маршрутке уже не осталось), миновали несколько заброшенных деревяшек и высадились около скромного комплекса, больше походившего на здание промзоны. Хорошо, что водитель согласился подвезти, а то от усталости я бы заночевала в какой-нибудь первой попавшейся бесхозной избушке на Олькином бауле. Время близилось к одиннадцати вечера.

Еще со времен студенчества мы вместе мотались туда-сюда, сменяя поезда на автобусы и попутки. Дух авантюризма пьянил, добавляя глазам веселого блеска, словно бокал дешевого вина с нижней полки в супермаркете. Мы умудрялись зависать в разных уголках страны почти без гроша в кармане. Как нам это удавалось? Наверное, везло. Иначе никак не объяснишь.

Но вот последние экзамены были сданы, а обложка от студенческого билета осталась валяться пустая где-то на дне огромной сумки. Нужно было думать не о дешевых хостелах на пару ночей, а о том, как прожить оставшуюся жизнь, не заглядывая в карманы родителей. Мы стали видеться очень редко, но это заставляло ценить каждую минуту проведенную под закатом где-нибудь на Байкале.

И мало кто, как Оля, мог бы по жизни сохранить тот юношеский задор и пронести его сквозь ежедневную рутину и безжалостные к чьему-то горю дни.

Она продолжала ветром носиться с одного уголка планеты в другой. Ее щеки никогда не отпускал здоровый румянец, а уголки глаз разрезали тоненькие морщинки счастья. До сих пор было непонятным, как такой человек вот уже тыщу лет мог выносить меня.

Путешествия в реальности мне стали со временем чужды после того, как во время нашей вылазки на Эльбрус я потеряла частичку себя. На девятой неделе беременности я посчитала, что горный воздух пойдет на пользу мне и малышу. Да и напоследок захотелось тряхнуть стариной, так сказать.

Но скорее Эльбрус тряхнул меня. Ощутив внутри чрезмерную уверенность и силы, мы поднялись слишком высоко. Голодная и вымотанная, я на автопилоте спускалась вниз, не глядя под ноги. Казалось, можно как в детстве на полной скорости слететь с крутой горки. Но только под нами был далеко не гладкий снег. Оля даже не успела ничего понять, когда я полетела лицом вперед.

Вечером я уже лежала на больничной койке. И все. Пустота. Мне казалось, в жизни исчез всякий смысл. Исчез он в беззаботных тусовках в забегаловке даже в той же Аланьи. Исчез в покорении каких бы то ни было высот. Исчез даже в тихих разговорах с ним на кухне. И я, постоянно коря себя за безрассудство, решила каждый вечер проживать чужую жизнь, придуманную совершенно не мной. И вскоре день ото дня меня утешали лишь мужчины со страниц готических романов, дальше собственного дивана с книжной полкой слева в свободное от работы время я редко отходила.

Стоит ли объяснять, каковым было мое удивление, когда я получила от Оли приглашение «забуриться вдвоем на край света»?

Если честно, то я давно подумывала что-то поменять в жизни, но не совсем понимала, в каком направлении лечь. Оля же в одной из поездок встретила, как сама она не раз говорила, любовь всей жизни и, не задумываясь, приняла предложение руки и сердца. Могла ли она себе представить, что ее «удаленка» и его «пятидневка» сцепятся в попытках определить границы совместного существования в России или за ее пределами? Наверное, нет. Ведь сердцу не прикажешь. Когда удавалось, Оля с мужем все-таки вырывалась на неделю - другую за пределы МКАДа, но крайне редко. После она начала наверстывать упущенное в одиночку, однако после компании с любимым подобные вояжи быстро наскучили.

− Ну а че я как собака сутулая мотаюсь одна? − Заявила Оля мне по телефону. − А ты уже на диване вместо подлокотника! Помнишь, как нам классно было? Все живы-здоровы и в горах! Или где-нибудь на море.

Да, было здорово. Но я была уверена, что больше никогда не испытаю щенячьего восторга от поездок. Потому что потеряла слишком много.

