Рождение свыше

Рождение свыше

Родился Ванька ночью, от кривой спицы. Пятнадцатилетняя его мама, узнав о беременности, долго пыталась спровоцировать выкидыш. Таскала тяжести, парилась в ванне, но ничего не получалось: живот рос и Ванька вместе с ним. Он оказался живучим и сидел крепко, как коренной зуб – попробуй-ка, вырви сама.

Денег на аборт не было, желания растить ребёнка – тоже. Мама перепробовала всё, от уколов окситоцина до тошнотворного отвара из луковой шелухи, который не удержался в желудке, зато Ванька держался вовсю – очень, рыжик, жить хотел. Отчаявшись, мама, как в старину делали, стала ковырять в себе алюминиевой вязальной спицей. Начало кровить. Маме было больно, она плакала и всё ковыряла, отчаянно толкая спицу в себя, пока не пробила плодный пузырь, тогда пятимесячный Ванька, страшненький и покрытый рыжим пушком, и появился на свет.

Мама положила его умирать в кресло, на тряпку, и стала ждать. Целую ночь ждала, стараясь не смотреть, как сжимаются от холода крошечные сморщенные и синюшные паучьи лапки, с пальцами без ногтей, но Ванька упрямо дышал и тихо покрикивал-мяукал. А к утру началось кровотечение, которое никак не останавливалось. Пришлось вызвать скорую. Скорая и забрала обоих в больницу, где мама от Ваньки отказалась, зачем он ей? Сама ещё ребёнок, не ведает, что творит. Ванька на неё и не сердился. Печально, но как уж вышло. И так проживёт.

Отвезли его в отделение патологии новорожденных, положили под колпак и ввели пищевой зонд. В отделении тоже ждали, что Ванька умрёт. Даже те пятимесячные, над которыми суетились мамы, по каплям давая сцеженное молоко – не всегда выживали. Но Ваньке очень хотелось жить. Он отоспался, отогрелся и пошёл на поправку.

Аппетит у него был отменным. К полугоду он твёрдо держал на плечах ярко-рыжую, как у солдатика-папы, голову. Поворачивался, обрёл солидный для недоношенного вес и командирский громкий голос, которым и накричал себе пупочную грыжу. А в остальном – был здоров и счастлив, потому что по вечерам медсёстры брали его на руки и смотрели вместе с ним телевизор в холле. На руках Ванька молчал и улыбался. Теперь он собирался переехать в Дом малютки – документы уже оформлялись.

***

– Подставить меня хочешь, сука! – рявкнул Павел Петрович и, с шумом отодвинув кресло, грузно поднялся. – Деньги куда дел?! Я тебе этого так не оставлю, я разберусь!

Компаньон Владимир глядел поверх очочков с обычным своим, чуть глуповатым выражением, даже улыбался уголками рта. Со вчерашнего дня, когда обнаружилась недостача, это лицо стало Павлу ненавистным.

С видом разъярённого носорога он прошествовал к выходу из кабинета и хлопнул дверью. У стола секретаря носорог притормозил.

– Позвони адвокату, – фыркнул он подстриженному тощему юноше. – Я к нему. Засужу эту сволочь! И водителя вызови.

– Толик отпросился, – робко напомнил секретарь. – У него ребёнок младший заболел…

– Наклепают нищеброда, – скривился Павел, – и отпрашиваются, сволочи, а работать некому. Вставай, отвезёшь сам.

– Но вы сказали отчёт до обеда послать?

– Ничего, – ухмыльнулся Павел, – работать здесь захочешь – и отвезёшь, и с отчётом справишься, как миленький. Таких, как ты, – по десятку на место.

Уши у секретаря стали пунцовыми, как помидоры, он открыл и сразу закрыл рот, решив благоразумно промолчать.

– Чёрт с тобой, оставайся, – тут же передумал Павел. – Ещё и в самом деле протупишь с отчётом.

«Надо было вместо него взять грудастую девку. Хоть смотреть приятнее. Бездельник! Лодыри чёртовы, проходимцы!» Он стремительно шагал по коридору, глядя в ковровое покрытие и не отвечая на кивки сотрудников. За ним тянулся тяжёлый шлейф из крепких духов и отрицательных флюидов.

Сзади заспешили, догоняя, шаги.

– Паша, да погоди ты, – вкрадчиво сказал подоспевший компаньон, кладя руку ему на плечо. – Давай поговорим…

– В суде поговорим! – отрезал Павел, и рука соскользнула. У выхода он обернулся – мерзавец, неизвестно куда просравший громадные бабки, змеился улыбочкой.

– Ты у меня посмеёшься, – угрюмо пообещал Павел.

Искрились от инея яблони в палисаднике, ветки – серебряное кружево на бледном небесном шёлке. Поблёскивали в коротких солнечных лучах сугробы на крышах технических помещений, на заднем дворике. Под ними, в белом пуху и в серебре – кровавые бусы рябины. Кричали воробьи – суетливые птицы, прыгали по расчищенным плитам двора. Совсем как людишки, сражались за брошенную кем-то корочку.

Салон успел остыть. Павел вздохнул – изо рта вырвалось лёгкое облачко пара. Он включил двигатель и собрался ударить по газам, мельком, по привычке посмотрел по зеркалам, да так и замер с открытым ртом.

У заднего колеса на корточках сидел бомжеватого вида подросток и делал что-то плохое. От неслыханной наглости у Павла отвисла челюсть. С перекошенным лицом он затянул ручник, выскочил на улицу и оббежал машину. Так и есть! В руках оборванец держал складной нож и раз за разом тыкал в шину в самом тонком месте – возле диска.

– Ты что творишь?! – рявкнул Павел. – Ты кто такой?!

Пацан поднял бледное лицо, густо усыпанное веснушками. Серо-голубые глаза задумчиво и безмятежно смотрели куда-то сквозь Павла, словно тот был прозрачным, а сам мальчишка досматривал сладкий утренний сон. Из-под растянутой вязаной шапочки торчал рыжий завиток. Из коротких рукавов изношенной куртки выглядывали худые белые руки. «Наркоман, – понял Павел. – Клея нанюхался». Словно в ответ на его мысли, оборванец изумлённо улыбнулся и ещё раз саданул колесо ножом. Шина засвистела.

– А ну, пойди сюда, гадёныш! – Павел направился к нему, – Тебя кто подослал?!

Он через стеклянную дверь помахал рукой охраннику в холле, а когда повернулся – мальчишки не было. Он завертелся по сторонам, гадая, куда успел смыться беспризорник, но тут дверца машины хлопнула, «Порше-каен» завёлся и тронулся с места, шлёпая и треща спущенным колесом. Растерянный Павел даже рот открыть не успел, как грянул взрыв, отбросивший его к самой двери вестибюля.

Истерически заголосили, перекликаясь, чужие сигнализации, зазвенели стёкла, закричали набежавшие сотрудники, но оглушённый Павел ничего не слышал. Приподнявшись на локте, он смотрел, как догорает, клубясь чёрным дымом, остов любимой машины, а в мыслях ликующе билось: «Жив! Я жив! Что, взяли?! Пососёте, сволочи!»

Ни кусочка горелой плоти в машине не нашли, поэтому в отделении Павлу не верили. Его долго гоняли по кругу вопросами, спрашивали в прямом и обратном порядке, стараясь найти нестыковки в показаниях, пока он не вышел из себя.

– Да я чуть не погиб! – закричал он, чувствуя, что покрывается красными пятнами. – Вы думаете, я сам себе подстроил взрыв?!

Оперативники молча переглядывались: как знать, как знать… Допрос продолжался, пока не появился знакомый чин МВД, которому Павел, немного оклемавшись, позвонил. Оперативники нехотя отстали.

– В рубашке ты родился, что ни осколком не задело, – сказал чин. – По слухам, твой партнёр должен большим людям, рассчитываться надо. Походу, на твою долю глаз положил. Ты в последнее время никаких документов не подмахивал не глядя? В общем, проверим. Запись с камер посмотрим. Кстати, тебя кто крышует? Под меня переходи…

Разумеется, камеры оказались отключены. Зато экспертиза показала остатки корпуса и взрывателя «консервной банки». В далёкие советские времена, когда Павел служил в армии, так называли гранаты РГД-5. Вероятно, банально пристроенная проволочка выдернула чеку, когда машина тронулась.

Получалось, не проткни беспризорник шину – не вышел бы Павел посмотреть, что творится. Ударь он по газам – конец пришёл бы его жизни и многолетнему тяжёлому труду. Пропал бы по копейкам сколоченный капитал. Рухнул бы правдами и неправдами построенный дом, в котором жило его дело.

Впрочем, а был ли мальчик? Скорее, просто померещился от нервного переутомления. А Павлу элементарно повезло, как везло уже не раз.

Из отделения он вышел приободрённым. Проблемы, конечно, были: компаньон со своей долей, считай, испарился. Придётся брать кредит и реорганизовывать фирму, а это – масса работы, беготни и взяток, но к трудностям – не привыкать. Главное, что покушение провалилось. Бог не выдаст, свинья не съест, как говорится... Одна свинья Павлом уже подавилась, подавятся и остальные. А вот вторая половина новогодних праздников – некстати. Праздновать он не умел и не любил, разве что с нужными людьми, из необходимости.

***

Перед Рождеством жена уехала к тёще в деревню. Павлу было безразлично – пусть катится хоть к чёрту на кулички. Любовная их лодка давным-давно пошла ко дну, бывало, не разговаривали по нескольку дней: нечего сказать, да и скучно. О чём с ней говорить? О дурацких благотворительных приёмах или почти старушечьих уже, покаянных походах в церковь? У него – работа, пусть жена спасибо скажет, что живёт без забот и его кровными деньгами швыряется. Из такого говна Павел вылез самоходом и её вытянул! Без родителей-партийников, с нуля, с дрянной коммуналки поднялся!

Детей они не нажили. Жену это обстоятельство когда-то огорчало, пока не смирилась, Павел же безразлично пожимал плечами. Впрочем, и любовницы от него не залетали, что вполне устраивало. Нет детей – нет проблем. Вечный шум, возня, тупые няньки и вонь от пелёнок, пока мелкие. А когда подрастут – проблемы с учёбой и милицией, разбитые машины и бесконечная выкачка денег. Деньги, деньги, деньги, чтобы чадо не липло в неприятности! Пока мозги ему вправишь – сам сойдёшь в могилу, и уж тут чаду свобода – пропивать да прогуливать нажитое отцовским трудом! Эту утомительную картину Павел наблюдал не раз и не два по знакомым. Однажды даже, через третье лицо, перекупил у такого наследничка пакет дешёвых акций. Как пришло – так и ушло. Спасибо, в общем, ешьте сами…

Подчинённых лодырей он отпустил на два часа раньше, напиваться, хотя знал, что доброту не оценят, как не ценят ничего. Сам же засиделся допоздна над документами. Проверял и сверял, подсчитывал и пересчитывал: не будет хозяйского глаза – всё разворуют и развалят, черти.

Что-то зашуршало в углу кабинета. Павел глянул через очки и вздрогнул: там мелькало, расплываясь, рыжее пятно, блик или призрак. Он быстро положил на стол очки и посмотрел внимательно – никого, померещилось. Значит, нужно прекращать сидение над бумагами. Лёгкий ужин и крепкий сон. Спал Павел, как любой человек с чистой совестью, всегда крепко.

Он вызвал такси, запер бумаги и кабинет, спустился вниз и кивнул охраннику, прилежно изучавшему монитор.

– Христос рождается! – поздравил его тот.

– Мне уже доложили, – пошутил в ответ Павел и растянул рот, радуясь своему остроумию. Охранник тоже натянуто улыбнулся.

Оживлённый вечерний город переливался разноцветными гирляндами. Светились украшенные толстыми еловыми венками витрины, блестела мишура и пластик. Магазины ещё работали, им в праздники – самый барыш. В витринах – целые выставки красивостей и вкусностей. Сперва вздёрнут цену до потолка, потом скидку дают. Всё верно, так и надо, не обманешь – не заработаешь. Иногда в ночном небе расцветал огненным цветком и тут же гас одинокий фейерверк, чудом переживший Новый год. Словно выстрелы, хлопали петарды, сперва Павел нервно поводил головой, вспоминая о партнёре, затем приказал себе прекратить и успокоился. Повсюду сновали толпы весёлых бездельников. Ну да, одни трудятся – другие гуляют.

Такси проехало мимо ярко освещённого собора с распахнутыми, словно летом, коваными дверями. Там шла всенощная, тоже работали – зарабатывали на простаках, вроде его жены, и нищих дурах, несущих последние копейки. Павел одобрительно фыркнул – молодцы попы!

Ужинал он принципиально в одном и том же месте. Когда-то ресторан был фабричной столовой, с погонялом «Хромая лошадь», с копеечными сытными обедами. Потом стал прокуренным ганделыком, куда Павел, уже начинающий бизнесмен, по-прежнему забегал перекусить и пропустить сто грамм, напахавшись за день. Менялась обстановка, посетители, названия и хозяева. Фирма Павла давным-давно разрослась и переехала в отдельное здание, а привычка к вечерним ужинам «у лошади» осталась. Каким-то неведомым Павлу образом энергетика места во все времена, лихие и спокойные, приманивала отличных поваров.

Предвкушая вкусный и умиротворённый следующий час, проведённый в привычном, милом сердцу общепите, Павел расплатился с таксистом и вышел. Он взялся за ручку тяжеленной двери ресторана, резной по краям, с громадным овальным стеклом в центре. С обратной стороны уже спешил швейцар, заучено улыбаясь постоянному посетителю. Даже в этот суетливый вечер для Павла-то столик найдётся…

– Сынок, не найдётся гривны-другой на опохмел? – прозвучало сбоку.

Павел обернулся. В лицо пахнуло вонью немытого тела, перегара и одиночества. К нему тянул руку спитый патлатый старик в грязных обносках, с громадной клетчатой сумкой через плечо. Глаза старика заискивающе и пьяно слезились.

– Ты, дед, пенсию получаешь от государства? – добродушно спросил его Павел, на секунду замешкавшись. – Трать разумно, причём тут я?

И в следующий же миг тяжеленная дверь словно сама по себе рванула ему в лицо. Спиной вперёд Павел пролетел четыре гранитные ступеньки и рухнул на аккуратно очищенную от снега и льда плитку тротуара. В чёрном небе бесшумно и тошнотворно расцвели огненные цветы фейерверка, тело сковала вялость, и… всё исчезло.

***

Чёрный куб: темнота и тишина. Покой. Павел несколько раз моргнул, приходя в сознание, и широко открыл глаза. Над ним, виновато улыбаясь, сидел давешний рыжий беспризорник.

Кудрявились рыжие длинные волосы, белел в темноте нежный овал точёного лица.

– А! – обрадовался Павел. – Значит, я тебя на самом деле видел и не придумал! Молодец, что жив остался. Я, парень, твой должник.

– Ты не мой должник, – негромко произнёс пацан.

Улыбка исчезла, он задумчиво поглядел сквозь Павла и тот сразу вспомнил, что мальчишка – наркоман. Уж больно странно, и сонно, и пронзительно смотрели широко расставленные глаза.

Теперь на нём была не изношенная куртка, а длинная, в пол, холщовая рубаха.

– Не дури, пацан, – отмахнулся Павел. В животе у него шевельнулось неприятное, давно забытое чувство – робость. – Я ужинать собирался. Идём, хотя бы накормлю тебя, напою. Жрать-то хочешь? Не всё ж обдалбываться! Мамка хоть есть у тебя?

– Пища моя невидима, и напиток мой не увидят смертные, – задумчиво произнёс пацан.

И снова удивлённо улыбнулся. Светлые глаза глядели сквозь Павла, на что-то под его спиной. Павел сразу сел и поёжился. «Ах, боже мой, – вспомнил он. – Меня ведь, кажется, ударили дверью…» Удивляясь, что голова не болит, он потянулся ощупать лоб. Руки вошли в лицо, слились с ним и безболезненно провалились в череп. Теперь Павел по-настоящему испугался.

– Я умер? – быстро спросил он, таращась на страшного беспризорника. – Ты тоже мёртвый?

Тот молчал.

– Я умер?! – крикнул Павел.

Страх превратился в скотский ужас, каким пугается свинья, ведомая на верёвке на убой.

