Ревность

Глава 1

В кафе было шумно. Звон чашек, сдержанный гул голосов, шипение кофемашины — фон, на котором слова обретали странную, почти театральную отчетливость.

Света машинально помешивала ложкой в чашке с остывающим капучино, рисуя по пенке коричневые завитки. Егор сидел напротив, рассказывая что-то смешное про своего нового начальника. Он жестикулировал, улыбался, но его глаза, темные и слишком внимательные, неотрывно следили за ней. Не за реакцией, а именно за ней: за движением руки, за взмахом ресниц, за тем, как она откинула прядь волос за ухо.

Они дружили. Ну, как дружили… Он был другом ее мужа, Коли. Света всегда чувствовала его особенное отношение — чуть более долгие взгляды, чуть более внимательные комплименты, готовность помочь с тем, о чем она даже не просила. Но она списывала это на особенность характера.

Егор был одинок, замкнут, друзей, кроме Николая, не имел. Она, Света, стала для него чем-то вроде сестры, солнца в его, как ей казалось, довольно мрачной жизни. Она старалась быть теплее, добрее, подкармливала пирогами, когда он заходил «к Коле», спрашивала о делах. И вот сегодня он позвал ее «просто выпить кофе».

«Надо поговорить», — сказал он по телефону, и в его голосе прозвучала неуловимая тревога.

— …и он такой красный, как рак, — закончил Егор свою историю. Света вежливо улыбнулась.

— Бедный ты наш. Над тобой все начальники издеваются.

— Не все, — сказал он вдруг тихо, и шум кафе словно отступил, образовав вокруг их столика пузырь звенящей тишины. — Со мной вообще редко кто церемонится. Только ты.

— Ну что ты, — смутилась Света, отхлебнула кофе. — Я просто…

— Ты просто другая, — перебил он. Его пальцы сжимали свою крошечную чашку эспрессо так, что костяшки побелели. — Ты не представляешь, какая ты. Добрая. Настоящая. Ты… Ты светлая. В прямом и переносном смысле.

Он замолчал, глотнул воздуха, словно собираясь с силами. Света почувствовала неладное. Ее внутренний компас, обычно такой надежный, забеспокоился.

— Егор, может, тебе плохо? Ты какой-то…

— Я люблю тебя, — выпалил он.

Слова прозвучали резко, громко, как выстрел. Пара за соседним столиком на мгновение обернулась.

— Я влюблен в тебя уже три года.

Света застыла. Не от смущения или радости. От леденящего, неловкого ужаса. Все сложилось в мгновение ока: эти взгляды, эта навязчивая забота, эти «случайные» встречи у магазина. Это была не дружба. Это была осада. И она, дура, сама подкармливала осаждающего.

Она медленно поставила чашку на блюдце.

— Егор, — голос ее звучал ровно. Но внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. — Я очень тебе признательна. И я ценю нашу дружбу. Но у меня есть муж. Я люблю Николая. Только его.

Лицо Егора исказилось. Не печалью, нет. Что-то промелькнуло в его глазах — быстрое, острое, как лезвие. Но он тут же взял себя в руки, опустил взгляд.

— Я знаю. Просто… не мог больше молчать. Это давило.

— Тебе нельзя думать обо мне в таком ключе, — продолжала Света, стараясь вложить в слова всю возможную теплоту, чтобы не ранить. — Ты — лучший друг Коли, почти член семьи. Так и должно остаться.

Он ничего не ответил, лишь кивнул, уставившись в стол. Света украдкой взглянула на часы.

— Мне пора, — сказала она, поднимаясь. — Надо приготовить ужин для Коли.

Он снова кивнул. Она накинула пальто, взяла сумку.

— Пока, Егор. И… пожалуйста, не мучай себя. Все будет хорошо. Встретишь свою любовь.

Она вышла на холодный вечерний воздух, глубоко вздохнула. Тревога не уходила, а лишь тяжелым грузом опустилась на дно желудка. Что-то было не так. Не в его признании — это была лишь неприятная неожиданность.

Она обернулась, уже почти у перекрестка. Через стекло витрины она увидела его силуэт. Он не шевелился, сидя за столом. И даже на таком расстоянии его поза казалась неестественно напряженной, скульптурной.

***

Егор сидел, не двигаясь. Его эспрессо остыл, превратившись в горькую черную жижу. В ушах стоял звон.

«Я люблю Николая. Только его».

Каждое слово падало, как молот, забивая гвоздь в крышку гроба его надежд. Он столько лет терпел, выжидал, был рядом. Помогал им с ремонтом, возил их на дачу, выслушивал Колю, когда тот жаловался на работу. