Родительский дом

Глава 1. Под крышей дома твоего...

Моей семье

Игорь повернул ключ, и замок щелкнул давно забытым, но таким до боли знакомым звуком. Дверь открылась, и в лицо пахнуло пылью и противным застойным запахом старости и одиночества.

Родительский дом…

Снимая кроссовки и шаря рукой в недрах обувной тумбочки в поисках тапок, Игорь попытался отогнать гнетущие мысли.

В августе, через месяц, будет девять лет, как он уехал отсюда. Навсегда. Ни разу не возвращался, даже мимоходом, даже проездом. Не звонил, не писал… С братом, уехавшим раньше, и давно живущим в другом городе, Игорь общался лишь по телефону…

И вот… словно не было этих лет… Словно ему десять, он только что вышел в хлебный, купить батон, половинку черного и сухарей для бабки. И вот уже вернулся. Сейчас выйдет бабка, дернет из руки сумку, скривит губы – горчичные? - хорошо, если просто молча уйдет на кухню… А то и отчитает: хлеб чёрствый, сухари мягкие… Может, и подзатыльник влепит…

Но бабка не выйдет.

Брат позавчера позвонил, сказал, что та скончалась неделю назад. Игорь может забрать то, что ему нужно. Что? Ну, мало ли что… Что-то, что дорого, как память…

Игорь и сам не знал, зачем приехал. Чего тут забирать-то? Здесь наверняка лишь хлам и рухлядь, мусор, старье…

И всё же поехал. Ему хотелось посмотреть, как это: родительский дом, и пустой? Без бабки! Формально он согласился: надо забрать что-то на память, но что именно, еще сам не решил. Брат предложил: бери бабкину икону и крест, помнишь? Вдруг они дорогие? Вдруг крест из золота? Они посмеялись, но Игорь себе отложил в память: гляну, почему нет?

Тапки, наконец-то, нашлись, и Игорь, шаркая, прошел в зал.

Всё здесь было, как девять лет назад, в день его отъезда.

Ковер на стене, стол у окна, бабкино кресло, мебельная стенка… Дивана, на котором раньше спал брат, не было уже тогда – выбросили, сразу, на следующий день после его отъезда. Игорь выносил, с соседом, дядь Колей. Чуть спины не сорвали…

Даже пыль и мутный противный запах были те же.

Только в кресле теперь было пусто. Никто не смотрел на него с ненавистью и презрением…

Игорь тяжело вздохнул, направился в свою комнату: темную, без окон, с дверным косяком без двери.

И здесь всё было по-прежнему: комната – бетонная коробочка, давящая со всех сторон. Вообще-то это кладовая, просто просторная. Диван - впритык к стенам, еле втиснут, лакированный платяной шкаф на пузатых коричневых ножках, стол для учебы, задвинутый под него стул, и всё…

И всё… А что еще нужно мальчику? Спи да учись.

На диване лежала гора каких-то тряпок, похоже, старой одежды.

Ее было так много, что вершина оказалась почти вровень с растерянным лицом Игоря, а в нем метр семьдесят девять!

Господи, откуда ее столько? Тряпье было настолько дряхлым, паршивым и вонючим, что Игоря замутило: даже браться за него не хотелось, не то, что куда-то выносить, чтобы освободить диван.

Так… Ладно… А что там в комнате у бабки? Всё так же?

Утро было солнечным, и пыль в ярких лучах света, бьющего в окно бабкиной комнаты, кружилась маленькими смерчами.

Всё так же. И мебель стоит, как девять, пятнадцать и двадцать пять лет назад, и, несмотря на яркий солнечный день, гнетёт тягостная аура, запах вечной старости, злобы…

Захотелось поскорее уйти, и Игорь поплелся на кухню. По дороге заглянул в туалет, воспользовался унитазом, и с отвращением послушал, как вода с дребезжанием сливается в канализационные трубы. Этого звука до рвоты боялся брат. Бабка однажды заперла его здесь, выключила свет, держала несколько часов… С тех пор тот боялся любого звука смываемой воды…

На кухне Игорь включил столетний холодильник - знакомо задребезжало - выгрузил из сумок продукты.

Осмотрелся.

Хм-м… Никакой грязной посуды, плесневелого хлеба, остатков еды… Брат, что ли, убрал? На него не похоже, он белоручка… Как привык с детства, что все домашние дела на Игоре, так и пользовался этим…

Бабка любила загрузить Игоря хозяйством, особенно, когда не стало родителей. Сама прибиралась или готовила редко, всё заставляла Игоря. Тот десятки раз говорил ей, что у него уроки, а брат, вон, прохлаждается, но… Та только щерила мелкие зубки и заносила руку для затрещины, даже не пытаясь объяснить, почему она выбрала его…

Брат скалился из своего угла, презрительно хмыкал…

Игорь вернулся в зал, с опаской присел в кресло. Подвигался, пытаясь привыкнуть. Он редко сидел в нем. Только если бабки не было, да и то...

В нем было удобно, в меру мягко.

Игоря окутала сонливость, странная истома. Он, конечно же, устал, и даже не был бы против сейчас вздремнуть, однако… Хотелось поскорее сделать то, ради чего он приехал, и скорее убраться отсюда. Никакого катарсиса, войдя в родительский дом, Игорь не испытал.

Как он ненавидел его, так и продолжил ненавидеть.

Глава 2. Домоводство.

- Теть Вер… Я давно спросить хотел… А отчего дядь Коля-то умер? Он же совсем не старый!

Соседка медленно подняла голову от тарелки, уставилась на Игоря. Странная улыбка, игравшая на губах пожилой женщины постоянно, с того самого момента, как она постучала в дверь, впервые исчезла. Подбородок едва заметно задрожал, лицо приняло жалобно-плаксивое выражение.

- Да кто ж его знает, Игоряш…? Врачи сказали - инсульт… Вроде… - соседка помолчала, покосилась на висевший на стене бабкин портрет в черной рамке. – Кхм… Только… Знаешь? На сердце-то он не жаловался. Никогда! Как бык был. Помнишь? А тут… Вышел из подъезда, и… Скорая-то быстро приехала. Да что толку? Сказали: он мгновенно умер. Сразу… Как только из подъезда…

Тетя Вера шмыгнула носом, снова покосилась на портрет, мелко и как бы украдкой перекрестилась.

- Нальешь?

- Конечно! – встрепенулся Игорь, схватил привезенную с собой на всякий случай бутылку, наполнил рюмку соседки до краев, добавил каплю себе. – Нууу…? За упокой души?

Тетя Вера не ответила, на лице ее снова возникла странная улыбка, словно ей снился какой-то очень приятный сон, только наяву, и она им наслаждалась.

Она опрокинула рюмку в рот, поморщилась, но скорее по привычке. Принялась есть.

Игорь откинулся на стуле, отставил нетронутую рюмку:

- Ндаа… Жалко… Такое может случиться с каждым. Да с любым, даже со мной, например. Не обязательно же долго болеть… И…

- С тобой? – перебила его соседка, снова подняла глаза.

В этот раз в них была полная осоловелость совершенно пьяного человека. Когда она успела так захмелеть??? За пару минут?

Кроме того, в ее глазах плескались ненависть и презрение. Улыбка превратилась в злобную ухмылку.

- С тобой? – пьяно повторила она и зло засмеялась, - Да ты давно сдохнуть был дол…лжен… Щщщенокх… Эта… ваша… бабкхх…кха… Сссук… Эт… ана… ана!!! Ссукх…

Неожиданно ее губы противно скривились в плачущей гримасе, голос стал визгливым и противным.

- Кольку маво… Его-то… Да он… Он всей душой… Помогал, када нада… Бабка ваша… Она мужиков… ненавидела… Отец твой… Помнишь? На твоих гллаазакхх… Она! Клянусь… А Колька…? Поругались… Сказала что-то, на площадке когда встретились… Слово за слово… Он же добрый… А тут… Говорил он мне… Она, грит… Шоп ты зздох! Грит… А я поняла… Сразу поняла! И через неделю… или чуток более… Из подъезда… И… Сердце… говорили… сердце… не болело!!!