Но как только мы проехали Карелию и в окно поезда увидели равнодушный Север, я почувствовала — только он сможет меня понять.

В Териберке нас встретила комнатка в скандинавском стиле с двумя односпальными кроватями, какие можно было увидеть в самом дешевом Сочинском санатории. Почти вплотную к ним стоял небольшой деревянный столик и стул. Маленький телевизор свесился со стены, чуть наклонившись к выглаженным кипенно-белым простыням. Санузел так же не удивил своей роскошью.

− Ну че, сгоняем на берег? − с энтузиазмом спросила Оля. Вид у нее был потрепанным. Видимо, просто не хотела терять ни минуты и взять от этой поездки все, учитывая, в какую сумму она обойдется.

− Смеешься? Я еле ноги тащу. − Я плюхнулась на кровать, − до пляжа переть и переть.

− Ну да. Только чур до двенадцати не дрыхнуть! У нас по плану драконьи яйца, корабли и этот… как его… К… Нет. Куйва на Сейдозере… − она прикрыла глаза, поглаживая живот. – Левиафан, во! Есть хочешь?

− Спать я хочу больше.

Мы замолкли. Ветер гудел, просачивавшись сквозь оконные щели, занавески на окнах едва колыхались.

− У тебя желудок не крутит? – почти шепотом прервала тишину Оля.

− Вроде нет.

− Дошик что ли не пошел…

Мы уснули за полночь под протяжное «у-у-у-у» заполярной тундры. Я надеялась, что хоть завтра она будет чуточку приветливее.

***

Я открыла глаза в сумраке. В комнату пробивался луч фонаря. Казалось, на дворе была глубокая ночь, но экран телефона показал 9:32 утра. Где-то снизу послышался гул, а по потолку проплыла тень проезжавшего мимо авто. Я повернулась к Оле: та мирно посапывала на боку, а на ее прикроватной тумбочке валялся пакет с обертками от протеиновых батончиков и стояла початая бутылка воды.

Я приподнялась на кровати и отодвинула штору: на меня тут же уставились два разбитых окна с нахмурившимися наличниками. Чуть дальше виднелось обшарпанное трехэтажное здание – школа. Надо же, когда-то местной детворе требовались аж три этажа. «Ну и видок» − пронеслось в голове. – «Крестов вроде здесь поблизости нет». В далеке полупустынное село охраняли скалы. Мне не нравилось название «сопки». Я бы предпочла называть их на скандинавский манер – фьордами.

Мне показалось, что кто-то возник за подбитым стеклом заброшки напротив. А может, это была лишь игра тусклого света? Или просто туристы шлялись в поисках новых ощущений? Тем не менее мурашки уже успели пробежать по моему телу, и я задернула штору.

После утренней рутины и чашки растворимого кофе с бутерами, сделанными из остатков былой дорожной роскоши, мы отправились на берег. Оля мечтала увидеть северное сияние над Белым морем, а я думала об огромных китах, которые, как и небесные сполохи, не так часто, если верить отзывам в инете, балуют народ своим появлением.

Мы шли по проселочной дороге мимо пошарпаных зданий и гаражиков. Сияющие вывески на латинице, казалось, не вписывались в атмосферу древнего поморского села посреди каменной тундры. Меня не покидало ощущение, что за нами будто кто-то наблюдал. Возможно, это были всего лишь подбитые глаза домов - старожилов.

После одиннадцати все-таки немного расцвело, но солнце так и не выглянуло, разлив по небу брусничное варенье. В этот день мы почти полностью выполнили запланированную культурную программу: сходили на «драконий» пляж (Оля чуть было не стащила оттуда заветное «яйцо»), пофоткались на прибитом к берегу корабле-призраке, поели запеченные гребешки в раковине под сливочным соусом и жареный палтус, покормили оленей (милее созданий я не видала).

Когда пришла очередь отправится на местный водопад, Оля заныла, мол, устала, хочет лечь на берегу и слушать шум моря. И мы остались пялиться на уже к тому времени вновь беспросветно черный экран тундры в ожидании сияющей киноленты. А вскоре и вовсе побрели в отель, оглушенные восторженными «сяо-мяо».

Мы шли по проселочной дороге «старой» Териберки, когда услышали за спинами какой-то шум, обернулись и увидели незнакомца, тащившего несколько дощечек.

Через некоторое время он поравнялся с нами. Его сутулая спина и давно устаревшая одежда навели меня на мысль о преклонном возрасте мужчины. Поднятый воротник тулупа не давал разглядеть лица. Незнакомец волочил ноги по замерзшей грунтовке, наклонив голову так, что запросто мог бы впечататься в фонарный столб. Почему-то по телу пробежали мурашки. Мужчина все никак не уходил вперед. Мы с Олей настороженно переглянулись. Никто из нас не решался остановиться или ускорить шаг, будто стыдясь быть уличенным в трусости.

Неожиданно незнакомец рухнул на снег, рассыпав свою ношу, и застонал. Мы встали как вкопанные.

− Может, он бухой? − осторожно произнесла я почти одними губами.

− Да даже если и так. Замерзнет жешь на смерть. Надо помочь, Ань!

− Ну, дав… − не успела я закончить фразу, как Оля кинулась к деду, потянула его за локоть, чтоб тот встал.

− Анка, ну че стоишь? Тяжело мне!

Я пристроилась с другой стороны. В нос ударил затхлый запах, какой бывает от залежавшейся одежды. Перегара я не почувствовала. Мужчина охал и ахал, не подымая головы. Мой нос поравнялся с его плечом и в тот момент дед уже не выглядел таким немощным и сутулым, как несколько минут назад. Опять эта игра света?

− С вами все в порядке? Может, вам врач нужен?

Я пыталась заглянуть в глаза незнакомца, когда тот уже уверенно стоял на своих двоих. Будто поняв, чего я хочу, дед поднял свои густые седые брови, медленно повернулся и кинул на меня полные нездоровым блеском зрачки. Я будто в бездну заглянула.

− Отведите меня домой, – его густой и уверенный голос не резонировал с паутиной морщин на лице.

− Вам куда? − неестественно учтивым тоном спросила Оля.

Дед аккуратно высвободил левую руку и указал куда-то вперед:

− Там, за школой.

На этих словах мне захотелось валить куда подальше. Ладно отель рядом с заброшками, так еще и бича какого-то к кладбищу вести? Олю, похоже, этот факт совсем не смутил. Я пыталась посылать ей сигналы, но она будто не хотела их замечать.

− Не боись, не трону, – будто почувствовав мой страх, протянул дед. − Ноги у меня болят, подустал мальцай. – он с натяжкой улыбнулся, обнажив идеально ровные почти белые зубы.

Вряд ли бомж смог позволить бы себе такие протезы. Мое беспокойство немного улеглось. Кто знал, что заставило человека одеться в такие лохмотья.

− Подбери, милая, − кивнул он Оле, указав на валявшиеся дощечки, покрытые облупленной синей краской.

Оля второпях их собрала:

− Что-то строить затеяли? – все с той же наигранной вежливостью поинтересовалась она.

− Рууффь, − со смаком ответил дед.

Оля растерянно улыбнулась. Моя бровь удивленно подпрыгнула. Может, он и не был бомжом, но странности у него явно имелись.

− Вашу супругу так зовут?

Незнакомец ухмыльнулся, уголки его губ будто безмолвно произнесли: «Во дурехи, ничего лучше не могли придумать».

Мы медленно шагали, встречный ветер выплевывал колючую снежную пыль. Все вокруг будто вымерло, даже ни один турист не пробежал к «попсовой» школе. Наверное, только дурак поперся бы туда зимой в такой час.

Домик, к которому привел нас дед, больше походил на барак. Собственно, как и хозяин, он доживал свои последние дни, поудобнее устроившись в снежной перине. Забор вокруг этой старой хижины напоминал кладбищенскую ограду, на подобии тех, что виднелись в далеке.

