Розы и пепел

Глава 1. Здравствуй, моя смерть

Сиринга вновь войдет в состав Империи.

15 августа 2435 года. СТИКС-Сиринга. – Объединенные войска планет Шалгах и Оберрон с победой завершили бои на окраинах столицы Сиринги города Силом и подняли флаг Империи над Дворцом, сообщает корреспондент информагентства СТИКС-Сиринга Ута Бенуэль с места событий.

По ее данным, в настоящее время продолжается зачистка города от сил местных сепаратистов, предположительно, поддерживаемых реакционными представителями Паллады. «Однако уже сейчас с уверенностью можно сказать, что Сиринга, после сто пятидесятилетнего перерыва, будет вновь включена в состав Звездной Империи», -- прокомментировал события Прокуратор Конклава Александер Ли Хартог.

***

15 августа 2435 года

Силом, Сиринга

Белое с алым полотнище имперского знамени вдохнуло поток воздуха, затрепетало, облизывая шпиль на главной башне дворца. Распрямилось, словно протуберанцы пламени, что были изображены на нем, и свободно взлетело. Толпа на площади охнула единым организмом и словно подалась вперед. А два дрона, втянув в себя тросы, на которых знамя поднималось в небо, уже серебристыми каплями растворялись в яркой синеве.

Грянул гимн Объединенной Империи. Дальше предполагались всеобщее ликование и народные гулянья. Участвовать в этом глава Конклава – объединенного правительства Шалгаха, Оберрона и Паллады, а теперь и свежеприсоединенной Сиринги – Александер Ли Хартог не собирался. Он вообще не слишком радовался торжеству, считая его устроенным преждевременно.

Какие к лэргу празднества, если на окраинах Силома продолжаются бои, и победоносные войска Оберрона и Шалгаха далеки от победы, и министр обороны Империи, главнокомандующий объединенными силами герцог Инверн прямо запретил Хартогу даже показываться на Сиринге. Но воля Императора оказалась сильней…

— Машина подана, прокуратор, — едва слышно сказал в ухе голос референта.

— Иду.

Наскоро собранный из алюминиевых трубок и пластика помост, откуда и звучали победные речи, завершался крутой, в десяток ступеней, лесенкой. Куда проще спрыгнуть вниз, подумал Хартог. И наплевать на ужас собственной охраны, на испорченное реноме. Но, оказавшись вне защитного поля, он станет легкой добычей для снайпера. А кто знает, сколько их засело в старых домах с башенками и террасами, на крышах, колокольнях и просто в ветвях огромных платанов, окаймляющих площадь.

У нижней ступеньки стояла женщина, обвешанная камерами и с планшетом в руках. Улыбалась призывно и хищно. Но строгий светлый костюм и дорогие украшения выдавали в ней не гулящую особу, а деловую даму.

— Спускайтесь, прокуратор, — проговорила она. – Я вас не съем.

Если бы не ярко накрашенные губы, она выглядела бесцветной – с прозрачными глазами и белыми волосами. Хартог медлил, и охрана ждала тоже. Когда все это закончится, они получат по первое число – за нарушение протоколов.

— Вы кто?

— Меня зовут Ута Бенуэль. Несколько слов для главного информагентства Медиа-Империи «Стикс», отделение на Сиринге. Как вы оцениваете новое будущее планеты?

Как полный и беспросветный трындец, подумал про себя прокуратор, но вовремя прикусил язык. Все и так всё понимают. Сирингу ждет роль сырьевого придатка Империи – та самая участь, против которой планета боролась многие и многие века. Родина потока Стикс – чистой энергии, бьющей из сердца планеты. Того самого потока, в котором нет ни времени, ни пространства, существующего в каждой точке видимой Империи и одновременно нигде и никогда! Вечность и ничтожность вечности, способная перемещать в своих волнах и космические корабли, и память разумных существ. Не позволяющая управлять собой никому и покорная воле Императора. Раз уж он смог вновь заполучить Сирингу обратно…

Не исключено, что во второй раз государь Маркус Аврелий Тагаст сделал то же самое из зависти. Он-то еще помнил, как малый поток Стикса бил и на Шалгахе. А потом сам собой иссяк. Как такое можно стерпеть?!

Хартог даже слыхал о планах вновь перенести столицу Империи в Силом. И в этом смысле, конечно, планету ждет полный процветанс. Вот только Сирингой быть она после этого перестанет.

Но кто рискнет высказать это публично!

Уж точно не эта белобрысая девица.

— Комментариев не будет, – Хартог повел рукой, давая знак не приближаться, но она бросилась наперерез и включила камеры.

На секунду Хартог увидел свое изображение на одном из мониторов: стремительно надвигающегося на мейс Бенуэль мужчину в распахнутом черном плаще, высокий воротник белоснежной рубашки, хищное лицо над ним. Куда хищнее, чем у репортера.

— Но прокуратор, мне необходимо написать хоть два слова!

— Напишите, что Сирингу ждет великое будущее в составе непобедимой Империи.

Он вернулся в кольцо охраны. Гвардейцы развернули силовое поле, скрывающее от глаз и слуха происходящее. И в этом туннеле Хартог прошел из конца в конец всю запруженную народом площадь и оказался перед протокольной машиной. Садясь в ее зеркальное черное нутро, прокуратор чувствовал, как от рева толпы снаружи вибрируют стены силового туннеля.

И пришла тишина. Бронированные стены салона поглотили все. И ликование победивших, и отчаяние побежденных.

***

Эту протокольную машину инстинктивно боялись и ненавидели все, кому доводилось ею пользоваться. Похожая на застывшего в прыжке оберронского пардуса, «Уэла» внутри была огромной, уютной и скучной, как супружеская постель. Черный лак и сияющий хром, полторы тысячи лошадиных сил под капотом, дитя Шалгахского автопрома, она считалась машиной-убийцей, несмотря на красоту и прекрасное для своих лет состояние. Именно в ней во времена оны были застрелены заговорщиками Аврелий Маркус Тагаст — прапрадед нынешнего императора, носивший почти то же имя – и его супруга.

Императора тогда подвели дважды. Молодой шофер, который не знал города — старый, многажды проверенный, вытаскивавший хозяина из разных передряг, внезапно заболел, — и собственная храбрость тогдашнего властелина Империи. Когда в императора Аврелия первый раз стреляли и шофер благополучно ускользнул от заговорщиков, тогдашний Глава внутренней разведки требовал, едва ли не орал, чтобы визит в Силом прервали.

Маркус Тагаст даже слушать не стал. Кортеж отправился дальше. В какую-то минуту шофер умудрился опередить его, заплутать и вывезти храбреца с супругой прямиком на еще одного заговорщика, который уж и не чаял их пристрелить, потому как тоже заблудился.

Машина пропиталась багряной императорской кровью, скатывая империю в еще одну войну Короны, после чего на долгие годы звездная система Сиринги обрела свободу — тут Хартог покривился и едва не сплюнул сквозь зубы. А молодого шофера оправдали. Он действительно возил императора впервые и плохо знал город, а навигацию кто-то очень опытный повредил заранее и не в машине. Но виноватой почему-то сочли «Уэлу».

Какое-то время она провела в имперском музее. Сиденья не отмывали и следы пуль не убирали. Потом Служба Протокола решила, что негоже дорогой игрушке простаивать, и «Уэлу» вернули в гаражи. Ее отремонтировали, перекрасили, снабдили современным мотором… Кто-то из вельмож — Хартог напрасно попытался вспомнить фамилию, а к поисковику прибегать не хотелось, они вроде и не работали — взял ее покататься и разбился, слетев на огромной скорости с горы.

Тут уж дурная слава за машиной и закрепилась окончательно. Механики за редким исключением не хотели с ней работать, хотя привели в порядок снова. А вот вельможа ремонту не подлежал. Служба Протокола Императорского Двора задвинула машину подальше и сделала вид, что никакой «Уэлы» не существует.

Пока Сиринга не сложила оружие. И не выяснилось, что главу Конклава, совершающего официальный «победный» визит, возить-то и не на чем.

Новые власти, только назначенные и еще не успевшие принять дела, в суматохе просто забыли, что мало обеспечить безопасность на митинге по случаю поднятия Знамени Империи. Следует позаботиться и о том, какими путями высокое начальство, пожаловавшее на торжества, проследует из космопорта и обратно – подальше от мятежной планеты и ее столицы, бурлящей, словно котел с перекипевшим супом.

Шалгах же о Прокураторе позаботился. На свой манер. Обеспечив этой колымагой, буквально танком на четырех колесах и с ужасающе скверной репутацией. Танк в этом списке пока стоял для Хартога на первом месте.

Главные улицы оказались запружены народом; сколько среди прохожих заговорщиков, партизан и террористов, не смогла бы сказать даже самая чувствительная и хорошо обученная нейронная сеть. Впрочем, ни о какой сети говорить не приходилось. На отсталой планете, только вынырнувшей из бездны войны и революции, со связью все было плохо.

— Сворачиваем в кварталы, прокуратор, — сообщил шофер, отпуская кнопку сирены, от которой все равно не было толку.

Хартог молча кивнул. Сейчас с ним происходило то же, что несколько сот лет назад с императором Аврелием Тагастом. Та же роскошная машина, молодой шофер, потерянная в людском море охрана и отсутствие связи и навигатора. Хартог не был суеверен, но между лопатками, утопленными в мягкие сидения благородного синего колера, полз холодок.

— Лемке, мы куда едем?

— Прошу прощения, мейстр прокуратор, вниз. Я стараюсь спуститься к морю, там по бульварам вырулим.

— И бумажной карты у тебя, разумеется, нет.

— Прошу прощения!

Пот полз по затылку паренька — от страха ли, от жары. И тот даже стереть его не смел. Руки в белых перчатках с крагами — тот же холерный протокол — судорожно сжимали костяной фигурный руль. Хартог вытянул пыльный букетик ноготков, застрявший в складках сиденья, и вяло обмахнулся. Жара. «Проклятая» машина тяжело ползла с горы.

Но вместо бульваров с их белыми, выстроенными в имперском стиле, домами, балконами, башенками и балюстрадами, «Уэллу» вынесло в кварталы Эссерита – здесь жили выходцы из пустынь Шалгаха и Шеолы – планеты-спутника Сиринги, которую, как бы иронично это ни звучало, Стикс предпочел обойти по далекой дуге. И те, и другие всему на свете предпочитали пески, селились кучно, носили просторные многослойные одежды и встречали рассветы и закаты одинаково: распростертыми ниц на вышитых ковриках. Молившимися своей Великой Богине, чтобы ее Колесо прокатилось мимо них. Так что два раза в сутки здешние улицы напоминали санаторий, где доктор велел больным принимать солнечные ванны.

Здесь процветали бандиты всех видов и мастей, здесь нелегально торговали местным пойлом под названием «хаддер» и можно было купить «для утех и развлечений» любое молодое тело. Или не молодое. Или даже андроида. Тут бизнес вступал в противоречие с верой. И выигрывал.

А еще на этих улицах всегда было шумно, пыльно и грязно, как будто вокруг простирались не буйные субтропики, а затхлые солончаки Шеолы.

Приход Империи в трущобах Эссерита встречали буйно. Из сводки, подготовленной к прибытию прокуратора на Сирингу, Хартог так и не понял, радуются ли там светлому будущему в лоне Империи. Но судя по тому, что здесь все еще велась зачистка, радовались как-то не очень.

***

Лемке вывернул из переулка на более широкую улицу, и тут небо прочертила, оставляя за собой хвост черного дыма, пылающая комета. И сразу же вслед за этим воздух мягко содрогнулся. Впереди встала стена огня. Где-то внутри нее истошно закричали люди, кто-то успел выскочить и теперь, размахивая руками, бежал вперед – охваченная огнем черная фигура.

— Они подожгли склады с селитрой, — сказал прокуратор, худо-бедно помнящий карту Силома. Где-то в районе Эссерита, на подходах к порту, как раз были балкерные терминалы. И что-то ему подсказывало, что хранились в них не только удобрения для аграриев.

Лэрг забери холерную эту «Уэлу». Если они с Лемке отсюда выберутся, Хартог специально разузнает, кто в Службе Протокола выбирал для него эту машину.

— Вот подонки, а? — позабыв о субординации, прошептал Лемке. Он не обернулся к своему патрону, но Хартог готов был поклясться, что в глазах шофера сейчас стоят ужас и восторг, но больше, все-таки, ужас.

— Гони! Все равно куда, но подальше!

Но что они могли успеть против лавины огня, с каждой секундой встречавшей на своем пути новую пищу. Бежать от нее – все равно что пытаться уйти от Стикса, который решил присвоить себе новую игрушку.

Мелкие язычки пламени уже лизали брусчатку в паре сотен шагов перед несчастной машиной, а воздух дышал нестерпимым жаром. Того и гляди, лопнет лобовое стекло, и тогда уже можно никуда не спешить. Любопытно, кто автор этого пекла? Повстанцы, решившие задорого продать свои жизни, или войска Империи выбрали столь… э-э… радикальный способ зачистки?

Силуэт смутно знакомой женщины в кирасе поверх старинного платья на мгновение промелькнул перед глазами. Хартог даже не понял, к чему было это видение, и досмотреть не успел. В сотне шагов от машины на дорогу выскочила девчонка. Чумазая, в эссеритском тряпье – штаны-карго и мешковатую с разрезами по бокам и рукавам рубашку перечеркивали крест-накрест ремни оружейной перевязи. Но оружия при девчонке не было – во всяком случае, огнестрельного или светового. Руками она поддерживала скрученные узлом полы рубашки. Так на Палладе красны девицы собирают яблоки в подол платья.

— Ой, мамочки!.. — прошептал Лемке. И ударил по тормозам.

Вовсе не яблоки баюкала девчонка в своих лохмотьях. Там, как в люльке, спала тактильная граната – древнее, как дерьмо лэрга, оружие. Капля Стикса в небольшом ребристом веретенце, мгновенно детонирующая от прикосновения. Никаких осечек и сбоев, ни одной вероятности, что противник, которому такое чудо прикатилось под ноги, отшвырнет ее от себя – голой рукой или рукой в перчатке, или сапогом. Их перестали использовать лет двести назад, когда сообразили, сколько энергии Стикса тратится на то, что вполне можно заменить не менее убойным, но куда более дешевым эквивалентом.

В иных обстоятельствах Хартог оставался бы спокоен. При обычном пожаре селитра может просто тихо тлеть в железных черевах терминалов, но довольно небольшого взрыва, чтобы она начала срабатывать по цепочке. Нынешний пожар покажется им крохотным костерком.

Одним прыжком прокуратор перебрался на переднее сиденье. Лемке немо вытаращился на него.

— Трогай!! – заорал Хартог. И влепил шоферу крепкую затрещину.

Мотор взревел. Еще две секунды –- и будет поздно.

Он угадал верно. Сентиментальный Лемке не мог править прямо на девчонку. В последний момент он принял влево. Хартог распахнул дверцу и высунулся наружу. Схватил паршивку и поволок в машину, граната выскользнула из подола и покатилась по мостовой, нестрашная и бесполезная.

— Пусти!.. Пусти, урод!..

Девчонка упиралась руками и ногами, дверца в салон не желала закрываться. План, такой безупречный на первый взгляд, не срабатывал.

Лемке сбросил скорость, потому что ну опасно же тащить за собой на полном ходу двух дерущихся людей! Девчонка немедленно этим воспользовалась. Двинула Хартогу промеж глаз острым кулачком и была такова.

— Останови! Поймаю засранку!

— И зачем нам это рванье…

— Заткнись!

«Уэла», испустив полный страсти стон, нелепо приткнулась к обочине.

— Жди здесь! – рявкнул Хартог.

А девчонка удирала от него – сперва по горбатой, идущей вверх улочке с белеными домиками и диким виноградом по стенам, потом вскарабкалась, будто кошка, на высокий дувал. Ухватила откуда-то осколок известняка и метнула вниз. Промахнулась, взлетела на крышу, выкрутилась в немыслимом пируэте. Подцепила с лесов, которыми был одет соседний дом, железный ломик. Полетели обломки черепицы. Она наскоро собрала в подол те, что покрупнее – яблоки, алые яблоки Паллады… — и на бегу, один за другим принялась швырять ими в Хартога вслед за ломиком.

Удар в плечо, белое крошево на черной ткани плаща. Кевларовая броня защищает, но совсем от боли не спасает. Крошево в волосах, скрип известковой пыли на зубах. Оцарапало висок. Наплевать. Кровь наплывает на глаза, а вверх по крышам, в ослепительном синем небе, убегает террористка. Приплясывает и паясничает, как мартышка.

Силуэт расплывается в слезящихся глазах, горло раздирает кашлем, и все нутро выворачивается в болевом спазме. Пары аммиака, нечем дышать… Служба Безопасности Двора снабдила улетающего на Сирингу прокуратора всем, вот только капсулу антидота положить в аптечку забыли.

Выстрел прозвучал почти над самым ухом.

Прогнившая балка решетки, подпиравшей виноградные лозы, подломилась. Брызнули в разные стороны деревянные щепки, кисло и терпко запахло виноградным соком. Нелепо взмахнув руками, девчонка рухнула вниз.

Глава 2. В кольце тишины

Вступление Сиринги в состав Империи спровоцировало беспорядки – Служба Безопасности

15 августа 2435 года. Силом – СТИКС-Сиринга. – В Силоме после церемонии поднятия знамени Империи на площади перед Дворцом начались беспорядки, сообщает пресс-кабинет объединенной Службы Безопасности Империи.

Церемония поднятия знамени Империи состоялась в четверг 15 сентября по случаю вхождения планеты в состав Звездной Империи. От имени императорского дома Тагаст жителей Сиринги и ее столицы, города Силом, поздравил специально прибывший на планету глава Конклава Империи Александер Ли Хартог.

«Мятежные элементы, стремясь вернуть контроль над планетой, взорвали терминалы с селитрой в порту столицы. Силы спасения пока не имеют доступа к месту пожара», — уточнили в пресс-кабинете.

Там добавили, что мятежникам также удалось вывести из строя главный ретранслятор связи. Характер повреждений и последствия разрушения оцениваются специально созданной комиссией.

В пресс-кабинете не уточнили, когда станут известны результаты расследования и начнутся восстановительные работы. Там, однако, признали, что в настоящее время Силом и его пригороды остаются без мобильной, стационарной и спутниковой связи. Под действие атаки мятежников попали и независимые локальные линии связи. «Силом сейчас в кольце тишины», — заметили там.

***

15 августа 2435 года

Силом, Сиринга

Эссеритская девица лежала ничком, неловко подвернув под себя правую руку. Левую она выпростала перед собой. Шея тоже была странно повернута. Глядя на это, Хартог подумал, что девчонка мертва.

Удушье и резь в желудке усиливались, глаза непрерывно слезились.

У меня есть минут сорок, чтобы предотвратить худшие последствия, и часов пять до точки невозврата, подумал прокуратор. И в этих обстоятельствах хорошо бы знать, стоит ли забирать с собой труп. И на кой он мне вообще сдался? Прокуратор взялся за запястье девчонки. Пульс был частым и настолько слабым, что едва прощупывался. На более подробный осмотр не было ни времени, ни сил. Но она жива, по крайней мере.

Хартог понятия не имел, зачем ему эта случайно встреченная девочка, одним движением руки устроившая планетную катастрофу. С точки зрения жителей Сиринги, и поделом пособнику узурпатора. А вот с его... Помогать?! Да лэрг ее задери, пускай подыхает.

Тоже мне, шахиди-самоубийца. Еще и под суд пойдет ведь, как только ступит на землю Оберрона. Или Шалгаха. Но Хартог знал, что поволочет девочку за собой, и приложит максимум усилий, чтобы вытащить ее из того дерьма, в котором она по глупости оказалась. Поможет сменить документы, замести следы, сделает все, чтобы никто и никогда не догадался…

А для Федоры ты и того не сумел, сказал из глубины сознания печальный и едкий голос. Хартог поморщился, и от этого на лице болезненно натянулась кожа. Того и гляди, лопнет, как бумажный лист.

Федорой звали женщину, с которой у прокуратора был когда-то роман. Был — потому что завершился крахом семь лет назад. И хотя прошло столько времени, Хартог не мог перестать обвинять себя в равнодушии. Пока их с Федорой чувства были пылки, он горы для нее готов был свернуть. А потом не посчитал нужным и пальцем пошевелить, чтобы уберечь от последствий чужого поступка.

Хотя стоп, кое-что он все-таки сделал, но это были такие мелочи, что и вспоминать не стоит.

Интересно, кто конкретно отвечал за транспортную часть визита? Быть не может, чтобы Федора, занимавшая пост главы Службы Протокола Шалгаха, попыталась его убить таким нелепым и кровавым способом. Или может? Отвергнутые возлюбленные страшны в своей мести...

— Патрон! Здесь вода, патрон! — Лемке, с красными, как у кролика, глазами протягивал пластиковую бутылку. — Вам попить надо, патрон, и потом я солью умыться.

Кожа на лице шофера облезала целыми лоскутами. Первый поток отравленного воздуха несчастный Лемке принял на себя. Не смог бросить злосчастную "Уэлу", а та, конечно, застряла в узких переулках припортовых кварталов. И в то время, как Хартог скакал по крышам за непонятной девчонкой, причиной всего кошмара, шофер корчился от удушья в салоне. Он даже рот и нос закрыть носовым платком не догадался.

Но сейчас, боли, похоже не чувствовал из-за шока.

Каждый глоток был, как праздник.

— Там в багажнике целая канистра.

Хартог протянул шоферу наполовину пустую бутылку.

— Тебе тоже надо умыться. И попить как следует. А потом позаботься о девчонке.

— Вот ещё! Стану я тратиться на всякую босоту!..

— Лемке. Заткнись.

Шофер стоял и смотрел на своего патрона красными, как у суслика, глазами. Из них по воспаленным щекам тянулись длинные дорожки слез.

— Прости, — пробормотал Хартог сквозь зубы. — Но она действительно мне нужна.

— Да зачем же, патрон?..

Прокуратор прикусил язык, чтобы не вырвалось резкое, злое. Человек помочь же пытается.

А Лемке между тем оглядывался по сторонам.

Когда обрушилась балка, и девчонка полетела вниз, она упала в тесное пространство между двумя дувалами. Каменный мешок, затененный сверху виноградными лозами. Сизые, тронутые налетом грозди свисали между крупных резных листьев. Солнце пробивалось сквозь них острыми точками, смотреть на него было невыносимо.

Но смотреть следовало не туда. В дальнем конце закутка, где две стены сходились почти вплотную, стояла деревянная бочка. В межзаборное пространство рачительные хозяева двух домов сваливали всякий мусор. А убирать не торопились. Ничья территория — ничья и ответственность. Хартог рванул дощатую крышку. В нос шибануло прокисшим виноградным соком.

— Нож?

Лемке с готовностью вытащил складную «бабочку». С такими ходит обычно уличная гопота. Хартогу стало смешно. Но лучше бы с себя он смеялся: кому рассказать, прокуратор Конклава, бывший космодесантник, знающий об охране и безопасности даже больше, чем все, оказался на чужой враждебной планете не то что без бодигардов, но без оружия и банальной рации.

Пробить дыру между гнилых досок оказалось минутным делом. И когда в щель хлынул лиловый, почти черный сок, Хартог подставил под него ладони.

Сок пузырился на коже, растворяя аммиачный яд. Острыми иголками колол во рту язык и небо. Уже не вино, еще не уксус… кажется, это будет лучший сотерн, который Хартог когда-либо пробовал. И попробует впредь.

— Давай, парень, — проговорил он, утирая ребром ладони липкий подбородок. Впрочем, руки тоже были липкими и пахли отвратительной кислятиной. — Подгони сюда машину. Перенесем туда девчонку — и в космопорт. Едва ли они улетели без меня.

***

Выбранная Лемке дорога вела примерно в нужном направлении. Но выбравшись по ней сперва из трущоб Эссерита, а потом из Силома вообще, они где-то пропустили указатель и попали в кипарисовую аллею. За черными свечками деревьев угадывался заброшенный особняк, явно выходящий на морской берег.

Приоткрыв окно, Лемке, как суслик, повел носом. Что он учуял в сухом просоленном воздухе силомской степи, трудно было сказать. Но лицо водителя просветлело:

— Там вода, прокуратор. Пресная вода! И соленая тоже.

Спорить с ним, наблюдая, как в небе из стороны в сторону раскачиваются верхушки кипарисов, было глупо. И Хартог принял решение ненадолго остановиться в покинутом маноре — передохнуть и привести себя в порядок.

Море шумело в десятке сотен шагов — только не вдаль, а вниз. К нему уводила каменная лестница с неровными, разной высоты, вытертыми ступенями. Перед особняком же, посреди заросшей свежими сорняками клумбы, работал фонтан. Было заметно, что хозяева покинули дом не так давно — видимо, только лишь при начале боев за Силом. Особняк лишился стёкол в окнах и частично крыши, выкрашенный нежной розовой краской фасад был изуродован разводами сажи и отметинами пуль.

Но фонтан плескал в мраморную чашу, розы цвели, а в кипарисах и огромных силомских кедрах над морем перекликались птицы.

Никакой войны. Можно неспешно искупаться и прополоскать одежду. Можно даже найти новое платье — это если побороть неловкость перед бывшими хозяевами. Но заходить в комнаты не хотелось.

— Лемке, — позвал Хартог, выжимая только что постиранную рубашку. Брюки он уже прополоскал и напялил мокрыми — не ходить же в трусах перед собственным шофером. Мнением девицы Хартог не интересовался: она так и не пришла в себя. Но прокуратор уже успел убедиться, что террористка не только жива, но и ничего не вывихнула и не поломала. — Давай уже собираться.

— А мы разве?.. — начал тот, но тут же осекся.

— Нет, ночевать мы тут не станем. И вообще, — Хартог оценил положение солнца. С того времени, как взорвались терминалы, прошло часа два, не больше. Дорога до Астрейи — столичного пригорода, где размещался одноименный космопорт — займет столько же. И еще надо будет найти в космопорте клинику и получить антидот. Ну или аптека попадется по дороге. — Времени у нас не слишком много. Надеюсь, дотянем?

— Дотянем, прокуратор. Пойду канистру принесу, пусть вода будет про запас.

Шаркая подошвами рваных ботинок по гравию, Лемке ушел к «Уэле». Хартог остался один. Девчонка спала — или по-прежнему была без сознания — в тени под разлапистым можжевельником. Если не считать беспамятства, ее не задели также ни пожар, ни проклятая селитра. Скорей всего, причина ее состояния — глубокая контузия от взрыва, и тогда предстоит повозиться. Но это не главное.

Хартог смотрел на нее, мирно сомкнувшую синеватые веки, обнимающую себя худыми руками.

Идеально, идеально подходит, ликовал внутри прокуратора противный голос. Тот самый, который давеча напоминал о прошлых ошибках.

Мерзко использовать людей во имя своих целей. Но все люди, так или иначе, и средства, и цель, и повод. А здесь — просто подарок. Даже если захотеть лучше, все равно не получится. Возраст, рост и телосложение, и даже черты лица — самые обычные, незапоминающиеся и накрепко застревающие в памяти. Слегка курносый нос и неровные брови в разлет, маленький рот, крепкие скулы. Интересно, какого у нее цвета глаза? Впрочем, все это не имеет значения. Возможности косметической медицины на Шалгахе беспредельны. Главное — характер. А еще движения и походка; все то, что невозможно изменить. А тут все совпадает.

Она до безумия похожа на Линду, любимую и единственную дочь императора.

Хартог смотрел на одного человека, думал о другом и неясно ощущал присутствие третьего. Причём если с первыми двумя было все понятно, то третий… третья — кто?!

…и еще эти розы. Они так пахли, что голова шла кругом. В их густом аромате хотелось плыть, остаться в этом саду навсегда, жить в этом доме, каждое утро смотреть, как над кипарисами в дымке поднимается солнце…

Вдвоем с шофером они перенесли девчонку в машину и попытались уложить ее на заднем сидении. При этом Лемке, испытывая страшную неловкость, едва не впечатал ее затылком в дверной обвод.

— Осторожней, Лемке. Мы же не хотим ей башку проломить раньше…

— Чем это сделают другие?

— Тьфу на тебя! — взъярился Хартог. — Раньше, чем она откроет глаза. И запомни, она будет жить долго и счастливо.

Он уселся на заднее сиденье сам и принял из рук Лемке тяжелое обмякшее тело. Устроил девчонку у себя на коленях.

— Трогаем!

«Уэла» вздохнула, просыпаясь, секунду стояла в неподвижности, а потом рванула с места. Кипарисы, море за ними и витая чугунная ограда усадьбы слились в одну сплошную черту, а потом растаяли в предвечерней дымке.

И тогда девчонка открыла глаза. Карие, с золотой искрой на дне. Приходя в себя, оценивая обстановку и себя в ней, она несколько мгновений молчала. Хартог смотрел, почти не дыша. Ждал, когда она заговорит. Сейчас, поди, благодарить за спасение примется…

Но она выпрямилась, фыркнула, заслонилась руками:

— Какого лэрга я тут делаю?! Ты кто?

Хартог молчал и улыбался. И, по его мнению, это была очень приветливая улыбка.

Но его усилий хватило лишь на то, чтобы она перестала защищаться. Взгляд карих глаз исподлобья не смягчился нисколько.

— Так, – длинные ноги проделали прямо перед лицом прокуратора невероятный пируэт. Девчонка уселась Хартогу на колени верхом и положила руки ему на плечи. — Понятно. Ты меня изнасилуешь?

И тогда Хартог захохотал.

***

Отсмеявшись, прокуратор вытер скомканной тут же, на сиденье, рубашкой набежавшие слезы.

— Может, для начала познакомимся?

Но девица уже скатилась с его колен и забилась в угол. Поджала колени и перекрещенными на груди руками обхватила себя за плечи. Из-под лезущих на лицо прядей гневно сверкали глазищи.

— Вот еще!

— Меня, например, зовут Александер Ли Хартог. И я глава Конклава Звездной Империи. Премьер-министр, если покороче. А ты кто?

— Линда Аврелия, — голосом сломанной куклы проговорила девчонка. И, видя реакцию Хартога, светски прибавила: — Импересса. Ладно, не кривись… Но я правда не понимаю, почему должна знакомиться с первым встречным премьер-министром.

— Да-да, я так и понял. Как говорил мой приятель, выйди на улицу и спроси любого астрофизика.

— Что-о?!

— Забудь, — великодушно разрешил он. – Через пару часов доберемся до цивилизации – и вали на все четыре стороны. Будем считать, что я ошибся.

Пальцы девчонки, вцепившиеся в ее же собственные плечи, потихоньку разжимались. Теперь ее взгляд был полон искренней обиды. Как если бы ей пообещали все чудеса света, поманили – и отправили восвояси.

— Ты так говоришь, будто у тебя есть на меня какой-то план.

— Допустим, есть.

— Тогда учти, что я в нем не участвую!

— Как хочешь. Я не говорил, что это обязательное условие.

— Потому что ты тиран, захватчик и пособник кровавого режима!

Хартог, совершенно точно знавший про себя, что он одно, другое и третье сразу, все же сделал вид, что его нимало не касается это заявление. Понятно было, что девица где-то наслушалась повстанческих лозунгов. Наслушалась до такой степени, что согласилась стать орудием их мести.

Интересно, хоть на мгновение она представляла себе, что этот ее коронный выход с тактильной гранатой – последнее, что она успела бы сделать в своей коротенькой и глупой жизни?

Кажется, он спросил об этом вслух.

— Тебе-то что за дело?

— Наверное, мне есть дело. Раз уж я тебя спас.

— По-моему, это я тебя спасла. Огонь как раз на мне и остановился.

Хартог внимательно поглядел девчонке в лицо.

— А друзья твои об этом заранее знали?

— Не трогай моих друзей! – вспылила она.

— Да пожалуйста! — прокуратор пожал плечами. – Но таких подонков еще поискать. Им же наплевать было, уцелеешь ты или нет. Потому что только идиот не знает, что при взрыве селитра детонирует мгновенно. Ты бы убежать не успела. Те, кто всучил тебе тактильную гранату и выставил на дорогу, уверены были, что ты погибнешь. Но им было на это плевать. Замечательные друзья!

Секунду девчонка молчала. А потом выпалила:

— Да кто тебе дал право!.. Т-ты!! Думаешь, я не понимаю, кто ты такой?! Не понимаю, что твоей империи здесь нужно?! Лезете к нам и лезете! Медом вам здесь намазано! — выплюнула она. — Думаешь, если я молодая, то вовсе дура? Не вышло мягкой силой — с оружием к нам пришли!

Она сплела пальцы, с ненавистью глядя на Хартога.

— А к заговору «Горящих листов» ты лично руки приложил! Нравилось тебе их пытать, да?! А потом расстреливать. Сам озаботился, не исполнители! А они счастья Сиринге желали. И свободы. У вас, там, и нормальные люди есть. Но не ты.

До Сиринги долетали лишь отголоски этого дела, сказал себе Хартог. Отголоски, отменно раздутые прессой и теми, кому это выгодно. Шалгахом тоже. Но, лэрг побери, она права. Были среди несчастных безумцев, устроивших этот заговор, такие, которых он желал уничтожить лично. Не потому, что давал присягу, исполнял свой долг… Они так неистово защищали право своей планеты – и всех остальных заодно – на независимость и свободу. Перли вперед, как таран, оглушенные идеей. И плевать хотели на то, сколько людей пострадает вокруг. Ну да, лес рубят – щепки летят.

«Уэла» неслась по пустому шоссе. И земля, и небо были одного цвета – пыльно-серые, выгоревшие от жары. И, глядя в песчаное марево, прокуратор на мгновение снова почувствовал, что в машине есть кто-то еще, кроме них троих. Та самая женщина в кирасе, которая примерещилась ему, когда загорелась селитра. И в покинутом доме на морском берегу. И весь этот спор – отголосок, продолжение давнего спора между ним и этой неизвестной.

Как если бы они умерли вдвоем в одну и ту же секунду, но сто миллиардов лет назад. Умерли, не разжимая враждебных объятий, но вот теперь живы, и говорят о том же, и никогда не найдут способ примириться.

— Заткнись, — тяжело проговорил Хартог.

Девчонка сперва дрогнула, а потом будто подобралась вся и села прямо. Скрестила на груди руки и гордо вскинула голову. Импересса, восхитился про себя он.

— И не подумаю! – заявила она скандально. — И вообще, если хочешь знать, я сама на это пошла! Потому что это моя земля! На которую вы приперлись без спросу. И захапали себе все без остаточка. Вас сюда кто звал?! Тебя и твою поганую Империю!

Прокуратор глядел на нее, не отрываясь. Его вдруг перестала забавлять ситуация. И ощущение дежа вю только усилилось. С кем, когда и о чем мог он спорить до смертной ненависти?!

А девчонка не унималась.

— Ах, наши корабли не могут бороздить просторы без вашего Стикса!.. – передразнила она – по всей видимости, какое-то из новостных агентств. – Да и пусть не могут! Зато не сунулись бы сюда. Вот ты – зачем ты на Сирингу притащился? Что ты собирался тут праздновать? Разве ты не видишь, что ваша империя никому тут нафиг не сдалась? И сколько бы раз вы не захватывали нас – никогда она тут не приживется! А ты сам тут и сдохнешь, паскуда!

— Это твои соратники по борьбе тебе пообещали? – проскрежетал Хартог. – Отлично просто.

— Я тебе никого не выдам! А будешь пытать – умру под пытками, а все равно ничего не скажу.

Хартог, который отлично знал, как именно умирают под пытками, только ухмыльнулся краем рта.

Наступила гнетущая тишина. И призрак женщины, которую прокуратор никак не мог опознать, встал между ними двумя в полный рост. Заполнил собой все пространство салона. Хартогу даже показалось: он чувствует запах ее духов, глубокий и терпкий, и жесткие кружева, которыми отделаны рукава ее старинного платья, царапают щеку, приникая к его лицу во время виражей машины.

— Слушай, — наконец проговорила девчонка более мирно. Просяще даже. – Просто отпусти меня, и забудем это все. Я даже попрошу, чтобы тебя не убивали, если ты еще будешь здесь, когда мы победим.

Это было очень смешно. Но Хартог удержался.

— Зачем я тебе? Что ты собираешься со мной сделать? — продолжила она неуверенно.

— Для начала – умыть и переодеть, потом накормить.

Девчонка хихикнула.

— Это как в палладийской сказочке? Там ведьма мальчика тоже сперва вот так, а потом на лопату посадила и в печь сунула. Прямо в пламя. Зажарила и съела.

— Глупая старуха. При температуре горения дерева мальчик обуглится сразу. Нечего есть будет.

Девчонка фыркнула и снова сделалась такой, как раньше. Угрюмым зверенышем.

— Я не собираюсь сажать тебя в печь, — сказал он. — Или выставлять с гранатой на улицу. Я хочу, чтобы ты стала человеком. Чтобы училась. Чтобы смогла сделать что-то полезное для своей планеты. В конце концов, врага надо знать в лицо. Соглашайся.

Хартог осторожно протянул к ней руку. И девчонка осталась сидеть, как сидела. Не съежилась еще больше, не укусила, не оттолкнула. Прокуратор видел, как ей хочется по привычке возразить, выкрикнуть что-нибудь мстительное и злое. Но напоминание о гранате вдруг заставило девчонку вспыхнуть от острого понимания предательства.

Она подавила всхлип и отвернулась к окну.

Там была все та же степь и солнце, теплым шаром уже зависшее над горизонтом. Только теперь на его фоне из песчаного марева проступала голубоватая тень. Это приближались здания космопорта Астрейя, его высоченные фермы и стапеля, и виадуки энергопроводов. Но видеть их девчонка не могла. По ее сторону была совершенная в своей пустоте выгоревшая степь.

— Меня зовут Лой, — уронила девчонка, не оборачиваясь. – Лой Динган.

Глава 3. Сторож брату твоему

Глава Банка Империи арестован в своем доме – источник

23 сентября 2428 года. Аврора. – СТИКС-Оберрон. – Глава Соединенного Императорского Банка трех планет Империи Мелхус Ниневий Кетерн был арестован сегодня в своем доме в пригороде Авроры, сообщил по аудио-комму источник в окружении банкира корреспонденту агентства СТИКС - Паллада.

Помимо банковской деятельности, Мелхус Кетерн также известен своими работами в сфере макроэкономики, межпланетного валютного надзора и регулирования. Пять лет назад занимал пост внештатного консультанта двора Империи по вопросам финансовой стабильности.

«В доме прошел обыск, были найдены компрометирующие Кетерна документы, после чего глава Банка был увезен сотрудниками органов» , -- сообщил источник.

По его словам, при обыске также присутствовал глава Конклава Империи Александер Ли Хартог.

Сентябрь 2428 год

Аврора, Паллада

***

— Санкция на обыск пришла на ваш профиль в сети. Потрудитесь ознакомиться, мейстр.

Глава Соединенного Императорского Банка Шалгаха, Оберрона и Паллады Мелхус Ниневий Кетерн пренебрежительно махнул рукой. Широкий край стеганого с вышивкой шлафрока задел стоящий на консоли бокал с шампанским. Бокал опрокинулся, но не разбился, и вино растеклось на полировке прозрачной лужей – выветрившееся, потерявшее всякий аромат; края лужи даже не пузырились.

Мелхус и сам был, как это вино. Потерявший всякий интерес к жизни, уже оплакавший все потери и похоронивший себя в семейном склепе. В Процессуальном кодексе Империи для преступления, в котором его обвиняли, предусматривался сразу суд высшей инстанции, запрет на подачу апелляции и только один вид наказания.

— Начинайте, — велел Хартог.

Глава следственной группы раскрыл, держа перед собой, ладонь, и с нее вспорхнули в воздух десятка два обсидиановых бусин. Внутри каждой светился зеленый огонек. Поднявшись в воздух, бусины проклюнулись крыльями и, издавая чуть слышное жужжание, разлетелись по комнате. Заскользили вдоль стен, исследуя каждый миллиметр пространства. Щели за картинами и рамками фотографий, книжные шкафы, безделушки на полках, деревянные панели, шторы, обивку и внутреннее устройство мебели…

Мелхус наблюдал за этим с нескрываемым равнодушием.

Хартог присутствовал при обыске больше из уважения к должности мейстра Кетерна и долгим годам совместной работы, превратившейся за это время в подобие странной дружбы. Кроме того, он отлично знал: такой человек, как Мелхус, не может быть действительно виновен в том, что за ним подозревают.

Разрушить Империю. Сделать все ее планеты – свободными. Как политически, так и экономически. Разжать объятия каждой из экономик, отказаться от общей валюты, от единой таможни, судов и армии. А главное – отпустить на волю Стикс, огибающий сейчас лихо закрученной петлей Оберрон, Шалгах и Палладу, но сердцем своим имеющий Сирингу.

Да, и от планов по захвату Сиринги отказаться тоже.

Пускай каждый идет своей дорогой.

В том, что подозрения пали на него, Мелхус отчасти виноват был сам. А точнее, его пламенные речи о том, как ужасен, в действительности, общий имперский таррел, и как наличие его тянет в пучину бедности более богатые планеты. И что методы, которые обыкновенно применяют банки, чтобы сбалансировать систему, в данном случае не работают. Империя платит сама себе и покупает у себя самой же, и надувается невидимый мыльный пузырь… Хартог отлично понимал, что тот имеет ввиду.

Но мейстр Кетерн был бы последним идиотом, если бы стал бороться за свои убеждения способами уличных бомбистов. Которые первым делом предложили бы убить императора.

Вот сдался им всем император!

Дроны зудели над ухом, как комарье. И, стоя у открытого на террасу окна, можно было подумать, что все еще лето.

Последние теплые дни в этом году пришли в сентябре, и Паллада стояла в теплых туманах, в золоте листвы. Из сада, в который спускалась пологая каменная лестница, пахло прелью и яблоками.

Мелхус мог себе позволить дом за городом, не таскаться каждый день в Аврору – столичный город планеты. Да и вообще, он любил работать из своего кабинета, оплетенного, словно паучьей сетью, линиями связи – как оптоволокном, так и личными отводами Стикса.

Кто теперь займет этот кабинет?

Дроны, разочарованно жужжа, возвращались на место, а Хартог ощутил ликование. Они ничего не нашли! Мелхусу нечего будет предъявить, и все доказательства против него рассыплются прахом.

Последний дрон, однако, не спешил. Завис в воздухе против одной из консолей рядом с книжной полкой. Трепетал крыльями, будто принюхивался к вазе с сухими цветами, стоявшей перед рядами книг. Внутри обсидиановой бусины-тельца тревожно мигал красный огонек.

Вазу сняли. В присутствии понятых — андроиды-прислуга имели по законам Паллады право голоса и свидетельствования — ее вытрясли над столом. На гладкую поверхность выкатился крошечный, как горчичное зернышко, прозрачный кристалл.

Взломать его содержимое заняло не больше пяти минут. Большой профессионал банковского дела, хитроумный финансист и аппаратный чиновник оказался никчемным шифровальщиком. И даже пароль придумал простой до наивности. Имя собственной дочери и год ее рождения. Мадхава, для домашних Медб. Любовница Хартога. Сам Александер не видел в их связи ничего постыдного, Медб, к сожалению, наоборот.

На кристалле содержался один-единственный файл. Докладная записка для императора о преимуществах разделенной между всеми планетами финансовой системы. Император был болен, документ остался неотправленным. Суд сочтет его доказательством участия в заговоре. Это конец.

— Не соблаговолит ли мейстр Кетерн ответить на несколько вопросов?

Мелхус молча склонил седую голову.

***

Следственный дознаватель занес стилус над планшетом, в котором был открыт файл протокола допроса

— Признаете ли вы свое авторство касательно данного документа?

— Признаю. Я действительно составил этот отчет по личной просьбе императора. Но едва ли он успел его прочесть.

— Что вы имеете в виду?

— Я не знаю, просмотрел ли государь мою записку или же впал в кому раньше, чем ее получил. В том, что он ее получил, я уверен: уведомление пришло на мой личный профиль в сети.

— То есть, вы хотите сказать, что император Максимилиан Аврелий Тагаст имел с вами личные контакты?

— Как с любым другим чиновником моего ранга.

— А про коматозное состояние как вы узнали? В прессе об этом не сообщалось.

— В прессе многое не сообщается, — доверительно ответил Мелхус. – Или напротив, сообщается слишком многое.

— У вас были личные источники информации? Назовите.

— Вы же знаете, что я не могу этого сделать.

Хартог слушал, по-прежнему стоя у окна. В этом диалоге для него не было ничего нового. Он вообще не надеялся ни на какие открытия. Но Мелхус выглядел как человек, который явно кого-то выгораживает. Прокуратор догадывался, кого именно, но хотел своими ушами услышать подтверждение. Впрочем, если Мелхус Кетерн не совсем дурак, ничего такого он не скажет.

Из сада потянуло вдруг холодом, запахом мокрой листвы. Ветер зашуршал в опадающих кронах яблонь.

Будь проклята Паллада с ее вечной экзистенциальной тоской, которая заставляет сжиматься душу. Как будто завтра последний день жизни, и уже ничего нельзя вернуть и исправить. И вечная женщина в черном с кружевами платье маячит за плечами размытой тенью, не позволяя разглядеть своего лица. Не задает вопросов, но смотрит с упреком…

Несколько яблок со стуком осыпались на землю. Завтра будет холодный и дождливый день.

Дознаватель между тем решил зайти с другого конца.

— Кто проживает вместе с вами в этом доме?

— Моя дочь Мадхава Ненна, в замужестве Урбан, вместе с детьми. Теперь она в разводе. Мой сын Азариэл. Сейчас он, правда, в отъезде…

Голос Мелхуса дрогнул.

Вот все и выяснилось, с ужасающей ясностью понял прокуратор. И накатила такая тоска, что он, не в силах больше оставаться в этой комнате, вышел на террасу.

***

Темная тень поднялась навстречу ему из кресла. И прокуратор ощутил, как озноб прошел по позвоночнику. Но это была всего лишь Мадхава.

Она подошла и обняла Хартога, прижимаясь к нему пышной грудью и тяжелыми бедрами.

— Не пугайся.

— Сидишь тут одна, без лампы…

— В темные времена все равно, сколько вокруг света, — проговорила Медб. – Поцелуй меня.

И первая потянулась к нему губами.

Хартог знал, что она родилась и выросла на Шалгахе, но после развода перебралась жить к отцу. Там он Мадхаву и встретил семь лет назад.

Теперь Медб было слегка за тридцать. Она была красива пряной и очень женственной красотой, такой же, как и ее имя – Медвяная.

Пожалуй, в ее любви к Хартогу всегда было истерики и надрыва больше, чем, собственно, любви. Александер знал, что Медб строит на него серьезные планы.

Она жаждала замужества, статуса матроны и усыновления двух ее сыновей от первого брака. Ничего этого Хартог дать ей не мог. Еще в самом начале их романа прокуратор честно сообщил, что женитьба на ком либо вообще не входит в его планы. Признавать детей Мадхавы от предыдущего брака своими он тоже не собирался.

Медб несколько недель после этого разговора избегала его и не принимала вызовов по личной сети, но в конце концов проглотила оскорбление. Все вернулось на круги своя.

А теперь ее душа полна ужаса и жаждет защиты. И что Хартог готов ей предложить?

— Что теперь будет? Его посадят?

«И сильный будет, и подлый будет. И смерть придет и на смерть осудит…»

— Медб. Я не смогу переписать Процессуальный кодекс даже для тебя.

Она взяла его лицо в ладони, развернула к себе, заставляя смотреть в глаза. От ее пальцев пахло корицей и еще какими-то пряностями.

— Ты лжешь. Пообещай мне…

— Твой отец сейчас занимается тем, что оговаривает себя в защиту кого-то третьего. Скажи, кого именно, и я попробую спасти мейстра Кетерна.

Густые брови Мадхавы сошлись к переносице.

— Но я… я правда не знаю.

— Где брат твой, Мадхава?

— Я ему не сторож!

Она оттолкнула Хартога обеими руками и отступила на несколько шагов. От резких движений ворот домашнего платья распался, выпуская грудь. Очень мягкую грудь не раз рожавшей женщины, с гладкой смуглой кожей, с глубокой ложбинкой, в которой смутно взблескивала от фонаря массивная золотая подвеска. И сама собой пришла на ум мысль, как здорово было бы сейчас завалить Мадхаву на перила, задрать на ней платье и…

Ладони сделались горячими и потными. Хартог почти ненавидел себя в эту секунду.

— Ты подонок, Шех. Я всегда знала, что ты подонок. Зачем я с тобой связалась?

— Чтобы не скучать долгими осенними вечерами?

Он перехватил руку Медб, занесенную для пощечины.

— Я могу пообещать тебе только одно. Лично ты – не сядешь. И сделаю я это не ради тебя самой, а ради твоих детей, на которых, как ты давно заметила, мне насрать с высокой колокольни.

***

Когда отца выводили, Мадхавы на террасе уже не было. Но незримо она все еще оставалась рядом – ароматом духов, теплом ладони на деревянных перилах.

— Мейстр Кетерн, задержитесь на секунду.

Тот оглянулся. Удивленно шевельнул бровью: не ожидал такого обращения к себе.

— Поговорите со мной, Мелхус, — проговорил Хартог. – Пожалуйста.

Взмахом руки прокуратор отпустил конвой, и те молча ожидали внизу, у крыльца. Бродили по подъездной аллее, взрывая тяжелыми ботинками белый песок. Кто-то из конвойных оставил на ступенях фонарь, и теперь в его свете было видно, как в мраморных вазах у крыльца яростно, из последних сил, доцветают розы. Отяжелевшие от влаги цветы клонились вниз, вплетая свежую струю в тяжелые запахи корицы и сливы, оставшиеся после Медб.

В этом была вся суть Паллады – обреченная, вычурная красота ради себя самой, умирающая напоказ и никак не могущая умереть.

— Мелхус, зачем вы все это делаете?

— Потому что считаю правильным? – ответил тот вопросом на вопрос. И оперся о столб террасы, как будто только теперь напряжение покинуло его. – Я буду очень благодарен вам, прокуратор, если вы не станете меня отговаривать.

Хартог молча кивнул. Его всегда злила в людях вот такая упертость. Пойти и умереть ради неведомых принципов – да пожалуйста! Не уметь верно оценить потери, которые случатся при разных вариантах выбора, а просто тупо принять те, которые понесешь ты сам.

Хотя что это он! Каждый человек волен сложить голову на плаху. Расстаться с жизнью легко: пережить несколько мгновений боли и смертного ужаса.

Но последствия будут разгребать другие, и эти другие – всегда твои близкие люди. Как можно настолько их ненавидеть?!

— Кого из близких вы защищаете, Мелхус? Дщерь ваша – кроткая голубица, едва ли она ввязалась в заговор…

— Низко говорить так о женщине, с которой спишь.

— Низко было допустить для родной кровиночки то, что ты, как отец, считаешь недопустимым. Не стоит, Мелхус. Речь об Азариэле? Вы знаете, где он сейчас?

Мейстр Кетерн не ответил. Он даже в глаза Хартогу не глядел – чтобы не выдать своей тревоги.

— Мелхус. Это напрасная жертва. Его все равно будут искать и найдут, и он получит по заслугам, но для вас и вашей девочки исправить уже будет ничего не возможно.

— У моей девочки есть вы, Шех. Как бы прискорбно это ни звучало. И прямо сейчас, во имя нашей дружбы – во всяком случае, я смею называть наши отношения так – вы пообещаете мне ее защитить. Вы сделаете так, чтобы она не пошла по процессу как дочь изменника Империи. Обещаете?

— Обещаю, — с тяжелым сердцем проговорил Хартог.

Мейстр Кетерн кивнул, принимая обет.

Спускаясь с крыльца, бывший глава Объединенного Императорского банка наклонился у напольной вазы и приник губами к набрякшему водой цветку розы. Потом поднял к Хартогу отрешенное лицо.

— И еще одно мне обещайте.

— Все, что вы попросите, Мелхус. Кроме свободы.

— Сделайте так, чтобы приговор был исполнен лично вами.

***

Уже сидя в машине, Хартог коснулся мочки уха, вызывая на связь своего референта. Максимус откликнулся мгновенно.

-- Патрон? – привычная невозмутимость сегодня ему изменила, голос звучал встревожено. – Вы на Палладе, патрон? Журналисты рвут пресс-службу на части. Это… правда?

Хартог переглотнул. Ответ не шел с языка; он понятия не имел, как после всего, что только что услышал от Мелхуса, после его ареста, после истерики Мадхавы, разговаривать с людьми. Но Максимус Рикс, его референт, тем и отличался от других, что перед ним можно было не притворяться.

-- Ноги повыдеру тому, кто проболтался, -- буркнул Хартог раздраженно. – Пресс-службе передай, что личных комментариев не будет. И я еще подумаю, будут ли официальные. Кстати, Максимус. Узнайте, кто из агентств передал новость раньше всех. Сделайте сегодня. Потому что завтра это появится на телеэкранах, и будет поздно.

-- Перекрыть все каналы утечки?

-- Теперь-то уж что!.. Найдете источник – будет отлично. В любом случае я хочу знать, какое агентство и кто из журналистов передал.

Машина летела улицами Авроры, темными и безлюдными в этот час. В бледном свете ночных фонарей проносились широкие проспекты и маленькие переулки, площади, скверы, мосты и каналы. Торжественная смесь классицизма и барокко, сырой ветер с близкого залива и тонкий запах увядающей листвы. Город-призрак, оплот великого палладийского духа… который Хартог только что имел возможность пронаблюдать на примере Мелхуса, лэрг бы все побрал.

-- Патрон? – снова сказал в ухе Максимус. – По вашему запросу, патрон. Первыми новость опубликовали на «Стиксе», как ни странно, отделение агентства на Оберроне. Источник выясняем, автора новости – тоже.

-- Свяжи меня с их генеральным, -- велел Хартог и коснулся комма, погружая его в сон.

Всем нам нужна передышка.

***

Генеральный директор новостного агентства «Стикс», отделение на Оберроне, мейстр Бетайя Ликс в эту ночь спать не ложился. Поводом к тому стал вечерний звонок от верного человека в Службе Безопасности. Источник сообщил, что в эту ночь следует ждать сногсшибательных новостей с Паллады.

-- И стоить они будут дорого, -- добавил он, презрительно хмыкнув. Как будто Бетайя был нищебродом, не могущим заплатить за информацию.

Однако, когда его собеседник прислал по комму количество нулей в сумме, Бетайя только присвистнул. Судя по всему, новость должна быть экстра-класса, и ее нужно будет давать немедленно, потому что корпоративная верность – штука тонкая и зависит от солидного банковского счета больше, чем от морали.

Поэтому Бетайя погасил во всей квартире огни и сел ждать в своем кабинете с коммом в руках. Погружая роскошные апартаменты во тьму, он успел связаться с выпускающим и с журналистом, который, по его выбору, станет первым, кто выдаст новость. Выпускающий, одинокий и угрюмый мужик средних лет, грамотный и дотошный, тоже имел свои источники информации и первым делом спросил, касается ли новость грядущих событий на Сиринге. Бетайя удивился: про возможные э-э… возмущения на Сиринге ходили разнообразные слухи в среде коллег-газетчиков, однако точно ничего известно не было. А тот, кто позвонил мейстру Ликсу из Совбеза, утверждал, что речь идет о Палладе.

Звонок раздался после полуночи, и Бетайя, уже успевший задремать, проклял всех на свете заговорщиков, имеющих традиции устраивать свои заговоры посреди ночи. Но то, что он услышал, повергло директора «Стикс-Оберрон» сперва в шок, а потом в ужас. Еще с полминуты он колебался, стоит ли вообще сообщать такое, не имея подтверждения от официальных источников. Но деньги уже ушли со счета.

Он набрал знакомый номер, и трубку сняли сразу, после первого же гудка.

Обо всем этом Хартог узнал от Максимуса. Референт был предельно краток в изложении информации. Сказал несколько слов, а потом Хартог развернул голографическую панель комма и принялся смотреть, как моложавый, нездорово полный мужчина с рыжеватой шевелюрой и в солидных очках, вразвалку сидит перед столом в рабочем кресле, качает в руках бокал коньяка и ждет. Потом комм на его столе зазвонил. Хартогу могло показаться – съемка, пройдя через множество каналов, была нечеткой, -- но он почти разглядел номер, высветившийся на боку черного металлического шарика синим цветом.

-- Максимус, сохраните последние кадры, -- велел Хартог. – Номер на комме максимально четко. И разъедините нас, я не буду разговаривать.

Глава 4. Горящие страницы

Заговор работников СМИ вывел из работы все телеканалы

16 сентября 2428 года. Аврора, Паллада -- СТИКС-Паллада. Все новостные телеканалы трех планет Империи прервали вещание утром понедельника, сообщает корреспондент агентства СТИКС-Паллада с места событий.

По его словам, впервые прекращение вещания было обнаружено на Сенатской площади Авроры: информационный экран, установленный на одном из зданий, окружающих площадь, погас. Технические и коммунальные службы проинспектировали возможные неполадки, но вещание не возобновилось.

"Такая же ситуация наблюдается на всех новостных экранах столицы, это же касается и всех цифровых источников вещания. Помимо Шалгаха, Оберрона и Паллады, известно и о взломе вещания на Сиринге", -- уточнили специалисты.

В свою очередь, в Комитете по печати и телерадиовещанию Империи отметили, что проблемы сегодняшним утром наблюдаются и с выходом печатных изданий. Они добавили, что видят в сложившейся ситуации признаки заговора со стороны работников СМИ.

16 сентября 2428 года

Аврора, Паллада

Номер, который Хартогу предоставили в лучшей гостинице Авроры, все еще тонул в утренней полутьме, когда прокуратор проснулся. Он долго лежал в постели, не в силах пошевелиться. Страшно болела голова — как будто накануне Александер напился хаддера, этой сирингской отравы, и теперь не может вспомнить ничего из вчерашнего. Кроме Медб, ее пахнущих корицей пальцев. Их прикосновения все еще ощущались на коже — как царапины птичьих когтей.

Медб не была с ним ласкова. Он отказался помочь ее отцу. И какая разница, что в действительности Хартог сделал для мейстра Кетерна все, что только было в его силах.

Или нет. Не все. Последний долг он отдаст, когда завершится судебный процесс. И никто и никогда не узнает, чего ему это стоило.

Как Мелхус поцеловал розу!.. Желал бы Хартог вот так хоть когда-нибудь поцеловать женщину. Не Мадхаву.

Прокуратор повел рукой над изголовьем кровати, и плотные шторы на высоких окнах поехали в стороны. Площадь Конституции вошла в комнату со всем своим гамом: толпы туристов и гиды с усилителями голоса, визг тормозов и шелест автомобильных шин, грохот и развеселое дымц-дымц рекламных роликов и просто уличных зазывал… Звуконепроницаемый барьер опустился на стекла, и настала блаженная тишина.

Тогда он позвал Ангела Катерину. Так звали женщину-андроида, которая много лет проработала личным помощником прокуратора. Хартог привез ее с собой из премьерской резиденции на Шалгахе. По законам Паллады ввоз личных андроидов на планету был запрещен, но для прокуратора скрепя сердце сделали исключение. Законы планеты далеко не всегда работалм по-писаному, и это касалось не только биороботов.

У Ангела Катерины было нежное лицо с очень бледной, но будто светящейся изнутри кожей, светлые волосы и зеленые, прозрачные, как тающий речной лед, глаза. Голубое платье с белым фартуком и белыми же нарукавниками. Хартог ее обожал. Каждый раз это было — как ведро валерьянки выпить.

Вот и теперь. Пальцы Ангела Катерины невесомо касались лица. Сбривали двухдневную щетину. Прикладывали к щекам горячие полотенца. Массировали щеки и лоб, и головная боль медленно унималась. И от этих прикосновений незаметно улетучивались и тоска, и гнев, и сожаление о несбывшемся.

— Налей мне кофе, милая. И включи какой-нибудь новостной поток. Только видео, звук выруби к лэргам поганым.

— Новостная информация без звукового сопровождения неполноценна.

— Просто включи мне новости.

Огромная плазменная панель над кроватью принялась медленно наливаться молочным светом. Хартог задержал дыхание, готовя себя к тому, что сейчас услышит. Ах, да, Ангел Катерина все же исполнила его приказ: звука не будет.

«Арест главы Имперского банка…»

«Мелхус Кетерн — глава заговора сепаратистов!..»

«Новые сепаратисты: жизнь императора под угрозой»...

Яркие заголовки новостных колонок лезли в глаза, кричали каждой буквой. Бегущие строки наслаивались одна на другую, завивались в немыслимые узоры. Световые вспышки ослепляли. Хартог пожалел, что не последовал совету андроида. Надо было выбрать звуковой поток. Но сменить настройки он не успел. Экран разразился последней вспышкой и погас.

Прокуратор потребовал у панели выкатить командную строку. Молчание было ему ответом. Тогда он включил свой комм. Тот отразил время, текущие сообщения, погоду и с десяток других потоков – биржевые сводки, курсы валют, корабли Империи… Но новостная панель являла собой черный, с бегущей зеленой искрой, пустой экран.

Снаружи, на площади, все было таким же. Толпа продолжала гудеть и колыхаться, машины текли и текли, но гиды и уличные торговцы смолкли, и лишь сладкий девичий голос из рекламного ролика выпевал в наступившей тишине дурацкую прилипчивую песенку.

Новостные экраны были черны, как вулканические озера.

Что бы это могло значить? Разом отрубило коммуникацию?

Газеты, вспомнил тогда прокуратор. Должны же оставаться бумажные газеты! Особенно на Палладе, где так ценится старый стиль, неторопливость и размеренность.

Но загвоздка в том, что пока ни одна в мире газета не сообщит о происходящем в эту секунду: материал должен быть написан, набран, передан в типографию, а напечатанный тираж потом разберут разносчики и почта. Путь печатного текста к читателю несоизмерим с дорогой цифрового слова, звука и картинки. В лучшем случае, газеты дадут новость о взломе стримовых потоков к вечеру этого дня, в худшем – только завтра в утренних выпусках.

Хартог коснулся уха, вызывая референта. Тот подключился мгновенно – то есть, проблема с новостями явно была не в отсутствии сети.

— Максимус, что происходит?

— Пока не могу точно сказать, патрон. Но мы работаем.

— Максимус, ты не понял, — возразил Хартог терпеливо. – Я действительно не понимаю, что происходит.

— Новостные каналы пусты, патрон. Ни единого стриминга. Ни одного телеканала, хотя развлекательные программы идут по расписанию. Радио транслирует музыку, песни и разговорные передачи, ни одного включения новостного эфира не зарегистрировано на протяжении последнего получаса. Ситуация аналогична как на Шалгахе, так и на Оберроне…

— Палладу добавьте в список.

— Уже добавили, патрон.

— Что на Сиринге?

— У наших заклятых друзей то же, что и везде, но ситуация в целом спокойная. – Референт осекся, в разговоре повисла полная напряжения пауза. Максимус явно вслушивался в то, что ему говорят, и это не было рядовой новостью.

— Простите, прокуратор, — проговорил он, когда посторонние голоса стихли. – Я ошибся, когда сказал, что все спокойно. Тут какой-то сумасшедший попытался себя поджечь перед крыльцом императорской резиденции на Оберроне.

Хартог молчал, и тогда референт, после короткой неловкой паузы, заговорил снова – видимо, уже получил подробный отчет.

— Его схватили почти сразу же, как пачки с газетами, из которых этот придурок устроил себе эшафот, начали тлеть. Сначала вообще никто не мог понять, что происходит; формально никаких нарушений порядка со стороны этого человека не было. Даже кошке позволено смотреть на короля… простите, прокуратор, невольная аллюзия… каждый подданный может прийти к императорской резиденции и делать там что угодно, пока это отвечает нор…

— Заткнись, Максимус. Говори только по делу.

***

В коротком видео, которое Хартог только что получил из полиции Титании, мужчина средних лет в потрепанном пальто и чересчур широких брюках вытащил из-за пазухи бутылку с темной жидкостью, зубами выдрал из нее пробку. Но вместо того, чтобы залихватским жестом вбулькать спиртное внутрь, принялся щедро поливать им пачки с газетами, на которых стоял, как оратор на помосте.

— Сдохните, проклятые захватчики! – вдруг выкрикнул сумасшедший и выбросил вперед руку с горящей зажигалкой. Отсыревшие страницы, даже впитавшие в себя коньяк, не желали загораться. Лицо поджигателя скорчилось в гримасе досады, он выхватил складной нож и принялся тыкать им в газетные страницы, пытаясь их разворошить. Порылся в карманах куцего клетчатого пальтеца, добыл оттуда коробок со спичками. Чиркнул сразу половиной пачки, пламя вспыхнуло, комок огня упал на газетные обрывки. Тяжелая от типографской краски бумага нехотя занялась, пламя быстро окрепло.

Досматривать прокуратор не стал, предпочел выслушать краткий доклад. О том, как поджигателя задержали, едва на нем начали тлеть штанины брюк. Охрана, засевшая в императорской резиденции, решила, что не стоит превращать спектакль в трагедию. Поджигателя скрутили и доставили в следственный изолятор Службы Безопасности Империи.

Хартог только зубами скрипнул.

Через минуту Максимус получит полную сводку от Службы Безопасности, которую даже он не имеет права открыть. Но хитроумный компьютерный мозг сам выберет из нее главное, обработает для трансляции и будет ждать запроса. И когда Хартог будет готов, просто вольет в него, как в сосуд, все, что прокуратору следует знать, а материальный носитель информации растворит в водах Стикса.

Так Хартог узнает, что этот поджигатель – первый, но не единственный. И в ту минуту, когда разлитый на газеты коньяк занялся пламенем, то же самое произошло во всех типографиях всех планет Империи, на которых эти самые типографии были. Правда, там бумага в основном оказалась посуше; сводка из Бюро по Чрезвычайным Ситуациям утверждала, что число пожаров на каждой планете перевалило за сотню тысяч. Сгорело все: тиражи газет и журналов, уже отпечатанные листовки и буклеты, рекламные флайеры и прочая мелочевка, имеющая хоть какое-то отношение к бумаге.

Только несколько типографий Комитета по печати оказались не затронуты пламенем, то же самое касалось и, к удивлению Хартога, и Монетного Двора Центробанка на планетах. Ни одна банкнота не пострадала.

Примечательно было и то, что первым о своих подозрениях в отношении наборщика типографии «Титания сегодня» — того, что поджигал себя и газеты коньяком — сообщил не агент Службы Безопасности, в обязанности которого это входило. Известил власти такой же наборщик, напарник поджигателя. А через несколько часов на связь с подобными новостями вышел и агент. Теперь наборщик получит награду, а стукача на жалованье ждет суд, и хорошо, если каторжными работам отделается…

Но все это было неважно.

Ну не может, не может прокуратор сейчас улететь с Паллады! Завтра суд по делу Мелхуса, а он поклялся сделать все, чтобы доказать не просто непричастность мейстра Кетерна к заговору, но и полную его невиновность. Бывшего главу Объединенного Банка Империи защищал нанятый через десятые руки лучший адвокат империи, о процессе писали статьи юридические журналы и специальные издания. Если бы Мелхус согласился, интервью с ним заняты были бы все первые полосы всех печатных изданий в стране и все телеканалы…

Ах, да. С телеканалами нынче накладочка, а судьба газет разрешится не раньше завтрашнего утра. Если в редакциях успеют сверстать новые выпуски.

Но Хартог обязан быть на процессе!

Ангел Катерина отложила в сторону пушистую разноцветную метелочку, которой смахивала пыль с телевизионной консоли.

— Затребовать для вас личный борт?

— Я не лечу на Оберрон.

— В вечерний канал Стикса вы уже опоздали. Запросить из резерва?

— Я не лечу на Оберрон, — все еще терпеливо повторил Хартог.

— Утренний канал Стикса откроется в четыре тридцать после полуночи. Вы успеете немного поспать и будете в Титании к одиннадцати утра. Это самый быстрый вариант.

— Я не лечу на Оберрон! – заорал прокуратор.

Несчастная метелочка полетела в угол. Ангел Катерина заслонилась рукой, прикрывая голову, на лице ее, обыкновенно хранящем доброжелательно-ровное выражение, отразился ужас.

Ты чудовище, говорили ее глаза. Ты чудовище в любом случае, и даже сейчас, когда пытаешься спасти близкого человека. Ты поднял руку на андроида – это все равно что ударить младенца. Потому что андроид не способен причинить вред человеку, и бездействовать, видя угрозу ему, не может тоже.

Ты пытаешься спасти одного и уничтожить другого, и два эти желания равноценны. А значит, второе перевешивает, потому что желание смерти есть зло.

С другой стороны, а кто тебе сказал, что сумасшедшего поджигателя нужно убивать?!

Ангел Катерина все так же сидела на полу. Из ее глаз тихо катились прозрачные, ненатурально красивые слезы..

— Прости меня. — Хартог коснулся ее руки. – И конечно, затребуй правительственный борт на Оберрон. А еще позвони адвокату Мелхуса. Попробуем перенести суд хотя бы на сутки.

***

Санитарная служба Империи закрыла на проверку Верховный суд

17 сентября 2428 года. Аврора, Паллада. СТИКС-Паллада. -- Здание Верховного суда в столице Паллады Авроре было закрыто утром вторника на санитарную проверку, заседание по делу Мелхуса Кетерна отложено, сообщили агентству «СТИКС-Паллада» в отделе общественных связей суда.

Как ранее сообщалось, 17 сентября в Верховном суде Паллады планировалось начало слушаний по делу в отношении экс-главы Объединенного Банка Империи Мелхуса Кетерна, который обвиняется в организации сепаратистского заговора против Империи. По оценкам экспертов, мейстру Кетерну может грозить высшая мера наказания.

«Сегодня работники суда обнаружили в зале заседаний крысу, что, безусловно, является нарушением норм санитарной безопасности и может нести угрозу здоровью как работников суда, так и явившимся на слушания в любом статусе гражданам», -- сообщил представитель суда.

По его словам, работники судебного органа были вынуждены сообщить в санитарные службы, которые, прибыв на место, приняли решение начать проверку и до ее окончания приостановить работу суда.

Собеседник агентства также проинформировал, что Мелхус Кетерн был возвращен в СИЗО, где и останется до начала слушаний.

***

17 сентября 2428 года

Аврора, Паллада

Утром перед заседанием в здании Верховного суда обнаружили крысу.

Серая тварь сидела на столе в зале заседаний, прямо напротив кресла судьи, и с воодушевлением дожевывала забытую секретарем суда папку с распечатками протоколов. Папка, по традициям Паллады, была сделана из картона и снабжена веревочками. Теперь одна недожеванная веревочка торчала из пасти чудовища. Папку крыса держала в наглых, розовых и очень похожих на человеческие руки лапах. На гладкой морде скотины отражалось полное довольство жизнью.

Но главное заключалось не в этом. Крыса была механическая. Внутри стального тела тикали такие же стальные шестеренки, перекатывались зубчатые колесики, щелкали шарниры и прочие части идеально отлаженного механизма. Присмотревшись, можно было заметить, что и шерсть у крысы – стальная, сделанная из тысяч тончайших проволочек. И с этой стальной морды смотрели на мир живые красные глазки.

Обнаружила крысу стенографистка Люсинда. От ее визга в окнах вздрогнули стекла и у всех, кто находился в это время в здании суда, заложило уши. А председатель суда мейстр Абеназир Турван, который в своем кабинете наслаждался завтраком, поперхнулся и опрокинул на себя изящную чашечку, а булочку с кремом уронил кремовой шапкой себе на мантию.

Суд был взбудоражен, всякая работа прекратилась. Полицейским, прибывшим из следственного изолятора для осмотра здания перед сегодняшним заседаниям, было отказано во входе. Канцелярия закрылась: печатные машинки по неизвестной причине сошли с ума и вместо протоколов печатали всякую дичь. Все работники покинули свои места и собрались у дверей зала заседаний. Из-за двери по-прежнему доносился визг Люсинды.

Прибыл мейстр Абеназир, двери открыли, все вошли. Люсинда, уже изнемогающая от визга, наконец замолчала.

Крыса между тем продолжала жрать протокол, отгрызла угол от картонной папки, так что теперь каждый желающий мог прочесть детали вчерашнего дела.

— Уберите ее кто-нибудь! – председатель, тучный мужчина в черной мантии и слегка съехавшем на левое ухо парике, скорчился от отвращения.

В наступившей тишине щелкали стальные колесики, крутились шестеренки. Смыкались и размыкались челюсти зверя, шевелились тонкие усики из первоклассной стальной проволоки, красные бусины глаз следили за происходящим.

— Ее нужно убить, — сообщил секретарь суда мейстр Эли Рахаб.

— Так убейте!

— Но она… неживая!

Мейстр Абеназир ткнул крысу концом своей трости. Та оскалилась и, как всем показалось, пересела ближе к кафедре. Народ охнул и попятился.

Судебное начальство и дальше бы так препиралось, поддерживаемое каждый своей партией клерков, но тут Люсинда, очухавшись от шока, выступила вперед. В руках у нее был толстенный книжный том – как бы не Конституция, опасливо подумал Эли Рахаб и поправил на костистой переносице очки.

Цокая каблучками, Люсинда взбежала по ступенькам кафедры, встала на цыпочки и опустила Процессуальный кодекс на проклятую крысу.

— Получай, сепаратистка!

Девушка явно находилась под впечатлением подготовки к сегодняшнему процессу – Империя против Мелхуса Кетерна. Осуждать ее никто не стал.

Из-под Кодекса между тем раскатились винтики и колесики. В молчании они падали на пол, и публика расступалась, стараясь не наступить. Одолжив у мейстра председателя трость, Эли Рахаб столкнул Кодекс в сторону.

Никакой крысы там не было. Потревоженные движением, стальные детали сложились горочкой, которая растеклась по столу. Выстрелила пружиной длинная проволока. На столешнице, в груде покореженного металла, остался лежать маленький черный шарик. Непонятно, был ли он сделан из металла или из пластика, но внутри мигал синий огонек, и над столом все еще стояло переливающееся сияние.

— Деточка, — укоризненно вздохнул мейстр Абеназир и утешающе похлопал Люсинду по мягкому плечику под газовой блузкой. — Стоило ли так визжать, деточка!.. Это всего лишь голограмма.

Несколько позже точно таких же крыс нашли в Канцелярии, в судебном архиве и в буфете. Буфетная крыса показалась самой странной: презрев выложенные на блюде бутерброды с ветчиной и сыром, она с полным меланхолии видом обгрызала зубцы с вилок. Несколько десятков «обезглавленных» приборов валялось вокруг на буфетной стойке.

Всех серых тварей постиг один и тот же конец. После каждой осталось по черному шарику – голографической плате.

Мучимый подозрениями об атаке сепаратистов, о заговоре, имеющем целью устроить Мелхусу Кетерну побег, председатель суда принял решение заседание по делу отложить. Как минимум, до завтра. А вдруг как Служба Безопасности Империи заинтересуется инцидентом.

Мейстр Абеназир огласил это и удалился в свой кабинет. Следуя его приказу, полицейские, давно привезшие мейстра Кетерна на процесс, возвратили обвиняемого назад в изолятор.

Глава 5. Революционер на удаленке

Поджигатель газет в Титании может быть причастен к заговору журналистов

17 сентября 2428 года, Титания, Оберрон. – СТИКС-Оберрон. Неизвестный мужчина, задержанный в понедельник в столице Оберрона Титании за поджог тиража газеты «Титания сегодня», может оказаться причастным к заговору журналистов, сообщили агентству СТИКС-Оберрон в правоохранительных органах.

Как ранее сообщалось, все новостные телеканалы трех планет Империи прервали вещание утром понедельника. По данным Комитета по печати и телерадиовещанию Империи, проблемы наблюдались и с выходом печатных изданий.

«На месте поджога были произведены следственные действия, которые помогли установить причастность третьих лиц к доставке на площадь Империи тиража газеты – это значительный по объему и весу массив газетной бумаги. Этот и другие признаки позволяют расширить круг подозреваемых», — отметили представители полиции.

В свою очередь, в пресс-службе Службы Внешней разведки добавили, что такие же признаки были установлены в ходе аналогичных поджогов в других городах и на других планетах Империи. «Все это позволяет говорить о хорошо спланированном заговоре», — уточнили там.

***

17 сентября 2428 года

Титания, Оберрон

Прокуратор Империи Александер Ли Хартог выслушал доклад референта о случае в Верховном суде, сидя в своей каюте на борту правительственного крейсера «Протуберанец», и удовлетворенно кивнул.

В левой руке прокуратор качал небольшой, размером с мелкую сливу, черный титаниевый шарик, внутри которого горел синий индикатор. Хартог рассеяно перекатывал его между пальцами.

Другой человек не обратил бы внимания или сделал вид, что не замечает, но не таков был Максимус Ривс.

— Вы добрый человек, прокуратор, — проговорил он.

Хартог вопросительно дернул плечом.

— Вы могли показать им все что угодно. Древнего ярдуса или дракона, даже песчаного лэрга… а вы подсунули всего лишь крысу.

Они оба помолчали. А Хартог невесело подумал, что в другое время счел бы это отличной шуткой, но только не теперь. Какие уж тут шутки, когда в это самое время на трех планетах Империи – Палладе, Оберроне и Шалгахе – происходит чудовищная кутерьма. Полицейские и особисты перетряхивают всех до единого журналистов и типографских работников, а те, кто отвечает за кибербезопасность, ищут взломщика – или взломщиков! – системы и мечутся в попытках отыскать дыру в защите инфоканалов и налепить на нее заплатку. Пока, как прокуратор понимал, получалось плохо.

Не лучше дела обстояли и с тем, чтобы установить главу заговора. То, что заговорщики нос к носу шли с идеями Мелхуса Кетерна и его проклятой «Записки», дело нисколько не облегчало. Насколько Хартог знал со слов адвоката Мелхуса, в деле не было ни малейших доказательств причастности кого-либо, кроме самого мейстра Кетерна и нескольких его коллег по работе. Ах да, еще секретарша, которая ему помогала, и Мадхава, которая знала, но не донесла.

Жалкий придурок, один из тысяч таких же, по несчастливой случайности, пойманный первым, не мог стоять во главе заговора.

Заговор, который не бывает раскрыт в первые минуты, чаще всего не раскрывается никогда.

И ни один человек в Империи не возьмется сказать, что будет дальше. В одном только можно быть уверенным: их всех ждут кровавые времена. И прямо сейчас этот корабль – всего лишь бабочка, перелетающая от одной смерти к другой, и кажется, что еще чуть-чуть, и Стикс исторгнет его из себя…

— Автопилот сообщает, что расчетное время вхождения в атмосферу Оберрона – через один час и восемь минут, — негромко проговорил Максимус. – Вам следует подготовиться, патрон.

***

— Вы с помощью сообщников – их мы тоже найдем, не сомневайтесь – доставили на площадь перед резиденцией Императора на Оберроне утренний тираж газеты «Титания сегодня» и попытались поджечь себя вместе с ним. Чего вы хотели этим добиться?