Она склонила голову на грудь и принялась пьяно бормотать что-то себе под нос, уже тихо и нечленораздельно.

Игорь опешил, молчал, открыв рот.

Некоторое время он рассматривал как-то удивительно быстро опьяневшую соседку, затем коснулся ее плеча:

- Теть Вер… Теть Вееер…

Соседка неожиданно встала. Постояла как сомнамбула, затем широко перекрестилась, но как-то неправильно, всё в обратную сторону, снизу вверх, пошатнулась и пьяными шагами молча двинулась в прихожую.

- Теть Вер… - Игорь кинулся было за ней, но соседка протянула руку и сделала жест: сиди, я сама.

Через минуту хлопнула входная дверь, и Игорь остался в одиночестве и полной растерянности.

Он долго смотрел на тарелки с закусками перед собой. Аппетита не было, хотя он не ел с самого утра. Затем Игорь тяжело вздохнул, опрокинул в себя остаток из рюмки, перевел взгляд на фотопортрет в черной рамке на стене.

Там была запечатлена женщина немного старше средних лет, в черном, с тяжелым волевым лицом, настороженно и даже немного презрительно смотрящая исподлобья. Нос с горбинкой, черные пушистые брови, гладко зачесанные назад волосы и одежда черного цвета, застегнутая наглухо, делали ее похожей на какую-то хищную птицу, на ворону, что ли? Впечатление опасности добавляли пронзительные красивые и настороженные глаза с черными точками зрачков, уставившихся на Игоря.

Он не помнил такой фотографии бабки. Она и фоткалась редко, лишь по сильной необходимости, на паспорт, например.

Видимо, брат раскопал где-то… Еще и рамочку нашел… черную… бархатную…

- Ндаа… - протянул Игорь, отвернулся…

Взгляд бабки был неприятен. Она умела, даже не говоря ни слова, одним взглядом, единственным жестом, наводить ужас на Игоря. И пугала его даже не угроза физического насилия, которое бабка применяла часто и с большим удовольствием, пугало что-то глубоко внутри Игоря, ужас пещерного человека перед неизвестным, выглядящим опасно, угрожающе. Даже просто войдя в комнату к маленькому Игорю, она заставляла его сжиматься, машинально прятать голову и лихорадочно вспоминать, к чему та могла придраться.

Ее панически боялся отец. И это несмотря на то, что они, как ни удивительно, даже не пересекались, а разговаривали друг с другом так редко, что Игорь мог пересчитать эти случаи по пальцам.

Мать в присутствии бабки никогда не повышала голос. Когда выпивала, особенно накануне ухода, старалась держаться подальше от нее: как минимум на кухне, а еще лучше – на скамейке перед подъездом, с соседками, ожидая 9 часов вечера, когда бабка закрывала дверь в свою комнату, бормотала молитвы, а затем ложилась спать.

Брат, несмотря на хвастовство дружбой с бабкой, и на то, что та его, якобы, считала любимчиком, боялся ее не меньше Игоря, и даже в припадке откровенности, которые случались всего с пяток раз в его жизни, сообщил, что бабка явно с того света и он, Игорь, идиот, если не будет во всем потакать ей, как это делает он сам.

А потакал хитрожопый во всем, какую бы религиозную чепуху ни несла бабка, какими карами адскими не стращала. Игоря он сдавал часто и с потрохами, ехидно ухмылялся, ябедничая на старшего брата. Тот уже не обижался на него – привык.

Впрочем, брату тоже доставалось, просто реже и в облегченном режиме. Хотя та история с туалетом покалечила психику ребенка капитально.

Игорь попытался вспомнить, когда видел брата в последний раз. Не вспомнил. Получается, лишь когда тот уезжал из родительского дома на учебу? Получается. Хорошо, хоть по телефону они с ним иногда общались. Впрочем, полноценным общением двух братьев эти короткие стандартные беседы назвать было трудно. Так, опрос с галочками напротив пунктов: как дела, здоровье, не женился и так далее… В гости брат не звал никогда, о семье вообще молчал, как партизан, да и сам в гости не напрашивался. Игорь уже привык, что брат существует в его жизни лишь как голос в трубке.

Молодой человек осторожно встал из-за стола, снова покосился на фото бабки, стал собирать посуду. На столе осталась только грязная тарелка соседки.

Ладно, за ней в следующий заход, а то слишком много набрал, еще разобьет… Бабка его тогда…

Лишь возвращая продукты в холодильник, Игорь вспомнил, что бабка ничего ему не сделает. Она мертва.

И слава Богу!

Так что можно спокойно бить посуду, она всё равно…

Его мысли прервал грохот в зале.

Игорь кинулся на звук.

На полу лежала разбитая тарелка…

Глава 3. Тошнота.

- Значит ты сам виноват, - сказал отец и опустил свою маленькую голову с залысинами ниже, к тарелке с дымящейся жареной картошкой, - она просто так не распускает руки.

Говорил отец тихо, на грани слышимости. Он и сам был… на грани. Всегда… На грани слышимости, видимости, существования в моей жизни…

- Мам, ну мне правда больно! – я обратился к матери и демонстративно почесал затылок еще раз, - у меня там прыщик вскочил, здоровенный… А она… прямо по нему.

Мать повернулась ко мне, в руках ее дрожала лопатка для сковородки, и выглядели они обе, мать и лопатка, грозно. Я уже пожалел, что завел разговор.

- Как ты мне надоел! – она почти шипела, и шипела, в отличие от отца, громко и внятно. – Вечно придумаешь какую-нибудь хрень. Ну поддала тебе мама, и что? Тебе только на пользу. Смотри, а то и я добавлю!

Она вернулась к плите и зашкрябала лопаткой по дну сковородки.

Брат, сидевший в углу, и делавший вид, что рассматривает что-то на улице, украдкой взглянул в мою сторону и ехидно ухмыльнулся.

Мне было так обидно… так обидно…!

- Маам… - протянул я, не зная, что еще сказать. Мне так хотелось их внимания! Понимания. Поддержки. Защиты! Хотелось так дико, до сведенных скул, что я, на свою беду, брякнул то, что первое пришло на ум: - А наша бабка, что – верующая?

Наступила такая тишина, что мне показалось, будто даже огонь на плите погас, и картошка перестала шипеть и плеваться маслом.

Мать снова повернулась ко мне. Я ужаснулся и отступил, мгновенно позабыв даже про мучительно саднивший сорванный прыщик на затылке. Лицо матери перекосила ярость, оно пылало румянцем, черные глаза буравили меня, пригвождая к стене, возле которой я замер. Отец нагнулся еще ниже, ковыряя свою любимую непрожаренную картошку так, словно настойчиво искал в ней хоть какие-то удовольствия. Брат уже не ухмылялся, а взирал на меня ужасом и восторгом: ооох, сейчас кто-то огребет…!!!

- Во-первых, - абсолютно металлическим голосом сказала мать, и этот металл был сталью, - не бабка, а бабушка. Она моя мать. Уважая меня, ты обязан уважать и мою маму. Во-вторых, не суй свой поганый нос в те дела, которые тебя, щенок, не касаются. Ты, как я посмотрю, слишком любопытен, слишком любишь ныть, и располагаешь слишком большим количеством свободного времени. Мы это исправим. Совсем скоро. Поверь мне… И, в-третьих, если хоть кто-то за пределами этой кухни узнает о том, что ты сейчас сказал, я лично, вот этими руками, - она протянула в мою сторону лопаточку, - задушу тебя. Я понятно выразилась?

- Ддда… - пролепетал я, мечтая о том, чтобы ангел унес меня, умершего секунду назад, прямо на этом месте, на небо. На другие слова у меня сил и духу уже не осталось.

- А теперь иди и стань в угол.

- Мам… я…

- ИДИ. И СТАНЬ. В УГОЛ.

Я развернулся и на негнущихся ногах шагнул прочь.