Мы шагнули за калитку.

− Пойдем, занесешь доски в дом, милая, − обратился дед к Оле.

− А может, мы у двери оставим? Нам уже самим пора, − я старалась звучать как можно настойчивее.

− Делов-то две минуты. Кинет у порога да выйдет, − он вновь одарил меня голливудской улыбкой.

− Да я мигом, Ань, не переживай.

Не успела я открыть рот, чтоб возразить, как дед уже распахнул двери и скрылся во мраке. Оля ступила за ним, но я все еще различала ее темно-зеленый пуховик в проеме.

− Положи сюда, − услышала я низкий голос.

Свет так и не вспыхнул внутри. Кровь прилила к лицу. Сердце билось как у мыши, грохоча в ушах. Я стояла во дворе и ждала подвоха. Не то чтобы я готовилась при случае удрать, но подходить ближе к порогу не решалась. Я одновременно и нервничала, и ненавидела эту дуру, что завела нас черт знает куда.

Но буквально через пару минут Оля выпорхнула навстречу, окрыленная добродетельным поступком.

− Погоди, милая,− окликнул ее дед. − Держи, тебе полезно будет, − и протянул Оле «Аленку».

Та засияла еще ярче:

− Да не стоит!

− Нате, за двоих съешь!

После этих слов мне стало совсем обидно. Что значит «за двоих»? А я будто не тащила его под ручку хрен знает сколько!

− Спасибо большое, будьте здоровы! − голос Оли чуть не переходил на писк. − Пошли мы!

Я потянула ее прочь, не глядя ни на барак, ни на деда. Всю дорогу Оля щебетала про то, какие мы молодцы, не дали человеку замерзнуть, туда-сюда… Я не проронила ни слова и, как солдат, уверенно маршировала к гостинице.

Как только дверь нашего номера закрылась на щеколду, меня прорвало:

− Ты идиотка или как? Ты нафига в дом полезла? А вдруг там какой-нибудь Спесивцев сидел? А че? Там тоже мамаша бедной-несчастной прикинулась и нате!

− Это все твоя «Криминальная Россия» вместо мультиков тебя больной на голову сделала! А меня это мир научил быть отзывчивой к чужой беде! А помнишь, я рассказывала тебе, как в Майсуре у меня обезьяна кошелек свистнула? Так меня индусы за так и то накормили. И не надо мне заливать, что это все потому, что я белая!

− Да он только хихикал над нами, показывая свои идеально ровные зубы! Сразу было видно - дед твой не такой уж и немощный, а просто долба…

− Хрена се! — Оля уставилась на свою ладонь, на которой в крови утопала длинная ссадина. − Это где я так?

− Ну зашибись! Еще стафилококк по любому подхватила в том сарае!

Оля лишь фыркнула в мою сторону и закрылась в ванной. Я села на край постели и шумно вздохнула. Ладно, все кончилось, и нас даже никто не убил. Вдох-выдох. Завтра мы пойдем кататься по морю и смотреть на китов. Вдох-выдох. Возможно, мы наконец-то увидим северное сияние. Вдох-выдох. Я хотела еще попробовать тирамису из утки в том уютном местечке на берегу. Эти мысли заставили уголки моих губ чуть дрогнуть.

Я привстала и одернула штору. Полярная ночь обнимала одинокую тундру, минуты застыли декабрьским одеялом. В заброшке напротив что-то блеснуло. Игра света? В воспоминании всплыли глубокие, почти черные глаза того деда. Я отстранилась от окна и в ту же секунду услышала, как выворачивало Олю в ванной.

− Оль, все нормально? – постучалась я в дверь.

− Все норм. Кхм. Живот до сих пор крутит. Ща выйду. Кхм. Кхм.

Через минут десять она выплыла в комнату.

− Походу я реально траванулась, Ань.

− Мы ели одно и то же. У меня все отлично…

− Ну не знаю тогда! Акклиматизация что ли… Они тут все еле живые ходят!

