Росчерки

Глава 1

За письменным столом, слабо освещаемом мерцающей настольной лампой, сидел мужчина. Мутным взглядом он осматривал недопитую бутылку пива, которая расположилась аккурат рядом с лампой. Вместе с ней на столе было несколько листков бумаги и карандаш. Листы были испещрены бессвязными предложениями, не складывающимися в стройное повествование. Мужчина, пока что, отчетливо помнил для чего он их записывал. Но с каждой новой выпитой бутылкой это будет сделать всё сложней, и он это прекрасно знал. Уже много недель он не мог родить и страницы связного текста. Дурные воспоминания гложили его и терзали душу так сильно, что он стал всё чаще прикладываться к бутылке в последнее время. Где-то в глубине души он понимал, что скоро станет алкоголиком, если не остановится. Но это было бесполезно – изодранное сердце глухо к доводам разума.

«Нет, я так больше не могу…» - подумал про себя мужчина. Руки непроизвольно потянулись к бумаге. Щурясь от света лампы, писатель подобрал один из скомканных клочков и посмотрел на слова, которые записывал двадцать минут назад, до того как прикончил третью бутылку. Они были ему до боли знакомы. Он снова писал ей: той единственной, что ушла из его жизни, оставив одного. Никогда прежде он не чувствовал себя таким жалким и разбитым. И в таком состоянии он был уже слишком долго. Столько жить с занозой в сердце он больше не мог. Ему хотелось оборвать эту тупую ноющую боль, так похожую на зубную. Но, увы, она скрывалась не в теле, а душе.

Мужчина достал из стопки на столе ещё один листок. Ему захотелось написать кое-какие слова. Он решил, что на этот раз они будут последними. Их прочтет уже кто-нибудь другой, не он, после того как… Неловко ухватившись за карандаш, писатель приложил кончик грифеля к бумаге. Но слова никак не шли. Даже напоследок он не мог оставить ничего вразумительного. «К черту!» - решил мужчина. Если он уже не способен рассказать, то он покажет то, что хочет донести до будущего… наблюдателя? Да, его бесславный конец выразиться рисунком на бумаге. Писатель всегда мечтал стать художником: всю жизнь его восхищала способность отдельных людей материализовать картинку в голове. Сам он, безусловно, был предан буквам, но умению радовать взгляд всегда в тайне завидовал. Как жаль, что за свою не слишком долгую жизнь он так и не научился ничему более существенному, чем «палка-палка-огуречик».

Дрогнувшая рука начала рисовать. Персонаж получился настолько условным, что в нём не было ничего не только от человека, но и вообще от разумного существа. Пририсовав новоиспеченному человечку петлю на шею, мужчина неожиданно заметил, что изображение начало дёргаться. В начале он решил, что алкоголь ударил по хрупким остаткам его рассудка и протёр глаза, чтобы очнуться. Но человечек продолжал очень натуралистично дёргаться на тонкой карандашной нити, обозначавшей петлю. Что-то внутри писателя дрогнуло. «Кажется, я все же схожу с ума» - решил он. Не может такое привидеться здоровому человеку.

Мужчина слышал непонятное шуршание, чей источник явно был у него перед носом. Мозг посетила единственная резонная мысль. «Он… живой?». Писатель не мог поверить, но вот эта маленькая несуразная закорючка сейчас и правда была очень похожа на него. В ближайшем будущем. Что-то внутри мужчины похолодело, и он понял, что в его ходе мыслей сейчас было что-то глубоко неправильно. Он задумывал большую глупость. Ему захотелось срочно исправить собственноручно созданную картинку. Писатель начал лихорадочно рыться в столе, ища полустёртый ластик, которым он исправлял неудачные, по его мнению, предложения на листках, составлявших, впрочем, большую часть из написанного. Писатель аккуратно подтер тонкую линию вокруг и над шеей человечка и тот обессиленно рухнул на землю. Мужчина по-прежнему считал, что он, в какой-то степени, тронулся умом. Хотя, эмоциональная встряска его заметно отрезвила. Человечек, между тем, продолжал нелепо дергать своими условными конечностями. А ещё он смешно тыкал тонкими руками-палочками на овал, который сейчас представлял собой его «лицо». Писатель снова изумленно протер руками глаза, пытаясь понять не мерещится ли ему то, что он видит. Но нет - всё определенно происходило с ним взаправду.