Мать догнала меня на следующем же шаге и влепила подзатыльник. Точно в то место, куда десятью минутами ранее попала бабка – по прыщику на затылке.

Я охнул, из глаз брызнули слезы. Не только от физической боли.

- Когда я разрешу тебе выйти, - сказала вдогонку мать, - ты помоешь всю обувь, намажешь ее гуталином, а затем начистишь картошку. Вот эту кастрюлю. Полную.

Шатаясь, я вышел в зал. Здесь в кресле сидела бабка. Она не сводила с меня глаз. В этот раз не улыбалась, ехидно и презрительно, как обычно. Просто смотрела на меня, так, словно я вовсе и не был человеком. Просто сгустком тени, который проплыл мимо.

Угол, в который меня направила мать, был рядом с моей комнатой, между диваном родителей и дверным проемом. Я устроился в нем, и уставился на грань, соединяющую две стены. Здесь всё было до боли знакомо. Пятно, на уровне живота, это отпечаток моего большого пальца. Большая царапина, похожая на зигзаг молнии. Прилипшая паутинка, которую я не трогал, берёг…

Рассматривать всё это было скучно и тяжко, и я скосил глаза влево, в дверной проем своей комнаты.

Вначале я ничего не увидел. Только темноту. Глаза привыкали не быстро, и я переводил взгляд с тьмы на пятно от моего пальца, вновь во тьму, затем на пятно, и снова на тьму…

А затем они привыкли.

И я увидел…

На моем диване лежала огромная гора тряпья, такая высокая, что я не поверил себе, своим глазам, и принялся всматриваться. Там действительно было много одежды, явно старой и ненужной, и я даже отсюда, из своего позорного угла чувствовал мерзкий запах, исходящий от этой дряни, от этого мусора.

Почему на моем диване? И когда они успели перенести всё, я же полчаса назад лежал на нем? И где мне спать? Наверняка меня заставят выносить всю эту мерзость.

Когда я подумал о том, что мне придется руками носить эту мерзость, прижимать ее к груди, касаться лицом, дышать этим запахом, рвотный позыв достиг своего пика и меня вырвало.

Прямо на обои. На угол, на пятно, на царапину, и на паутинку.

А затем еще раз…

Первым ко мне, скорчившемуся на полу, подошел отец. Он посмотрел на мое трясущееся в судорогах тело, задумчиво осмотрел его и повернулся к матери.

- Скорую вызывать? – даже сейчас его голос был еле слышным и апатичным.

- Рехнулся, что ли, придурок? Тащи на его диван, - скомандовала мать.

Когда отец поднял меня, легкого, как перышко и понес в мою комнату, я представил, что он кладет меня прямо в ворох этого грязного белья, и я в нем захлебываюсь и тону, и меня стошнило еще раз, прямо на майку отца. Тот, впрочем, никак не отреагировал.

Он положил меня на диван, на котором, конечно же, ничего не было, и медленно пятясь, вышел.

Минут через десять я провалился в сон.

Глава 4. Дела домашние.

Итак, впервые за эти годы Игорь вернулся в родительский дом, формально - чтобы забрать кое-что из бабкиных вещей.

В первую очередь крест и икону.

Эти два предмета Игорь помнил, хотя и смутно. Скорее это было даже не воспоминание, а ощущение, просто эмоция в душе: любопытство вперемешку со страхом. Страшно, но интересно!

Перед глазами висела картина: бабкины руки с длинными мосластыми пальцами держат странный металлический крест, похоже – металлический, размером чуть больше ладони. Пальцы бабки как бы трогают его, ощупывают, крутят, поглаживают, переворачивают. Крест – длинный «ствол», на котором, ближе к нижнему концу - короткая перекладина. На противоположном конце – отверстие, в которое продета нитка, похожая на ожерелье, с помощью которого крест можно на что-то повесить, например, на шею, как украшение.

Ожерелье состоит из очень красивых маленьких шариков, то ли металлических, то ли жемчужных.

Перебирая сейчас отрывочные воспоминания, Игорь предполагал, что крест действительно сделан из чего-то ценного, может, даже из золота: он всегда светился в бабкиных руках желтоватым цветом, а еще в нем, вероятно, были драгоценные камни, тускло отражавшие свет.

Игорь видел крест и икону всего несколько раз, да и то случайно: бабка прятала их где-то у себя в комнате, доставала лишь тогда, когда бубнила перед сном свои странные молитвы, похожие на крики птиц и на шелест ветра в кронах деревьев.

Икона была не менее загадочной. Скорее, это была даже не икона, а обычная доска, чуть больше креста, почти не обработанная, без оклада, с грубыми гранями, и еле различимым рисунком.

Хотя Игорь и видел икону пару раз в жизни, рисунок на ней запомнился ему навсегда.

Это даже и не рисунок был, уж точно не такой, как на других, увиденных впоследствии Игорем, иконах. На серой поверхности доски просматривалась темная фигура. Да и фигура всего лишь угадывалась, это были просто пятна, другого, более темного, цвета, которые издали складывались в здоровенную вытянутую голову с рожками, худые плечи, длинные плети рук вдоль тощего туловища, с темно-бордовым мазком в районе сердца. Пятна эти были словно растерты по доске, они перетекали одно в другое без четких границ. Да может, фигура была и вовсе игрой воображения ребенка, а на самом деле там ничего и не было?

Пару раз Игорь случайно и беззаботно заходил к бабке после девяти вечера, и заставал такую картину: та в серой ночной рубашке до пола сидит на краю своего дивана, судорожно сжимает в руках крест, не сводит глаз со стоящей на столе иконы, и что-то бормочет, щелкая языком, шипя и клекоча, как птица.

После этих случайных посещений бабка жаловалась матери, мать его жестоко наказывала, и Игорь очень быстро усвоил: после девяти вечера вместо двери в бабкину комнату появляется воображаемая кирпичная стена, и пройти сквозь нее нельзя никому, даже если начнется пожар.

Игорь погрузился в воспоминания, и его бросило в дрожь.

И зачем он приехал? Он и сам не мог теперь объяснить.

Брат всегда говорил, что и крест, и икона наверняка ценные. А на вопрос Игоря о том, почему тот не заберет их себе, начинал мяться, придумывать отговорки…

Не стал он почему-то рассказывать и подробности бабкиных похорон: откуда он узнал о ее смерти, где похоронил…

Ну ладно, - решил Игорь, - приехать несложно, всё равно выходные. Заберу ценные вещи. Хоть какая-то компенсация. За ненавидимое детство…

Глава 5. Я в домике.

Игорь прошелся по комнатам. Пахло очень неприятно: остро гнилью и плесенью, слабее – болотом, тиной и чем-то неуловимым, но отвратительным. Дух какой-то водный, причем от застоявшейся воды, грязной, темной и склизкой.

Он попробовал открыть окна. Те не поддались, ни в одной из комнат. Рамы были старые, еще деревянные, и прикипели, закрашенные краской, намертво. Она вообще форточки не открывала, что ли, карга старая? Когда он здесь жил, можно было хоть форточку открыть… Замуровала себя! Как в склепе!

Игорь покосился на фото на стене.

Бабка смотрела на него. Игорь даже напрягся… Такой у нее взгляд… Столько ненависти… Как она на него смотрит, он же в другом конце зала, у окна?

Игорь прошел ради интереса в другой конец комнаты. Бабка продолжила пялиться в окно. Парень приблизился. Черные точки зрачков теперь были сдвинуты влево, словно женщина рассматривала что-то неприятное за краем фото. Она ж вроде прямо смотрела, перед собой, на фотографа?

Сейчас ее взгляд был направлен влево, к окну. Она рассматривала что-то за границей фото.

Тьфу ты, черт…

Игорь поспешно направился на кухню.