– Пока ещё нет, – ответил пацан. – Но обязательно умрёшь. Все люди, какие родятся на этом свете, будь они праведны или нечестивы, должны непременно вкусить смерти.

– Ты кто такой? – дико закричал Павел. – Ты спас меня тогда, в машине, зачем? Чтобы сейчас убить?!

– Ты сам себя убиваешь, Павел, – вздохнул мальчишка и поднялся.

Упала складками белая, как снег, риза; золотом блеснули рыжие локоны; бесшумно развернулись за спиной лебединые крылья.

– Пойдём, – сказал ангел, и осторожно, как дикому животному, протянул Павлу ладонь.

– Я никуда не пойду, никуда не пойду! – лязгая зубами, забормотал тот и принялся шарить по сторонам глазами.

Ничего вокруг не было – везде, куда ни глянь, простиралась чернота, небытие.

– Пойдём…

Улыбаясь с жалостью, ангел всё тянул к нему белую тонкую руку.

– Куда это? – подозрительно спросил Павел, и признался: – Я боюсь…

– Все сущие под небом твари, в которых есть дыхание жизни, поражены великим страхом, когда души покидают тела их, – безмятежно пояснил ангел, мечтательно глядя сквозь него. – Я с тобой, не бойся.

Павел зарыдал. Деваться было некуда. Он шагнул вперёд и взял протянутую руку.

И тут же всё изменилось вокруг, завертелось в сумасшедшей пляске, смешалось, как стёкла в огромном калейдоскопе. Причудливо сплелись в узоры места и времена, события и давно позабытые лица, он же сам, вместе с попутчиком, на бешеной скорости понёсся куда-то, влекомый могучим потоком. Или это ангел нёс его несчастную душу?

Внезапно, так быстро, что он и понять ничего не успел, сбоку метнулась чёрная тень с кровавыми углями глаз, вцепилась в лодыжку цепкой хваткой и повисла, как тяжёлая гиря. За ней – ещё одна и ещё! Полёт замедлился, потянуло вниз. Павел посмотрел туда, на облепившие его уродливые зверские рожи, и завизжал дурным и тонким бабьим голосом.

– Наш! Наш! Нашшш! – зашипело отовсюду. – Отдай, отда-ай, отда-а-ай!!! – заблеяло.

– Не время, – ответил ангел безмятежно, с натугой ударил крыльями и рванулся. Гири опали.

– Что это? Кто они? – переведя дух, пробормотал Павел.

– Твои кредиторы, – пояснил ангел. – Долги за тобой, будешь им отчитываться, на что пошли их кредиты.

– Да я ведь не делал ничего плохого, – быстро заговорил Павел, заглядывая в светлое лицо. – Я всю жизнь работал! Трудился, добывал насущный хлеб, всё как в библии написано!

– Ты переоценил значение своего труда, – улыбнулся ангел, и калейдоскоп вокруг них остановился. – Смотри!

На мгновенье Павлу показалось, что он снова потерял сознание и оказался в прежнем, покойном и тёмном месте, но вскоре его глаза привыкли к темноте. Он вскрикнул и затрясся мелкой дрожью, как листок на ветру.

– Где мы? – затравленно озираясь, спросил он.

– Смотри! – подтолкнул его ангел.

Они стояли в сырой могиле над развалившимся полированным гробом с металлической инкрустацией. Свисали корни растений, горками лежала просевшая земля.

– Дорогой-то гроб… – заметил ангел, нагнулся и тонкой рукой приподнял крышку. – А гнить в нём так же, как в дешёвом.

С визгом брызнула прочь крыса. На потемневшей атласной обивке шевелилось скопище червей, чёрных толстых жуков и кольчатых личинок. Вся эта копошащаяся масса пожирала то, что было когда-то полным силы, воли и стремлений телом. Хороший некогда костюм превратился в лохмотья. И только платиновая заколка для галстука по-прежнему блестела так же ярко, как в день именин, когда жена подарила её Павлу.

– Горе всякому человеку, умирающему в грехах своих… – произнёс ангел. – Где твои деньги? Ищи их здесь!

Ноздря покойника зашевелилась, оттуда выбрался блестящий жук и принялся чистить лапки, удобно устроившись на переднем резце с самой лучшей коронкой, даже теперь абсолютно не отличимой от остальных зубов.

– Не хочу! – взвизгнул Павел, но глаза его, будто обзаведясь собственной волей, таращились, обшаривая изъеденный оскал мёртвого лица. – Уведи меня скорее!

– Где твои деньги? – сурово повторил ангел. – Поищи их хорошо. Что ты взял с собой в могилу?

– Но я всю жизнь работал! – крикнул Павел, не в силах оторваться от мертвеца. – Я не делал ничего плохого, не убил никого, не ограбил!

– А что хорошего ты сделал? Как тебя вспоминают живые? – вздохнул ангел, опуская крышку. – Впрочем, памятник сверху тоже дорогой, красивый… Большому человеку – большой памятник… Ты утешен?

– Идём, идём отсюда! – проговорил Павел, дрожащей рукой хватаясь за край его ризы. – Я всё понял, не дурак!

– Пока ещё не понял, но пойдём. Здесь – тлен, и больше делать нечего.

И снова ангел подхватил его и повлёк за собой.

И снова завертелись стёкла, складываясь в причудливые, невероятные узоры. Вот весёлая студенческая свадьба, юность, полная желаний и надежд, за нею сразу – детство Павла. Стёкла сложились в прямого морщинистого старика – его деда, добрейшего, любимого всеми человека. «Жив господь! – радостно, как раньше, сказал он и тут же превратился в бомжа со слезящимися глазами и клетчатой рваной сумкой на плече: – Сынок, не найдётся на опохмел?»

Чтоб ничего не видеть, Павел уткнулся носом в ангела, между твёрдой ключицей и мягким золотистым локоном, но тут всё снова замерло. В гулкой тишине родился лязг и стон, гул и скрежет механизмов, будто вдалеке работал огромный завод.

– Смотри! – велел ангел.

– Не хочу, – помотал головой Павел.

– Смотри!!!

Павел обречённо открыл глаза.

Они висели в кромешной тьме. Под ногами зияла пропасть, на дне её гудело, лязгало и вспыхивало багровыми отблесками. Присмотревшись, Павел увидел огромные, зелёные от времени, закопченные медные ворота с чёрными железными засовами. Тоскливый, полный жути вопль просочился между створками, поднял дыбом волосы на руках у Павла, стих до стона и снова утонул в лязге и грохоте невидимых машин...

– Стоны и жалобы их не прекратятся, – сказал ангел тихо, – и слезам не будет конца, ни на минуту не найдут ни утешения, ни покоя…

Павел посмотрел на него и с изумлением увидел, что по бледным щекам катятся слёзы.

– Ты меня сюда принёс? – только и сказал он. – Мне – туда?

– А куда бы ты сам хотел? – спросил провожатый.

– Назад хочу! Жить хочу! А можно?

Лязг и стон, вой и грохот стихли. Они снова сидели друг напротив друга. Струились по плечам рыжие локоны, сверкала белоснежная риза.

– Я спас тебя, дал знак, что ты не вечен, – с упрёком произнёс ангел. – А ты ответил – пососёте. Ты ничего не понял!

– Верни меня назад! – страстно зашептал Павел, складывая руки. – Ты мне вправил ум, сколько проживу – столько буду тебе служить. Как сказал – так и сделаю.

Ангел радостно улыбнулся и вдруг превратился в прежнего беспризорника. Исчезла белоснежная риза, сменившись заношенной курточкой, золотое сияние волос потухло под растянутой шапкой, только глаза смотрели по-прежнему изумлённо и мечтательно, словно он видел удивительный сон.

– Не говори так, – покачал головой он. – Ты мне не слуга, я – твой товарищ. Мы оба служим. Но то, что хотел предложить мне – принеси во всесожжение господу. И, кстати…

Ангел приподнялся.

– Да? – с готовностью спросил воспрявший духом Павел.

– Прости...

И как отвесил щелбана!

***

Павел так и подскочил на кровати. Сердце вылетало из горла, глаза стремились вырваться из орбит. В палате было чисто, светло и тепло, в руке его торчал катетер, оттуда тянулась трубка капельницы. Что-то в Павла вливалось сверху, из бутылочки. Болел от ангельского щелбана лоб.