Внезапная «магия», которую наблюдал перед собой мужчина, вырвала его из бесконечного оцепенения последних недель… жизни? Нет, скорее жалкого существования, которое он ещё минуту назад был настроен оборвать. Но что ему теперь делать? Писатель задумчиво смотрел на маленького человечка на бумаге, продолжавшего нелепо указывать руками на лицо. Тут писателя осенила мысль. «Он, наверное, хочет поговорить со мной… Но не может! У него нет рта. Да и глаз, раз уж на то пошло.» Он начал понимать состояние «огуречика». Быть немым и слепым, когда жив, крайне паршиво. И он пририсовал лицу тонкий овал и два кружочка. Теперь карандашный персонаж стал чуть больше походить на человека.

- Эй, ау! – послышался негромкий шелестящий голос.

Писатель замотал головой. «Ну вот, теперь я ещё и слышу какие-то голоса…».

- Да, да, очнись уже! – снова крикнул человечек с бумаги.

- Ч-чего? – недоуменно буркнул мужчина. Рисунок говорил с ним. Святый боже…

- От бутылок оторвался своих наконец-то, ё-моё, - рисованный человек начал задумчиво расхаживать по листу бумаги, держа руки-палочки за спиной.

- Наверное, у меня белая горячка развивается потихоньку, – прокряхтел писатель.

- Да кто ж спорит? Странно это всё, сам удивляюсь… – «огуречик» упер руки в бока – Только очнулся и чувствую – шею давит, что караул! Думал или задохнусь, или буду так висеть вечно. Не знаю, что хуже…

-А ты кто такой и почему говоришь со мной?

- Да что б я знал, мужик! – раздосадовано вздохнул персонаж на листочке – Ты меня нарисовал, и я вроде как часть тебя, в каком-то роде. А может и сам по себе, раз говорю и хожу туда-сюда. Не знаю, в общем! Можешь со мной что хочешь делать, ты ж мой создатель, так или иначе.

- Что, вот так, просто? – недоверчиво покачал головой писатель и посмотрел на бутылку пива на столе. Допивать её содержимое уже как-то не тянуло – Почему у других людей не оживают каракули, а я тут сейчас с тобой говорю?

- Да почему меня то спрашивать?! – запыхтел от раздражения человечек – Явно неспроста всё. А как так вышло никто, может, из нас уже и не узнает. Случай видимо такой, стечение обстоятельств, вот. О чём думал, когда меня нашкрябал?

- Да ни о чем… – писатель не хотел врать этому, пусть и нарисованному, но явно разумному созданию на бумаге. Но и вразумительного ответа дать не мог, поэтому ответил – Захотелось вот. Всегда мечтал научиться рисовать.

- Ну… я тебя разочаровывать не хочу, но мечта твоя пока вот вообще не сбылась.

Писатель и сам прекрасно понимал, что созданное им при помощи карандаша существо назвать человеком можно было лишь очень условно.

- Если тебе не нравится, могу попробовать стереть и заново начертить.

- Воу-воу, подожди-ка! – протестующе замахал руками-палочками карандашный человек – А что если я провалюсь в бесконечную темноту и не вернусь оттуда? Я вот, знаешь, боюсь как-то за себя. Да, да не удивляйся! Ты, например, знаешь, что тебя ждёт после смерти?

- Нет, – уверенно ответил писатель.

- Вот и я не знаю! И не горю желанием проверять.

Мужчина усмехнулся непроизвольному каламбуру: огонь для изображения на бумаге так же смертельно опасен, как и ластик.

- Так… что мне с тобой делать?

- Спроси что-нибудь полегче.

Нарисованный человечек подошел к краю бумаги и начал тыкать в неё рукой-палочкой. Она начала проваливаться куда-то за край, а «огуречик» испуганно отшатнулся.

- Ой, ой! Не, рисковать я не хочу. Слушай, можешь рядом лист положить какой-нибудь?

Писатель подобрал листок, наименее замаранный записями и положил вплотную к тому, где был человечек. Тот аккуратно высунул ногу за край, и та появилась уже на другом листочке.

- Ура! – торжествующе воскликнул человечек.

Писатель невольно улыбнулся. Нарисованное существо ему казалось собственным ребенком, который успешно совершал свои первые шаги.

- Значит, ты можешь существовать на любой бумаге… - сделал вывод мужчина.