Безмолвная минута повисла в воздухе. Я с подозрением уставилась на Олю и выдала:

− Может, ты… эт самое… беременная?

− Да ну тебя! – махнула Оля. – Я уже тыщу лет мотаюсь где попало, и не такое со мной было! С Москвы за Полярный круг – путь не близкий!

− Получается, мы китов завтра не пойдем смотреть… − я разочарованно опустила глаза в пол.

− Издеваешься? Я сюда ради этого и тащилась! Ага, а потом буду локти кусать, что не увидела! Нееет уж… − Оля достала из рюкзака пластырь и перекись. – Полисорбчика бахну и норм!

− А я бы на твоем месте за тестиком бы сбегала.

− Если эта хрень не прекратиться – дома куплю, – в ее голосе послышались печальные нотки.

Ночью Оля несколько раз вставала с постели, тихо поскрипывая дверью. Я чувствовала, что она все-таки немного нервничает. А вдруг ей придется отказаться от своих постоянных поездок и кардинально поменять свою жизнь? Несколько лет назад я бы все отдала, чтобы обнять пухленькое тельце Гном Гномыча и расцеловать его кругленькие щечки. Но Оля была совсем другой, ревнивой к собственной жизни.

***

Заплыв с китами все-таки пришлось отменить. У Оли поднялась температура, и я осталась с ней из чувства солидарности. После дозы ибупрофена она то проваливалась в сон, то ворочалась на кровати, периодически заедая свои мучения «Аленкой» - последним, что осталось из запасов в рюкзаке. Вместо тарелки с пельменями из оленины я уткнулась в телефон с очередным романом.

Но ближе к вечеру Оля вновь расцвела и сползла с постели со словами: «Жрать так хочу».

И мы спустились в общую кухню заточить что-нибудь из того, что предлагал отель. Скромно и по-домашнему. Оля набросилась на гуляш с переваренными макаронами и шлифанула все это салатом из помидоров и огурцов под сметаной. А я тем временем ковыряла вилкой в тарелке. Настроение было на нуле, собственно, как и аппетит.

− Девушки, прошу прощения, − мягким тоном обратилась к нам женщина, по-видимому здесь работавшая. Она обтерла наспех руки о белый фартук и опустилась на свободный стул между нами. − Я вчера видела вас с мужиком местным, с тем, что за школой живет…

− Да, он идти не мог, тык мы его до дому довели − жуя, пояснила Оля.

− Слушайте… − женщина сделала небольшую паузу, будто подбирая слова. − Не связывайтесь вы с ним и ничего у него не берите.

− Эт еще почему?

− Колдун он нечистый на руку, − аккуратно ответила женщина.

Мы переглянулись и Оля усмехнулась.

− Вы, конечно, нас извините, но мы относимся к этому скептически.

− У меня мать здесь с рождения жила и рассказывала вот что. В былые времена к нему многие приезжали за травками-муравками, шептунками… - она покрутила рукой, будто вкручивала лампочку. − Говорят, некоторых даже от бесплодия лечил, ритуалы там всякие проводил. Саамы местные таких нойдами называют. Он жешь из тех будет. Тут раньше поморы рыболовством промышляли и лопари тоже кой-где приживались. Ой, богатое село-то было! А щас все разворовали! Только на костях танцуют вместе с упырями.

Так вот. Жена была у колдуна этого. С пузом ходила. Говорят, что не пускал он ее ко врачам. В доме прям разродилась. А ребенок то ли уродом родился, то ли не закричал. Он младенца и закопал во дворе. А жена пропала куда-то. Что с ней сталось - не понятно. Да еще непонятнее то, что мать моя в то время пешком под стол ходила, а сейчас уже и вовсе в живых нет! А тому упырю тогда еще лет сорок было! Так сколько же он уже землю топчет! Мне и то уже за пятьдесят!

Даже я не могла предположить такого поворота событий. Мы с Олей переглянулись - она еле сдержала смешок.

− Ну, знаете ли, молодо он и так не выглядит. Вчера, вон, еле ноги волочил. А вообще люди и после ста живут.