Ладно, потерпит, что ж… Тем более сентябрь, жары уже нет. Воздух, да, затхлый, даже приторно-сладковатый, словно ладаном несет… мертвечина какая-то…

Воды в кране тоже не оказалось, водопровод откликнулся лишь хриплыми предсмертными бульканьями…

В холодильнике было пусто, если не считать привезенных Игорем с собой продуктов: запеченная курица в фольге, отваренные яйца, немного фруктов… Надо потом в магазин сходить, купить воды…

Он вернулся в зал.

Бабка снова смотрела на него.

Что за черт???

Игорь с опаской приблизился к портрету. Зрачки в этот раз сдвинулись вправо и теперь упирались в него.

Да ладно… Как это…???

Игорь снял фото со стены. На обратной стороне подложки под фото ручкой были нарисованы какие-то символы. Странные, острые, они напоминали руны, только более беспорядочные: углы, полукруги, заборчики, стилизованные солнышки, крылышки… Игорь осторожно положил портрет бабки лицевой стороной на тумбочку рядом. Ну ее. Глядит тут…

Пошел в свою комнату. Снова оглядел заваленный барахлом диван. Кто-то вынимал его из шкафа и бросал на диван, которому и самому было, наверное, уже лет двадцать. Родители говорили, что на нем спал бабкин муж. И умер прямо на нем…

- Ох, блин…

Игорю даже касаться этого тряпья было гадко. От побитой до неузнаваемости шубы матери до явно нестиранных, изношенных до состояния лохмотьев, бабкинских панталонов столетней давности – тут было всё.

Игорь покрутил головой.

Маленький столик со встроенной швейной машинкой, покрытый облупленной во многих местах лакировкой, убогий стульчик, подходящий скорее для пыток ягодиц, чем для приготовления домашки, огромный пылесос в углу, на котором было больше пыли, чем, наверное, сейчас во всей квартире….

Убожество… полное убожество…

Ладно, он потом в ящиках стола посмотрит. Если не найдет нужные вещи раньше. Хотя… что там может быть? Трупы мух, мумифицировавшиеся еще при его проживании в этом бетонном гробике???

Он вышел в зал.

Фотопортрет висел на прежнем месте.

Не может быть…

- Не может быть! – не смог удержать возглас Игорь. – Я же…

Он прекрасно помнил, как клал тяжелую рамку со снимком на тумбочку. Клал, а потом…

Повесил на место?

Или нет? Вспоминай же! Вешал или нет обратно???

Да черт его знает…

Игорю стало невероятно неуютно. Пустота, запустение и запах… они так давили на мозг…

Эх… найти бы эти вещи сразу, да смотаться отсюда нахрен!

Игорь снял портрет, положил лицом вниз на тумбочку и решительно направился в бабкину комнату. Если она умерла скоропостижно, то вряд ли успела что-то спрятать. Оно должно быть на виду…

- Кстати, от чего она умерла, - подумал Игорь, открывая платяной шкаф. – Брат так и не сказал. Промямлил что-то нехотя… Болела? Или инсульт? Или что? Ей же в этом году исполнилось бы девяносто шесть! Наверняка что-то с головой!

В бабкином платяном шкафу оказалось пусто.

То есть абсолютно пусто. Ни единой вещи! И пыли столько, что сразу видно: тут пусто давно! У нее раньше, вот тут вроде, лежало постельное белье, уже в те времена с желтизной. Платья ее, все до единого темные, как на поминки. Одежда разная, коробка с лекарствами, всякий хлам…

Сейчас тут было абсолютно пусто…

Так, а за шкафом? Игорь пошарил рукой по боковой стенке шкафа, между ней и стеной был зазор, как раз в толщину человеческой руки.

Наткнулся на что-то… Обрадовался. Потянул.

Это была стопка журналов «Крокодил», плотно перевязанных старыми капроновыми колготками. По размеру и плотности стопка вроде соответствовала той самой иконе… Но… это была не она…

- Да черт тебя побери! – в сердцах воскликнул Игорь. – Вот нахрена? Нахрена ты это сделала? Ну перепрятала, а может выбросила, чертовка старая… Но зачем на ее место совать муляж какой-то??? Позлить? Поржать, как всегда? Представляю, как ты сейчас там, на том свете, угораешь…

Он со злостью отбросил пачку на бабкину кровать, огляделся. Хотелось что-то разбить, разорвать…

Сорвать тяжелые коричневые пыльные шторы, которые не стирали, вероятно, с того самого момента, как впервые и навсегда повесили их на проволочный карниз?

Разбить вросший в пол туалетный столик, такой массивный, что маленький Игорь не сдвинул бы его в одиночку, заставленный пустыми пузырьками духов, выветрившимися, но тем не менее, мерзко и приторно воняющими?

Выломать перекошенную дверь двустворчатого шкафа? Оторвать от стены черно-красный ковер с абстрактным угловатым узором, висящий горбом, поскольку пара гвоздей, на которых он держался раньше, вывалились под тяжестью всей накопленной за десятилетия пыли? Разбросать допотопное барахло, вроде раздвижной гладильной доски, невероятно тяжелой, потрескавшейся от древности темно-вишневой сумки в углу, до отказа набитой мусором, криво висящей на стене полки, макраме-совы, перекидного календаря за 1979 год, открытого и перетянутого резинкой навечно на 17 апреля.

Место всему этому на мусорке, давным-давно. Как и всей этой квартире, будь она проклята во веке веков и далее!

Игорь сдержался, сжал губы и вернулся в зал.

Бабка снова висела на стене… Глаза ее буравили внука, а на лице блуждала скрытая, такая знакомая Игорю презрительная ухмылка.

Игорь уже и не стал удивляться, просто направился дальше, на кухню, на ходу доставая смартфон и набирая номер брата.

Ответили не сразу.

Глава 6. Смерть.

- Эй… суетааа… - бабкин голос, тихий и безэмоциональный, не предвещал ничего хорошего.

- Что, баб? – я еще надеялся, что разговор будет на расстоянии: я у себя в комнате, у меня домашка, она знает, у нее обычное дело: сидеть в кресле и смотреть в стену…

Но у бабки были другие планы.

- Сюда иди. Почему ты со мной так пренебрежительно? Я что, не заслужила немного твоего царственного внимания?

Я резко отодвинулся на стуле, с тайным вздохом встал, и вяло направился к недовольно бормочущей упреки бабке:

- Ну чооо…?

- Тебе что же, трудно подойти к своей любимой бабушке, когда она тебя зовет? Ты меня не уважаешь? Желаешь, чтобы я скорее померла?

Я замотал головой, энергично, так, чтобы она поняла, что я ее люблю, уважаю и не желаю, чтобы она вообще когда-нибудь скончалась.

Она сидела в своем кресле, как всегда, прямая, колючая, застегнутая на все пуговицы своего темного и тяжелого платья. Я ее и не помню другой. Представить, что бабка когда-то была девочкой? Не слушалась родителей? Бегала по лугу или плавала в речке? Надевала что-то светлое, яркое, красивое? Невозможно…

Я обреченно вздохнул и сел на диван, напротив яростно буравящей меня своими черными глазами бабки, и прислушался к звукам с кухни.

Там был отец. Сегодня он не пошел на работу. Я слышал еще перед уходом в школу, как он по телефону говорит, что плохо себя чувствует. Это наверняка было правдой: он постоянно чем-то болел.

Отца никто не жалел, все считали, что его болезни это выдумка, обостренная мнительность… Или скрытое желание привлечь внимание к своей ничтожной персоне.

Я не считал, что болезни он выдумывает, и всё же злорадство оказалось сильнее жалости и сочувствия. Поэтому не подходил к нему, не показывал солидарности в отношении к этому унылому и тусклому миру. Он всегда в одиночестве варился на кухне в собственном соку, попивая очередной, десятый по счету, травяной чай от очередного недуга, громко охал, поминал «Святые небеса» и смотрел в окно, прикусив от ужаса перед возможной смертью язык.