Адам Сомус, мужчина лет сорока, с невыразительным и печальным лицом, только пожал плечами. Подбитые ватой плечи его чудовищного пиджака сгорбились, как будто за спиной у поджигателя были крылья, и Хартог тут же возненавидел его за этот дешевый пафос. Тоже мне, свергнутый ангел.

Они разговаривали в квартире, которую Сомус снимал на задворках столицы; прокуратор специально распорядился доставить задержанного по месту жительства. Он четко знал, что в родном доме и стены помогают – правда, объектом помощи не всегда выступает их хозяин.

Перед началом разговора Хартог приказал охране выйти, а референту поручил неотлучно находиться возле двери. Впрочем, прокуратор мог вообще ничего не говорить, Максимус все равно сделал бы то же самое. Иногда Хартог даже подозревал, что тот – не живой человек, а андроид. Ну, или хотя бы наполовину…

Кроме них двоих, в комнате больше никого не было.

Сгорбившись, будто воробей на жердочке, Сомус сидел на железной табуретке, к которой был прикован цепью от наручников. Втянутая в плечи голова и руки, поджатые под себя, только усиливали это впечатление: превращение ангела в воробья. Обгорелые штанины открывали худые ноги, из растоптанных туфель торчали сморщенные носки.

Адам был фанатиком. Из тех, для кого отстаивание собственных – а чаще всего чужих и мало кому нужных – идей не просто вопрос мировоззрения, а единственный способ существования. Если однажды идейный противник решит прийти с Сомусом к согласию, бедняге останется просто застрелиться.

— Я всегда стремлюсь добиться только одного. Чтобы Империя прекратила свое существование.

— Как зло в чистом виде, — подхватил Хартог. Он был отлично осведомлен как о самой идее, так и об адептах ее воплощения в жизнь. В конечном итоге, Мелхус Кетерн собрался покончить с собой ради этих ублюдков, пускай и слегка, скажем так, экстравагантным образом.

— А разве Империя не есть зло? – наклонив голову к плечу, спросил Адам. И было видно, что спрашивает он именно о том, о чем думает неустанно, днями и ночами. – Зло, поглотившее сперва Шалгах, потом Оберрон и Палладу…

— Потом Сирингу. Сомус, давайте считать честно.

— Хорошо, — он кивнул с обреченным выражением. Тонкие бровки приподнялись домиком, углы рта опустились – Сомус надел на себя трагическую маску и приготовился страдать. – Потом Сирингу. Скажите, прокуратор. Это особый вид пытки – мучить меня разговорами о родине, которую я больше не увижу?

Из справки, которую успели составить на этого человека, Хартог знал, что Адам Сомус родился и прожил до тридцати пяти лет на Сиринге, потом женился и перебрался на Оберрон, где и проживал последние лет десять. Жена бросила его примерно тогда же, судя по штампу о разводе. Отчет был составлен крайне поверхностно: очевидно, в него включили лишь те сведения, которые успели найти. Скорей всего, просто подняли личное дело по месту работы и данные из паспортного стола.

То есть – Хартог хмыкнул, — перед ним сидит человек, который, живя на одной планете, успевает бороться за свободу другой. Революционер на удаленке, как сказал бы кто-нибудь из нынешней молодежи.

— Адам, а чего вашей родине не хватает? – спросил прокуратор с нарочитой ленцой. Так благополучный и богатый кто-нибудь стал бы поучать больного и бедного, рассказывая ему, что для счастья надо всего лишь выздороветь и работать как следует.

Сомус вспыхнул. Даже волосенки надо лбом мгновенно взмокли от праведного гнева.

— Живете себе у Стикса за пазухой. Империя отпустила вашу Сирингу восвояси…

— Империя посадила нас на денежную иглу!

— Как будто это так уж плохо. Впрочем, Сомус, откуда вам знать, вы же нищая крыса.

Прокуратор явно издевался, говоря о независимости Сиринги. Да, последние сто пятьдесят лет планета не входила в состав Империи официально, но около полувека назад император Аврелий Тагаст уговорил местные власти подписать с Империей договор о партнерской дружбе и сотрудничестве. Мягкая экономическая экспансия практически сразу превратилась в агрессивное и жесткое «склонение» к дружбе братской. Так что на данный момент все, что осталось – это склонить Силом не только к экономическим, но и к политическим объятиям. Причем наплевать, будут ли они добровольными.

Но у Сомуса на этот счет, разумеется, было противоположное мнение.

— Моя родина выстояла и сбросила с себя ваши оковы! И не наденет это ярмо больше никогда! А вы — кровавые палачи свободы, — сообщил он, не глядя прокуратору в лицо. – Душители всего светлого. Тираны и захватчики.

Хартог тактично молчал, ожидая, пока Адам закончит. К идейному спору он не готовился и не собирался поддаваться на провокации.

— Все? – поинтересовался прокуратор, когда поток обвинений иссяк.

— Палачи! – выкрикнул Сомус ему в лицо.

На щеках его разгорались пятна лихорадочного румянца. Сейчас он накрутит себя до полноценной истерики, и тогда Хартогу с ним не сладить. Он предпочел промолчать, и тогда наборщик просто погас, как лампа, в которой кончилось горючее.

— Почему было просто не убить меня? Когда ваши люди меня схватили.

— Я добрый человек. Во всяком случае, мой референт в этом уверен. И как добрый человек, я против смерти.

— Вы убили на моей планете десять тысяч человек.

— У вас неточная статистика, — возразил прокуратор спокойно. — И... допустим, да. Но смерть абстрактного множества и смерть одного, но знакомого тебе человека — это очень разные смерти. Распад Империи вам – зачем? Тем более когда ваша родина свободна.

— Чтобы каждая планета, ныне изнывающая под рабским гнетом, получила свободу.

Хартог мысленно представил себе, какую бурю негодования вызовет эта идея в душах граждан Шалгаха или Оберрона, пользующихся всеми из возможных благ Империи – энергия, торговля и связь, семейное и гражданское право, биокоррекция, наконец. И Сомус пользуется тоже, что примечательно. Рубить сук, на котором сидишь – идея, спору нет, плодотворная.

— Вы сами это придумали? – спросил он проникновенно.

Сомус смутился. Повертел шеей в вороте несвежей рубашки, как будто тот сделался ему вдруг крайне тесен.

— Что вы имеете в виду?

— Я просто хочу знать, руководствовались ли вы трудами Мелхуса Ниневия Кетерна или это ваши собственные… гм… наработки.

Он успел заметить, как при имени Мелхуса некая тень промелькнула в глазах поджигателя. И вызвало ее не столько имя, сколько…

— Азариэл Ниневий Кетерн знаком вам лучше?

— Я никого вам не выдам! – истерически взвизгнул Сомус и рванулся с табуретки прочь, но запутался в цепи и едва не свалился на пол.

Грохот железных звеньев еще отдавался в комнате эхом, отражался от обшарпанных пустых стен, но Хартог услышал. Шорохи и возня за диваном стихли почти мгновенно. Потом в щели между спинкой дивана и спиной вздыбились наваленная горой старая одежда. Там ребенок, сообразил прокуратор. Не кошка и не собака. Ребенок лет восьми или девяти.

«…Дочь от единственного законного брака Магдалена Сомус Карп десяти лет», — было написано в протоколе первичного опроса, который Хартог просмотрел мельком еще на крейсере, а сейчас к нему вернулся.

Значит, дочь. У человека, которому прокуратор уход за хомячком бы не доверил. Ну что же, будет легче работать.

Адам Сомус все так же неподвижно сидел на своей железной табуретке и даже не шевельнулся, когда Хартог, подойдя сзади, вдавил ему в шею, в самую ямку между затылком и позвоночником, ярко-синюю ампулу.

— Это болевой стимулятор, — сообщил он, наклонясь к Адаму, прямо в ухо. — И сейчас вам будет больно. Очень больно. И в особенности тогда, когда вы станете утаивать правду. Так что в ваших интересах, мейстр Сомус, быть откровенным. И быстрым.

— Я умру? — спросил тот, осторожно покачав головой.

Хартог обошел табурет и заглянул несчастному в лицо.

— Даже не надейтесь.

Он достал из внутреннего кармана стеклянную коробочку и поднес Сомусу поближе к лицу, давая разглядеть. В коробочке было два отделения, одно из которых пустовало. Во втором, зарывшись острым носом в хлопковые волокна, лежала капсула, ярко-алая, тона артериальной крови.

— Нет, Адам. Вы не умрете. Это антидот, и вы получите его, когда ответите на все мои вопросы — если выберете сотрудничать, а не запираться. Ну, или когда я решу, что вы помираете, но еще есть надежда услышать ваши откровения. Кстати, мы уже можем начинать.

Сомус смотрел перед собой, не мигая. Потом лицо его напряглись, виски покрылись испариной. Хартог следил, как медленно расширяются его зрачки. Если бы Адам знал, как он ненавидит себя в эту секунду, возможно, ему было бы чуть легче. Или нет.

— Итак, мейстер Сомус. Что привело вас на площадь Империи с кучей газет и бутылкой коньяка? Вы же знали, что резиденция пуста. И кстати, телеканалы в этот момент тоже прекратили трансляцию. Зачем был весь этот спектакль? Что и кому вы хотели этим показать?

— Чтоб вы сдохли все, имперские выбл.дки! – выкрикнул тот. Все еще задорно, но лицо уже исказила гримаса боли.

— Отлично! То есть, вы, как уроженец Сиринги и гражданин Оберрона, хотели заявить о своей ненависти к Империи. В целом, ничего криминального, по Конституции каждый имеет право выражать свое мнение. До тех пор, пока все это в рамках закона. А вы что? Поджог устроили.

— Это был не поджог, а акция!

— Акция… А как вы столько газет на площадь приволокли? Целый тираж. Вам кто-то помогал?

— Никто.

— Сами справились? Да неужели!

У Сомуса пошла носом кровь. Хлынула, как если бы ему залепили кулаком в лицо. Он задергался, напрягая цепь.

— А ведь эти чудесные люди вас подставили, — мягко заметил Хартог. – А вы их покрываете. Сейчас вот соврете, что сами придумали эту ересь — Империю развалить. Нет же, вас кто-то научил. Подсунул идею, а вы и рады стены лбом прошибать.

— Я сам!!

Хартог ожидал, что после такого заявления Сомус забьется в судорогах, но тому как-то даже полегчало. Да быть того не может! «Галантерейщик и император - это сила!» Х-ха. Простой наборщик из заштатной типографии в пригороде столицы отсталой планеты не может быть главой всемирного заговора!

— Похвальный жест! Ваши руководители вами гордились бы. Спорим, что вы один такой среди прочих. Вы же знаете, что газеты сгорели во всех типографиях Шалгаха, Паллады и Сиринги, не говоря уже об Оберроне, где вы постарались самолично.

— Понятия не имею.

Лицо Сомуса было белым, как пластик, из которого — Хартог как-то видал — печатают скелеты андроидов.

— Вы подонок, прокуратор! Кровопийца! Не император, а вы — цель заговора!.. Вы подгребли под себя всю Империю, и мою Сирингу, мою девочку…

Твоя девочка сидит за диваном в пяти шагах от проклятой табуретки, где ты корчишься, как червяк, подумал Хартог равнодушно. А ты не в силах хоть как-то ей помочь. Например, сдаться и прекратить этот ужас. Невозможно, невозможно представить себе, чтобы такая тля устроила такую катастрофу.

Хартог вдруг увидел Адама со стороны, как если бы смотрел на него из длинного и узкого туннеля. Жалкий скрюченный мужик в несвежей и сильно поношенной одежде, с позеленевшим от боли лицом, взмокшими волосенками; вся грудь и подбородок залиты кровью. И это главный террорист галактики?!

Что, лэрг побери, делает сейчас глава Алмута – Внутренней разведки? И что он делал все предыдущие дни? Как можно было допустить, чтобы под самым носом, у всех на виду, выросла вот эта плесень и теперь смела распоряжаться их будущим?!

Такие заговоры не расцветают на пустом месте. И уж точно, требуют для своей реализации просто армию народа. По логике вещей, в нем должны быть замешаны все: журналисты, операторы, инженеры трансляции, шоферы и наборщики, — да практически каждый человек в каждой редакции, не исключая высшего руководства. И Хартогу будут рассказывать потом, что попросту проглядели, не предвидели опасности?!

Брезгливость и отвращение поднимались изнутри, как зловонная жижа в отравленном колодце.

— Ты мудак, Адам, — проговорил прокуратор, подходя и хватая Сомуса за грудки. Но от одежды, от давно не мытого тела под ней поднялась такая волна вони, что Хартог, побледнев, отступил.

— У тебя есть последний шанс себе помочь, — проговорил он, вытирая руки подобранной тут же, в кухонном отсеке, тряпкой. Впрочем, при ближайшем рассмотрении тряпка оказалась девчачьей майкой. — Раз уж ты все сам: и газеты, и новостные ленты, и вообще все — заяви об этом. Скажи, что Мелхус Кетерн ни причем.

— Кто это? — прохрипел Сомус.

— Глава Банка Империи.

— Пускай сдохнет! И он, и ты вместе с ним.

Что ты делаешь, ужаснулся внутри Хартога спокойный голос. Что ты делаешь, остановись! Ты не можешь принять такое решение!

А кто осудит, возразил сам себе прокуратор. Сомус же прав, осудить некому. Если после императора первое лицо в Империи — это ты, а император в коме и непонятно, выйдет ли из нее, когда и каким…

Но даже если и так, то Сомус – свидетель!

Найдутся другие. Судя по всему, тронь любого в этой журналистской клоаке, и только успевай записывать.

— Ну уж нет, Адам, — сказал он. — Сдохнешь ты.

Коробочка с антидотом полетела на пол. Хартог смачно раздавил ее каблуком. В отвратительном визге стеклянного крошева родился и умер серебряный звон — это лопнула алая ампула. Хартог для верности еще поворошил носком ботинка осколки, а потом вышел, тщательно закрыв за собой дверь.

Наборщик типографии газеты «Титания сегодня» Адам Сомус умер через полчаса от болевого шока.

Глава 6. Детка

Дочь подозреваемого в заговоре газетчиков не будет свидетелем по делу

17 сентября 2428 года. Титания, Оберрон. СТИКС-Оберрон. – Дочь Адама Сомуса, подозреваемого в организации заговора работников СМИ «Горящие страницы», Магдалена не будет проходить свидетелем по соответствующему уголовному делу, заявил глава Конклава Империи Александер Ли Хартог.

Как ранее сообщалось, наборщик типографии Оберронской газеты «Титания сегодня» Адам Сомус был задержан в понедельник на площади Империи в столице Оберрона за поджогом газетного тиража. Ему вменялась в вину организация заговора, который имел целью разрушить Звездную Империю. В понедельник А. Сомус умер в допросной комнате из-за внезапного сердечного приступа.

«Магдалена – ребенок, самая обычная девочка десяти лет. Как дочь подозреваемого, она облечена иммунитетом в отношении дачи показаний. А как сироте, ей нужны забота и покой, а еще образование и социальные льготы», -- заявил А. Л. Хартог корреспондентке СТИКСа, оказавшейся на месте событий.

Премьер-министр добавил, что девочка будет помещена в приют. От комментариев о смерти А. Сомуса он отказался.

***

17 сентября 2428 года

Титания, Оберрон

Хартог распахнул дверь, и сейчас же яркая фотовспышка ударила по глазам. Он инстинктивно заслонился ладонью, но фотокамера уже надежно впечатала в карту памяти его перекошенное от гнева лицо и тело Адама на полу кухни, ставшей допросной. Адам корчился, обхватив голову руками и подтянув колени к подбородку.

-- Уберите ее! Кто разрешил снимать?!

Оставшаяся снаружи охрана уже прижимала к стене белобрысую, тощую девицу. Камеру у нее успели бережно отнять, но она вытащила диктофон и, вытянув изо всех сил руку, рванулась к прокуратору.

-- Я видела тело обвиняемого там, на полу! Адам Сомус умер?

-- Без комментариев!

В наступившей тишине Хартог отчетливо слышал, как шуршит, записывая каждый самый мельчайший звук, лазерный диск в квадратной коробочке в руках у паршивки. Он слушал этот шорох и думал, что еще не поздно, еще можно позвать врача, вкатить Адаму антидот – и пускай пожинает плоды своих деяний.

Но сделать это на глазах журналистки он не может. Заявить об антидоте – все равно что публично признать пытки, и тогда что? Прикончить эту идиотку, незнамо как проникшую в квартиру Сомуса?

Скрыть убийство журналиста в разы трудней, чем смерть этого доходяги. И потом, Адам сам желал смерти. Уж он-то догадывался, что его ждет: бесконечные допросы, тюремная «одиночка», высшая мера, назначенная судом.

Получается, что выпуская наружу свой гнев, Хартог думал о милосердии?

Тошнота встала в горле горьким комом.

-- Карту памяти уничтожьте, -- приказал Хартог охранникам, -- и из диктофона тоже. Напишет что-нибудь стерва – по судам затаскаю. Поняла?

Девица упрямо мотнула головой. Белые волосы рассыпались, закрывая лицо. Хартог видел только горящие через пряди очень светлые глаза и губы, аккуратно подведенные розовой помадой.

Журношлюха.

-- У обвиняемого осталась дочь, -- не унималась она. – Девочка-подросток. Она будет свидетелем по делу?

-- Она будет расти и учиться, -- отчеканил Хартог, едва сдерживая в себе желание проехаться пощечиной по лицу девицы. – Все, пошла вон отсюда! Парни, выведите ее кто-нибудь.

Напоследок он все-таки швырнул камеру о стену. Дорогая игрушка разлетелась сверкающими обломками.

Хартог вскинул руку к глазам. С того момента, как он вышел из комнаты, прошло минут пять – так он предполагал. А оказалось, что вдвое больше.

Антидот для Сомуса сделался бесполезен.

***

Однажды, очень давно, Хартогу довелось побывать на закрытии летней смены в детском оздоровительном санатории на Палладе. Поначалу предполагалось, что это будет «паркет» — протокольный визит, чтобы новостные каналы смогли заснять картинку и в который раз напомнить гражданам Империи, как эта самая Империя в лице премьер-министра заботится о подрастающем поколении.

Но утром того же дня на Палладе случился военный переворот — или нет, все-таки путч, потому что перевороты обычно имеют успех, а путчи терпят крах. Этот путч закончился еще на этапе захвата парламента; впрочем, с таким же успехом можно было занять вообще все. Паллада славилась безалаберностью властей. Президента, например, захватить не смогли, потому что не смогли найти. Через сутки он обнаружился в личной резиденции на острове Хорус.

Но пока тянулась вся свистопляска, заговорщикам удалось договориться с вояками и перетянуть их на свою сторону. Тут уж прокуратор не выдержал: он распорядился ввести в Аврору миротворческий контингент Империи. Распоряжения пришлось отдавать прямо в санатории, в толпе детишек, ожидающих транспорт, чтобы отвезти их в город. Подавлять путч, сидя на лавочке посреди площадки, на которой галдело полторы сотни оздоровленцев, имея из средств связи только личный комм и Максимуса, было зашибись как весело.

А потом все закончилось, прибыли автобусы, и, возвращаясь в Аврору по Краславинскому шоссе, Хартог смотрел на припаркованные к обочинам броневики и думал, как странно тасует карты его судьба. Тогда еще далеко было до Сиринги и протокольной машины, но почему-то имелось ощущение, что это только репетиция.

Площадка перед дворцом Империи в Авроре была запружена людьми: родители приехали встретить своих детей. И Хартог приказал кортежу ждать, а сам стоял в толпе и смотрел на лица этих людей. Которые успели много раз представить, что автобусы не доехали.

Многие плакали.

А вокруг роем вились журналисты и телеоператоры и снимали, снимали эти отчаянные, в слезах, лица. А потом вспышки надежды в глазах. А потом – всепоглощающую радость. Съемки были санкционированы, это нужно было снимать и показывать, но почему-то именно тогда Хартогу показалось, что вокруг кружит рой стервятников.

Он вспомнил о Палладе, когда увидел наконец лицо своего референта Максимуса Рикса, который шагнул навстречу.

— Патрон?..

Референт был взволнован и растрогался едва ли не до слез. Как будто не Хартог допрашивал несчастного наборщика, а Адам Сомус собственной персоной пытал прокуратора и замучил едва ли не до смерти. Если бы дозволяла субординация, Рикс бы прокуратору на шею бросился.

В другой момент Хартог взбесился бы от таких перспектив, но теперь искренность референта его тронула. Он представил, как мог бы поблагодарить Максимуса за это, но не успел.

Из комнаты послышались грохот падения и оглушительный мат. Охранник, находящийся при Хартоге, среагировал мгновенно: вышиб ногою дверь.

Его напарник лежал на спине у дивана, откинув голову и выпучив глаза. К горлу его был приставлен кухонный нож. Нож держала детская рука. Хозяйка руки пряталась в щели между спинкой дивана и стеною. Худое, в царапинах, запястье торчало из кургузого рукава старой кофты.

-- Ни шагу ближе! – объявила она, когда в комнату ввалилась толпа взбешенных и очень сильно обеспокоенных мужиков. – Не то хана вашему дружочку! Прирежу, как куру.

Хартог только бровью повел. Не думал он, что этот голос – жесткий, скрипучий, совсем не девичий – может принадлежать ребенку десяти лет.

-- Хочешь прирезать – пожалуйста, -- разрешил он великодушно.

-- Патро-он!.. – взвыл захваченный в заложники особист. Лицо его набирало красноты, он сипел, как проколотая автомобильная шина.

Судьба бедняги в принципе была незавидна, и то, что он пытался выкрикивать в отчаянии, уже не имело значения. Перестало иметь в ту самую секунду, когда маленькая дрянь выскользнула из-за дивана и ткнув под колено, уронила его и приставила нож к горлу. Зачем расслабился? Думал, что десятилетний ребенок не может представлять собой угрозу?!

Не обращая внимания на трепыханья несчастного, Хартог подошел ближе и присел на корточки перед укрытием Магдалены Сомус.

-- Послушай, -- проговорил он очень спокойно. -- Тебя здесь никто не тронет. Не смотря на то, что ты уже… гм… сделала. Ты ни в чем не виновата. Обстоятельства сложились скверно.

Рука в цыпках дрогнула. Заложник еще сильней выпучил глаза и, кажется, вообще перестал дышать.

-- Ты знаешь, кто я такой? – спросил Хартог.

-- Живодер, -- выдавила Магдалена хрипло. — Только тронь меня, и я твоего пса задушу.

-- Я премьер-министр, и я даю тебе слово. Тебе ничего не будет. Отпусти его и вылезай.

— Хрен тебе, — проговорила девочка.

Хартог пожал плечами — пусть другие видят его намерения, а девчонка о них даже не догадывается. Он действительно не очень понимал, что следует делать. Вызвать штурмовую группу, пусть освобождают заложника, пусть разнесут к песчаным лэргам весь этот змеюшник, взорвут диван, раскатают стены по кирпичику…

В задумчивости он поднялся и отошел. Принялся разглядывать кавардак на кухонном столе. Тарелки с засохшими остатками еды, множество коричневых кругов от кофейных чашек и пивных кружек, пустые пакеты из-под молока и кефира. Пакетов вообще было множество, они громоздились тут и там, шурша по-крысиному и грозя обвалиться при малейшем движении. А еще кругом были раскиданы пластиковые ножи, вилки и ложки – уже использованные, грязные и погнутые. Видимо, резать тупым пластиком готовую еду было делом непростым.

Невозможно представить, чтобы в кухне Адама Сомуса кто-либо вообще занимался хозяйством.

Нож у горла – с черно-белой наборной ручкой, широким и длинным лезвием… и пятна ржавчины на изношенной стали. Таким не разрезать даже сосиску.

-- Давай, гаси его, -- предложил прокуратор Магдалене шепотом. – Я с удовольствием посмотрю.

Того, что случилось дальше, Хартог предвидеть не мог. Он не был большим специалистом по детям – где-то в углу заплакала одна маленькая Мадхава, с которой он даже говорить о детях отказался, -- но тут и профи бы оторопел.

Прокуратор незаметно махнул рукой, давая своим парням знак прекратить уже этот цирк и вытащить мерзавку из ее убежища. Он отвлекся всего лишь на секунду.

Первым делом Магдалена укусила охранника. Вторым -- попыталась и Хартога укусить. Почти цапнула прокуратора за руку, пока тот прохаживался вдоль кухонной панели. Выпрыгнула, как дикая кошка, повисла на плече, норовя вцепиться в шею.

И тут Максимус приложил ее давилкой для чеснока.

Боги небесные, благословите женщину, которая когда-то жила в этой норе вместе с Адамом Сомусом! Пошлите ей долгих лет жизни и внучат побольше – в каком-нибудь другом браке – за ее хозяйственность и терпение. За любовь к кулинарным изыскам.

Магдалена Сомус обмякла, руки ее разжались, Хартог поддержал девчонку, помогая ей мягко осесть на пол.

Максимус стоял ни жив ни мертв. Лоб под безупречной стрижкой был покрыт обильной испариной.

-- Она вас все-таки оцарапала, патрон... – он выдернул из верхнего кармана пиджака платок и протянул прокуратору. -- У вас кровь на шее.

Никогда за столько лет прокуратору и голову не приходило, что Максимус видит в своём патроне нечто большее, чем просто начальство.

-- Тут кругом кровь, -- пробурчал он, утирая расцарапанное ребро ладони.

Адам Сомус лежал на боку, закрыв руками голову. Железная табуретка валялась тут же; по всей видимости, Адам упал с нее в болевом шоке. Цепь натянулась и едва его не удушила. Но ему ещё хватило сил перекатиться по полу. Там, где остался первый кровавый след, отпечатался и угол табуретки. Сомус мог бы умереть лёгкой смертью, но и тут ему не повезло.

-- Максимус, -- проговорил прокуратор мягко. – Распорядитесь о враче, а потом я хотел бы с девочкой поговорить. И да, скажите там, пускай уберут тело.

***

-- Магдалена Сомус, десяти лет, рост и вес в пределах нормы, физиологических особенностей и отклонений нет, умственное развитие в норме, ярко выраженные следы гигиенической и воспитательной запущенности…

Ассистент доктора, молоденький и синеглазый, с длинными, как у девушки, ресницами, зачитывал для Хартога протокол осмотра. Только что он ставил девчонке градусники и снимал показания датчиков, то и дело отдергивая руки, чтобы она и его не покусала. Но держался мужественно и профессионально сухо, чем заслужил уважение. Имя врача Хартог не запомнил, а вот имя ассистента – Ярси Дэрг – пожалуй, забывать не стоит.