– Паша! – воскликнула жена, сидящая на краю постели, и крепко обняла его за шею. – Ты так всех напугал!

– Наташка! – как сумасшедший закричал Павел, выдёргивая и отшвыривая катетер. – Я мог умереть и не успеть сказать, как же я тебя люблю! Я такая сволочь, но ничего! Я всё исправлю!

Жена засмеялась и заплакала, Павел тоже засмеялся, отодвинул её в сторону и принялся споро выбираться из-под одеяла. Голова кружилась, подташнивало.

– Лежи, тебе нельзя! – испуганно воскликнула жена.

– Мне можно и нужно, – отрезал Павел. – Сколько я провалялся?

– Да ночь только и проспал, под уколом. Я сразу приехала. Тебя вчера вечером дверью ударило. Хозяин ресторана уже раз пять звонил, говорит, швейцара уволили сразу.

– Нет, нет! – нашаривая ногами тапки, возмутился Павел. – Не надо увольнять! Я сам как дёрнул сдуру… Никто не виноват! Ты позвони, скажи, что меня всё устраивает! Я иск подам, если его уволят.

Еле Наталья, вместе с медсестрой, его утихомирили, упросили лечь и позвали доктора. Тот посветил в глаза, послушал трубочкой и прописал покой, но Павел с ослиным упрямством стремился прочь из больницы, и ничего нельзя было с ним поделать. Он сунул деньги в карман врачу и написал расписку, что уходит под собственную ответственность, впрочем, торжественно поклялся вернуться и пройти обследование.

…Ярко светило полуденное зимнее солнце. Мороз хватал за щёки, кусался за нос. «Бросай воз, бери сани!» – голосили вёрткие синички, оклёвывая специально для них подвешенный в беседке кусочек сала. Весело искрился снег, белый – на больничных газонах и светло-бежевый – под ногами. Павел осторожно потрогал пальцем грандиозную шишку на лбу, глубоко вздохнул и радостно улыбнулся. Как хорошо жить на свете!

Блеснуло рыжим солнечным бликом окно на фасаде двухэтажного здания рядом. Павел оглянулся и притормозил. Там, за стеклом, стояла маленькая нарядная ёлочка.

– А это что за корпус? – спросил он у жены.

– Детское отделение, кажется, – ответила та.

– Давай зайдём на секунду, – с комсомольским энтузиазмом сказал Павел. – Хочу им пожертвовать. А лучше не деньгами, а сам закуплю, что скажут и привезу. Капельниц, инструментов, препаратов, или прибор какой закажем.

– Ну, давай… – ответила жена, удивлённо посмотрев на Павла – тот сам на себя не походил. – Доброе дело, хорошо придумал…

Дежурный врач, узнав о цели визита, охотно перечислил всё, в чём нуждалось отделение, украдкой посматривая на ушибленный Павлов лоб.

– Вы в патологию зайдите, – сказал он затем. – Там вообще всё бедно и ремонт нужен, а денег нет. Идёмте, проведу.

Он быстро куда-то позвонил, и вскоре Павла с женой, облачённых в бахилы и халаты, водил по отделению заведующий, доброжелательно показывая облупленные там и сям стены. Видимо, ударенные дверями благотворители попадали в детскую больницу не слишком часто.

С любопытством озирались на них замученные мамки в халатах, с убранными под косынки волосами, пищали несчастные младенцы в кюветах, под капельницами. Вскоре Павел весь измучился от вида крошечных, невесть за что страдающих человеческих существ. Жена еле сдерживала слёзы.

– А этот чего один? – с жалостью спросил Павел, кивая на стоящую у окна советскую ещё, железную кроватку. За нею, на подоконнике поблёскивала гирляндой маленькая ёлочка. А в кроватке, держась за прутья, лежал крепкий рыжий бутуз и с любопытством таращился по сторонам широко расставленными голубыми глазами. Особенно на ёлочку и на посетителей. Белая распашонка у ворота была мокра от слюны, рядом лежала надоевшая погремушка и бутылочка с водой. Павел внимательно глянул на золотую кудрявую голову и поперхнулся.

– А это Ванька. Отказник, – ответил доктор. – Уже большой и поправился, скоро выпишем.

– Кто ж тебя такого золотого бросил? – укоризненно спросил младенца Павел.

– Мать-малолетка, – вздохнул зав отделением, и вкратце поведал Ванькину историю.

– А… – сказал Павел и подавился остальными словами. Он всё смотрел на Ваньку, а Ванька во все глаза смотрел на чужого странного дядьку с огромной багровой шишкой посреди лба и хмурился, о чём-то размышляя. Павел оглянулся на жену – Наталья плакала.

– Упакуйте, пожалуйста, я возьму… – глупо пошутил он. – А долго оформлять документы на усыновление? – добавил тревожно.

Жена всхлипнула и благодарно сжала его локоть.

Ванька надумался, протянул к ним руки и требовательно, громко заревел.

КЧ Бердичев-лэнд (юмор)

- А теперь опусти в мешок руку и достань мой кошелёк. - Который? - Тот, на котором написано "злобный мудак". Криминальное чтиво

Высоко над головой, в холодном зале заоблачного замка сидит многорукая старуха и плетёт одновременно тысячи кружев. У неё костяные иглы вместо пальцев, нет выходных и не бывает больничных. Когда кружевница простужена – рукоделье выходит замысловатым. Если случается ей вздремнуть на минуту, ловкие иглы-пальцы продолжают привычное дело. Нитки ложатся узорами, узелки цепляются друг за друга, а когда нить заканчивается – старуха вдевает в свой палец другую. Бессмысленно пытаться понять узоры, проще рассматривать кружево, принимая как данность. Тысячи ниток тянутся к старухе от тысячи коклюшек. У ног её дремлет толстый кот-кастрат по кличке Случай, быстро движутся стрелки настенных часов, круг за кругом. Слишком быстро, чтобы уследить за временем…

***

- Слышь, Вован, - сказал Гриша Семенюк, крупный, наголо стриженный парень, - может, посидим у тебя, повтыкаем телек? Английская премьерлига будет.

- Ты гонишь, - возразил Вован, похожий на Гришу словно брат-близнец, с небольшой разницей в виде сломанного носа. – Праздники идут, а у нас бабла – сущие копейки. Пошли прошвырнёмся.

- Нах, да и рождество. - Гриша зябко передёрнул широкими плечами. Под словом "прошвырнёмся" его товарищ имел в виду отнюдь не просто вечернюю прогулку, - Давай лучше железа потягаем, если футбол не хочешь. А то взяли бы пива и воткнули в телек.

- Железо мы и завтра с утреца потягаем, - резонно возразил Вован, прижал пальцем ноздрю, высморкался на пол и стал рассматривать результат. – Футбол повторится. А прошвырнуться самое время – бухих на улице дохуя.

- Чёт неохота, - тоскливо возразил Гриша, – Говорю же, рождество.

- Да бля! – Вован хлопнул друга по плечу. – Кто ты, человек, или тварь дрожащая?

- Ты чего обзываешься, мудила? – подозрительно спросил Гриша, нахмурив низкий толстый лобик.

- Темнота, это поговорка такая, - снисходительно пояснил Вован, широко улыбаясь.

В передних зубах его верхней челюсти зиял дефект. Гриша закурил сигарету.

- Ну и чё она означает?

- То, что надо меньше футбол смотреть, а больше денег делать, или ты не пацан.

- Схуяли я не пацан? – обиделся Гриша.

- Скажи, что ссышь!

Гриша немного подумал. Дрожащей тварью быть не хотелось. Если не реальным пацаном, то, хотя бы, просто человеком. Ну, а что за человек без денег? Он полез в карман и достал свою единственную наличность – потрёпанный полтинник с чёрным пятном в углу. Пятно походило на птицу с длинным носом.

- Ну, пошли прошвырнёмся, - нехотя согласился он.

Костяные пальцы старой кружевницы сухо клацнули, и в простеньком кружеве пацанячьих жизней появилось аккуратное колечко: именно в этот момент таксист Толик попросил Рому Еленца, по кличке Большой Рома, подождать его пару минут у подъезда. Толик хотел заскочить к знакомой даме, предложить прокатиться, сыграть на бильярде, или ещё на чём-нибудь сыграть.