− Нет, люди столько не живут. Подсчитать не трудно. А вы зубы его видели? Так только у колдунов держатся! Девчонки, я вас прошу, не говорите с ним! Кто знает, что он вытворить сумеет! Не человек он… Есть поверье у них… у саамов. Что злой колдун после смерти равком становится. Ну это… как по-вашему, молодежному… Вампиром! Старожилов-то почти не осталось, никто и не обращает внимание на бича эдакого.

Двое мужиков за дальним столиком недоверчиво покосились в нашу сторону.

− Мы, пожалуй, пойдем. Да, Ань? В любом случае мы уезжаем завтрашним автобусом, нам еще нужно многое успеть. − Оля поспешно выдвинула стул и кинулась обратно в номер. Я только собралась последовать ее примеру, как женщина накрыла своей рукой мою и с мольбой в голосе произнесла:

− Если он пристанет − бегите! Если заприметит вас, обязательно что-нибудь отнимет, чего у самого нет! И это еще в лучшем случае! А то и вовсе живыми не отпустит!

− Не переживайте, − только и смогла с сочувствием ответить я и пошла прочь.

Буквально через полчаса, как ни в чем не бывало, Оля потащила меня на пляж. Она шла довольно быстро для той, что совсем недавно подыхала под одеялом.

− Не отдых, а дичь какая-то! – она выплюнула эту фразу словно ржавую монету. – Уже и к людям не подойдешь! Слава-те-боже завтра домой!

Мы приближались к храпящему морю. Казалось, лишь оно сохраняет здесь некую невозмутимость. Восхищенные китайцы селфились на фоне уставших скал. Кто-то облюбовал массивный деревянный трон (где-то я уже это видела?), пара девчонок хихикала на прибрежных качелях. Здесь Териберка казалась живее всех живых, даже скованная пронизывающим холодом.

Я вскинула глаза к черному экрану над головой и ахнула. Небо пылало изумрудным огнем. Сполохи северного сияния переливались в такт морским волнам, прокручивая перед глазами толпы неизвестную до сих пор киноленту. Я с открытым ртом следила за этим чудом света не в силах сдвинуться с места. Если бы меня попросили показать истинное умиротворение – я бы отправила их на берег Белого моря. Щеку закололо от холода – это слеза скатилась на пуховый шарф. Оля тоже замерла, коснувшись плечом моего.

Из сладкой нирваны нас выдернул знакомый густой баритон.

− Есть очень красивая саамская легенда о том, как две девочки резвились под взором Воавсхэс… Так ему понравились разноцветные ленты в их косах, что решил он их к себе на небо утащить. Намотал эти косы на свою длинную руку и потянул за собой. Девочки-то вырвались, а ленты у Воавсхэс остались… Бегали они за своими лентами, но Воавсхэс не отдавал, поддразнивал дурех… Но все-таки потом отпустил их на землю… а ленты разноцветные на небе оставил… − его голос, словно теплая жидкая грязь, забивался в уши.

По левую руку от меня стоял тот самый дед. Он мечтательно смотрел вверх, вскинув свою жиденькую седую бородку. Его сутулость полностью исчезла, широкие плечи расправились. Он сжимал в бледной лапе бичевку. Я глазами скользнула по ней вниз. Веревка крепилась к какому-то меленькому деревянному ящику. Он был неумело сколочен и дощечек, покрытых облупленной синей краской.

Я вновь уставилась на ставшую мне противной физиономию. Дед обнажил свой образцово-показательный протез и со смаком протянул:

− Рууффь…

Это слово, будто выпитая стопка водки, ударило мне в голову. Треснуть что ли его, чтоб он больше не встал? На этот раз прочь по еле освещенной проселочной дороге меня волокла уже Оля. Рисуя в голове уютный образ домашнего одеяла, я даже не заметила, как вдалеке замаячил едва различимый в заполярной мгле силуэт.

− Твою мать, Ань, он сзади. Неужели здесь один путь?