-- Дебил очкастый! – высказалась Магда Сомус и крутанулась на вертящемся табурете. Отвернулась от всех и сложила на груди руки, всем видом показывая, что не жаждет общения.

Ярси засмеялся.

-- Извините ее, прокуратор, -- негромко попросил он. – Она в шоке, и вы сами слышали… запущенность…

-- Тебе, криворукий, я отдельно зенки повыцарапаю!

-- Дивное дитя, -- ответствовал Хартог невозмутимо.

Он безусловно покривил душой, потому что назвать Магду дивным ребенком мог только сумасшедший. И даже если отминусовать ее руки в цыпках и ссадинах, и траурные каемки под ногтями, и голодный блеск темных, глубоко посаженных глаз… все следы нелегкой безнадзорной жизни, в сухом остатке выйдет нескладеха-подросток с коренастой и тяжеловатой фигурой и угрюмым, с крупными неправильными чертами, лицом.

Магда Сомус была некрасива, знала об этом и пыталась защититься грубостью. А еще она отчаянно страшилась будущего. Похоже, вид мертвого отца не слишком омрачил ее душу – когда отец идейный революционер, дочь может навидаться любых ужасов.

-- Поговорите с ней, прокуратор, -- попросил Ярси, отступая назад, чтобы Хартогу было удобнее.

Тот крутанул табурет, разворачивая Магду лицом к себе.

-- Привет.

-- Пошел к лэргу.

На виске у Магды красовалась нашлепка пластыря – в том месте, куда пришелся удар чеснокодавилкой. Меня окружают перспективные молодые люди с высокой мотивацией в карьере, подумал Хартог ядовито. Нашлепка Магде мешала, и она то и дело качала головой и морщилась.

-- Я соболезную тебе в смерти твоего отца.

Хартог был готов к тому, что после этих слов она примется рыдать или еще как-то выражать свое горе. Но Магда посмотрела ему в лицо сухими блестящими глазами. И ничего не сказала.

-- Ярси.. мейстр Дэрг отвезет тебя в приют. Потом… когда ты поправишься…

-- Я не больная, -- угрюмо сообщила Магда.

-- Конечно, не больна, -- Хартог на секунду запнулся, обдумывая, стоит ли обращать внимание на разницу между «больна» и «больная». – И не сумасшедшая, если ты это имела в виду. Я хотел сказать, когда ты придешь в себя. У тебя будет хорошая школа, социальные сестры в приюте станут о тебе заботиться. А потом ты сможешь выбрать профессию. Какую захочешь.

-- И это все за то, что вы замучили моего отца?!

-- Кем ты хочешь быть?

-- Космодесантником!

Хартог усмехнулся. Искренне прижал ладонь к груди:

-- Я тебе клянусь. Когда на какой-либо из планет будут создавать академию для Звездного Десанта, о тебе вспомнят в первую очередь.

Он вернулся в общую комнату и тут же столкнулся с собственным референтом.

-- За девочкой прибудут через пять минут. Только что сообщили, – в руках Максимус держал трубку комма и косился на нее, как на ядовитую гусеницу. Из трубки доносились невнятные возгласы – судя по всему, женские.

-- Дождемся, пока социальные сестры явятся. Наша машина?

-- Готова, прокуратор. Мы можем ехать в любую секунду. Вы… будете говорить сейчас?

-- А должен?

-- Не должны, – Максимус отвел глаза. – Но я и так уже два раза сказал, что вы не в доступе.

Хартог молча взял комм и отошел в дальний угол.

-- Здравствуй, Медб.

***

Все эти два длинных, до отказа заполненных событиями дня она звонила ему постоянно и рыдала в трубку. Требовала отчета – где он и что сделал, чтобы приговор суда для ее отца был положительным. И пока три планеты Империи полыхали в заговоре газетчиков, пока Служба Безопасности вместе с полицией вычищали гнезда заговорщиков, искали дыры, через которые произошел взлом новостных лент, вскрывали новые и новые нарывы, Хартог продолжал утешать Мадхаву.

Он отлично знал, что не сделал и десятой доли того, что собирался. И все его попытки хоть как-то повлиять на ситуацию раз за разом оборачивались крахом. Как будто там, на небесах, кто-то огромный и могучий задался особой целью: раздавить Мелхуса Кетерна. И сделать это не потому, что тот – отъявленный злодей. О нет.

Но ради того, чтобы доказать Хартогу, что и он не всесилен.

Приговор должны были вынести завтра на Палладе. Он знал, что не успеет в суд. Да и нечего было принести туда. Глава заговора, автор «Горящих страниц» Адам Сомус умер в затхлой комнатушке в трущобах Оберрона. Монографию мейстера Кетерна нашли в щели между диваном и стеной, в той самой, где пряталась дочь Сомуса Магда.

-- Здравствуй, Медб.

-- И ты смеешь быть таким спокойным?!

Двое охранников, сидевших на полу, подняли на прокуратора недоуменные взгляды.

-- Не кричи, Медб. Тут кругом люди.

-- Мне плевать на людей! Мне и на тебя плевать, Шех. Приговор завтра, ты не забыл? Ты успел хоть что-то сделать? – В голосе Мадхавы прорывались скандальные, визгливые ноты. Она давно перестала просить, она требовала. Хартог представил, как она, зажав трубку комма плечом, ходит по комнате в накинутом на голое тело парчовом халате. Полы халата распахиваются, и теплый свет падает на массивные бедра, мягкий и округлый живот, и тяжелая грудь вываливается из выреза, смуглая, с багряным соском…

Охранники глазели. Хартог чувствовал себя так, как будто его застали с Мадхавой в постели в самый пикантный момент.

-- Приготовься к худшему, Медб, -- сказал он в черноту комма. – Мне очень жаль.

Глава 7. Мне отмщение

Глаза, словно неба осеннего свод,

И нет в этом небе огня.

И давит меня это небо, и гнет, —

Вот так она любит меня.

Транспортный коллапс в Империи может продлиться неделю – ученые

23 сентября 2428 года. Титания. СТИКС – Оберрон. – Возмущения в атмосфере Солнца, произошедшие на прошлой неделе, усилились и привели к огненному шторму, который будет оказывать влияние на энергетический поток Стикс в течение ближайших нескольких суток, сообщили агентству «СТИКС-Оберрон» в Службе астрофизических наблюдений и синоптики Империи.

Как ранее сообщалось, мощная солнечная вспышка класса М8 была зарегистрирована 18 сентября в 14:19 по часовому поясу Титании. Было отмечено радиоизлучение типа II с расчетной скоростью 1054 км/с.

«Выбросы такого типа указывают, что произошло извержение корониальной массы Солнца, что оказало влияние на Стикс и привело к его отклонению от постоянной орбиты», — сообщили ученые.

В настоящее время прервано транспортное сообщение между всеми планетами Империи. По словам сотрудников службы, возмущения Стикса продлятся на срок, предположительно, до одной недели.

26 сентября 2428 года

Оберрон, Титания

Аврора, Паллада

— Не переживайте, патрон, — извиняющимся тоном произнес Максимус, когда Хартог вернул ему трубку комма после разговора с Мадхавой. – Не переживайте, она утешится.

— Откуда тебе знать.

— Женщины всегда утешаются, рано или поздно. И все, что ни совершается – к лучшему.

Хотелось бы Хартогу знать, откуда у референта такой оптимизм. И богатый жизненный опыт.

А еще прокуратор без раздражения подумал, что с андроидами проще. Если бы Ангел Катерина вздумала высказать ему такое, ей бы досталось. И потом она вздыхала бы и глядела укоризненно, а Хартог бесился, но в конце концов они бы простили друг друга, и в этом была бы своя прелесть.

С Максимусом же лучше просто промолчать. Если он не хочет сменить референта.

— Закажи мне билет до Паллады, — просто велел Хартог. – Не служебный, по личным нуждам.

Максимус на секунду застыл, выслушивая в своем ухе справку о ближайших рейсах:

— Только на завтра, патрон. Смею надеяться, что это терпит. Приговор мейстру Кетерну будет исполнен через три часа и восемь минут. Даже если вылететь прямо сейчас, вы все равно опоздаете.

Но выполнить распоряжение своего начальства Максимус Ривз не смог.

Виной всему была проклятая солнечная вспышка, заставившая Стикс убраться подальше от опасности. Космопорты были закрыты, в пределах каждой из трех ведущих планет Империи с транспортным сообщением было очень так себе. Вылететь правительственным бортом тоже не представлялось возможности: никто не мог поручиться за безопасное возвращение, и Служба Безопасности стояла насмерть.

И со связью были перебои, и все, что оставалось – это сидеть в гостиничном номере, наблюдая, как в окне, гонимые ветром, быстро проплывают низкие багровые тучи. Даже расследование заговора газетчиков утихло на это время.

Зато можно было следить за часовой стрелкой. Еще два деления – и она приблизится к отметке «три». На Палладе наступит полночь, и в закрытом отделении следственного изолятора в Авроре Мелхус Кетерн выйдет в тюремный коридор, но до конца его не дойдет никогда.

То, что прокуратор испытывал в эти часы... Собственное бессилие способно вызвать гамму чувств, отрицать гнев бессмысленно. «Нет человека, который был бы сам по себе, как остров, и если снесет в море береговой утес, меньше станет вся Паллада. Так смерть каждого человека умаляет меня»…

Под ветром грохотал оторвавшийся от подоконника кусок жести, изгибался, словно в одно мгновение сделался мягким, точно воск. Алое и черное, как открытая рана, небо отражалось в нем.

Стрелка часов дрогнула и застыла в одной риске от цифры три.

***

Вода наконец наполнила чашу ванны, и Ангел Катерина закрутила кран. Поболтала в воде ладонью, проверяя, достаточно ли та горяча. Вылила несколько колпачков лавандовой пены, подождала, пока вспухнет ароматная шапка. Потом зажгла свечу – настоящую, с фитилем, который будет негромко потрескивать, сгорая, — плеснула в тяжелый хрустальный стакан коньяка, положила рядом сигариллу и спички и установила столик в ванну – его края оперлись на борта, дно не касалось воды; все по правилам.

— Мейстр, ванна готова.

Роза, подумал Хартог, входя в ванную комнату и оценивая все великолепие. Здесь необходима роза. Но и без нее, Катерина воистину ангел, если и в гостиничном номере сумела устроить такое. Тем более будет жаль с ней расстаться.

Вспомнились розы – вспомнилась «Троянда» — манор покойного Мелхуса Кетерна. Теперь, когда Мадхава – в новой жизни Федора Лукреция Ширан – манор покинула, дом остался без присмотра. Его нельзя было продать, его невозможно обратить в доход государства. По бумагам манор принадлежал Медб: Мелхус не имел права на завещание, но предусмотрительно оформил дарственную. Любые действия с «Трояндой» сейчас вызовут ненужные вопросы. И вопрос о том, где владелица и почему она действует исключительно через своих адвокатов, будет самым невинным из возможных.

Года через три, а лучше через пять, манор можно будет продать. Шумиха уляжется, газеты забывают все слишком быстро. И тогда Хартог купит «Троянду» для себя.

Он любил этот дом, как мог бы любить Мадхаву, но ей повезло меньше.

Девушка-андроид погрузила мочалку в мыльную пену и принялась массировать ею плечи прокуратора.

Хартог уклонился.

— Ангел мой, а что бы ты сказала, если бы я оставил тебя здесь?

Глаза Катерины наполнились слезами. Безукоризненно ровный матовый тон лица потускнел, опустились на глаза совершенные ресницы.

— Я вас чем-то расстроила?

Хартог ласково погладил ее по руке. На коже Ангела Катерины осталось мыльное пятно.

— Что ты, милая. Конечно, нет. Просто я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня.

Есть вещи, которые я могу доверить только тебе. Ни один живой человек не будет до конца действовать в моих интересах. В каждое самое крошечное дело он привнесет свое. Свои мысли и свои желания, свое видение ситуации. И при этом будет думать, что поступает наилучшим для меня образом.

Ангел Катерина останется беспристрастной. В свое время Хартог поручит ей обустроить «Троянду»: убить в этом доме все, что может напоминать о Мелхусе и его дочери. Но сохранить море и розы, древний дух вечности и краткости человеческого существования. Оставить то необъяснимое, что Хартог не мог выразить словами, но мог передать Ангелу Катерине – из сознания в сознание, без потерь, с ювелирной точностью.

Андроид согласно наклонила голову.

— Сердце мое полно печали, — сказала она.

— У меня в комме список. Узнай, на Оберроне ли эти люди, и пригласи их, если они здесь, в резиденцию Императора…

— На допрос?

— На беседу. Через час я буду готов.

***

За рулем протокольной «Нуэрры» — приземистой, с овальными окнами и сильно выгнутым лобовым стеклом – тоже сидел андроид. Такой уж сегодня день, подумал Хартог, устраиваясь на заднее сиденье и опуская перегородку между собой и водителем. Осиянный ангелами – как будто они пытались скрасить ему все то, что уже случилось, и все, чему предстоит быть.

Машина вывернула на проспект Адмиралтейства – его здание, тяжелое и мощное, зато с изящной башенкой, которую украшал длинный золотой шпиль – рисовалось в конце улицы, на одноименной площади. Напротив Адмиралтейства помещалась резиденция Императора на Оберроне.

Хартог не любил Титанию. За ее слащавую претенциозность, бедность с попытками в имперское величие. За море из-за каждого угла и темную зелень кипарисов и туй, за этот запах – соли, хвои, нагретого камня, за глицинии и розы. Весь этот юг, лишенный курортного веселья, как в Ронсевале, его прах и тлен, тысячелетние развалины – коснись пальцем, и обрушатся, но на самом деле будут стоять вечно.

Но сейчас была глубокая ночь, и бархатная тьма милосердно скрывала от Хартога все то, что приводило его в восторг и раздражение.

Интересно, что думает о Титании Бетайя Ликс, генеральный директор новостного агентства «Стикс», с которым Хартог собрался беседовать в императорской резиденции? Она тоже не оставляет его равнодушным? Поэтому Бетайя безвылазно сидит здесь вот уже четвертый месяц кряду, что для главы самого большого в Империи информагентства недопустимо?

— Титания? – переспросил мейстр Ликс, зачем-то снимая очки. – Она меня утомляет.

Устало потер веки и посмотрел на прокуратора. Глаза его, лишенные стекол, смотрели недобро и цепко. Ликс вовсе не выглядел беззащитным, как большинство близоруких людей.

— Почему? – Хартог прошел и сел в кресло напротив.

Прокуратор нарочно выбрал не кабинет, а холл на первом этаже резиденции. В огромной зале, вдалеке от турникетов и стоек рецепции был устроен небольшой зимний сад. Вечнозеленые растения в кадках, ручейки фонтана, змеящиеся в узких прорезях в черном граните, огоньки, спокойно покачивающиеся на поверхности воды.

— Слишком много эмоций. Трудно сосредоточиться.

— И поэтому вы не покидаете планету так долго? Три месяца и восемнадцать дней вы терпите ее и миритесь с ущербом в работе?

— А кто говорит об ущербе? – Бетайя подобрался, готовясь к обороне. И Хартог решил, что поддержит его ожидания. В конце концов, он вытащил человека из гостиничного номера посреди ночи не затем, чтоб вести беседы об архитектурных красотах столицы Оберрона.

— Я говорю. В последнее время в работе ваших подопечных я отмечаю досадные промахи. Нет, даже не так – ужасающие промахи. Чего стоят только ваши заметки по делу Мелхуса Кетерна.

— Фактических ошибок там нет.

— Еще не хватало, чтоб они были. Тогда мы бы с вами, мейстр Бетайя, беседовали в другом месте. И эта беседа носила бы другое название.

— Как же вы все любите угрожать.

Бетайя вздохнул и заерзал в кресле, стремясь сесть поровнее. Он был высокий и тучный, но правильные черты лица и темная одежда позволяли этого не замечать. Хотя движениям недоставало легкости.

— Вы всегда начинаете с угроз и ими заканчиваете. Просто по праву силы и безнаказанности.

— Насколько я осведомлен о порядках в вашей, мейстр Ликс, компании, вы делаете с журналистами примерно то же самое.

Бетайя неожиданно развеселился:

— Так у нас тут заседание профсоюза? Дайте подумать, кого я недавно выгнал голого на мороз…

— Лучше посчитайте, сколько ваших работников уже задержано по делу о заговоре "Горящие страницы". И потом объясните мне, как могли об этом не знать.

— А я знал.

Настал черед Хартога выпучивать глаза.

Бетайя приободрился.

— Я уволил пару дней назад двоих видеоинженеров за попытку взломать ключ к системе вещания. Их и задержали. Так что формально – это уже не мои работники. И стало быть, из «Стикса» не задержан никто. Вот такой парадокс, прокуратор!

— То есть – вы знали, — уточнил Хартог. Бетайя начинал его раздражать, в первую очередь, самоуверенностью. Таких людей всегда хочется сломать, доказать им свое превосходство, стереть с их лиц эту наглую уверенность в собственной безнаказанности. – Вы знали и не сообщили в Совбез о своих подозрениях и даже не предположили, что эти двое могут быть частью чего-то большего!

— Это неправда!

— А ваши люди!.. – гремел Хартог, расхаживая по залу, и эхо его шагов, многократно отраженное мраморными колоннами, металось от стены к стене. – Что они себе позволяют! Глава Конклава имеет личный интерес в деле Кетерна. Это, по-вашему, что?!

— Прокуратор, мои извинения… но ведь это правда! Все знают, что Мадхава Кетерн…

— Мадхава Ненна в замужестве Урбан, — отчеканил Хартог и, вздохнув, вернулся в кресло. Сделал пару глотков из чашки с давно остывшим кофе. – Видите, Бетайя, вы даже этого не знаете. А сами занимаетесь новостями.

У кофе был отвратительный волглый вкус. Как будто зерна, из которых его сварили, были покрыты плесенью. И такое же ощущение в Хартоге вызывало и все остальное. Резиденция Императора – пустая, похожая на внутренность древней гробницы; Хартог бывал в захоронениях первых Императоров на Шалгахе… мейстр Бетайя Ликс и весь их разговор. Мелхуса больше нет, Мадхава очень скоро тоже растворится в небытии… о чем они беседуют здесь?!

— Кто вам звонил в ночь перед началом заговора?

— Н-никто! Жена.

— Бетайя, вы в разводе, и мы оба это знаем. Она сбежала от вас на Шалгах. Вернее, от вас и ваших шлюх.

— Я звонил Уте! Ута Бенуэль…

Та белобрысая, которая приставала к Магде, вспомнил Хартог. И понял, что совершенно не помнит лица этой гадины. А жаль. Ладно, потом разберемся.

А еще Хартог четко осознал, что Ликс даже под пыткой не назовет ему своего собеседника. То есть, под пыткой – это чересчур громко сказано, хватит на сегодня пыток, пускай бедняга Адам Сомус, «главный заговорщик», покоится с миром. Прокуратор и так знает, кто звонил, и Бетайя – просто пешка в высокой игре.

— Мы сейчас закончим, мейстр Ликс, — проговорил он. – Но прежде я сообщу вам одну новость. Вам первому, как главе новостного агентства «Стикс», так что можете ставить на ленту со ссылкой на меня лично. В Империи будет введена цензура. И каждое самое невинное сообщение ваших людей будут контролировать мои люди.

— Но в Империи действует принцип свободы слова, — попытался возразить Бетайя.

— Свобода слова – это, безусловно, отличная штука. Но нынче такие времена… Слово у вас никто не отнимает. А вот свобода – это уже излишество.

***

— Да вы просто мастер афоризмов, прокуратор!

Глава Службы Безопасности Империи Петер Тессио в сопровождении ординарца вывернул из-за мраморной колонны, едва Бетайя Ликс ушел. Его шаги еще звучали вдалеке, можно было даже предположить, что Ликс слышит отголоски разговора, и потому Хартог не торопился.

Указал Тессио на кресло перед собой. Не то, в котором только что сидел директор «Стикса», а рядом, за низким столиком. Пусть, когда глава Совбеза сядет, упрется коленями в стол. Неудобная поза – лучшее, что можно предложить человеку, которого собираешься принудить к оправданиям.

А Хартог знал, что Тессио будет оправдываться.

Этот человек достался ему от предыдущего Императора. Аврелий Тагаст, взойдя на престол, не стал назначать кого-то нового, согласился принять то, что есть. Таким образом, фигура Тессио на посту главы Совбеза уже давно выглядела вечной. Годы приходят и уходят, Тессио остается.

Невысокий, складный, с кустистыми бровями и крючковатым носом, он производил обманчивое впечатление доброго дядюшки. Но никогда им не был.

Хитрый, жестокий, никогда и ничего не прощающий. Помнящий каждую мелочь. Имеющий глаза и уши везде. Всесильный.

На здоровье глава Совбеза никогда не жаловался. Проходил биокоррекцию в положенные сроки, как и надлежит государственному служащему высокого ранга.

Вот только в последние годы Хартог начал замечать, что Тессио ослабил хватку. Передоверил многое подчиненным. Стал больше времени уделять семье и внукам. Вдруг сделался сентиментальным.

Петер мог бы тихо и незаметно уйти в отставку. Хартог и без того собирался ему об этом сообщить. Но грянувший заговор поменял эти планы.

— Тессио, Тессио… Как же так?

— Все случившееся – чудовищно. Но теперь мы делаем все возможное! И даже больше, прокуратор.

Он думает, я позвал его рассказать о нынешнем положении дел, сообразил Хартог. И в мыслях не держит вероятность собственного поражения. Из тысячи возможностей отметает несколько самых ужасных, заранее убеждая себя, что вот они-то уж точно не случатся. И это значит, что Тессио действительно пора на покой.

— Вы примете мою отставку, прокуратор? Я не смог отыскать иголку в стоге сена.

Журчала, переливаясь, вода в каменных желобах. Покачивались свечки, тени плыли и кружились, вызывая головную боль. Хартогу зачем-то вспомнилась Ангел Катерина: полутьма ванной комнаты, теплый коньяк в пузатом бокале, мягкие женские пальцы как-то по особенному касаются висков, и боль отступает. Все делается неважным, крохотным. Как он будет теперь без этого?

— Тессио. Не притворяйтесь идиотом большим, чем вы есть, — проговорил Хартог устало. – Вам ли не знать. Это не иголка в стоге сена – это королевство иголок, прикрытое парой соломинок.

Журналистика как поле деятельности вообще и СМИ в частности – это единый организм, это монстр с миллиардом щупалец, которые опутывают всю нашу жизнь, говорил прокуратор, глядя мимо главы Совбеза. Омерзительно объяснять такие вещи человеку, который вдвое тебя старше и просидел на своем посту целую твою жизнь.

Ты перед ним – бабочка-поденка, хлоп крылышками – и нет тебя, а он вечный, как солнце.

Но все совершают ошибки.

— И ваше счастье, Тессио, что в Империи давно закончились времена, когда оппозиция не только существовала открыто, но и имела свои каналы вещания! Иначе бы вам тоже пришлось уйти в подполье, чтобы влиять и на эту часть медиарынка. Но такой напасти судьба вам не приготовила.

Вы сидите на всем готовом, вы имеете дело только с контролируемыми СМИ. Да-да, вам отлично известно, что Империя контролирует все, и даже частные, компании. Независимая журналистика в Империи кончилась полтора века назад! И вам не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы знать, чем они дышат, за чей счет живут, кто в действительности заказывает и играет музыку.

И вы будете мне говорить, будто бы понятия не имели о заговоре!

Прервать выпуск газет, заблокировать телевидение и радио, а главное – обрушить веб-сети… Тессио, нужна уйма народа, чтобы это осуществить. Не один наборщик, не два видеоинженера, как мейстр Ликс тут жаловался только что.

И все это происходило у вас под носом! Да расстрелять вас – и то мало будет. А вы сидите тут и проситесь в отставку.

— Я пожилой человек. У меня внуки…

— У вас совесть должна быть! И мозг.

Хартог вдруг ощутил себя чудовищно старым.

— Уйдите с глаз моих, Тессио, — проговорил он. — Завтра рапорт подадите.

Он отлично осознавал цену собственных слов. И совершенно точно знал, что случится после. Все, что он сделал только что – предоставил человеку возможность уйти достойно.

И когда назавтра, уже на Палладе, Максимус Ривз подойдет, растерянный и оглушенный, неся трубку комма чуть на отлете, Хартог не удивится.

— Только что сообщили, прокуратор, — скажет Максимус. – Глава Службы Безопасности Империи Сальваторе Петер Тессио скончался на Оберроне. Найден в собственной постели. Причина смерти устанавливается.

***

Первым, что прокуратор сделал после того, как солнечный шторм улегся – это потребовал борт до Паллады. На Шалгахе его ждали куда более серьезные дела, несчастные бунтовщики на Оберроне тоже требовали внимания. Но прокуратор отложил все и прибыл в космопорт Авроры личным малым крейсером. И, сойдя на землю, оставив в космопорте охрану и презрев требования всех протоколов безопасности, направился в одиночку в манор «Троянда» на окраине столицы.

В бывшем доме Мелхуса Кетерна было тихо, как в родовом склепе. В саду все так же осыпались розы. С того момента, как арестованный Мелхус покинул дом, они нисколько не изменились.

Навстречу вышел, покачиваясь на ослабевших лапах, пес Мелхуса – серый дог Тристрам. Бархатная его шерсть потускнела, в покрасневших глазах стояли недоуменные слезы. Он подошел лизнуть Хартогу руку и лег тут же на крыльце, отвернувшись с выражением почти человеческого отвращения.

— Есть кто-нибудь? – окликнул Хартог. Его голос гулко прозвучал в покинутых комнатах.

Входить было нельзя, но он вошел. Побрел наугад, потом сообразил, что ноги сами несут его в покои Мадхавы. И она вышла к прокуратору сама. В черном глухом платье, тщательно причесанная, Мадхава выглядела так, как будто каждую минуту ждала его визита.

— У тебя хватило наглости сюда явиться? – спросила, поднимая глаза. Веки опухли, лицо было в пятнах. Макияж и украшения – массивные серьги дутого золота и такая же подвеска – только подчеркивали общий вид.

— Ты много плакала.

— Не нравлюсь, да? – спросила она с издевкой. – А что ты сделал, чтобы я не плакала? Всесильный глава Конклава, первое лицо в стране, мы же все знаем, что император не в счет, только говорить об этом смущаемся… Ты нашел доказательства невиновности моего отца? Или другого обвиняемого? А может быть, ты передушил весь суд, вынесший этот приговор?! Ты даже на исполнение не приехал!