- Смотри, Вован, - сказал Гриша, выглядывая в заплёванное подъездное окошко, - вон олень какой-то трётся у второго подъезда.

- Охуенчик! - оживился тот. - Вот нам и рождественский, подарок, ёпт! Хули тут думать.

Парни ухмыльнулись друг другу и посыпались вниз по ступенькам.

***

Снег сыпался крупными хлопьями. Не кружился, мягко слетая, а падал часто и густо, быстро растил сугробы, пряча замёрзшую землю. «Словно перину где-то там взбивают, - подумал пьяный Рома Еленец, глядя в чёрное небо и подставляя ладонь снежинкам. - Как в сказке…»

Маленького Большого Рому мама укачивала в коляске ногой, поэтому его теперь и качало по жизни из стороны в сторону. Чем он только не занимался. У мамы был строительный бизнес и чувство вины перед Ромой. Она четырежды спасала его от крупных неприятностей, а на пятый раз не смогла: уж очень он надоел правоохранительным органам. Пришлось искупать вину передачами.

Рома перевёл взгляд на жёлтое, рябящее снегом, расплывчатое пятно фонаря и сочинил стихи:

Вот снежинки вниз слетят!

Будет для земли наряд!

Для деревьев и травы!

Для весёлой детворы!

Он вспомнил, как в детстве, классе в пятом, прошёл десять километров от школы до сельского дома дедушки по такому же густому снегу, как испугались родители, пока его искали, и как ему весело путешествовалось. В детстве всё время было весело, а теперь напьёшься и просто чудишь, и чем старше становишься – тем гаже чудится. Ладно ещё с работы вылететь, но на гос обеспечении ему не понравилось. А сколько всякого с рук сошло? Та же поножовщина в порту, драки, индивидуальные и групповые, грабежи и снова драки. Дрянь, говнище, прямо хоть не вспоминай. То ли дело, когда живые дед с бабкой брали к себе маленького Рому. Как хорошо, чисто жилось и, главное, понятно. Эх, дедушка с бабушкой! Упокой г_ди их души… Сентиментальный Роман набожно перекрестился на свет фонаря и стал напевать рождественскую песенку:

- Добрый вэчир то-о-оби, панэ господа-а-а-арю! Раду-уйся-а! Ой радуйся зэ-эмлэ-э, сын бо-ожи-и-ий народы-ывся-а!

Толик не возвращался. Видно, засел пить у своей зазнобы, или та не соглашалась ехать с ним, а он её уламывал.

«Какая скука! – думал Большой Рома, расхаживая у засыпанной снегом лавочки и вытаптывая в снегу узоры. – У людей семьи, дети, рождество под телевизором, а я всё лучшее еблом прощёлкал, тридцать с гаком, никакой от меня пользы нет, только мать расстраивается…»

Он в сотый раз посмотрел, не идёт ли Толик. Заснеженный безлюдный двор оказался тем ржавым гвоздиком, на который вдохновение с лёгкостью повесило свой плащ, ведь ему безразлично, куда его вешать, поэтому Роман сочинил ещё стихов:

Жизнь летит как колесо!

Кубарем и с горки!

Почему не повезло

Пацанёнку Ромке?

- Закурить не будет? – спросили рядом.

В заоблачном замке кастрату Случаю вспомнилось детство, и он легонько тронул лапой ближайшую к нему коклюшку. Та покатилась, зацепила другую, третью, и нитки перепутались. Кому не доводилось что-то или кого-нибудь перепутать? Вот и пацаны приняли Романа за обычного гражданина крупного размера.

- Будет! – скучающий Рома обернулся и стал доброжелательно рассматривать молодёжь.

Парни были симпатичными, с простыми славянскими лицами. Большой Рома угостил их «Парламентом».

- Ждёте кого? – спросил один, в тёмно-синей шапочке.

- Друга. А вы гуляете? Правильно, дело молодое.

- А сколько времени не скажете? – спросил другой, в капюшоне.

Роман сунул руку в карман и достал телефон.

- Без двадцати одиннадцать.

- Типа-оппа! Нехилый телефон!

Телефон и в самом деле был хорошим, недаром он целое лето глотал пыль в гранитном карьере, в компании с экскаватором.

- Да, фоткает прилично и плеер неплохой, - добродушно поведал Роман, включая «Sonic Youth».

Может, если бы заиграл шансон, или, на худой конец, реп, ничего бы не случилось, но, услышав вкрадчивый и хриплый, с редкими взвизгами голос Маруси, пацаны понимающе переглянулись – перед ними стоял лох.

- Чё за хрень ты слушаешь? – презрительно спросил парень в синей шапочке.

- Ну, не нравится – не слушай.

Рома выключил плеер и сунул телефон в карман. Он всего лишь хотел поболтать, но старуха с костяными пальцами слишком сильно дёрнула запутанную нитку. Парень в капюшоне размахнулся и ударил Рому в глаз. После лёгкого тычка обыватель начинал бояться и добровольно отдавал имущество. На секунду всё поплыло, и тут же стало необыкновенно чётким. Рома только качнулся, моментально трезвея. Скуки как не бывало, на душе стало весело, словно в детстве.

- Давай сюда телефон! - сказал парень в капюшоне, с поломанным носом.

- Ах ты петух! – ответил Большой Рома радостно, широко улыбнулся и принялся рвать пацанов на куски.

Парень в капюшоне получил боковой в челюсть, парень в шапочке - прямой в живот. Пудовые его кулаки работали как машинные поршни, немаленькие парни как-то сразу стали хлипко падать словно кегли, но Роман их поднимал и бил снова, попутно объясняя нехитрые прозаические истины.

- Чё, дебилы, думали, дядя добрый? – спросил Рома, угостив парня без капюшона коленом в лицо.

В ответ тот хрюкнул и залил его джинсы кровью.

- Соник… Юз… тебе… не нравится, козлине? – поинтересовался Рома у лежащего на спине парня без шапочки, и дважды сработал правой.

Нос парня сломался с глухим костяным треском, на втором ударе хрупнув тише.

- Пожалуйста, не надо! – попросил парень без капюшона, привставая, чтобы выплюнуть передние зубы. Роман угостил его с ноги и парень молча лёг на спину, широко раскинув руки.

- А ты куда?! – весело удивился Рома, возвращаясь к качающемуся на четвереньках парню без шапочки с расплющенным носом. – Сюда, урод!

Последний удар тяжёлого ботинка повернул парня исковерканным лицом к ночному сизому небу.

Всё закончилось в считанные минуты.

- Вот козлы! – с досадой сказал Большой Рома, оглядывая поверженных, лежащих крестами врагов. – Все руки об них разбил, и одежду мне загадили!

На кровавые праздничные маски падал, чтобы быстро растаять, пушистый рождественский снег.

- А ведь красиво как! – заметил Роман и удовлетворённо вздохнул. - И крестами легли, так символично...

Тёмно-синяя ночь обнимала праздничный город мягкими лапами. Большой Рома поглядел на сочащиеся тёплым светом окна и сочинил стихи:

Светят окна во дворе!

Белое на красном!

Хорошо как в январе!

Как же жизнь прекрасна!

Хорошее настроение возвращалось. Он улыбнулся и принялся деловито чистить пацанячьи карманы.

- Что тут у нас? – приговаривал он. – Телефоны дешёвые, но ничего, Валерке сбуду. Денег мало, мелочь. Ну, понятно, иначе чего бы... Ага, цепочка!

Цепочку Рома снял, немного повозился с крестом на ней, отцепил его и аккуратно запихнул в карман неподвижно лежащего тела - ему и свой крест тащить бывало в тягость. Вся добыча тянула гривен на двести от силы. В деньгах Рома не нуждался – целую осень мёрз на прудах, так что деньги водились, но ещё смотрящему по району отстегнуть придётся, район-то не Ромин. Участковому на лапу дать, если терпилы жалобу напишут. Кстати, любопытно, что они придумают? Что на них напали и побили? Весь район оборжётся.

- Вот ведь убогие, - Роман огорчённо покачал головой, рассовывая добычу по карманам полупальто. – Хуже, чем я по молодости.