Болел он часто, да практически постоянно. Болезни были странные и наукой, скорее всего, необъяснимые. У него то что-то плыло перед глазами, то щипала кожа на спине, между лопатками, то чесалась макушка и между пальцами рук, то ныло под коленом, то распухали суставы… Странные припухлости, фурункулы, жировики и экземы атаковали его тело беспрерывно. Сердце иногда частило, а иногда еле стучало, он не вылезал из туалета, а по ночам таращился в потолок в муках бессонницы, сменяемой обеденной сонливостью. Никто его не воспринимал всерьез, и даже брат откровенно насмешничал, называя просто по имени, а не «отец»…

Мне было стыдно. И перед ним: что не даю сыновью любовь в нужной ему мере, и что у меня такой отец: мелкий, серый, ничтожный, не похожий на отцов моих одноклассников.

Впрочем, справедливости ради стоит заметить, что иногда, дойдя в очередной раз до предела в муках от нескончаемых недугов, он срывался на мне, и тогда орал визгливым бабьим голосом, и распускал руки. Но даже тычки его оказывались жалкими, и мне было скорее мерзко в такие минуты, чем страшно и больно.

Я уставился на бабку в ожидании: чего она меня звала? Неожиданно в приоткрытой за бабкиным креслом дверью в ее комнату мелькнула тень. Это было странно: мы находились в квартире втроем: брат еще учился, а мать, как всегда, сидела на ненавистной ей работе.

Бабка, по-видимому, тоже заметила эту тень, потому что покосилась туда и заерзала:

- Оох… суетааа…

- Баб, мне уроки еще доделать… Ты…

- Цыц… - негромко прервала меня бабка. – Сейчас.Сейчас… Вооот…!

Она торжественно подняла вверх указательный палец, и в этот момент на кухне что-то загромыхало, зазвенело.

Я было вскочил, но она яростно стрельнула в меня глазами, протянула другую руку в мою сторону: стоп, сидеть! На лице ее было неописуемое выражение: она явно наслаждалась.

На кухне на несколько секунд стих звон, затем раздалось шарканье, приближающееся к нам, и в зал ввалился отец.

Я вскочил и в ужасе отпрянул. Изо рта несчастного текла кровь, и столько ее я никогда не видел. Кроме того, кровь сочилась из глаз, носа и ушей. Отец хватался густо испачканными кровью руками за горло и за лицо, словно хотел остановить поток темно-алой жидкости. Он хрипел, и это было невероятно, неописуемо жутко.

Отец сделал шаг, другой, повернул голову в мою сторону и, словно почуяв мое присутствие, почти радостно шагнул ко мне, застывшему на месте в ужасе.

- Тттхххыы… - больше он ничего членораздельного не произнес, зато его бульканье и хрипы исторгли из горла фонтаны кровавых брызг.

Они окатили мое лицо, и мне показалось, что мир сжался в крошечный комок, и я в этот комок стремительно лечу, по пути беспрерывно теряя свое тело, атом за атомом. Наверное, еще бы секунда, и я потерял бы сознание.

Но отец сделал еще шаг и рухнул передо мной на колени, а кровь из его рта хлынула уже непрерывным потоком на пол. Я отпрыгнул. Ужас и отвращение окатили меня с головы до ног, я отступал от струйки крови, стремящейся к моей ноге, словно это была лава.

Отец уже лежал вниз лицом, его тщедушное тело подергивалось, но всё слабее и слабее.

Я вспомнил о бабке и перевел глаза на нее.

И отступил еще на шаг.

Она улыбалась во весь рот, при этом не сводила глаз с меня, а не с замершего, наконец-то, тела моего отца. Дверь позади нее была распахнута настежь, и там было темно. Так темно, что ничего не было видно. При этом зал был полон солнечного света.

Я пытался что-то сказать, но не было ни слов, ни сил говорить, и я не стал даже стараться.

До прихода матери я сидел в своей комнате. Я смотрел в раскрытую тетрадь и не шевелился, боясь издать хоть малейший звук, словно бабка не знала о моем присутствии. Она тоже никуда не двинулась, изредка поскрипывая креслом.

Похоронили отца через три дня. Никаких читалок, священников и прочего. Простой гроб с телом моего отца простоял всего утро перед самими похоронами, когда его привезли из морга.

Я искоса поглядывал на бабку. Лицо той походило на маску с застывшей полуулыбкой, которую можно было принять за гримасу скорби. Однако я знал, что скорби там нет…

Она в ответ изредка переводила взгляд на меня, и тогда улыбка ее растягивалась.

Через год моя мать исчезла в неизвестном направлении. Вышла как будто на работу, но вечером не вернулась. На наши расспросы бабка лишь пожимала плечами и хмуро улыбалась себе под нос.

Мы с братом остались с ней наедине.

Глава 7. Домочадцы.

У брата в телефоне был странный голос. Слишком тихий, слишком спокойный.

- Ну как ты там? Нашел?

Ни надрыва, ни ехидства, ни скрытого презрения. Можно было подумать даже, что ему действительно интересно.

- Я-то? – тупо переспросил Игорь. – Да нормально… Нет пока. Ищу…

- И чего? Чего тогда звонишь? Ищи…

- Даа… таак… кхм… Чего, позвонить уже не могу?

- Можешь… - голос брата звучал сонно и апатично. Было видно, что ему всё равно.

- Слушай… А кто на мой диван какое-то барахло накидал?

- Барахло? – брат даже немного оживился. – Да нет там никакого барахла.

- Как нет, когда оно есть. Я же верю своим глазам…

- Зря…

Игорю показалось, или брат там тихо засмеялся?

- А куда бабкины вещи из шкафа делись?

- Никуда. На месте они…

- Блин… Ну как на месте? Я же своими глазами вижу: там пусто. И портрет этот… Я такого фото не помню. Откуда ты его взял?

- Что ты там несешь, идиот? – голос брата звучал отчего-то злобно. - Вещи все на месте, я ничего не трогал. И про какой портрет ты говоришь? Про какое фото? Не делал я никакого фото, вот еще!

Игорь чуть помолчал, затем растерянно переспросил:

- Но кто-то же делал его… Оно в черной рамке…

Брат молчал. Игорь тоже помолчал, прислушиваясь к шуршанию в динамике, не дождавшись реакции брата, переменил тему:

- Слушай… Мы же сто лет не виделись… Может, как-нибудь встретимся? Пока я тут? И ты подъедешь. Поболтаем… Пивка…

- Пивка? – устало вздохнул голос. – Я не пью.

- Нуу… без пивка… потрындим, по-братски… Расскажешь, как хоронил…

- Хоронил? – переспросил брат. – Я? Одурел? Я не хоронил никого.

- Ккак…? – Игорь чуть не подскочил. – А…? Кто… же… тогда… её…?

В смартфоне повисло молчание.

- Алё? – переспросил Игорь почему-то шепотом.

На том конце зашуршали. Что-то там заскрипело, затрещало…

- Алё? Алё…?

Тишина…

- Аллё…

Короткие гудки… Звонок сбросили.

Игорь перенабрал номер.

- Набранный вами номер отключен или находится вне зоны действия сети…

- Что?

Игорь снова перенабрал номер.

- Набранный вами номер не существует…

Игорь несколько минут тупо слушал тонкий монотонный женский голос, пока его снова не сменили короткие гудки.

Молодой человек минут пять тупо смотрел в окно кухни. Затем вернулся в зал, долго смотрел на лежащую лицом вниз фоторамку. Немного походил по залу.

Погода на улице испортилась, солнце сменили тучи, мрачные тени прокрались в родительский дом и попрятались по углам.

Между бабкиным креслом и стеной лежало что-то темное, накрытое грубой тканью. Игорь было шагнул посмотреть, но неожиданно остановился. Его вдруг накрыло невероятно ясное ощущение дежа-вю. Всё это уже было. Пустая мрачная квартира. Бабкино кресло, позади него – нечто… Темное, бесформенное. А он знает, что там…

Там, под тяжелой темно-синей тканью - корзинка, плетеная. Один конец ручки оторван. В корзине – его паровозик. Любимая игрушка. Она пропала много лет назад. Игорю тогда было лет десять. Он искал паровозик везде, но так и не нашел. Подарил игрушку ему отец, и она была ему безумно дорога…

А сейчас там, под тканью, в корзинке – этот самый паровозик. Совсем новенький…

Откуда он это знает?