Мадхава чеканила слова одно за другим и медленно наступала на Хартога. Разъяренная и страшная в своем гневе, наверное, даже праведном, ведь не может существовать ни единого аргумента за то, что ее отец должен был умереть. Каждое движение выбивало шпильки из ее тяжелых волос, платье ерзало, и когда Мадхава подступила к Хартогу вплотную, он увидел перед собой просто растрепанную женщину в истерике.

— Я и теперь ненамного лучше. Но кое-что все же готов для тебя сделать.

— Мерзавец! – Мадхава замахнулась. Длинные, покрытые темно-вишневым лаком ногти метили прокуратору прямо в глаза. – Подонок! Трус!

— Сядь! – гаркнул Хартог что было силы. – Сядь и выслушай!

Он толкнул Медб в мягкое кресло у выхода на веранду. Она плюхнулась, раскинув руки, юбка треснула, обнажая бедро и черную подвязку чулка. Почему-то вид ее наготы привел Хартога в ярость.

— Рыдаешь тут?! А ты в курсе, что теперь ты дочь врага Империи? Надеюсь, ты не забыла, что это значит.

Мадхава осеклась и действительно зарыдала. Некрасиво искривились идеальные губы, лицо и шея в глубоком вырезе платья пошли красными пятнами. И все это, в сочетании с густым ароматом роз, вдруг показалось Хартогу отвратительно пошлым.

— Тебя должны были арестовать завтра, но благодари солнечный шторм. – Прокуратор швырнул Медб на колени прозрачную дискету. – Здесь твой билет на Шалгах и деньги на первое время. Сменишь имя – новый паспорт и биом найдешь там же, — снимешь жилье, поменяешь карьеру. Обустроишься – сможешь забрать детей, документы на них тоже готовы. И да уж, прости, что мне пришлось решать за тебя.

— Ничего хорошего я от тебя уже давно не жду.

Хартог присел рядом. Прикрыл обнаженное бедро женщины найденной в кресле шалью. Целомудренно поцеловал Медб в макушку. Он все ждал, когда наступит эта секунда, когда отвращение и злость сменятся сочувствием. В конце концов, они были вместе больше семи лет, другие люди кучу детей родить за это время успевают… впрочем, зря он об этом.

— Так что там про мою карьеру? – вздохнув, спросила Медб без интереса.

— Пост главы Службы Протокола Императорской Резиденции на Шалгахе тебя, надеюсь, устроит?

Медб растерянно пожала плечами.

— Как будто у меня есть выбор.

— Это наилучший способ сталкиваться со мной как можно реже. Потом, если захочешь…

— Мне кажется, я уже никогда и ничего не захочу.

— Знаешь, что сказал мне мой дорогой Максимус перед полетом на Палладу? Женщины всегда утешаются.

— Передай ему, что он подонок.

— Передам. Что-то еще?

— Ты не сказал мне «дорогая». И… как меня теперь зовут?

— Тибба Лукреция Ширан. Хотя фамилию ты все равно сменишь, скорее рано, чем поздно. Это же теперь твоя жизнь, дорогая.

Глава 8. Огнь небесный

Прокуратор Хартог пропал без вести на Сиринге — источник

15 августа 2435 года. Силом — СТИКС-Сиринга. — Глава объединенного правительства Звездной Империи Александер Ли Хартог предположительно пропал без вести в столице Сиринги городе Силом, сообщил агентству СТИКС-Сиринга пожелавший остаться неназванным источник в новоназначенных органах местной власти.

В настоящее время Силом, как и его пригороды, охвачен беспорядками. Повстанцы организовали взрыв и пожар в порту. Также выведен из строя генеральный ретранслятор связи. Последствия разрушений оцениваются.

"Прокуратор Хартог и его охрана не прибыли в космопорт Силома для вылета на Шалгах. После длительного ожидания правительственный борт отбыл без главы Конклава", — пояснил источник корреспонденту агентства Уте Бенуэль.

17 августа 2435 года

Астрейя, Сиринга

До космопорта оставалось около получаса – учитывая все дорожные развязки, которые необходимо было преодолеть, чтобы вырулить к пассажирскому терминалу и там добраться до правительственной стоянки. И почти все это время они провели, вяло переругиваясь. Лой рассказывала подробности – как согласилась на роль шахиди, как замирала, боясь сделать что-то не так. Баюкала эту лэргову гранату, точно младенца – смерть, которой нельзя коснуться даже пальцем. Старалась все выполнить идеально, надеялась своим поступком завоевать доверие товарищей по борьбе. А в итоге все испортила. И теперь сидит с главным врагом в одной машине.

Значит, дороги назад не будет.

А Хартог вдруг ощутил себя старым и чудовищно уставшим. Как будто это он два часа носился по городу с выдернутой чекой в зубах, а потом еще и аммиака хватанул полной грудью. Но нужно было поддерживать разговор. Не обманывать же девочку, только-только пошедшую на контакт, в ее лучших ожиданиях.

— Не расстраивайся ты так, — бормотал он. — Каждый может провалить задание. Не всем за это медали на грудь вешают…

Тут он невольно уставился на Лой, а вернее, на ее грудь, которая четко обрисовывалась прямо перед его носом. Несмотря на все бесформенные тряпки.

— Я не виновата! Это все твоя холерная машина! Выскочила прямо передо мной.

— Это не холерная машина. Ее зовут «Уэла», она нам всем жизнь спасла...

— Я ее об этом не просила!

— В ней убили императора Маркуса Тагаста.

— Он такая же сволочь, как ты! – завелась Лой привычно. — Сдох — и хорошо. И тебе…

Снова здорово, подумал Хартог с досадой. Пожалуй, на новый заход воспитательных проповедей его не хватит.

— Эй, детка! — не выдержав, прервал девчонку Лемке, все время молча сидевший за рулем. — Полегче на поворотах. Это протокольная машина, а это — глава Конклава. Чуточку больше уважения!

Щеки Лой пошли пятнами. А Хартог чуть не подавился водой из фляжки.

— Лемке!.. — воскликнули они оба. А потом уставились друг на друга, пораженные одинаковостью реакций.

Ее лицо было близко. Очень близко. Глаза с золотой искрой, почти скрытой сейчас за длинными ресницами. Обветренные губы. Дыхание, пахнущее местной пряностью — и розой, словно тот старый дом с его неухоженным садом и фонтаном все еще был рядом.

Лемке наддал газу, «Уэла» дернулась на ухабе, Лой мотнуло вперед.

После Хартог долго будет оправдываться перед самим собой: он не хотел этого случайного поцелуя. А потом ему оправдываться надоест. Он примет происходящее, как данность, как единственно возможный вариант развития событий. Но это случится не скоро. А пока можно просто позволить себе быть здесь и сейчас.

«Уэла» пошла ровней, но двое, сидящие на заднем сиденье, не разняли объятий. Потом Хартог нажал кнопку в подлокотнике, и между ним и водителем опустилось матовое стекло.

Он остановился, когда понял, что дальше случится непоправимое.

-- Продолжать мы не будем.

Хартог с каменным лицом расплел объятия Лой. Сложил ей руки на коленях. Девушка подчинялась, как кукла. В ее движениях сейчас было больше от андроида, чем от человека. Молодец, не раскисла! Хартог гордился ею в эту секунду, как если бы она была самым значимым его учеником, самым ценным подарком.

-- Почему? – все-таки спросила девчонка.

-- Потому что наши с тобой обожженные селитрой лица облезут, как старые башмаки. У тебя останутся шрамы.

-- Я бы согласилась на парочку.

-- Потому что я не вступаю в отношения с пятнадцатилетними девицами.

-- Поздно, -- проговорила Лой. – Ты уже меня целовал. И вообще мне уже семнадцать.

Обняла себя за плечи и отвернулась к окну.

-- Там за углом аптека, патрон, -- проговорил Лемке по внутренней связи. – Остановить?

***

«Уэла» прянула вперед и вбок и с ювелирной точностью прижалась к обочине.

-- Я схожу, -- предложил шофер.

-- Я сам.

Лой выскочила следом, с оттяжкой хлопнула дверцей. Хартог зыркнул на нее мрачно:

-- А ты куда собралась?

Но девчонка не ответила, а прокуратор не стал с ней ругаться дальше. Только подумал, что теперь его вряд ли кто-то узнает. Одно дело человек, отдаленно похожий на главу Конклава, и совсем другое – он же, но в компании девицы в обносках. Ну и славно. Александер не хотел объявлять о своем присутствии раньше времени.

В аптеке не было ни единого посетителя, только за стойкой под ярким светом ламп дремал провизор – молодой парень в белом халате и шапочке. Стекло стойки отражало телеэкран на противоположной стене. «Прокуратор Империи Александер Ли Хартог пропал во время беспорядков на Сиринге», -- бежала по нему новостная строка, подсвеченная алым.

Хартог внутренне ухмыльнулся, представив, как заявит о себе в космопорте. То-то беготня начнется. А все из-за белобрысой журналистской гадины, которая прицепилась к нему на площади после пламенной речи.

Лой молча таращилась по сторонам, а потом ушла бродить по торговым рядам. Аптеки на Сиринге традиционно представляли собой небольшие магазинчики, которые, помимо лекарств, торговали всякими мелочами от косметики до белья и простой одежды. Едой тоже можно было разжиться.

Лой не потребовалось много времени. Так что когда Хартог постучал пальцем в стекло, заставляя провизора проснуться, она уже вышла к стойке. Обеими руками Лой прижимала к себе бумажный пакет. Поверх пары маек и упаковки с нижним бельем были упиханы расческа, влажные салфетки и пачка прокладок.

-- Посчитай это все, -- сказал Хартог провизору. – Плюс антидот для селитры, три дозы. И не смотри на меня такими глазами. Меня тут нет, только вот эта мейс с прокладками.

Лой вспыхнула. Прикусила губу. Промолчала.

-- А антидота нет. В обед последний забрали.

Ну еще бы. Глупо надеяться, что в городе, который только что чуть по камешку не раскатало от взрыва складов, может найтись противоядие к отраве, которая и стала причиной всему. Даже если искать в отдаленных пригородах, одним из которых Астрейя, собственно, и являлась.

Проклятье. Хартог всем собой чувствовал, как утекают одна за другой отпущенные всем им минуты.

-- Где есть?

Парень молча дернул плечом.

-- Откуда я знаю. Может, в медпункте космодрома, может, на Палладе.

-- До Паллады мы, пожалуй, не дотянем.

-- Она – дотянет, – провизор ткнул пальцем в Лой, прячущуюся за своим пакетом.

-- Твоего мнения не спросили.

-- У него есть антидот, -- вдруг проговорила девушка. – Просто он жмотится тебе его дать задарма. А словами через рот сказать не может, тут же камеры кругом.

Хартог на мгновение онемел. Лэрг подери, но ведь девчонка права! Как же он сам не догадался. Парень явно вымогал с них взятку, но сделать это явно под камеры не мог, понадеялся на догадливость просителей. Интересно, сколько он уже успел слупить с остальных?

Скандалить с ним нельзя. Наверняка под прилавком тревожная кнопка. Провизор успеет нажать ее при первом же подозрении. Вряд ли полиция станет сейчас разбираться в подробностях; они с Лой только время потеряют.

-- Денег у нас нет, -- кротко согласился он. – Зато есть вот это.

С этими словами Хартог достал из-за пазухи пистолет и, шагнув к противоположной стене, рукоятью проломил стекло в дверце противопожарного шкафчика. А потом запустил саперной лопаткой в телевизионную панель.

Его собственное изображение на телеэкране мигнуло и рассыпалось водопадом черных осколков. В следующее мгновение багор, который Хартог схватил вслед за лопаткой, обрушился на стеклянную витрину. Переждав еще один стеклянный водопад, прокуратор ухватил паршивца провизора за шиворот, заломил ему руку за спину и уложил лицом вниз прямо в битое стекло.

-- Где?!

-- Та-ам, п-под прилавком!

Лой, бросив пакет, моментально полезла под стойку и вынырнула оттуда с охапкой запаянных в пластик одноразовых шприцов. В каждом из них переливалась опаловым и золотым капля лекарства. Девчонка бросила их на прилавок и унырнула обратно. Под стойкой на мгновение возникли шум и возня, потом что-то коротко бухнуло, потянулся дымок и запахло паленым пластиком.

Она уничтожила тревожную кнопку, догадался Хартог. Он удовлетворенно кивнул и, швырнув на стойку несколько монет, сгреб лекарство и барахло мейс Динган. Денег было явно недостаточно, чтобы заплатить за покупки, но больше у него все равно не было.

-- Девчонка, идем!

-- Ты всегда так делаешь, когда тебя хотят на… надуть? – поколебавшись секунду, Хартог все же выбрал слово помягче.

-- А ты? Всегда швыряешься ломиками в телевизор?

-- Это лопатка была! Руку приготовь, будь добра, – он поддернул повыше рукав длинной майки, обнажив руку Лой выше локтя, и ловко перетянул ее брючным ремнем. – Работай кулаком. Где твои вены, девчонка?

-- Ты мне не ответил.

-- Вообще-то – да. Я ненавижу журналистов. Просто теперь у меня э-э… другие возможности.

-- Помогли тебе твои возможности? – Лой скосила глаза, глядя, как шприц с антидотом наполняется ее собственной кровью и опаловый свет угасает, а потом разгорается с новой силой и начинает светиться красным.

-- Ты мне помогла.

-- Как много нужно людям, чтобы сказать простое человеческое спасибо.

Хартог вытащил иглу, зажал ранку куском прокладки и теперь внимательно всматривался в лицо Лой. Она не издевалась и не шутила, она была абсолютно серьезна. И смотрела на прокуратора во все глаза, в каждом ее зрачке – темном, как палладийские вишни – Хартог видел свое собственное отражение.

-- Сможешь меня уколоть? – спросил он, чтобы разбить неловкость. – Или я Лемке попрошу?

-- Руку давай и ремень. Да не трясись, я вообще-то умею.

Давай, подгонял он себя, сложи уже два и два. Ты подобрал в Эссерите девицу, которая способна скакать по крышам, как обезьяна, и швыряться тактильными гранатами. Так что неудивительно, что она так лихо разобралась с тревожной кнопкой. А еще она на раз вычислила вымогателя, – тоже вполне нормально, она же дитя трущоб, у нее должен быть особенный нюх на бандитов и прочую шушеру. Тебе до нее, как до Паллады раком – всесильному и всезнающему, но на самом деле снобу и выскочке, и не притворяйся, будто этой части твоей жизни никогда не происходило.

Смертоносная капля живой ртути с одной стороны и нежный цветок – с другой, как выяснилось в ходе случайного поцелуя по пути к космодрому. Эссеритская бродяжка с неплохим, вообще-то, образованием, способная делать внутривенные инъекции, как сертифицированная медсестра. Так похожая на имперессу Аврилию – как если бы ту закалили в огне Стикса и искупали в ледяной воде Леты.

Так кто же она такая на самом деле?

***

-- Мы рады приветствовать вас в межпланетном космическом порту Астрейя! Если вам нужна информация, обратитесь на стойку справок и поддержки! Если вам нужно пройти электронную регистрацию на рейс – сначала обратитесь на стойку справок и поддержки!.. Если вы устали, проголодались или заблудились…

-- Обратитесь на стойку справок и поддержки! – бодрым, не предвещающим ничего хорошего тоном провозгласил Хартог и широким шагом направился через весь огромный холл. В центре его будто парило озаренное молочно-белым светом облако. Над облаком был простерт купол неба, на котором мерцали, словно живые, звезды, а планеты неторопливо плыли по своим орбитам.

С непривычки пассажирский терминал космопорта Астрейя впечатлял. Он был выстроен и оформлен как небесная сфера. Алый имперский протуберанец взмывал над ней, точно сполох настоящего пламени. Безусловно, нищая Сиринга не могла позволить себе таких красот. Но Астрейю построили за средства Империи, а Империя не могла обойтись без великолепия, блеска и пафоса, уж в этом-то Хартог давно убедился.

Но на Лой, которая, по всей видимости, была здесь впервые, космопорт произвел разрушительное впечатление. Она вошла – и застыла, вперясь в сияющие на небесном потолке звезды. Так что Хартогу пришлось тянуть ее за руку, как ребенка, чтобы не отстала и не потерялась в толпе.

-- Добро пожаловать на территорию Астрейи! Чем могу вам помочь? – из-за стойки им улыбалась сказочной красоты служащая. По плавности ее движений и речи Хартог догадался, что она – андроид. Но беднягу Лемке она сразила наповал. Он глупо улыбался и таращил восторженные глазищи, морщил белесые брови и не знал, куда себя девать.

А Лой по-прежнему смотрела в потолок.

-- Мне нужно попасть на правительственный борт.

-- Простите?

-- Борт премьер-министра. Мне нужен допуск.

-- На каком основании? – девушка-андроид улыбнулась еще слаще.

-- На том, что Александер Ли Хартог – это я.

-- Свидетельство личности предъявить благоволите, мейстр Хартог. Сожалею, но скан ДНК временно не работает.

-- У меня его нет.

-- Смотри! – Лой, на секунду оторвавшись от созерцания потолка, незаметно ткнула Хартога локотком и перевела взгляд на информационную панель. В светлой комнате, одетые в одинаковую бело-оранжевую одежду, лицом к зрителю сидели трое мужчин. Разной степени замызганности, бородатые, с изъеденной химическими ожогами кожей на лбу и на шее.

-- Вы будете четвертым, -- сообщила андроид. – Четвертым, кто сегодня претендует на имя и должность главы Конклава Империи и не может подтвердить это документально.

Следующая фраза в этой цепочке, вероятно, окажется финальной. Андроид, запрограммированная на бдительность, вызовет полицию, а там вряд ли станут разбираться, настоящий прокуратор перед ними или нет. Хартог окажется в той самой светлой комнате, а Лой и Лемке – в простом «обезьяннике», если не сумеют улизнуть.

Надо спросить что-то, что разобьет ее картину мира.

-- Мне нужен ближайший рейс на Палладу! – Лой, потеснив Хартога, сама заняла центральное место перед стойкой. Сложила на груди руки и надула губки. Лишенная своих живописных лохмотьев и причесанная, розовощекая после недавней инъекции антидота, она выглядела, как примерная школьница.

– Мама улетела без меня, я потерялась в вашей… роскоши! А я даже номера рейса не знаю!

Андроид мигнула. Один раз и другой. Хартог прямо очами души видел, как скрипят, переключаясь, ее пластиковые мозги. Странно, но общаясь с собственным андроидом – с Ангелом Катериной, -- он такого не испытывал. Ангел Катерина была живая.

-- Сохраняйте спокойствие, маленькая мейс! Информационная служба космопорта Астрейя сделает все для вашей безопасности!

Хартог отошел на пару шагов, прислушиваясь к воркованию двух хорошо воспитанных барышень.

--…нет, мейс. Номер правительственного борта не может быть разглашен. Борт отбыл, но вы можете улететь на Палладу ближайшим рейсом. Космопорт Астрейя будет готов связать вас с банком по вашему выбору, который откроет вам кредит…

Боги земные и небесные. Хартог молча скрежетнул зубами.

Оказаться на задворках Империи без документов и без денег, лишенным связи, зато в компании ловкой террористки и, кажется, мошенницы, и собственного водителя, простого, как три копейки – вот уж ему свезло так свезло!

И правительственный борт улетел.

***

Они отошли от информационной стойки в полной растерянности. Остановились в какой-то нише – ярус второго этажа чуть выдавался вперед, пространство внизу обнесли колоннами и украсили цветами. Парящие в воздухе кадки с пышными растениями создавали ненавязчивое, но удобное укрытие.

-- Настоящие, -- восхитился Лемке, немедленно цапнув один из кустов за мясистый глянцевый лист. – Дорогие, наверное!

Хартог кивнул и мрачно подумал, что трех таких кадок было бы достаточно, чтобы улететь на Палладу на рейсовом звездолете. А еще о том, что вся эта искусно созданная роскошь совсем не вяжется с нищей планетой, охваченной восстанием. Впрочем, бедной планету, из которой широкой рекой бьет поток Стикса, едва ли назовешь…

Он порылся в карманах и вытряс на ладонь свою добычу: пара монет и скомканная грязная ассигнация в один таррел.

-- На звездолет мы не наработали, но на пожрать нормально хватит.

-- Откуда, патрон? – изумился Лемке.

-- Усадьбу с фонтаном помнишь? Добрые хозяева оставили. А я нашел и взял, и нет, совесть меня не мучит. Идем. Девчонка, скажи на милость, что ты там увидела?! – набросился прокуратор на Лой, которая снова стояла, влипнув глазами в потолок.

Лемке тоже задрал голову.

-- Красота какая, патрон!

-- Вам что там, медом намазано?!

Хартог видел над собой только купол искусственного неба – прозрачное, очень темное стекло, на котором мигали разбросанные тут и там лампочки светодиодов. Изображали собой звезды. Шарики планет шествовали по орбитам из невидимой оптической проволоки. Увиденное впервые, это зрелище ошарашивало, но с каждым разом становилось все более обыденным. Не изумляется же человек, изо дня в день видя по утрам встающее солнце.

Но Лой приблизилась и, сложив ладони Хартога домиком, заставила поднести их к глазам. Посторонний свет и мельтешение отблесков исчезли. Прокуратор остался один на один с чернотой неба – настоящего, а не купола из черного стекла.

В небе полыхал пожар. Алые, багряные, золотые сполохи широкой полосой уходили к горизонту и там развевались – как гигантская лента, которую, бывает, используют в своих упражнениях гимнастки.

Будучи однажды на Палладе, Хартог ездил в тамошние горы, на месторождение апатитов, и остался там на ночлег. И, проснувшись под утро, увидел, как в небе светится, переливаясь зеленым и голубым, северное сияние, Аврора Бореалис.

Если бы оно могло пылать красным – оно было бы тем, что Хартог увидел сейчас на Сиринге, сквозь стеклянный купол космопорта Астрейя. Сирингский поток, Стикс, бьющий точно над летным полем, уносящийся в бархатную тьму и возвращающийся обратно.

Прокуратор разжал ладони – и все пропало.

Зато лицо Лой возникло прямо перед глазами. Оно сияло вдохновением и восторгом.

-- Никому об этом не говори.

Она округлила глаза:

-- Почему?

-- Стикс нельзя увидеть с земли. По крайней мере, в большинстве мест. Тебя сочтут за сумасшедшую. Да и вообще. Как ты это делаешь?

Лой пожала плечами. Радость покинула ее лицо.

-- Ты зануда. Разве чудеса нуждаются в объяснениях? Ладно, пошли, поищем какую-нибудь еду.

***

Они выбрали самое неприметное кафе на фудкорте и уселись в углу с бутербродами и бумажными стаканчиками с кофе. Лемке ел аккуратно, полностью сосредоточившись на сандвиче с вареной говядиной и яйцом. Лой выбрала себе сложносочиненный бутерброд с копченым лососем, разобрала его на запчасти и теперь рассеянно запихивала пальцами в рот то кусочек рыбы, то луковое кольцо, подбирая соус с тарелки. Хартогу кусок в горло не шел.

Безнадежность ситуации ужасала. У них не осталось хороших вариантов. Что дальше? Разнести космопорт по кирпичику, как они разнесли аптеку в Астрейе? Втроем они, конечно, далеко не лапочки, но и совместных усилий не хватит, чтобы одолеть здешнюю систему безопасности и, например, угнать звездолет.

Ну ладно, про угнать -- это Хартог, пожалуй, преувеличил. Но попасть на борт до Паллады? Или любой другой планеты Империи? Добраться туда, где есть нормальная связь с местной резиденцией императора?

Господи, кому понадобились эти холерные бутерброды. Лучше бы они потратили деньги на звонок по здешнему комму. С другой стороны, Сиринга, как скоро выяснилось, вовсе не Империя, и первая же попытка дозвониться отсюда стала бы и последней.

Страшный грохот сотряс здание. С потолка посыпались пыль и осколки. Кофе выплеснулся на стол, Лой вскрикнула, поджимая обожженные пальцы, ее стаканчик покатился по столешнице, широким веером разливая горячую сладкую жижу. Лемке вскочил, лихорадочно шаря по карманам: он забыл, что теперь его пистолет у Хартога.

По прозрачным стенам побежали, все ширясь, трещины.

И пока все озирались, пытаясь понять, что происходит, Лой метнулась через фудкорт к огромным окнам, выходившим на летное поле.

Упавший на землю звездолет больше всего был похож на ржавую консервную банку – как состоянием, так и размерами. Рыжая пыль, поднявшаяся столбом во время падения, понемногу оседала, и теперь можно было рассмотреть корабль. При падении он едва не развалился на части. Казалось, что хвостовой отсек в последние секунды летел до Сиринги практически отдельно. Сопла сплющились, как нос паяльника. Носовой отсек уцелел, но в кабине не осталось ни одного прозрачного сегмента, обшивка была покорежена.

Удивительно, что при падении корабль не загорелся. Единственное объяснение, которое Хартог тому нашел – как и падению звездолета – это то, что в топливной системе не осталось ни капли горючего. Он был сух, как до дна высосанный вампиром. Не хватило не то что на посадку – на искру, способную стать причиной пожара.

От здания космопорта уже торопились аварийные команды. Пожарные роботы – огромные дроиды и их помощники поменьше – тянули от резервуаров рукава брандспойтов. Завывали сирены, в небе, перекрещиваясь, ходили лучи прожекторов. В мигающем свете трудно было различить, как ворота шлюзовой камеры, развернутые при падении к земле, раздвинулись, и наружу выпрыгнул человек.

Хартог, не отрываясь, следил за ним, неторопливо идущим по взлетной полосе – так, как если бы неизвестный шел по ронсевальскому пляжу, невозмутимый и расслабленный, отмахивающий правой рукой в такт шагам, а левой то и дело поправляющий очки, съезжающие с носа.

-- Пошли! – скомандовал Хартог. – Перехватим его входе.

Глава 9. Подари мне планету

Неизвестные угнали звездолет на Сиринге

17 сентября 2435 года. Астрейя, Сиринга. – СТИКС-Сиринга. – Группа неизвестных захватила звездолет, совершивший аварийную посадку в космопорте Астрейя на Сиринге, сообщили агентству СТИКС-Сиринга в Службе по чрезвычайным ситуациям планеты.

В настоящее время на Сиринге продолжаются беспорядки. Силы Империи ведут зачистку городских кварталов в районе Эссерит столичного города Силом. Кроме того, в столице планеты продолжаются работы по ликвидации последствий пожара и взрыва в морском порту.