В соседнем дворе стали пускать салют и небо окрасилось разноцветными вспышками. Синие, зелёные и красные звёзды с треском вспыхивали в темноте и гасли с печальным свистом. В свете фейерверка разбитые лица пацанов казались маленькими, отдельными от заснеженных туловищ пластмассовыми монстрами.

- Я бы вас, ребята, грабить не стал, праздник ведь. Сам дал бы денег, попроси вы по-человечески,- сказал Рома припорошенным снегом телам, оглянулся по сторонам, и продолжил: – Но если ничего у вас не возьму – неправильно поймёте, подумаете, что от страха. Мне ваши телефоны с копейками нахуй не упёрлись. Беру их исключительно для порядка. Ну, счастливо! Больше не грешите...

Он быстро пошёл прочь, напевая: «Застэляйтэ сто-олы, та всэ кылыма-а-ами…» С самого утра прицепилось. Навстречу, разбрасывая снег ногами, топали дети, которые ходили с колядками из подъезда в подъезд. Самый маленький мальчик нёс блестящую Вифлеемскую звезду на палке.

- Ра-ду-уйся! Ой радуйся зэ-эмлэ-э…- пели дети.

Рома вспомнил, как сам колядовал когда-то и растрогался. Он остановил детей и отдал им награбленные деньги.

- Христос нарождается! – сказал он.

- Славимо його! – ответили малыши и потопали дальше.

- Смотри, Лёшка, это не твой брат? – спросил один мальчик другого.

Дети стали кружком, рассматривая слабо шевелящихся Роминых жертв. Парень без капюшона медленно сел и застонал. Он попытался сплюнуть – изо рта потянулась вязкая чёрная струйка.

- Если по курточке, то мой, - грустно ответил маленький Лёшка, опуская звезду.

Жёлтая звезда последнего фейерверка мигнула в окошке и погасла. Небо посветлело, стало синим. Рождественская ночь закончилась, наступило утро, заснеженный город уснул. Гриша Семенюк спать не мог из-за боли, тошноты и мыслей. Левый глаз совсем не открывался, половина лица онемела. Гриша блеванул в поставленный мамой тазик, приложил к разбитому лицу мокрое полотенце в кровавых пятнах и, шатаясь и отдыхая каждые несколько шагов, побрёл к домашнему телефону.

Трубку на том конце долго не брали, наконец, хриплый голос Вована еле слышно ответил:

- Ало…

- Вован, ты как? – спросил Гриша.

- Хуёво, как ещё...

- Почти не слышу.

- Рот болит, - прошамкал Вован. – Бок болит, еле встал.

Гриша помолчал, борясь с приступом тошноты.

- Я тут думал на счёт человека с его правом и твари дрожащей, - начал он.

- И чё надумал?

- А то, что я подвязываю, хватит с меня. Мамка меня увидела – плакала. Жалко её.

- И чё делать будешь?

- В ЖЕК пойду слесарем. Халтуры постоянно.

- Олень гваделупский… Бить просто надо на поражение… В следующий раз… Вот и всё… - с паузами ответил Вован. – Чтобы сразу вырубить.

Слово «гваделупский» Гриша скорее угадал по смыслу, чем разобрал, изо рта приятеля вылетали в основном гласные буквы.

- Нихуя. Так жить – постоянно быть дрожащей тварью.

- Олень, - гундосо повторил Вован. – Иди нахуй. Чмо тупое.

Послышались короткие гудки.

Гриша повесил трубку и, держась за стену, отправился в обратный путь.

В их с братишкой комнате горел ночник. Лёша сопел в своей кровати, а на тумбочке лежала выручка с колядок – смятые бумажки, горсть монет, несколько мандарин и конфетные фантики – Лёшка ел сладости перед сном, пока мать хлопотала над старшим сыном.

Одна из купюр показалась Грише знакомой. Он взял её в руки, расправил, и стал растерянно смотреть единственным открытым глазом на чёрное, в виде птицы, пятно в углу. Потом осторожно положил деньги на место и вернулся в свою кровать.

- Сам ты чмо тупое, - сказал он непонятно кому и блеванул в тазик. – Гомункул, блядь.

Потом Грише стало холодно, он затрясся в ознобе и натянул одеяло повыше.

В высоком и холодном зале заоблачного замка тихо стучали пальцы-иглы, тянулись нитки и плыли, сплетаясь, тысячи кружев, со сцепленными колечками человеческих бед и радостей, зачастую удивительно похожих. Не стоит пенять за это кружевнице – она, наверное, устала.

* Послесловие от автора, очень кратко.

Это совсем старенький текст, но мне он нравится. Быть может потому, что это история не выдуманная, разве что - слегка домысленная. Или потому, что над нею не хочется плакать, больше улыбаться. Или потому, что сегодня я, по пути с могилы мамы, как всегда делаю, зашла на могилу главного героя.

Однажды Рома приснился мне, сказал, что сидит в тюрьме и попросил передачу. Я спросила, что ему принести, он ответил: чай, сахар, сигареты и пожаловался, что никто кроме меня ничего ему не приносит. Я заказала панихиду в церкви, отдала туда чай, сахар, хлеб и конфеты, а сигареты - пропойцам-нищим. Умер Рома от передоза. В драках он был неуязвим и писал эмоциональные смешные детские стишки, которых стеснялся)) Мне он был просто другом юности.

Что такое Рождество?

– Пасха сегодня, – сказала миссис Мак-Кри.

– Мне глазунью, – ответил Данни.

(с) О.Генри

Выходные – страшное дело. Хорошо, что утром шестого пришёл аванс, плюс декабрьские переработки и новогодняя премия, а то Люба Бойко уже успела убраться, пролистать ленты друзей в инсте и теперь не знала, чем себя занять до вечера. Не с бабкой же трепаться? Помыла, переодела, суп растёрла толкушкой – будет с неё.

Сумма получилась пугающе большой, недаром Любаша последние два месяца выбивалась из сил в две смены, не напрасно нюхала клей и глотала пары растворителя в сборном цеху обувной фабрики. Преисполненная серьёзности, она села считать долги и расходы.

- За газ столько-то, - шептала Люба, сверяясь со смартфоном и выводя карандашом корявые цифры в специальном «расчётном блокноте», - за отопление, кабельное, интернет. На свет, на воду, на сиделку. На лекарства, на памперсы, на еду…

Она недоверчиво моргнула: мало того, что на всё хватало – оставалась неприлично большая сумма, вполне достаточная на новый пуховик. Любаша снова пересчитала, и с ужасом убедилась, что хватало не только на пуховик, но и на лак для ногтей и помаду. А это значит, что к Рождеству Любаша будет само совершенство и всю зиму проходит королевой, на зависть цеху.

- Лю-уба-а! – подала голос баб Лиза.

- Ну что опять?! – взвилась Любаша. – Я вкалываю, как ломовая лошадь! Я плачу за квартиру, твои лекарства и сиделку! Я не сдала тебя в дом престарелых! Я могу спокойно посчитать, сколько и за что мне платить?!

- Считай, душа моя, - покорно ответила бабка, - ты у меня хорошая внучечка, не чета другим. Пусть и не выучилась на медсестру, как Марьяновны Лидка, но и не таскаешься по мужикам, как Дашка Сорочихи…

Бабка ещё что-то говорила, но Любаша больше не слушала. Высунув язык от усердия, она заново выписывала расходы. Но сколько бы не пересчитывала, как ни транжирила и каким излишествам ни предавалась, даже когда добавила к расходам цену утки на два кила, всё равно хватало и на коммуналку, и на лекарства, и на бабкину сиделку, и на пуховик с помадой. Чудеса, да и только. Надо до самой весны брать по две смены, тогда хватит и на серёжки. Тяжело, но ерунда, Любаше почти двадцать два, она справится.

Она оделась, как положено одеваться в праздник сборщице обуви с «Рифа»: лаковые сапоги на вот такенной платформе (своё производство, по себестоимости), серая джинсовая мини-юбка и белая блуза с декольте. Люба горячая, не замёрзнет. К тому же сверху на ней красовался новый пуховик в стиле оверсайз, ярко-алый и блестящий, как пожарная машина. Любаша накрасилась: помада в тон пуховику, и самые жизнерадостные голубые тени – в тон глаз, водостойкая туш в четыре слоя, чтоб глаза казались побольше и поярче. Любаша сделала причёску: увязала вокруг головы толстую русую косу, как у Тимошенко, только лучше, с алой же лентой. Красота неземная! Хоть замуж, хоть на танцы.

Разодетая в пух и прах на зависть всему району, Любаша уже искала ключи возле зеркала в прихожей, когда из комнаты снова донеслось заунывное:

- Лю-уба-а!

- Да что тебе надо?! – с досадой крикнула та. – Я что, уже пройтись не могу? Кто здесь пашет, как лошадь? Кто оплачивает сиделку, жратву и всё на свете?!

- Люба-а, пульт упа-ал…

Телевизор – единственная радость баб Лизы. Пришлось с порога вернуться в комнату, в запах старости и болезни.

Бабку мыли – и сиделка, и сама Любаша, комнату убирали, но запах никуда не девался, словно въелся в стены: сердечных капель, камфары от пролежней, разлитой пищи, обосцанных памперсов и просто – дряхлого человека.

Баб Лиза, худая и сморщенная, неподвижно лежала в своей кроватке, только руки аритмично тряслись и ходили ходуном – паркинсон. Усохшие ненужные ноги покрывал плед, на экране телевизора беззвучно кривлялась холёная Полякова в гигантском сверкающем кокошнике. Ничего, Любаша не хуже, пусть и пошире самую малость. Зато губы сами по себе пухлые, без филлеров, ресницы и брови свои, а уж волосы какие!

Она принялась искать пульт. Да где же он?

- Какая ты у меня красавица выросла, - прошамкала баба Лиза, глядя на Любу слезящимися глазами, пока руки продолжали подпрыгивать и выплясывать польку. - Гулять идёшь? Правильно, дело молодое. Эх, помню я, как мы, бывало, на Рождество, соберёмся всей компанией, и колядою, с песнями, из дома в дом по улице ходим, а секретарь колхозной ячейки комсомола, Василий Павлович, всё ругается, мол, не годится комсомольцам мракобесию потворствовать, да мы нальём ему раз, второй раз, глядишь, и с нами уже идёт и смеётся, а слова колядки-то все, собака, знает!

Пуховик был очень тёплым, и Люба, роющаяся под кроватью веником, быстро вспотела. Нашёлся носок, чистый памперс, полупустой блистер циклодола и вырезка из газеты «Спид-инфо» с рецептом яблочного пирога. Пульт как сквозь землю провалился.

- Как бы мне хотелось на улицу выйти, пройтись по снежку, посмотреть, как сейчас Рождество гуляют, или хоть на лавочке посидеть с соседками, - продолжала баба Лиза, - да куда уж мне, отходила я своё, зато ты у меня работница, да и праздник – самое время погулять…

- Да гуляют как всегда, - буркнула Любаша, - на танцы идут, в кабак или в караоке.

- Уж я танцевала! – тут же откликнулась баба Лиза, - земля подо мной горела. И вальс, и польку! Эх, где те годы! Вот ты за меня и потанцуй, радости в твоей жизни – с гулькин нос, всё работаешь, да меня, старую дуру, нянчишь. Эх, были б живы родители твои, куда проще бы нам жилось.

Пульт лежал на самом видном месте – в аккурат посреди комнаты, у Любы за спиной.

- Держи, больше не роняй! – она с облегчением вздохнула и вытерла вспотевший лоб.

Девчонки трубку не брали, наверное, гремела музыка и телефон попросту не слышали. После пятого звонка Любаша скисла. Для чего было краситься и наряжаться, если никто не увидит? Для чего новый пуховик? Для чего вообще этот праздник придумали, будто мало Нового года? Впрочем, можно было побродить там и сям, кого-нибудь да встретит, наделает фоток для Инсты. А нет – вернётся утку есть.

На выходе со двора ей попался сосед, травматолог Костик. С угрюмым, совсем не праздничным лицом, он грел машину. Когда баб Лиза в позапрошлом году сломала шейку бедра, Костик приходил её смотреть и не взял денег. С тех пор баб Лиза и не вставала, в отличие от вопроса: сдать её в дом престарелых, чтоб себе руки развязать, либо брать переработки и оплачивать сиделку. Сиделку по рабочим дням, недорого, нашёл тот же Костик, посоветовав сокращённую из больницы санитарку.

- Гулять идёшь, Любаша? – уныло спросил он. – Прекрасно выглядишь.

Люба приосанилась. Костик был старый, лет сорока, и женатый, но услышать комплимент всегда приятно.

- Да пройдусь. А вы что?

- На травмпункт вызвали – авария на объездной, шесть человек привезли и все срочные.

- Что для вас Рождество? – вдруг с интересом спросила Любаша.

- Пьяные битые, - морщась, как от боли в ухе, ответил Костик, - битые ломанные, пьяные за рулём, полицаи с протоколами на пьяных, битых и ломанных, мне потом ещё и в суд идти, а если гололёд и сменщик не берёт телефон – вообще повеситься впору. Я-то всегда помогаю, если жопа и не моя смена, а мне в прошлое Рождество из четырёх обзвоненных хирургов только двое помогать и пришли, когда ауди с мерсом лоб в лоб поцеловались, а в каждой сидело по пять людей и всех собирали по частям.

- Ну, удачки вам, - пожелала Любаша.

- Ты там хорошо погуляй, - тоскливо откликнулся Костик.

Серебрился в свете фонарей белый снег, скрипел под ногами, мороз крепко целовал Любашу в красные щёки, нос и уши. Хорошо, что новый пуховик с капюшоном! Можно накинуть, тогда и тепло, и причёска не испортится.

Хохотали весёлые компании, хлопали петарды, витрины переливались огоньками гирлянд, а среди этих огоньков горел самый яркий – Любашино отражение в стекле, когда она, прекрасная, будто сам дух праздника, шла мимо праздничных витрин аккуратными мелкими шажками, чтоб не поскользнуться и не поехать к Костику в травмпункт. Только на душе у неё было буднично и скучно, не радовал ни пуховик, блестящий, как пожарная машина, ни редкие выходные. Вроде, так их ждала, а что теперь с ними делать – непонятно. Убралась, выспалась, но дальше? Как и всякий простой труженик, она собиралась как следует напиться и поплясать с подругами, но теперь и этого, кажется, не светило.

Навстречу шёл наряд ППС, два парня и девушка, все в новых бушлатах с яркими нашивками и в тёплых шапках.

- Любаш, ты? – окликнула полициантка. – Как дела? Гуляешь?

- Привет! С праздником!

Ей встретилась одноклассница, Викуся Накося-выкуси. Когда-то они славно дружили, и были совсем не из тех подруг, которые так и норовят сделать друг другу пакость, но потом случилась жизнь, и дружбу пришлось переложить лавандой, пересыпать нафталином и запереть в шкатулку. Люба обрадовалась и хотела расцеловать старую знакомую в обе щёки, но та была при исполнении и отстранилась.

- Дежуришь?

- Патрулирую, - поправила Викуся, сморщив носик.

- Не повезло.

- И не говори, - вздохнула та. – Дома бы кутьи наварила, пирогов напекла с капустой, и Андрюхина мамка нас к себе на святвечір звала, - она ткнула пальцем в одного из парней, здоровенного лося с оттопыренной нижней губой и невозмутимой рожей, спокойно ожидавшего чуть поодаль, - а мы оба в патруле.

- Что для тебя Рождество? – чуть подумав, спросила Любаша.

- Та ещё морока, это Рождество, уж поверь, - Викуся значительно кивнула. - Малолетки расхерачили газетный киоск за универмагом. Вытрезвитель забит по завязку, пацаны уже криком кричат – не везите, пусть валяются, где упали. Полный город бухих долбоёбов, двоих на травмпункт доставили с ножевыми, ещё протоколы составлять. Это тебе хорошо, выходная, гуляешь. Ты куда, вообще?

- Да никуда. Девчонок проморгала, теперь трубку не берут.

- Пошли с нами, в центр?

Любаша немного прогулялась с ППСниками. Добросовестно, как работу работая, пыталась шутить сама и смеяться над их шутками. Выходило не без пошлости у неё, и у ребят. Зато полициант Витя, с таким же обмылком вместо лица, как и у Андрюхи, всё время одобрительно поглядывал на алый оверсайз, а затем оставил свой номер телефона. У церкви все попрощались.