Игорь хотел было всё-таки шагнуть, посмотреть – прав он или нет… Но… Там, в этом дежа-вю, дальше случалось нечто страшное… Стоило ему лишь коснуться любимой пропавшей игрушки, как… Что-то происходило…

То, чего он не хотел…

Игорь поспешно вошел в бабкину комнату. Сел на диван, покрутил в руках кирпич плотно перетянутых журналов. Фигня какая-то.

Он пересел за туалетный столик. Слева и справа - по ящичку.

Правый открылся легко. Внутри был хлам. Мусор, какие-то опилки, гвоздики, неожиданно компас. Это был компас брата, ему подарили в школе, на двадцать третье девчонки, и брат компасом очень дорожил. Почему он сейчас у бабки?

А вот левый ящик оказался заперт. Хмм… Странно. От кого бабка его запирала? Если жила девять лет одна?

Металлическая ручка расчески легко вошла в зазор между ящиком и крышкой, раздался громкий хруст, маленький замочек выломился наружу, открывая внутренности.

Только бумаги… Чего тогда бабка их закрыла?

Игорь достал всю небрежно наваленную охапку. Какие-то документы. Старые, пожухлые, замызганные…

О, свидетельство о смерти… Еще одно… Еще…

Игорь рассеянно пробежал глазами первый же документ, машинально переложил в другую руку.

Затем до его разума дошло значение напечатанного…

Игорь похолодел.

Глава 8. С ума сошедший дом.

В свидетельстве были указаны фамилия, имя и отчество брата, его год и место рождения.

Ниже - дата смерти. Почти десять лет назад. Август. Место смерти – этот город.

Этого не может быть. Просто не может быть. Наверное, подделка.

В июле того года брат подал документы в техникум, в другом городе, переехал в него и поселился в общежитии. Закончил, устроился там же на работу, через два года женился на местной, живет семьей. Хотя никогда о ней не говорит. Звонит Игорю периодически. Да, нечасто, но… звонит…

Игорь вспомнил голос брата в смартфоне. Тихий, спокойный… Слишком тихий…

Он снова покрутил в руке свидетельство. На обратной стороне коряво, дрожащей рукой нарисованы символы, такие же, как на обратной стороне бабкиного фотопортрета.

Но…

Игорь задумался. Бабка их всех ненавидела, это правда. Могла ли она желать смерти брата? Наверняка! Радовалась бы? Вероятнее всего. Она не простила брату отъезд, как, скорее всего, не простила и его, Игоря, отъезд в областной центр. Говорила часто, когда Игорь вспоминал о брате: замолчи, он для нас умер… Созванивался Игорь с ним в те времена лишь во время отсутствия бабки…

Зачем ей поддельное свидетельство о смерти?

Игорь вернулся к бумагам. Еще свидетельство. На отца. Следующее – на мать? Откуда???

Следом шло свидетельство о смерти самой бабки.

Игорь вчитался в него и онемел. Если верить этому заполненному официальному бланку, похожему на подлинный, бабка умерла восемь лет назад.

Черт!

Игорь торопливо просмотрел оставшиеся документы. Чеки, квитанции, на гроб, на поминки… Всё…

На секунду Игорю показалось, что среди бумаг он найдет и собственное свидетельство, однако…

Пронесло…

Нет, нет, нет… Это розыгрыш, фейк! Ну, правда! Фигня какая-то…

Он почувствовал, как в голове всё поплыло…

Может, он сходит с ума?

Он не мог сидеть тут просто так. Квартира давила на него, угнетала, пылью, серостью, гнилым запахом, заброшенностью…

Игорь отбросил документы, которое до сих пор комкал в руке, с трудом поднялся, подавляя тошноту, пошел в прихожую, тяжело ступая. Уехать бы! Прямо сейчас… Бросить всё! Эти поиски, это «прощание» с прошлым, попытка «закрыть гештальт»…

Каждый шаг к выходу давался с трудом. В голову ударила странная муть, вдавившая ее в плечи, тошнота в желудке усилилась, ноги дрожали. Перед глазами замелькали искры, всё вокруг начинало вращаться, ускоряясь…

- Ин…сульт… - прошептал Игорь и, так и не дотянувшись до ручки двери, осел в прихожей, завалился набок.

Темнота поглотила его.

*************************

Игорь медленно поднял тяжелые веки.

Сколько он так пролежал: на грязном холодном полу в прихожей?

Тело болело всё: от затылка и висков, в которых туго пульсировала кровь, до явственно дрожавших пальцев ног.

Игорь с трудом поднялся и поплелся в зал.

Было довольно темно. Часы показывали десятый час. Желтоватый, тусклый свет люстры, а точнее, единственной лампочки в ее абажуре, смутно лежал на столе, над которым жужжали мухи, на выцветшем затертом паласе, на покосившемся шкафу, на серых обоях, на лице бабки, с торжествующей усмешкой косившей на Игоря свои безумные глаза…

Игорь уже лениво удивился тому, что кто-то включил свет, одновременно отметил машинально, что люстра висит не на крючке, а прямо на проводах, а вот на крючке затянут узел веревки, конец которой оборван и распушен… А он и не обратил внимания… Ну да – кто рассматривает потолок?

Да и потолок… Он был растрескавшийся, с вывалившимися кусками побелки. Трещины с потолка спускались к стенам, на которых кое-где свисали отставшие куски обоев, те, в свою очередь, покрывала черная плесень, а выше – лохматы паутины.

Казалось, он пролежал не минуты и часы, а годы, и даже десятилетия, и в родительском доме всё успело разрушиться, покрыться печатью тлена.

Но Игорь сейчас даже не пытался вникнуть во все эти странности.

Он постепенно приходил в себя. Сердце успокаивалось, дрожь отступала, в груди и в желудке горело всё меньше и меньше… Однако взамен тело наполняла пустота и усталость. Какая-то невероятная усталость, которая копилась не годами, а десятилетиями…

Ужасно хотелось прилечь, прикрыть, наконец-то, глаза, в которые насыпали песка, и которые не закрывались лишь благодаря неимоверным усилиям Игоря.

Страх тоже присутствовал, но пока на заднем фоне, слабо, в ожидании подходящего момента.

Ему бы поспать…

Где лечь?

В комнате Игоря диван был завален одеждой. Из спальных мест оставалась лишь кровать бабки.

Ох, как же неохота на нее… Но выбирать не приходилось… Ему бы ночь переждать, придти в себя, ну а там… Завтра его уже тут не будет…

Игорь отбросил на пол злосчастную связку журналов, рванул покрывало, под которым обнаружилось сложенное вдвое одеяло – так складывала его только бабка – прямо в одежде залез под него…

Едва голова коснулась маленькой, продавленной за десятки лет бабкой подушечки, веки Игоря смежились…

Дурманящая дремота принялась подниматься от оцепеневших ног вверх, к груди, к голове.

Последним усилием воли мужчина раскрыл глаза. Возле кровати, в паре шагов, стоял мальчик. Игорь не видел в сумерках его лица, но понял, что мальчик всматривается в него. За мальчиком серой тенью маячила бабка. Ни сил, ни желания удивиться, а тем более что-то сказать, не оставалось, и Игорь с наслаждением отпустил веки, они сомкнулись, погрузив его в темноту небытия.

Глава 9. Сон?

Я просыпаюсь.

Некоторое время лежу с закрытыми глазами, прислушиваясь и пытаясь понять, где я? Затем открываю глаза, вижу темноту.

Ночь?

Я на своем диване, вот, слева стена, на ней небольшой ковер. Он колючий, его купил отец, чтобы мне было не так холодно прижиматься к стене. Но я не прижимаюсь к ковру, потому что он колется…

Я дома. В своей комнате.

Ночь? Почему темно? Что сейчас за время? День недели, время года…? Сколько мне? Бессердечная память угрюмо молчит.