Космопорт Астрейя расположен примерно в тридцати километрах от Силома.

«Группа неизвестных лиц проникла в космопорт и совершила захват космического судна, которое произвольно приземлилось в Астрейе. Среди участников группы была замечена молодая женщина», -- сказал представитель Службы по ЧС.

Также, по его словам, в составе группы -- предположительно, сын экс-главы Банка Империи Мелхуса Кетерна Азариэл.

Как ранее сообщалось, Мелхус Кетерн был приговорен к высшей мере наказания в 2428 году за организацию заговора «Горящие страницы». Приговор был приведен в исполнение.

***

Зал прилетов уже успели очистить от людей. Вывели всех за наспех установленные турникеты с полосатыми лентами. Перед турникетами было пусто. Хартог только рыкнул от досады: если бы здесь было так же шумно и людно, как всегда, был бы крохотный шанс проскочить на другую сторону. Побежать навстречу потоку, оказаться у пассажирского рукава, соединяющего корабли с космопортом, и первому встретить того, кто прибыл на Сирингу столь странным образом.

Но теперь-то и мышь не проскочит!

Впрочем, сокрушался прокуратор недолго.

Мощный звук сирены накрыл пассажирский терминал. Загорелись красным и принялись яростно мигать огни на стенах и по периметру потолка, где-то в глубине зала заверещала пожарная сигнализация. Пространство вибрировало и переливалось.

-- Минная опасность! Минная опасность!

Зал прилетов, который раньше только выглядел пустым, опустел на самом деле.

-- Вперед! – скомандовал Хартог. – За турникеты, быстро!

И потянула за руку Лой и Лемке, который растерялся от мигающего света и воплей сирен.

В стыковочном рукаве они ненадолго остановились. Лой привалилась к стене, пробуя перевести дыхание, Лемке громко пыхтел, упираясь руками в колени. Хартог просто выдохнул. Сиюминутное отсутствие угрозы расслабляло и с каждой секундой становилось опаснее. Хотя... В минирование он не верил, в пожаре – сомневался. Но было что-то странное в происходящем.

Как... прикосновение к затылку женской ладони. Мягкой и прохладной, пахнущей весенними цветами и травяным дождем. Оно ощущалось не физически… а будто в мозг вошло нечто извне. Но... не опасное, не чужое. Хартог улыбнулся.

Такое умело проделывать только одно существо в целой вселенной.

Он услышал легкие шаги за спиной, но не стал оборачиваться. Так и сидел, только слегка откинулся спиной назад, чувствуя лопатками прикосновение округлых женских колен, а затылком – мягкость бедер. Прохладные ладони обхватили виски, легли на лоб, заставляя боль отступить.

-- Ангел мой, -- проговорил Хартог. – Ты же знаешь, что я не могу этого сделать.

-- Знаю. Но не вижу ни одной причины, почему я сама не могу.

-- Потому что андроиды не имеют иммунитета к приказам человека.

Он поцеловал Катерину в раскрытую ладонь.

-- Но ты мне не приказываешь.

Она была убийственно логична. И другой рукой продолжала гладить его волосы и лоб, а потом тоже присела на ступеньки крыльца. Обхватила Хартога руками и ногами. Он оказался точно укутанным в мягкий душистый кокон.

В этом не было ничего стыдного или безнравственного. И все розы «Троянды» пели ему об этом, вплетая в вечерний воздух приторный аромат.

Из рук Ангела Катерины бил свет. Она сама была этим светом.

-- Ангел Катерина...

-- Я нашла его. И привела прямиком к тебе.

Хартог слушал ее слова, замирая от нежности и восторга. Здесь и сейчас, в охваченном паникой космопорте, в тридцати километрах от пылающей в мятеже столицы Сиринги, Ангел Катерина говорила с ним. И ее голос звучал так же спокойно и ясно, как будто они все еще сидели на ступенях манора – того, оставшегося на Палладе, или вчерашнего, заброшенного и пустого, на окраине Силома.

-- "Стрекоза" – жестянка с болтами, – это было любимое присловье прокуратора еще до того. как Хартог прокуратором стал, и он ухмыльнулся, узнавая, – но чем богаты... Я залью топливо, чтобы ты смог взлететь. Спроавишься?

-- Ты бесценна, Ангел.

-- С кем ты сейчас разговаривал? – ревниво спросила Лой, когда прокуратор очнулся.

Хартог, хмыкнув, указал поверх ее головы.

-- Да вот с ним же.

"Стрекоза", упав, не была и не могла быть пристыкована. Как Азриэл поднялся на высоту в два или даже три человеческих роста, божьим соизволением или на ранцевом двигателе? Но это был точно он: Хартог не обознался еще там, в зале прилетов, наверху, до того, как Ангел Катерина сообщила об успехе своей миссии -- найти и доставить к прокуратору наглого мелкого засранца.

Азариэл Ниневий Кетерн почти не изменился за восемь с лишним лет. Хартог запомнил его таким же: рослым и чуточку сутулым, с густой волной темных волос над высоким лбом. Только теперь ничего не осталось в лице Кетерна-младшего от былого «книжного мальчика», исключая разве очки с толстыми стеклами на его носу. Из-за очков на Хартога в упор смотрели глаза затравленного зверя. Как бы банально это ни звучало.

Хартог скривился.

Нелегко же тебе пришлось все эти годы, Азариэл. Петлять, как заяц, заметая следы, побираться, воровать, угонять чужие корабли – интересно, где ты взял свою нынешнюю развалину, -- наверняка, и убивать тоже. Как тебе спится, мальчик? Отец снится ли по ночам?

Все эти мысли промелькнули в голове и исчезли. Хартог рванул с места, налетел на Кетерна-младшего и обхватил того за плечи, дергая к себе. Чтобы не сбежал. Подошли Лой с Лемке, молча заняли позицию у Кетерна за спиной.

-- Ну что? Пригласишь нас на свой корабль? -- Хартог взял Азариэла за локоть нежно, но очень сильно и пошел с ним вплотную по рукаву, кивнув спутникам следовать.

-- "Стрекоза" не взлетит. Там топлива нет, -- хрипло ответил Кетерн. -- Не говоря о том, что корабль практически развалился на куски при посадке. А не взорвался только потому.

-- Что там нет топлива. Это я уже понял.

-- А разве вы не туда? -- Азариэл подбородком указал на один из расположенных по соседству с упавшим сторожевиком звездных крейсеров. «Аякс», серебристый красавец, стоял в уже в готовых к разводке стапелях и был ближе всех. Вокруг него суетились крошечные по сравнению с такой громадиной топливозаправщики.

-- Нет. Мы к тебе в гости! – он толкнул Кетерна в сторону правого гейта и для верности пинком придал ускорение. -- Живо, паршивец!

-- «Стрекоза» не взлетит!

-- Тогда взлетишь ты!

Пассажирская «труба», пришвартованная к гейту, вела в никуда, и едва закончилась, им всем пришлось прыгать. Хартог опасался, что Азариэл, приземлившись, даст от них деру. Но тот упал неловко, а когда встал, сильно припадал на левую ногу и бежать никуда не мог. А когда Хартог снова пнул его к несчастному кораблику, вскрикнул от боли.

-- Никто тебя не понесет, понял, подонок?! Подбирай грабалки и топай сам. Лемке, помоги ему.

Лой спрыгнула, ловко сгруппировавшись. Ничего иного прокуратор от нее и не ожидал. Зартог кинул взгляд на бликующие окна зала прилетов.

-- Живее! Живее!

Очень неуютно было ощущать себя под прицелом.

Люк завалившейся набок "Стрекозы" оказался к земле куда ближе, чем если бы она стояла на стабилизаторах, и попасть внутрь труда не составило. Даже учитывая подвернутую или сломанную ногу Азариэла.

В рубке царил разгром. Торчали вырванные из стен кабели, обшивка была разодрана, змеился трещинами главный экран. Панель управления тоже пострадала при падении, но отозвалась на прикосновение и была готова к работе.

Поднять эту развалину в воздух отважился бы только сумасшедший. Но Хартог именно таким и был.

Заняв капитанское кресло и выведя на экран изображение с внешних камер, Хартог увидел, как один из топливозаправщиков отсоединился от «Аякса» и развернулся в сторону «Стрекозы». Побежали, разматывая за собой рукав заправки, деловитые, ярко-желтые роботы. «Стрекоза» содрогнулась всем корпусом, как будто бы вместе с топливом в нее вдохнули жизнь. Замигали индикаторы на панели управления.

Прокуратор знал совершенно четко, что это дело рук Ангела Катерины. Что это ее воля управляет сейчас роботами, ее уста наполняют новым дыханием искалеченное тело сторожевика.

Катерина знала, что он не выберет «Аякс», как бы заманчиво это ни было. Заманчиво на первый взгляд, на второй -- практически безнадежно. Он бы попытался, будь у него профессиональная команда, тяжелое оружие и время. Но не сейчас. Ангел Катерина знала его, как никто, знала, что не получив большое, он удовольствуется малым, если оно ведет к той же цели. Потому заранее предусмотрела, как заставить подчиниться роботов, как восстановить способность "Стрекозы" к работе.

Индикатор топлива медленно, очень медленно поднимался вверх.

Но от здания аэровокзала уже торопились люди. Издалека Хартог опознал в них военных. Учитывая нынешнюю ситуацию на Сиринге, это было особенно прекрасно. Вот только еще не хватало попасть к ним в лапы!

-- «Стрекоза» не взлетит, -- презрительно цыркнул сквозь зубы Азариэл. – Даже если вы поднимете ее в воздух, на таком количестве топлива…

-- Ты повторяешься.

-- Дальше будет Стикс, -- негромко проговорила Лой. – Мы успеем войти в поток.

-- Сперва сопли подотри, дура, -- бросил ей Кетерн-младший.

И тогда Хартог не выдержал.

Он мечтал об этом много лет. Как однажды найдет сына покойного Мелхуса и даст ему в морду. За отца, за Мадхаву, оставшуюся без его защиты одну с двумя детьми. За себя самого, пережившего и казнь старшего Кетерна, и его похороны. За все розы «Троянды».

Азариэл залился кровью.

-- Утрись, -- велел ему Хартог, и тот покорно потащил из внутреннего кармана летной куртки тряпку, оказавшуюся замызганным носовым платком. При движении с лацканов посыпались осколки разбитых очков.

Но слепо озираться и таращиться по сторонам Азариэл и не думал. Хартог удовлетворенно хмыкнул: Мелхусу-таки удалось настоять на биокоррекции для сына. В детстве и потом Кетерн-младший носил очки вовсе не для красоты: он был страшно близорук, а коррекцию все откладывали по каким-то сложным медицинским соображениям. Или просто потому что мелкий боялся операции. Но теперь-то зачем он носит очки? Для виду, по привычке или затем, чтобы подольше оставаться неузнанным?

-- Мы взлетаем, -- неожиданно сказала издалека Ангел Катерина.

-- Борт номер неизвестен, взлет запрещен! – донеслось грозное из динамиков. – Взлет запрещен! Доложите, как слышите?!

-- Никак не слышим, -- отозвался Хартог угрюмо. Он никому бы не признался, но в эти мгновения ощущал ужас. Всякое бывало в его жизни, и разной степени потрепанности транспорт, на котором приходилось летать. Но со всем своим военным опытом он не мог припомнить взлета на корабле, больше похожем на груду металлолома. Чудо, что в нем топливо вообще удерживается.

-- Сели все! – рявкнул он на свою отчаянную команду. И на Азариэла тоже, лэрг его побери. – И ремни пристегните!

Со страшным ревом, заставив содрогаться в конвульсиях все тело сторожевика, оторвались они от земли. Как будто «Стрекозе» оторвали хвост, и теперь она, лишенная способностей к маневру, комом огня и железа ломилась в вышину, не разбирая дороги.

В динамиках надрывались диспетчеры. Грозили карами земными и небесными – если корабль успеет до небесных добраться.

Только не упади, сказал Хартог тогда «Стрекозе». Только не упади, вынеси за пределы Сиринги, сохрани нас всех, и Лой сохрани, и недотепистого, но такого храброго Лемке. Азариэла можешь забрать себе, кому он вообще нужен. Сопляк с грандиозными амбициями, который прет напролом и предпочитает не платить по счетам, даже по собственным.

А хотя, зря это он. Такие как раз и выживают чаще, чем остальные, правильные и честные.

«Стрекоза» еще раз затряслась, словно грозясь развалиться начисто, лапки вправо, глаза налево – и повисла в блаженной невесомости. Поплыла по тесному пространству рубки бумажка, вывалившаяся из чьего-то кармана, -- приглядевшись, Хартог узнал в ней обертку от карамельки, которую Лой бездумно сунула в рот в аптеке в Астрейе, прежде чем он стал крушить телевизор.

-- У нас на хвосте сторожевой крейсер, мейстр. До входа в Стикс десять, девять, восемь... -- мерно отсчитывала Ангел Катерина.

-- Борт номер неизвестен, вход в Стикс запрещен! Вход в Стикс запрещен! – как помешанный, верещал в динамиках диспетчер.

-- Они не дают нам шлюз! – перекрывая грохот и рев огневого столба, на котором, как на булавке, зависла «Стрекоза», заорал Хартог.

-- Они ни за что нас не выпустят... – Лемке обрел дар голоса. Хартогу захотелось пнуть беднягу, но тот ничем не заслужил такого. Поэтому досталось Азариэлу.

-- Что мы должны сделать?!

-- .. пять, четыре, три…

-- Грохнуться на землю и сдохнуть! Или болтаться в космосе, как метеоритный мусор.

Лой, до того никак не прислушивавшаяся к их беседе, неожиданно сползла с кресла. Хартог просто краем глаза заметил, как повис в воздухе ее страховочный ремень с тяжелой пряжкой на конце. А потом он увидел саму девчонку: она свернулась клубком, обхватив себя за колени и вобрав голову в плечи. Если бы не невесомость, сейчас она корчилась бы на полу, как будто от сильной боли или невыносимого отчаяния.

-- .. два, один!..

Огненный луч, проколов собой хрупкую обшивку сторожевика, ударил с потолка и пронизал тело девушки. А потом, многократно усиленный, выстрелил обратно. Лой распрямилась и раскинула руки. Свет бил из нее, как когда-то, очень давно, из рук Ангела Катерины.

И Стикс, еще мгновение помедлив, принял «Стрекозу» в свои объятья.

***

Корабль оживал, наполняясь светом Стикса – как живою водой. Становились на свои места покореженные листы внешней обшивки, затягивались трещины на приборной панели, и индикаторы теперь горели все – из тех, которые должны были гореть. Хартогу даже казалось, что если задержать подольше взгляд, можно увидеть, как втягиваются назад в стены кабели.

Вернулась гравитация. И все, что плавало по рубке управления, попадало на пол, причинив, например, Лемке пару несильных ушибов.

Вот только ИИ корабля молчал. Всемогущему Потоку это оказалось не под силу; Ангел Катерина тоже не смогла его оживить. Кроме того, Стикс, приняв в себя сторожевик, лишил ее возможности хоть как-то взаимодействовать с кораблем.

Теперь все самим делать придется. Выйти во внешний контур и найти в переплетении кабелей тот, который оказался разорванным.

-- Вставай, -- велел Хартог Кетерну. – Посмотрим, что там стряслось.

-- А я там зачем?

-- Во-первых, это твоя жестянка с болтами. Во-вторых… ну, я не знаю… инструмент подавать будешь.

Как будто здесь был покосившийся сарай, а Хартог в кепочке и подсмыкнутых штанах стоял на стремянке, пытаясь залатать текущую крышу.

В любом случае он Азариэла в рубке оставлять не собирался, дураков нет.

Тот поднялся с кряхтением, точно старый дед.

-- Все мы хотим долететь до Паллады, -- сказал Хартог ему назидательно.

-- А твоя железная девка своими мозгами не тянет.

-- Я тебе один раз морду уже разбил, -- напомнил прокуратор. И подумал, что некоторым людям и такие меры не помогают. Мелхус-Мелхус, что ж у тебя сын такое дерьмо?

Пропустив Кетерна-младшего вперед себя, Хартог сделал несколько шагов по узкому коридорчику – ровно до первой переборки. И столкнулся с Лой, выходящей из туалета.

У нее шла носом кровь. Девчонка прижимала к переносице скомканную майку, оставшись в одном лифчике.

-- Я в порядке, -- проговорила она сквозь ткань. Голос звучал глухо, глаза были тусклыми.

-- Иди приляг. Лемке посмотрит за панелью.

Протискиваясь мимо Хартога, Лой задела его грудью. И он, чувствуя, как теплеют щеки, немедленно уставился в ее декольте.

Паразит Кетерн только хмыкнул в глубине коридорчика.

-- Ты с ней спал? – спросил Азариэл, когда они с Хартогом, наконец, добрались до шлюзовой камеры между внутренним контуром и внешним.

Спросил равнодушно и нагло, как будто имел на это право. Он мог бы спрашивать вот так о Федоре – для него она, конечно же, по-прежнему осталась Мадхавой. Обязанность брата – заботиться о сестре, и плевать, что эта сестра его лет на восемь старше.

-- А тебе что за дело? Или завидки взяли?

-- Я не трахаюсь непонятно с кем.

-- Представь себе, я тоже.

-- Странно, -- проговорил Азариэл. – А почему она тогда воркует с тобой, аки голубица?

Голубица, дщерь кроткая, пронеслось в голове у прокуратора, причем непонятно, к чему. Но что-то было странное в этой короткой беседе, похожей на перекидывание теннисного шарика от одного игрока к другому. И еще ни разу за время знакомства Хартог не слышал от Лой смиренного тона.

-- А мы о ком вообще? – уточнил он задумчиво, как бы между прочим. – О девчонке?

-- Да плевать я на нее хотел! На нее и на ее сиськи. Глянуть не на что!

Он спрашивал не о Лой, сообразил наконец Хартог. Ну, хорошо же!..

Но ответить не успел. «Стрекозу» резко тряхнуло, на мгновение погас и вновь зажегся свет. Очертания предметов вокруг потеряли резкость – как будто изображение не успевало за скоростью. Это сторожевик вошел в точку гиперпрыжка в пространстве, который должен перенести корабль к Палладе.

Хартог подергал рычаг шлюзовой камеры. Он ясно помнил, что до того его даже не касался. Азариэл завернул рычаг? Тоже вряд ли. Он же не сумасшедший.

-- Похоже, мы здесь надолго.

-- Прыжок в пространстве занимает несколько секунд.

-- Для того, кто внутри процесса. А для тех, кто смотрит извне…

-- Мы не можем быть извне, мы же внутри «Стрекозы», -- возразил Азариэл озадаченно.

-- Выходит, что можем. Вот прямо сейчас мы в замкнутом и не очень-то обширном пространстве. Чем развлекаться станем?

Во множестве книжек, которые Хартог прочел по молодости лет, герои, оказавшись в подобном положении, заканчивали мордобоем или любовной сценой. Но морду он Азариэлу уже набил, а спать с ним… Хартог не извращенец.

Они сидели на полу спиной друг к другу. А поскольку места было мало, то сидели вплотную, чтобы каждый мог оставить себе возможность хотя бы ноги вытянуть.

-- Ты не ответил, -- после некоторого молчания напомнил Кетерн. – Я тебя спросил, спал ли ты с ней.

-- Допустим, спал, -- проговорил Хартог, не особенно уточняя, с кем именно.

-- С андроидом?! – ахнул Кетерн. – Ну, ты даешь!

Хартог равнодушно пожал плечами. Мол, не мы такие, жизнь такая. Кроме того, не очень-то тянуло его обсуждать свою личную жизнь с этим мелким подонком.

-- Я бы понял, если б ты интересовался Мадхавой.

-- Мадхавой… Кстати, как ее теперь зовут?

-- Тебя не касается, – вот еще не хватало, чтобы сообщать направо и налево подробности Федориной жизни после того, как он так старательно ее спрятал. Да и вряд ли Федора обрадуется, если в один прекрасный день братец объявится на пороге. А в особенности новый муж, которого мейс Ширан – теперь мейс Ширан! – завела на Шалгахе.

-- Еще бы меня не касалось! Я всегда был против ваших потрахушек, да кто меня слушал! Уж только не отец. Он-то надеялся, идиот, что ты на ней рано или поздно женишься.

-- Про отца – ты бы заткнулся, -- проговорил Хартог глухо.

Азариэл шевельнул лопатками – прокуратор прямо почувствовал, как в нем будто клапан открыли.

-- Что, совесть замучила?! Отправил его на смерть, а теперь – чтоб я заткнулся?! А она еще так убивалась по тебе, дура наивная. Ах, он меня любит, на самом деле!.. Шлюха. Как будто не понимала, зачем ты к ней таскался все эти годы.

-- Ты в это время, если мне память не изменяет, где-то учился?

Азариэл только отмахнулся.

-- Это неважно! Я же не мог быть вне событий дома, это мои родные, – он помолчал, а потом продолжил все с той же страстью: -- Да мы все утонули в ее соплях! Особенно отец. Он и заговор придумал, чтобы отвлечься.

Это становилось почти невыносимым.

-- Ты имеешь в виду «Горящие страницы».

-- Теперь этот идиотизм вот так называется?.. Зачем-то докладную записку императору написал. Как будто тот хоть когда-нибудь интересовался чем-то помимо своей малявки-дочери. И ты, глава Конклава Империи… тебе даже не приходит в голову, что ты сам прошляпил такую громадину у себя под носом?! И подвел отца под расстрел…

То есть, сказал себе прокуратор, Азариэл Ниневий Кетерн и близко не признает, что его отец погиб оттого, что был ошибочно обвинен и осужден вместо него самого? Подхватившего, так сказать, знамя из ослабевших отцовых рук.

Интересно, ему самому этот заговор был – зачем? Неужели только от скуки? Да и вообще, как он до этого додумался? Сколько Хартог помнил, экономические теории никогда Кетерна-младшего, в отличие от его отца, не интересовали.

-- Да он мне все уши об этом прожужжал! – воскликнул Азариэл в ответ на слова прокуратора. – Экономическая свобода, суверенитет, возможность развития!.. Он и императору в уши эту же чушь лить пытался, но сколько я понял – не вышло. Наш император благополучно впал в кому прежде, чем отец отправил ему эту проклятую записку. Но я успел раньше.

-- Тебе лично это нужно было для чего?

-- Ты дурак? – вяло удивился Азариэл. – Или ты не понимаешь, что свобода для одних – это, прежде всего, власть для других? Да пока он свою записку сочинял, формулировал и все такое, я создал сеть, которая способна была поглотить всю эту вшивую империю на корню. И никто эту сеть не обнаружил.

-- До тех пор, пока ты так неумно начал. А кстати, почему журналисты?

-- Пятая власть.

-- Сто пятая! – окрысился Хартог. – Это ты слепец, воображающий, будто бы в империях может существовать свобода слова. Может – ровно до тех пор и ровно столько, сколько империя решит позволить. Так что каюсь, проглядел. Тоже, знаешь, был не чужд идеалам.

-- Как будто у такого подонка, как ты, могут быть идеалы! – Азариэл презрительно фыркнул. – Были бы идеалы, ты бы с андроидом не трахался.

Ну вот, подумал Хартог, разговор замкнулся. С чего начали – к тому и пришли.

Бедная Ангел Катерина. Любопытно, сколько ей достается осуждения от своих… сородичей?.. Таких же, как она сама.

Под потолком слабо мигнула лампочка индикатора. И погасла. А после мигнула снова, но уже подольше и поярче. «Стрекоза» явно готовилась выйти из затянувшегося прыжка.

-- Если я верно понимаю, то через пару часов мы войдем в орбиту Паллады. И наше с тобой заточение закончится. У тебя есть минут пять, чтобы спросить о чем-нибудь еще – с гарантией, что об этом никто третий не узнает.

-- Мне нельзя на Палладу, -- сказал Азариэл. Хартог ощутил, как напряглась его спина.

-- Нельзя, -- согласился он. – Моими стараниями тебя арестуют еще до того, как откроют доступ в орбитальное пространство планеты. Но я мог бы отменить этот приказ.

-- В обмен на что? – Азариэл был умный мальчик, а потому сразу догадался, что такие предложения задаром не делаются.

-- В обмен на услугу. Причем, даже не сейчас и не завтра.

-- Когда?

-- По моим прикидкам, лет через семь-восемь.

-- К восшествию на престол имперессы Линды Аврелии?

-- Я таких подсчетов не производил.

-- Одной отмены моего ареста маловато будет, пожалуй.

-- А чего бы ты хотел? - спросил Хартог быстро.

Азариэл помолчал.

-- Подари мне планету, -- после долгой паузы сказал он. – Потом, когда твоя услуга будет исполнена. Чтобы я там – один, и ни одного человека.

У Хартога помимо воли комок встал в горле. Как же Кетерна-младшего достала жизнь – за все те годы, которые прошли после смерти Мелхуса.

-- Непременно, -- пообещал он.

Индикатор над дверью выхода загорелся ровным зеленым огнем.

Глава 10. Звезда моя Паллада

22 августа 2435 года.

Аврора, Паллада

Паллада встречала с официальными почестями.

Покореженная «Стрекоза» практически упала на бетон посадочной площадки в космопорте Аврора. И не развалилась на части, наверное, лишь из уважения к своим пассажирам, которые заставили ее проделать такой долгий и трудный путь.

Хартог увидел на обзорном экране, как от здания космопорта бегут, разворачиваясь в четкий строй, одетые в парадную форму гвардейцы, как смешная машинка тянет за собой алую ковровую дорожку. Вот побежали по флагштокам у входа в космопорт стяги Паллады и Империи, оба с алыми протуберанцами. Все обещало быть торжественным и красивым, только группа военных в отдалении от церемониальной суеты беспокоила.

-- Это за мной, -- кивнул Азариэл. – Я же преступник, если ты не забыл.

Под этим «не забыл» подразумевалось и все то, что Хартог пообещал ему во время их вынужденной беседы в шлюзовой камере. Но Кетерну не в чем будет его упрекнуть. Он прилетел на Палладу свободным и таким же улетит.

Встречать прокуратора прибыл глава правительства Паллады со своей свитой, и каково же было изумление всех этих чиновников, когда тот, сдержанно поздоровавшись и не став слушать речей о радости возвращения пропавшего без вести главы Конклава, подошел к министру внутренних дел планеты и что-то сказал ему на ухо.

Тот выслушал, принял под козырек и, знаком подозвав собственного референта, передал ему приказ прокуратора. А дальше все закрутилось стремительно. К оставленной на посадочной площадке «Стрекозе» заторопились топливозаправщики и ремонтные дроиды.