− Просто валим уже быстрей! – я взяла себя в руки, мои шаги сдали еще увереннее и быстрей.

− Ладно, не оборачиваемся, ок? – у Оли даже одышка началась.

Но я не смогла себя сдержать и развернулась. Его глаза блеснули буквально в десяти метров от нас. Готова поклясться собственной жизнью, что полминуты назад он волочился почти у самого берега. Я выругалась на выдохе. Стоило ли нам срываться и бежать?

⎯ Шевелись давай!

Еще минуту я слышала лишь собственное дыхание, Оля пыхтела, хватаясь за пуховик в районе живота. А потом скрежет по снегу у самого уха. Дед поравнялся с нами, волоча за собой сколоченный ящик и одновременно уставившись на нас своими бездонными зрачками.

⎯ Рууффь… Ах-ха-ха! – пар вырвался сквозь его тонкие губы.

Он шел нога в ногу с нами, не запыхаясь. В глубине души я почувствовала, что бежать не стоило. Да и не было смысла. Дед лишь шагал рядом и давил на нас своим присутствием, вряд ли у него был запрятан нож в кармане.

Оля с силой дернула меня за рукав, мол, давай деру. Но я замедлилась.

− Что такое «рууффь»? − спросила я, копируя его протяжное «у» и сочное «ф». Вряд ли это имя его супруги.

− А ты не видишь? – скалясь, указал он на ящик.

− Не понимаю… − Оля дернула меня так, что я пошатнулась.

− Это я гроб смастерил!

Мы с Олей остановились, повисла тишина, а дед продолжил тихонько ступать с пятки на носок. Лишь скрип его «повозки» заставлял осознавать реальность происходившего.

− Это на саамском, да?… Для кого гроб? – вдруг осмелела Оля и попыталась вежливо улыбнуться, но боль в животе не давала ей покоя.

Опять наступило молчание. Черные блюдца сверкнули.

− Для сына твоего… − его голос будто пытался убаюкать нас. − Он же тебе не нужен, так?

Оля почти сидела на корточках, сморщившись от боли. Я подхватила ее под руку и потащила в отель, видневшийся уже неподалеку. Мне будто померещился детский плач из ящика.

«Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…» - пронеслось тусклым воспоминанием из далекого детства в голове. А дальше я не помнила ни слова и лишь крутила в мыслях одну и ту же фразу, пока сбоку ползли косые гаражи и одноглазые дома.

Дед в это время будто медленно проплыл мимо нас, снова сгорбленный и немощный. Ящик за его спиной оставлял широкие полосы на снегу, будто набитый чем-то. Он исчез в заполярной мгле, блеснув на прощанье зубными протезами, когда мы с Олей доковыляли до заветной двери.

***

Мы не стали дожидаться утреннего автобуса: Олю нужно было срочно положить в больницу. Я будто смотрела на себя со стороны, скрючившуюся несколько лет назад на Эльбрусе. Рана на ладони вновь разошлась, она вытирала ею слезы, оставляя кровавые разводы на щеке. Оля не проронила ни слова, а лишь сидела, сморщившись от боли, на краю постели в ожидании машины. Обе понимали, что произошло, но никто не решался об этом сказать.

Когда дверца Логана захлопнулась за нами, что-то заставило меня посмотреть в заднее стекло авто. Позади стоял он. В одной руке он держал небольшой сверток, из которого торчала дергающаяся маленькая пяточка, другой — махал нам вслед. Дверца его ящика была откинута в сторону.

«Если заприметит вас, обязательно что-нибудь отнимет, чего у самого нет», — слова той женщины ворвались в голову.

− Пожалуйста, можно поторопиться! – занервничала я, обратившись к водителю.

Машина тронулась с места по направлению к областной больнице. Ветер выплевывал в окна горстки снега.

− Слава Богу, успели, пока дорогу не закрыли! – решил нарушить молчание водитель. − Скоро заметет.

«И пускай завалит нахрен эту Териберку», − чуть не произнесла я вслух, сжав Олину руку.