Глаза очень медленно привыкают к темноте, я начинаю различать свой стол для уроков, шкаф. Рядом со шкафом, прямо на стене, на уровне головы стоящего человека – два пятнышка света. Мне они напоминают глаза. Они ничего не освещают, наоборот, тьма вокруг них гуще. Я вглядываюсь в пятна, но они, неожиданно качнувшись, уплывают куда-то назад, в темноту позади. Теперь я вижу: там, где были пятнышки света, что-то висит. Не картина, не фото… небольшой прямоугольник, чуть больше ладони. Внезапно, по какому-то наитию, я узнаю икону, бабкину икону, которую и видел-то всего раза два. Но теперь я почти уверен, что это она, и даже ухитряюсь в сумраке различить человеческую фигуру на серой доске.

Это сон – пронзает меня радостная мысль. Всего лишь сон! Поэтому я ничего и не понимаю. Поэтому глаза, поэтому икона… И время… Какое во сне время…

Я прислушиваюсь к тишине за пределами моей комнаты. Это не совсем тишина. Как и тьма, тишина очень медленно, но неуклонно рассеивается, добавляя звуки, которые я могу, благодаря сонным возможностям, узнавать.

Брат. Спит на своем диване в зале. Сопит и шмыгает во сне носом.

Бабка за стеной. Хотя дверь в ее комнату, как всегда, плотно закрыта, я слышу ее. Она не спит. Шепчет что-то. Не слова, я бы их разобрал, в этом сне я всё могу. Нет, она опять молится. Сидит на своей кровати, руки шарят по кресту, ощупывая и поглаживая металл. Ее горло издает шипение и щелкающие звуки, напоминающие скорее стрекотание кузнечика, чем человеческий голос.

Даже во сне мне становится страшно. А вдруг она и в сон может придти?

Бабка страшная. Другие дети говорят, что их бабушки – самые добрые, всё позволяют, балуют, разрешают то, что запрещают родители. Разве так бывает? Моя бабка не такая. Я привык к тому, что она ненавидит нас с братом. Я помню, как она презирала моего отца, до самой его смерти, как снисходительно-равнодушна была к матери. Когда та ушла, я очень на нее разозлился, но… В душе я ее понимал. Я бы тоже ушел, если б мог. Но почему она не взяла нас с братом? Не знаю…

Бабка всегда была главой семьи. Нашим тираном… Чудовищем. Даже внешне она страшная. Улыбается только если мне больно и плохо… Она угнетает меня, да и брата. И словом, и наказанием, всегда несправедливыми, жестокими, обидными.

Таким же страшным для меня является мой родной дом.

Иногда в нашем дома появляется кто-то. Чужой. Я слышу, как этот кто-то ночью ходит по квартире, заглядывает во все комнаты, подходит ко всем и стоит… Долго стоит. И смотрит. А потом садится в бабкино кресло, и сидит. Сидит и чуть стрекочет… как кузнечик… А может, это только сны?

Как сейчас?

Мне внезапно хочется встать. Тьма уже превратилась в сумрак, я вижу так, как будто всё вокруг на старой пленке.

Ведь если я сплю, ничего со мной не случится?

Я медленно выползаю из-под одеяла, готовый мгновенно нырнуть обратно.

Выхожу из своей комнаты. В зале нет ни брата, ни дивана, на котором он обычно спит. На этом месте пусто. Но я же до сих пор слышу, как он дышит во сне и изредка шмыгает носом? Мне страшно, но недолго: я напоминаю себе, что это лишь сон: серый и тягучий.

Ближе к окну, возле бабкиного кресла – раздвинутый стол-раскладушка, накрытый скатертью, а на скатерти – почему-то одна-единственная тарелка, грязная, с остатками еды. Я машинально беру ее в руки: еда еще свежая, пахнет приятно. У меня сводит от голода живот…

На кухне что-то звякает, там открывается холодильник, выпуская в мой сонный мир вспышку света. Я вздрагиваю, и тарелка летит на палас, грохочет и разлетается на мелкие осколки.

Звуки на кухне обрываются.

От неожиданности я отступаю к бабкиному креслу, натыкаюсь на что-то возле него, едва и сам не падаю, но успеваю сесть на подлокотник. Там, возле кресла – что-то тяжелое и темное. Всё вокруг серое, но там серость – самая густая. Я протягиваю руку и касаюсь этого сгустка темноты. Она имеет ощущение ткани. Я тяну ее вверх, обнажая плетеную полукруглую бабкину корзинку, с оторванной с одной стороны ручкой.

В корзинке что-то лежит. Разноцветное. Знакомое, смутно-смутно…

Я сажусь на корточки и достаю свой паровозик. Он сделан из деревянных кубиков, цилиндров и шаров. Это мой давно пропавший паровозик…

Даа, это же сон… Здесь можно увидеть всё что угодно. И кого угодно, даже мать. И отца, хотя он давным-давно мертв. А может, и мать мертва… я не знаю…

Но родители не появляются, зато бабкина дверь распахивается и из нее стремительным шагом выходит мужчина. Он, шатаясь, идет в прихожую, не замечая меня. Мужчина еще молод, высок и худ, лица его я не могу разглядеть, как ни стараюсь.

Я испуганно вжимаюсь с боковушку бабкиного кресла. В прихожей мужчина стонет и сползает по стене на пол. Он недолго стонет, затем замолкает…

Мне не хочется такого сна. Но я не знаю, как выйти из него. Проснуться… или посмотреть другой… Где есть краски, а не серость, где природа, а не застарелые, до тошноты надоевшие стены.

Дверь в бабкину комнату открыта, и я заглядываю туда. На кровати никого. Куда она делась? А… сон же…

- Сссуетааа…

Голос звучит с кухни. Вот, значит, где она. Это бабка шарила по холодильнику…

Я плетусь на ее зов. Она сидит за столом, как всегда прямая и прямоугольная, как транспортир. Бабка что-то торопливо жует, хватая еду с тарелок и блюд, расставленных на столе.

- Суета! – зовет она меня и машет рукой с вилкой, на которую нацеплен кусочек запеченной куриной ножки, - иди сюда.

Я нехотя приближаюсь. Бабка не прекращает есть, и мне передается ее страшный аппетит, в животе образуется черная дыра, способная поглотить всё, что угодно. Но бабка не предлагает мне присоединиться к своему пиру, лишь тыкает вилкой в направлении лежащей на углу стола иконы. Той самой иконы, которая еще недавно висела на стене моей комнаты. На иконе – крест.

- Найди! Найди их! – бормочет бабка, кивая на два предмета.

- Ккак… найди…? – я растерян. – Вот же они!

- Идиооот… - шипит бабка. Повторяет, словно я полный дебил: - Найди! Их!

- Да ладно, ладно… - шепчу я себе под нос, протягиваю руки к кресту, но бабка неожиданно в ярости кричит:

- Куда??? Не тронь! Пошел вон, паршивец! Иди лучше ко мне, попрощайся!!!

- С… кем…? – я отступаю, пока бабка снова тычет в меня курицей на вилке и неожиданно улыбается, так, как умеет улыбаться только она: с ехидной издевкой.

Я покидаю кухню, возвращаюсь в зал. Сон уже начал утомлять меня, и мне хочется…

Внезапно я замечаю висящее тело. Оно висит на веревке, привязанной к люстре. Кто это – понять невозможно, тело закутано в темную ткань, и я могу различить лишь очертания человеческого тела…

Теперь мне страшно по-настоящему. Я обхожу повешенного стороной, спиной вхожу в бабкину комнату.

Оборачиваюсь.

На кровати лежит мужчина. Я узнаю по его одежде: это тот самый, который выходил из этой самой комнаты минуту назад, и упал в прихожей. Но теперь мужчина лежит на боку, он полностью расслаблен, или устал, или ему нехорошо. Глаза мужчины, секунду назад еще закрытые, с трудом, с дрожанием век, медленно открываются. Он мутным взглядом осматривает меня.