-- И ты дашь ему вот просто так улететь? – ревниво спросила Лой. Девчонке было не по себе от нацеленного на нее внимания, но она старалась держаться молодцом.

-- Да. Я ему обещал.

-- Интересно, в обмен на что? – Лой прищурилась.

-- На то, что однажды он поможет мне сделать тебя имперессой.

-- Очень смешно, -- сердито буркнула она и отвернулась. И проговорила после недолгой паузы: -- Лучше бы мне улететь с ним.

-- Не дождешься. У меня на тебя планы.

Она фыркнула.

Официальный прием, назначенный на вечер в Опере, грозил перерасти во всеобщую пьянку, но всех удерживало одно. Согласно программе, в финале торжеств по случаю обретения Главы Конклава Империи – как будто Хартог был ковчегом со святыми дарами, а не живым человеком – обещали концерт. Так совпало, что в этот день в столице Паллады начинала свои гастроли инопланетная оперная дива Анзуламента. Голос ее – нечеловеческий, волшебный, рушащий все преграды и не подлежащий описанию словами, должен был стать великолепным украшением вечера. К тому же, билеты стоили баснословных даже для чиновника высокого ранга денег, а тут такая возможность.

В ожидании начала концерта гости с бокалами шампанского в руках шатались по бальной зале и беседовали. Шуршали по углам сплетни, кто-то решал свои карьерные и личные дела, кто-то плел интриги. И все это волновалось в едином ритме, плескалось от одной мраморной стены к другой. Хартог уже успел отбиться от министра финансов и министра внутренней разведки. Один просил денег, а второй интересовался судьбой Азариэла Кетерна. Из обеих бесед Хартог вырвался чудом. Совсем отчаявшись, он попросил у главы Имперского Минфина денег в ответ, а от главы Совбеза потребовал полного пересмотра дела о заговоре «Горящих страниц». Оба тут же ретировались, а Хартог успел подумать, что деньги от Минфина были бы неплохой идеей.

Он по-прежнему думал о Лой – а вернее, о том обещании, которое дал ей на Сиринге. Создать школу для девушек, которые хотят посвятить себя службе в космическом десанте. Но всякая мечта требует пищи и крова – в данном случае, материальных затрат. Хартог легко мог бы извлечь эти деньги из личных источников, но тогда законно появятся вопросы о том, откуда эти источники у человека на государственной службе взялись. Бюджет, как выяснилось из беседы с главой Минфина, помочь ему тоже был не в силах. Уповать на деньги государственных фондов – Пенсионного фонда и Фонда Развития Империи -- тоже не следовало. С первым все и так понятно, а второй задушит бюрократизмом прежде, чем выдавит из себя хотя бы копеечку.

Погруженный в эти мысли, отхлебывая из бокала выдохшееся шампанское, Хартог брел по бальной зале, раскланиваясь со всеми подряд, пока, наконец, не наткнулся на Лой – за столиком в буфете, в компании с графиней Ольгой Добужинской.

Перед Лой стояло серебряное блюдо с пирожными – кремовыми корзиночками и безе. Девчонка смотрела на них, подперев рукой голову, и в тоске выколупывала из крема коктейльные вишенки, которыми пирожные были украшены.

В своем тряпье, которое Лой не снимала еще со «Стрекозы», девчонка смотрелась дико посреди разряженной толпы. Хартог зачем-то представил ее в вечернем платье – палевый атлас, покрой «Импересса», высокая талия и пышные рукава-фонарики, глубокое декольте. Так могла бы выглядеть дочь императора Линда Аврелия. И ему сделалось не по себе.

Зато графиня – дама преклонных лет, -- одетая в кружевное черное платье с плоеным воротником, по старинной моде, без затей пила кофе. В длинном янтарном мундштуке дымилась тонкая пахитоска, и мадам Добужинская, как предписывалось именовать ее на палладийский манер, стряхивала пепел в белоснежное кофейное блюдечко.

Сказать, что Хартог был хорошо знаком с мадам Ольгой – значило бы ничего не сказать. Их дружба насчитывала много лет, и разница в возрасте этому не мешала. Графиня была старинной подругой матушки прокуратора, почитай, качала Хартога в колыбели. С тех пор прошло много лет, мальчик успел вырасти, а дружба между ними двумя только укрепилась.

-- Александер, душа моя!

Прокуратор наклонился, целуя графине Ольге руку – обтянутую кружевом перчатки птичью лапку. Массивные кольца делали ее еще более хрупкой. Пальцы пожали руку Хартога в ответ – железной хваткой. Он улыбнулся. Есть вещи, которые неизменны.

-- Я нашла вашу девочку, -- сообщила графиня, когда прокуратор уселся на соседний стул. Официант принес еще один кофейный прибор, налил кофе и отошел. – Вы бросили бедняжку одну в толпе. Хотите, чтобы ее замучили насмерть все эти ужасные люди?

Хартог хмыкнул.

-- И эти ее ужасные вещи… Следовало бы девочку переодеть, в них она вызывает слишком много вопросов. Ненужные взгляды… на пресс-конференции журналисты ее затравят.

-- А к журналюгам мы ее не пустим, -- Хартог улыбнулся кривой улыбкой, а вслух признал, что все отлично. Лой в протокольном платье выглядела бы чужой и фальшивой. И она, ловя его взгляд на ее грудь, неразличимую в эссеритских одежках, покраснела внезапно и густо, как если бы сидела перед ним голая. Цопнула очередную вишню с пирожного и ловко бросила в рот. Только черешок торчал между губ.

-- А вы, стало быть, тут плюшками балуетесь.

Прокуратор был раздосадован и зол.

-- Это лучше, чем скучать между всеми этими… -- Лой запнулась, не зная, какое слово подобрать, чтобы не показаться грубой, -- людьми.

-- И правильно, -- поддержала ее графиня. Глаза ее улыбались, в каждом зрачке танцевали лукавые чертики. Она точно знала, что может позволить себе любую вольность, и никто, даже Хартог, не посмеет ее осудить. -- Не слушайте, моя дорогая, этих скучных индюков.

Мадам Ольга загасила в блюдечке пахитоску, отодвинула чашку и встала. Хартог с улыбкой поспешно отставил ее стул и поддержал старую даму под локоть.

— Уберите свои руки, мейстр Александер. Я, конечно, стара и слаба, но обойдусь пока без ваших ухаживаний.

Официант принес графине ее трость, та оперлась царственным жестом и кивком головы велела Лой тоже подниматься.

— У них тут тоска смертная, деточка. Деньги и власть, власть и деньги. Они могут клясться вам, что это все для вашего же блага – плевать, что это благо наступит через тысячу лет! – но от этого их общество не делается менее скучным. Пойдемте, я покажу вам чудо!

Лой шла вслед за графиней тесными коридорами, то и дело сворачивающими под самым неожиданным углом, и все гадала, что именно сейчас увидит. На стенах коридоров горели тусклые лампы в стеклянных плафонах, то и дело непонятно откуда доносились шорохи и странные звуки. Точно само пространство театра вздыхало, замирая перед тем, что таило у себя внутри.

Старчески костлявая рука в кружевах манжета отодвинула перед Лой портьеру, другая рука подтолкнула в спину. Лой шагнула вперед, колени ее уперлись в бархатную обивку сиденья обширного кресла. Мейс Динган присела – и поняла, что осталась одна.

Ложа была крохотная, всего на два кресла, и помещалась невысоко, на втором ярусе, но когда Лой перегнулась и взглянула вниз, ей показалось, что зрительный зал невозможно далеко. Зато сцена была как на ладони: поднеси к глазам и рассматривай. Вот вырезанные из картона руины старинного дворца, вот плексигласовые языки пламени – когда начнется представление, внутри загорятся крохотные люминесцентные лампочки, и огонь сделается живым. Вот…

Пламя колыхнулось – и затрепетало светом.

Голос упал на пустую сцену, на битком набитый зрительный зал, заставляя утихнуть все звуки и все другие голоса. Так стеной падает летний дождь. Он заполнил собой до отказа все пространство театра, он колыхался под потолком и расходился кругами, и дивной работы хрустальная люстра покачивалась в нем, как чудесный цветок.

Не стало ни помоста сцены с бархатными занавесями, ни звезд и кругов, вышитых на них серебряной нитью. Ни оркестровой ямы, откуда только что вздыхали валторны и переговаривались томными голосами скрипки. Не стало лестницы с ее идеального сечения пролетами, на которой бронзовые иглы удерживали старинной работы шелковый ковер, и мраморных полов, и отделанных золотом и теплой яшмой стен не стало тоже.

Каково же было изумление Лой, когда она поняла: этот необъятный голос принадлежит хрупкой женщине на сцене.

— Смотрите, деточка, — шепнула из-за плеча графиня Добужинская. – Это дива Анзуламента. После внукам станете рассказывать, что видели ее своими глазами.

Но в ее словах не было никакой необходимости.

Лой и так была – вся внимание.

У дивы была голубоватая кожа и еще более синие, в черноту, как грозовая тьма, глаза. Голову украшал бронзовый, отдаленно напоминающий древний оберронский шлем, убор, от которого к губам и краям носа тянулись цепочки и провода. Платье певицы, выполненное в том же стиле – с кирасой поверх лифа – лежало вокруг ее маленьких ног красивыми складками. Не убранные в прическу волосы волнами падали с плеч, и потому Лой не сразу заметила, что рук у певицы – три, а пряди волос – на самом деле колыхающиеся змеи.

Звук и поток, текущий огонь, жизнь и сила, перелитые друг в друга и ставшие одним целым.

Это и есть Стикс, догадалась Лой про себя, но вокруг нее не было ни единого человека, которому стоило бы сообщить эту догадку.

А дива Анзуламента тем временем отодвинулась вглубь сцены. На том месте, где она только что стояла, все еще горели, перекрещиваясь в воздухе, прожектора. Но вот их свет погас, и из тьмы проросли деревья. Они поднимались вверх мощными черными стволами, ветви плели кружевные узоры на едва светлеющем фоне театрального задника.

Дива Анзуламента взмахнула широкими рукавами платья – и по деревьям побежал огонь. То самое плексигласовое пламя, так неприятно поразившее Лой в самом начале представления, теперь, оживленное голосом певицы, сделалось настоящим. Под деревьями возникли две фигуры: мужчина и женщина.

Театр теней, отраженные чужие жизни, два голоса, слитых в один. Женщина грустила и плакала о предстоящей потере, мужчина уговаривал и гневался, и все равно это была песня о любви, которая уже никогда не случится ни с одним человеком в мире.

…посреди ночной степи.

Мужчина первым соскочил с седла на землю. Протянул руки и принял женщину. Закутанная в плащ с глубоким капюшоном, едва достающая ему до плеча.

Из-под земли выбивался огонь. Холодное пламя, не способное поджечь ни единой травинки, горящее разными цветами – от иссиня-черного до золотого – обливало стволы деревьев и голые ветки, торчащие прямо в черное морозное небо.

— Как красиво!

— Красиво, да.

Он поправил на плечах женщины меховой плащ.

Деревья пылали – изумрудным, багряным, золотым. Разноцветная река плыла по мерзлой земле. И с неба смотрели вниз такие же ледяные звезды.

— Почему мы не мерзнем, Леннар?

— Это Стикс, герцогиня. Рядом с ним нельзя замерзнуть.

Они должны были говорить не о том, не этими словами, они должны были наконец сказать друг другу правду. Перестать играть в игру, которая зачем-то называется идиотским словом субординация. Потому что они на самом деле никто друг другу, и все, что происходит между ними – жестоко и неправильно.

— А еще говорят, что рядом с источником нельзя лгать.

— Бессовестно врут, государыня.

— Хватит! Этого протокола, этого...

Пламя выхлестывало из-под ног. Его можно было зачерпнуть рукой и разлить вокруг.

— Ты понятия не имеешь, что с ним делать. Даже не знаешь, что здесь — источник.

— Это Стикс, — женщина пожала плечами. – Он просто есть, и все. И даже не важно, где именно. Сегодня – здесь, завтра в другом месте. Им можно залечить рану, им можно накормить умирающего от голода и напоить изнемогающего от жажды. Дышать его красотой… что еще, по-твоему, с ним можно делать?..

— Летать между звезд, избыть нищету, вылечить все болезни!

Герцогиня набрала полные пригоршни изумрудного, цвета молодой травы, света. Дунула на ладони. Полетели зеленые искры, закружились между черными ветками деревьев. Если бы сейчас кто-нибудь напомнил ей, что вокруг на тысячи лиг пустыня, голая степь, в которой зимой ничего не растет, она бы сильно удивилась.

— И поэтому ты хочешь, чтобы я отдала тебе Сирингу?!.

Пространство вокруг дивы Анзуламенты пело, звук то оборачивался бурей и грозой, то сменялся сладостным напевом скрипок, и все это было – про любовь. Не про ту, которая связывает мужчину и женщину, но о той, которая управляет миром.

Которая долготерпит и милосердствует, не завидует и не превозносится, не мыслит зла; которая созидает, но не способна разрушить, и никогда, никогда не перестает.

Крохотная женщина на сцене не была способна вместить в себя такой огромный голос, такой чистый, абсолютный звук. Нет, она сама и была этим звуком. В ней пело все. Ее руки и грудная клетка исторгали эти водопады и переливы, ее волосы нежно вибрировали, украшения на лице и на запястьях тонко звенели. Что еще я могу сделать для этого мира, спрашивали едва слышно ее ключицы, углы рта и ресницы, горящие белым огнем в лучах рампы.

Ничего. Только петь.

И она – пела.

Когда Хартог, завершив общение с журналистами, заглянул в ложу, Лой обернулась к нему.

Лицо ее было в слезах.

— А потом? – спрашивала Лой, все еще всхлипывая и один за другим таская с тарелки крошечные бутерброды, которые Хартог принес ей из буфета. Ей казалось, что антракт тянется невыносимо долго. Она должна немедленно, прямо сейчас, узнать, что же случилось с героями.

— Потом все, как в легенде. Ты же знаешь.

— Да, знаю! – Лой отмахнулась рукой. Сунула в рот последнюю тарталетку – с копченым сыром и виноградиной, отхлебнула шампанского, точно простой воды, и уставилась на Хартога. – Что-о?! Да у нас в школе эту легенду во все дырки пихают. И это все – вранье. Они не могли вот так любить друг друга, а потом проклясть и больше никогда, никогда…

Лой всхлипнула и разразилась новыми слезами.

Судьба все время подсовывает мне рыдающих девиц, подумал Хартог мрачно. И почему бы это? Потому что ты пытаешься устроить судьбу одной девицы при помощи десятка других. А девицы иногда рыдают. Неожиданно, правда?

Всегда можно было сказать себе, что он спасает не девицу, а Империю. Но сейчас была вовсе не та минута, когда можно рассуждать о судьбах Империи. А еще прокуратор не мог представить, как успокаивать Лой. Поговорить с ней о старой легенде? Но он эту легенду ненавидел. Он и оперу слушать не стал, потому что от этой древней истории мороз проходился по хребту, и Хартог никак не мог отделаться от ощущения, что должен всем вокруг, и платить придется немедленно и кроваво.

Далась им всем эта герцогиня!

— Вставай! – рыкнул он, и Лой подавилась виноградиной.

— Александер, вы же не разрушите девочке сказку? – обеспокоенно пробормотала графиня Добужинская и утешающее похлопала Лой по руке.

Сказку, твою мать! Ему нестерпимо захотелось рассказать старой карге о том, откуда берутся такие сказки, что у них внутри и как они заканчиваются.

Хартог потянул Лой за руку:

— Пошли! Я покажу тебе то, чего не видел ни один человек в мире. Ну ладно, не один, но очень немногие!

Лой едва поспевала за широким шагом Хартога, но молчала. Так вдвоем они пересекли пространство бальной залы, то самое, с мраморными полами и длинными плоеными занавесями на высоких окнах, взбежали по лестнице вверх и углубились в путаницу коридоров. Коридоры были все одинаковы: с неяркими лампами и множеством дверей; некоторые двери были украшены табличками с именами.

Очередной коридор закончился тупиком. На полукруглом пятачке возле единственной двери изнывал в горшке фикус, рядом с ним точно так же изнывал охранник.

— Туда нельзя!

— Мне – можно! Девчонка, идем!

Дверь отлетела к стене. Женщина, сидевшая перед зеркалом, закутавшись в просторный шелковый пеньюар, обернулась.

У нее действительно была синяя кожа и темные, почти черные глаза. По левой скуле полз, поднимаясь к виску, замысловатый узор – не нарисованный тушью и не вытатуированный, но проступающий из кожи. Волосы ниспадали на плечи тяжелыми прядями, но никаких змей Лой не обнаружила. Зато увидела сценическое платье – оно лежало на банкетке, а второе, точно такое же, было надето на певице. Дива Анзуламента сняла свой космический шлем и пристроила его тут же, на туалетном столике.

И конечно же, рук у нее было две.

— Она такая же, как ты, — сказал Хартог, подходя ближе и поднося лампу, чтобы Лой было лучше видно. – Обычная женщина. Родом с окраин Оберрона, ты все равно не запомнишь названия этой планетки. Ты хотела узнать, чем на самом деле заканчиваются сказки? Вот, смотри.

Лой потрясенно молчала.

— Александер, вы ужасный человек, — проговорила от дверей графиня Добужинская, которая лишь к этому времени смогла преодолеть лестницы и коридоры со своей тростью.

— Зачем вы это проделали? – спросила Лой очень тихо. – Чтобы доказать мне, что сказок не бывает? Чтобы я не морочила себе голову великой любовью? Надо было таки швырнуть вам под ноги гранату. Теперь бы всем легче было.

Она зачем-то потрогала синий стеклянный шарик, на цепочке свисающий с бронзового шлема-чудовища. Тот качнулся, разбрасывая искры.

Как горько думать, что все оказалось неправдой. Ночь и черная степь, и такие же черные деревья, облитые разноцветным огнем. А главное, те двое, мужчина и женщина. Как они говорили друг с другом!

— А голос? – спохватилась Лой.

— Это Стикс, — ответил Хартог.

— Это не может быть только Стикс.

— Я тебе клянусь.

— Это неправда, неправда, неправда!!!

Она осеклась и замолчала, потому что маленькая женщина синими пальцами вдруг коснулась ее руки.

И запела.

— Хартог, вы чудовище! Как вы могли-и?!

На террасе, где был накрыт вечерний – а точнее, уже почти утренний чай – было уже не по-летнему прохладно. На тонкостенных бокалах с недопитым шампанским оседала испарина. Хартог медленно прихлебывал из изящной чашечки остывший, плохо заваренный чай. Беда с этими театральными буфетами. Ужасно хотелось спать.

Графиня Добужинская, напротив, была бодра и полна жажды деятельности. Вот только прокуратор не мог сообразить, какой именно.

Лой не было.

Когда наконец смолк, отзвучал чудесный голос, отхлынул от реальности, как море в отлив уходит от берегов, девушка вдруг ослабела и счастливо, освобожденно расплакалась. Впрочем, они обе плакали – шестнадцатилетняя девушка-подросток с Сиринги и дива Анзуламента, безродный найденыш с одного из бесчисленных спутников Оберрона, бриллиантовый голос Империи. Антракт давно закончился, конферансье трижды выходил в зрительный зал извиняться. Впрочем, стоило ему сказать, что извинения приносит лично прокуратор Империи Ли Хартог, счастливо нашедшийся на Палладе, как у зрителей многократно прибавилось терпения.

Лой увели; для нее нашли свободную гримерку, и уложили там спать на диване. Спектакль продолжился и завершился глубоко за полночь.

Пока расходилась и разъезжалась ошеломленная публика, Хартог сидел один в пустой ложе и молча смотрел вниз, в черную глубину зрительного зала.

Чудо осталось чудом, как бы он ни старался его растоптать. Но он не мог себе дать ответа, зачем устроил этот скандал с разоблачениями. Что его так взбесило? Великая любовь, о которой все только и говорят, но которой на самом деле никто и никогда не видел? Усталость после всех злоключений Сиринги? Сумасшедший перелет в компании отъявленного мерзавца?

Графиня Добужинская нашла его в ложе и долго смотрела в лицо, пытаясь отыскать на нем хоть какие-то чувства.

— Пойдемте пить чай, — сказала наконец.

И вот теперь они вдвоем сидят на террасе, небо светлеет перед рассветом, и ветер крепчает.

И как когда-то давно в доме Мелхуса Кетерна, здесь так же оглушительно пахнут розы, которыми обсажен театр. Розы вьются по шпалерам, установленным в проемах балюстрады, и роняют лепестки в остывший чай.

— Скажите мне честно, Шех, — графиня Ольга достала из бархатного мешочка мундштук и портсигар, выщелкнула оттуда длинную коричневую пахитоску. -- Зачем вы притащились на Палладу? Чего ищете?

Он молчал.

Не дождавшись галантно поднесенной спички, мадам Добужинская закурила сама. Затянулась бледными губами.

— Я знаю, что ваши переговоры с этими пройдохами, – графиня тонко улыбнулась, она не слишком-то выносила чиновников всех видов и рангов, а уж нынешнего министра финансов Голкита и главу Службы Безопасности Клеменцо в особенности, — ваши переговоры завершились пшиком. Чего вы от них хотели?

— Чтобы они исполняли свои обязанности.

— Шех, передо мной-то уж можно не выкручиваться. Поддержки? Денег?

— Я хочу создать школу.

— Вы-ы?! – Коричневый, пахнущий вишней и медом столбик пепла рассыпался пылью на белом фарфоре блюдца. -- Вот уж не знала, что вы так сильно поддерживаете образование.

— Это благотворительный проект. Школа для девочек… в основном, для сирот.

— Вы собираетесь выращивать юных домохозяек?

— Космодесантниц.

— Вы сумасшедший.

— Это их называют сумасшедшими, стоит им только обмолвиться о такой мечте. А я хочу сделать это реальностью.

Графиня заинтересованно склонила голову к плечу.

— И что же вам мешает? Только не говорите, что недостаток власти.

— Школа – это, прежде всего, земельный участок, комплекс зданий на нем, оборудование, связь, тренировочная база. А уж потом учителя и прочая лирика. Я государственный человек. Я не могу позволить себе финансировать проект за собственные средства. Тем более что официально их у меня не так уж много. А выдрать деньги из бюджета посередине всей жизни…

— Так я и думала. Людьми движут деньги. Всегда. Кроме тех случаев, когда в дело вступает великая любовь, которую вы тут старательно отвергали. Но по счастью, это случается редко.

Она докурила и, подвинув к себе чашку с остывшим кофе, принялась смаковать его махонькими глоточками, как будто тот был только что сварен.

-- Сделайте мне одолжение, Шех.

-- Все, что в моих силах.

-- Я хочу, чтобы через пару месяцев вы прилетели на Сирингу, в Старую Купавну. Я передам вашему референту, куда именно. Только как частное лицо, не как глава Конклава.

-- Я… постараюсь.

-- Нет, пообещайте.

Прокуратор прижал руку к сердцу. Но не удержался, чтобы не хмыкнуть:

-- Клянусь.

Утром над Старой Купавной пролился ливень, и дороги развезло. Лаково-черная «Савана» с трудом вскарабкалась на зеленый холм, оставляя после себя глубокие черные колеи, которые немедленно заполнялись водой. Хартог наблюдал, как машина переваливается с боку на бок. Он не смог выполнить свое обещание графине Добужинской, через три месяца встретиться не получилось. Виной тому были продолжавшиеся всю осень и начало зимы волнения на Сиринге; только к марту все начало успокаиваться. И вот тогда прокуратор приехал – частным образом, инкогнито, даже Максимуса с собой не взял, но тот, конечно, оставался незримым голосом в черной капле комма в ухе.

Если смотреть с холма, открывался вид на просторный, почти идеально круглый луг. Траву прочерчивали заросшие за многие годы заброшенности асфальтовые дорожки. Все они сбегались к центру, где стоял четырехэтажный дом. Крыша на нем зияла прорехами, во многих окнах не хватало стекол. Таких домов в низине было несколько, прочие пребывали в еще более плачевном состоянии.

Асфальтовые площадки были густо испятнаны воронками, как будто по этой старой базе отдыха непрерывно лупили снарядами.

Проще снести эти руины и отстроить все заново.

-- Но вы, конечно же, так не поступите.

Графиня Ольга, опираясь на свою неизменную трость, проковыляла от машины и остановилась рядом. Путешествие заставило ее сменить мрачные кружевные одеяния на практичный тренчкот, бриджи и высокие сапоги. Но цветастый шелковый платочек, завязанный под горло, и терпкий аромат дорогого парфюма превращали мадам Добужинскую в изысканную даму.

Рукой в кожаной перчатке она похлопала Хартога по плечу.

-- Я надеялась, что ваши люди справятся раньше.

-- Они старались, как могли. Зачем вы меня позвали? Поглядеть на разруху?

Графиня вежливо засмеялась.

-- Разруху можно легко преодолеть. Это все, что осталось от школы, которую я тоже когда-то собиралась открыть. Сумасшедшие деньги вбухала.

-- А потом?

-- Скучно стало. Но вам, если вы еще не отказались от своей мечты, отдам даром.

Она вынула из-за обшлага тренчкота свернутые в трубку бумаги.

-- Это что?

— Соглашение о намерениях, Александер. Документом оно станет после ваших юристов. А пока просто впишите туда название проекта и поставьте подпись. Чтобы вы даже думать не смели, будто бы чудес не бывает.

Пускай будет школа, думал прокуратор, стоя на зеленом пригорке под соснами. Их густые верхушки качались из стороны в сторону в невозможно синем небе. Там, в вышине, шли пухнатые, как всегда бывает в начале весны, облака.

Он не сумел разрушить ни мечту Лой, ни сказку, которую она придумала себе сама в Опере, когда дива Анзуламента пела о любви. И хотя в этот момент Хартог не имел ни малейшего понятия, как могут сочетаться мечта о космическом десанте и любовь, ему хотелось верить, что где-то там, в потоке Стикса, они сливаются воедино.

-- Вы не пожалеете? – спросил он мадам Ольгу.

— Это все ради вашей… м-м… воспитанницы? – Она посмотрела на прокуратора темным, молодым взглядом. И Хартогу опять показалось, будто он видит за ее спиной тень той самой женщины в черных одеждах, в кирасе поверх старинного платья. -- Не пожалею, Александер. Хорошая девочка. У нее есть характер.

Немного проды здесь: https://author.today/reader/61086/4020864