- Пожалуй, – согласился человечек.

- Может, мне стоит дать тебе имя?

- Ну, как хочешь. А какое?

- Даже не знаю – мужчина задумчиво почесал затылок – Раз ты первое созданное мной существо, то будешь Адамом.

- Фу, как банально… – разочарованно протянул новоиспеченный Адам – Ты же писатель, может, стоило придумать что-нибудь поинтересней?

- Так проще. Больше смысла, мне легче воспринимать тебя через призму клише.

- Пфф, ладно, - махнул рукой человечек.

- И.... я по-прежнему не решил, что с тобой делать.

- Ну, придумай что-нибудь. Ты же писатель! Устрой мне интересную жизнь, а то на этом листочке как-то скучно.

- О! – воскликнул осенённый мыслью писатель – Тебе ведь наверняка пригодится дом?

- Да, согласен. Хотя… да я всему рад буду!

- Не так быстро. Сначала я должен разобраться, как это сделать.

- А, точно, ты ведь рисовать не умеешь – грустно зашелестел Адам – А научишься?

- У меня выбора нет, если я собираюсь разнообразить твою жизнь.

- Сколько времени займет, как думаешь?

- Сложно сказать. Я ведь давно ничего не рисовал, – невесело усмехнулся писатель – Давай пока сочтемся на месяце.

- Замечательно! Буду с нетерпением ждать твоего художественного роста.

Прошло несколько недель. Писатель понемногу совершенствовал мастерство художника. С каждым днём его движения становились всё уверенней, а рисунки – четче и сложней. Он перестал думать о своей потере, по крайней мере на время. А ещё он снова начал писать истории. На этот раз – про маленького человека, обнаружившего себя в необычных обстоятельствах. Сначала у Адама появился маленький дом. В нём не было ничего, но нарисованный человечек был доволен. Затем писатель начал рисовать деревья, траву. Он перенес своё творение на большой лист бумаги, которая через много дней стала походить на большую живую картину. Писатель радовался своему творению и через несколько недель нарисовал для Адама ещё одного человека – женщину с длинными темными волосами. Тот был на седьмом картонном небе от счастья, а писатель впервые снова чувствовал себя не просто живым, а творцом. Богом. Последняя мысль его крайне смущала, но иначе он не мог описать свою роль в бумажной жизни Адама. Дни шли, мужчина продолжал писать историю, которую параллельно рисовал на листе бумаги. Его давняя мечта сбылась.

Однажды он заметил, что Адам как-то погрустнел. Вёл он себя как обычно, но разговоры их становились какими-то натянутыми, вымученными. Словно он всё время хотел ему что-то сказать, но никак не решался. Наконец, писатель не выдержал и спросил:

- Мне кажется ты хочешь мне что-то сказать, да?

- Эх. Я знал, что рано или поздно ты заметишь... – сокрушенно признал Адам.

- В чем же дело?

- Это сложно описать. Понимаешь, ты меня создал, дал мне дом, подругу, целый мир, в конце концов! Но… мне его мало.

- Что ты имеешь ввиду? – удивился писатель.

- Нет, не пойми меня неправильно! – замахал руками Адам – Я тебе очень благодарен, правда. Но я хочу понять насколько я… живой. Существую ли на самом деле.

- Как? Вот, ты же здесь и сейчас говоришь со мной, разве нет?

- Я как птица в клетке. Ты можешь дать мне новый лист, нарисовать что-то новое. Но я не свободен, я в твоей власти. А я хочу быть таким же, как ты.

- Писателем? Художником? – недоуменно повел бровью мужчина.

- Живым. Свободным…

Писатель, научившийся рисовать, замолчал. Он очень боялся подобного момента, потому что он напоминал ему то, от чего он бежал всё последнее время. А теперь он снова пришел к этому.

- Ты хочешь меня бросить? – мрачно спросил он у Адама.

- Нет. Я хочу выйти за границы своей обыденности, как и ты. Но я не знаю, что ждет меня за её пределами. В каком-то смысле ты прав – я могу не вернуться.

- И ты просишь меня отпустить тебя? После всего, что я для тебя сделал? После того, как я тебя создал!? – писатель едва не перешел на крик от отчаяния. Ему очень не хотелось отпускать Адама. Он уже почти забыл, что считал его своим. Что он в полной его власти. Но всё оказалось не так.