Затем по его телу бежит волна судороги, достигает головы. Глаза на мгновение раскрываются широко-широко, в них мелькает ужас.

Человек застывает. Мертвые глаза смотрят на меня.

- Ну вот… - я оборачиваюсь. За спиной стоит бабка. Она с жадностью рассматривает тело на собственном диване. – Наконец-то…Ты умер. Теперь ты мой.

Я оборачиваюсь к мужчине на диване.

Но там нет мужчины.

Теперь там лежит мертвый мальчик.

У него мое лицо.

Глава 10. Дом, милый дом!

Игорь проснулся разбитым.

В памяти крутился странный сон. Только похож он был не на сон, а на очень старое, давно забытое, но теперь всплывшее из глубин подсознания воспоминание. Вроде бы давно, в далеком детстве он что-то такое видел… Странное… Страшное… Разум в ужасе стер произошедшее, но не до конца. Словно на куске доски рисунок, расплывшийся в пятна, издалека складывающиеся в жуткую фигуру…

Он долго лежал, не шевелясь, не чувствуя ни рук, ни ног, ни сердца: всё стало ватным. Как ни странно, не было ни голода, ни жажды, хотя во рту пересохло и глотку драло.

Свет в окне был серым, и сказать, какое сейчас время суток, было трудно. Безрадостная, беспроглядная серость и уныние.

Игорь попытался вспомнить что-то до сна, то, что случилось вчера. Какие-то обрывки, ужасные, вспышками, яркими пятнами, жгущими мозги…

Он искал бабкины вещи. Но так ничего и не нашел. Точнее, нашел, только… Что-то еще… То, о чем и вспоминать не хотелось…

Игорь слабыми, дрожащими руками отбросил покрывало, медленно, с натугой сел. Голова постепенно прояснялась.

Он был в трусах. Когда успел раздеться?

Брюки и футболка висели на спинке стула. На сиденье лежали носки. Так одежду складывала бабка: аккуратно, не комкая, а наоборот, разглаживая своими длинными мосластыми пальцами.

Вроде ее здесь и нет, но присутствие чувствовалось в каждой вещи, в каждой мелочи, в запахе, и даже в странных звуках, напоминающих бабкины шепталки-молитвы.

Игорь оделся, вышел в зал.

Стол посреди комнаты был накрыт скатертью. Даже цвет ее разобрать было трудно из-за слоя серой пыли. Когда она успела покрыть всё: эту скатерть, стены, шкафы, бабкино кресло… Казалось, что со вчерашнего дня прошла не ночь, а много лет.

Единственным предметом, на котором пыли не было, оказался бабкин портрет. Она улыбалась. Торжествующе-снисходительно, как умела только она…

Игорь угрюмо смотрел на бабкину радость, затем отвернулся и поплелся на кухню. Перекусит и домой. Всё к черту…

В холодильнике было пусто. Он и включен в розетку не был, вилка валялась под ногами. Куда всё делось-то?

Игорь растерянно покрутился по кухне. В принципе, он и есть-то не хочет…

К черту! Надо валить.

Едва он вошел в прихожую, к горлу подкатила тошнота, голову сдавило обручем. Игорь машинально отступил, шаг, другой… Полегчало… Снова вперед, и снова на голову навалилась тяжесть, а все суставы принялись выворачиваться…

Он не мог выйти! Вот что! Вот в чем дело!

Но… Как ему уйти?

Окна оказались закрыты намертво, ни одно стекло даже не дрогнуло от брошенного в него предмета. Телефон не включался и попросту превратился в маленький плоский кирпичик.

Он кричал. Сильно, истошно. Даже охрип. Потом плакал. Истерика пошла на спад нескоро… Потом сидел на бабкиной кровати, тупо уставившись на валяющуюся перед ним на полу связку журналов.

Машинально взял ее в руку, на автомате разрезал бабкиными маникюрными ножницами ее капроновые колготки, перетягивающие стопку.

Журналы были только сверху и снизу пачки. Они прятали под собой картонную коробку, в которой лежала икона, точно по размеру коробки, и тот самый крест.

Игорь осторожно взял крест в руку. Выглядел тот действительно тяжелым, однако на деле оказался легким, словно склеенным из бумаги. Темно-желтый, лакированный, он матово блестел в скупом сером свете из грязного окна.

Едва он коснулся иконы, в зале зазвонил телефон

Откуда там телефон? Не было там никакого телефона.

Но телефон был, он стоял на столе и звонил давно забытым дребезжащим звуком.

Игорь приблизился к аппарату, когда-то белоснежному и новенькому, а теперь покрытому желтыми пятнами старости. Звук не умолкал, он звучал с какой-то злобной настойчивостью.

Игорь взял трубку и поднес к уху.

- Дддаа???

Пару секунд в микрофоне что-то хрипело и шипело, затем шум мгновенно пропал, как отключился.

- Оох… Сссуетаа…

У Игоря глаза полезли на лоб, а рука, сжавшая трубку до побелевших костяшек пальцев, задрожала.

- Нашшшшёл… Как и приказала…

Это было злорадство?

- Баб… Но ты… ты… умерла?

- Щенок… я давно умерла… А ты и не знал. Все мы умерли. Но это ничего не значит, Суета…

- Не знал… - шепотом повторил Игорь. – Мне… всё равно…

- Посмотрим, - захихикала бабка. – Нам с тобой… долго… вместе…

- Старая карга, - тихо сказал Игорь в трубку. – Я ненавижу тебя. Всегда ненавидел. Ты меня… Ты всю жизнь… ненавидела… ты… всю жизнь… испортила…

С каждым словом Игоря смех в трубке становился всё громче… Пока не заглушил голос мужчины.

- Ненавидела! – смеялась и кричала бабка. – Ненавидела! Всех вас! Мне наследница нужна была… А вы – одни мужики, самцы, отребье, на что вы мне. А мать твоя, идиотка, отказалась силу мою брать, сгинуть предпочла. И рожать девку отказалась, тайком трубы перевязала, тварь. Отпустила я ее, но с одним условием…

Наступила тишина. Такая плотная и давящая тишина, что Игорь задохнулся в ужасе. Он не хотел слушать это мерзкое чудовище, эту мучительницу вечную свою. И то, что сейчас она скажет, слышать и знать не хотел.

- Что тебя она мне отдаст, - сказала бабка торжественно. – Нужна мне светлая душа. Ни отец твой подлый, которого я на твоих глазах сдохнуть заставила, ни братик твой, предатель, висельник… Ты. Ты!

- Отпусти меня, - тихо попросил Игорь. – Баб, умоляю…

На том конце наступило молчание. Затем голос хмыкнул.

- Умоляешь…? – голос сделался ядовитым, - но как же тогда бабушка твоя одна останется? Не любишь ты бабушку? Не уважаешь???

Она снова гадко захихикала.

- Мой ты. Навсегда мой! – яростно проревела она в трубку.

- Тогда я умру, - тихо процедил Игорь. – Прямо сейчас. Твоими же ножницами вену на шее перережу, как брат, уйду. Хоть так…

Бабка снова расхохоталась.

- Так ты не понял еще? Не понял???

Игорь опешил. Трубка выскочила из его дрожащей руки, смех в ней стих, раздались короткие гудки.

Мужчина схватил себя рукой за запястье, пытаясь нащупать пульс. Тот никак не ухватывался, никак, никак!!! Тогда он приложил руку к груди, но биенье сердца, вероятно, было слишком слабым?

А еще он не чувствовал ни голода, ни жажды, ни холода, ни тепла. Только пустоту в теле, полную огромную, бесконечную пустоту.

- Нет… Неее… Не! Ааааааааааааааааааааааа!!!!

Игорю показалось, что у него перехватило дыхание, что он задыхается, ему так нужна хоть капля воздуха… Всего капля!!! Он схватился за горло, упал на колени, пытаясь протолкнуть в горло эту каплю. Он же сейчас задохнется, задохнется, задохнется… вот… вот сейчас!!!

Но он не задохнулся.

Потому что теперь больше и не дышал…