«Зайти, что ли», - угрюмо подумала Любаша.

В церкви было тихо и малолюдно, на свечной сидела усталая бабка, неодобрительно покосившаяся на яркий и блестящий Любашин наряд, на голову без платка. Впрочем, от замечаний воздержалась и свечи продала.

- Христос рождается! – сказала она.

Что ответить Люба не знала и просто улыбнулась.

- Славим Его, - подсказала бабка.

Вся церковь была незатейливо украшена к предстоящему празднику, над царскими вратами красовался ёлочный венок, перевитый гирляндой, а с двух сторон от врат стояли увешенные мишурой здоровенные ёлки, как попало наряженные мальчишками-пономарями, разгильдяями и торопыгами. Неискушённой Любе пестрящее красками убранство, пахнущее ладаном, воском и свежей хвоей, показалось сказочно-прекрасным.

В правом крайнем углу, под сосновыми ветками со старыми стеклянными игрушками родом из детства, был оборудован вертепчик. Вырезанные из фанеры, ярко раскрашенные фигурки Марии, Иосифа и младенца Христа, лежащего в корытце для скота, приманили Любашу, и она подошла. Подобно волхвам, прихожане приносили новорожденному белокурому Иисусику свои дары – мандарины, конфеты и пачки печенья. Деревянные коровы и ослик с изумлением косились на кучки лакомств, а у Любы не было ничего, чтобы оставить у кормушки, ставшей колыбелью. Впрочем, были деньги и она, стесняясь и жмотясь, положила двадцать гривен.

«Ясли, - шевельнулось в памяти. – Это ясли».

Затем Любаша вспомнила, как маленькой её сюда водила баб Лиза, и сразу же – как плакала за погибшими в аварии родными, как бабушка стала для неё и матерью, и отцом, одевала и кормила, только за учёбой следить не смогла. Куда ей? У самой восемь классов. Но куска не доедала, только чтобы Любушка ни в чём не нуждалась. Воспоминания были безрадостными, и Люба поскорее покинула место, породившее их.

«Куда бы пойти?» - как мантру повторяла Любаша, вышагивая по городу.

Наконец взгляд упал на яркую вывеску: «Каріби». Девушкам по праздникам давали скидку на вход, к тому же там работал барменом товарищ детства – Никитка, что и решило выбор. «Выпью сперва, - подумала она, - а там посмотрим!»

Внутри гремела музыка, на танцполе вовсю плясал народ: парни и девушки отчаянно отдыхали, дёргаясь и потешно прыгая в свите праздника, как дрессированные блохи.

Длинноволосый Никита, в белой рубашке, с чёрным галстуком-шнурком, как у Траволты, царствовал за барной стойкой, словно восьмирукий Шива: наливал чистой одному, смешивал коктейль второму, без остановки грохотал миксером и льдом, не забывая протирать стаканы в свободную минуту. Любаше он обрадовался, и, едва та забралась на стул, толкнул к ней по стойке рюмку текилы.

- За счёт заведения! – сквозь музыку крикнул Никита, подмигнув.

Любаша выпила и засосала лимоном.

-Спасибо! – крикнула она. - Ты весь в работе!

Никита самодовольно улыбнулся и произнёс, доверительно наклонившись:

- У кого-то праздник, ну а мне самая жара!

Любаша открыла рот и закрыла. Несколько минут она рассматривала танцующих.

- Чё кислая? – спросил Никита.

- Настроение не праздничное, - поморщилась Любаша.

- Ща сделаем! – Никита снова подмигнул. – Советую абсент-бум, экстремальный коктейль. Он кому угодно праздник сделает.

- А давай!

Беспрестанно ухмыляясь, он, ловко и быстро двигаясь, достал из-под стойки строительную каску, напялил Любаше на голову, прилепил на лоб бумажку и щелкнул зажигалкой. Пока Любаша переваривала то, что с её башки валятся хлопья пепла, и что она согласилась на престранную авантюру, улыбчивый Никита плеснул полстакана зелёного пойла, развёл минералкой, капнул сиропа и быстро взбил до пены. Скомандовал, подавая:

- Залпом!

Любаша послушно выхлестала приторно-горькое пойло одним духом. Хватая воздух широко распахнутым ртом, она едва успела поставить стакан, как на каску трижды с силой обрушился металлический напильник. Бам! Бам! Бам!

Люба почувствовала, что её бьют по голове, и тут же осознала, что совершенно пьяна.

- Бля, - только и сказала она.

Она сняла каску и отдала её Никите. Руки подрагивали, музыка стала тише и дальше, а мерцающие огни танцпола начинали кружить в самом дурацком хороводе, стоило мельком на них взглянуть.

- Ну как? – Никита снова подмигнул. – Чувствуешь праздник? Танцуй!

Но даже теперь танцевать не хотелось.

- Что для тебя Рождество? – спросила Любаша.

- Возможность срубить бабок! – Никита пожал плечами. – Бабки – сила. Кстати, с тебя шестьдесят гривен.

Озарение может посетить вас в любое мгновенье. Озарение подобно своевольной даме, которой плевать на место, время, обстоятельства и количество выпитого, захочет прийти – явится к кому угодно и в самый неудобный момент. Любаша хлопнула ладонью по многострадальному лбу.

- Никита! Я пошла!

Она положила на стойку смятые купюры и опрометью бросилась на улицу.

Путь домой Любаша запомнила короткими отрывками, в которых, впрочем, совершенно адекватно функционировала.

Вот она, напротив городской ёлки, с помощью какого-то парня поднимается со льда и отряхивает от снега новый пуховик, придирчиво осматривая его на предмет повреждений, а у ёлки играет музыка и народный хор поёт колядки.

Вот приветствует случайно встреченных у городского театра, тех самых, потерянных фабричных подруг.

- Идём с нами! – зовут её нарядные, ярко накрашенные девчонки.

- Некогда! – на ходу отвечает Любаша. – Потом созвонимся!

А вот уже пытается втолкнуть в собственный подъезд инвалидную коляску, тащит её передом и задом, раком и боком, а коляска тяжёлая, неудобная и не слушается. Хорошо, хоть первый этаж. Где она её раздобыла, Люба не могла вспомнить, хоть убейте, но в пристяжной сумочке сзади коляски нашёлся пакет с чьим-то бесхитростным ужином – куском сала и полушкой ржаного хлеба. Оставалось надеяться, что она не выкинула оттуда чужого инвалида, чтобы прокатить собственного. Ничего, Люба быстренько, а потом позвонит Накося-выкусе и скажет, что нашла бесхозную коляску.

Навстречу из подъезда выбиралась соседка Таня, с закутанным ревущим младшим, скорбно сжатым ртом и такими выпученными глазами, словно её встревоженная душа рвалась наружу.

- Христос рождается! – правильно поздоровалась счастливая Любаша.

- Ой, не говори, - отмахнулась соседка, - такси вызвала, на травмпункт едем – Эдик рыбной костью подавился. А всё эта піснá вечéря. Хоть бы на Костика попасть.

- Попадёшь, - утешила её Люба.

Гремя коляской, она протиснулась в двери.

- Лю-уба-а! – раздалось из комнаты. – Ты так бы-ыстро-о?

- Одеваемся, баб Лиз! – торопливо сказала Любаша. – Гулять поедем.

- Ой-ёй-ёй, - застонала бабка, - да куда же, да зачем?

- Кто вкалывает, как ломовая лошадь? – по привычке сердито спросила Люба, поспешно напяливая на бабку кофту и краем глаза косясь на кривлявшегося на экране президента. - Кто платит за лекарства с сиделкой?

- Ты, сердце моё.

- Я что, не имею права мою бабушку выгулять?! Мы ещё на танцы пойдём…

Наконец, Любаша подняла как следует упакованную старушку, усадила в угнанную коляску и отошла на шаг, полюбоваться. Что-то было не так, чего-то не хватало. Но озарение, раз привязавшись, не собиралось её покидать – в бабке не хватало красоты.

Через десять минут она уже катила коляску по нарядным морозным улицам, прямиком к городской ёлке. В коляске торжественно восседала довольная и модная баб Лиза, по самые глаза закутанная в алый оверсайз.