- Я не хочу снова остаться один… - сказал писатель поникшим голосом.

- Ты не останешься.

- Ты что, издеваешься!? Как ты можешь так говорить?

- Потому что ты встретил меня.

Писатель ошеломленно присел на стул. Он вспомнил тот момент абсолютного отчаяния, когда Адам пришел в его жизнь. В каком-то смысле, это не он нарисовал нелепого маленького человечка, а тот вдохнул жизнь в его нелепое существование. Ничто не предвещало его появление. Но он спас его, буквально.

- Что ты хочешь этим сказать?

- Думаю ты и сам знаешь – улыбнулся Адам. Мужчина присмотрелся к его лицу и понял насколько сильно оно эволюционировало за то время, пока он учился рисовать. Теперь оно было похоже на настоящее человеческое лицо, только маленькое.

- То, что со мной случилось, слишком невероятно, необъяснимо. Чудесно.

- Как и вся жизнь, – философски подметил Адам – Я тоже хочу ощутить её в полной мере. В границах листа, на котором я живу, этого не сделать.

- А что если ты погибнешь там, за гранью листа?

- Всё может быть. Но я об этом не думаю. В моём образе нет тревоги, не правда ли?

Писатель кивнул. Он создавал человечка, свободного от боли и неизвестности.

- Будь как я. Ты ведь всегда хотел такой жизни, когда решил стать писателем. Для себя, для читателей, которых ты жаждал обрести.

- Но при чем здесь ты?

- Отпусти меня вместе со своей тревогой. Прими всё, как есть.

- Но… ты же моё творение, как я могу на такое решиться? – писатель уже чуть не плакал. Ему не хотелось отпускать своё творческое дитя на волю. Но в глубине души он понимал, чем это будет грозить.

- Моя роль была исполнена ещё тогда, когда ты впервые за долгое время искренне улыбнулся. Я хочу обрести предназначение заново, как и ты – свою жизнь.

Мужчина закрыл глаза. Он представил, как исчезает лист, всё что он создал за последние два месяца. Это было тяжело. Но видеть бесконечно грустное лицо Адама и его подруги, живущих в доме, который станет напоминать им тюрьму ему было ещё сложней. Он должен сделать то, чего не смог, когда только нарисовал Адама.

- Хорошо.

На следующий день писатель стал рисовать космическую ракету. Он не знал, как именно выведет Адама за границы его «обыденности», но чувствовал, что это было то, что ему нужно. Рисованные человечки в последний раз вышли из дома, держа в руках маленькие чемоданы, которые им предоставил писатель. Девушка зашла на борт первой. Адам остался ненадолго снаружи, чтобы попрощаться:

- Спасибо, что отпустил нас с миром. Наша благодарность тебе нельзя выразить никакими словами.

- Мне грустно, – честно признался мужчина – Но поступить иначе было бы нечестно. Я бы это себе не простил.

- Может, мы ещё встретимся, когда-нибудь. В другом мире. Никогда не забывай, зачем живешь.

- Прощай.

В последний раз писатель услышал тихий шелест, всегда сопровождавший речь Адама. Тот поднялся на борт и закрыл за собой створки дверей. Ракета оторвалась от «земли» и полетела вверх, за край листа. Едва она исчезла с глаз писателя, остальная часть картины потеряла всю свою динамику. Теперь это обычные карандашные зарисовки.

Несколько дней писатель втайне надеялся, что ракета снова приземлится на знакомый, до боли, листок. Но этого так и не случилось. Адам ушел. Впрочем, писатель не грустил: они расстались на хорошей ноте. Может быть он сейчас вспоминает о нём, где-то там, в своих рисованных далях.

Шли годы. Писатель продал книгу, которую написал после того, как ушел Адам. Понемногу успех и слава начали идти ему навстречу. Он встретил новую знакомую, с которой вскоре обвенчался. Они завели детей и начали жить счастливой семейной жизнью. Про Адама писатель почти забыл.

Однажды он вернулся на старую квартиру, где жил до этого и стал разгребать вещи, лежавшие в его комнате. Мужчина нашел лист бумаги, на котором когда-то давно рисовал Адама. Он увидел знакомый силуэт «огуречика» с ручками и ножками, который как-то раз начертила карандашом его маленькая дочь.

- Спасибо, Адам.

На круглом лице рисованного человечка появилась улыбка.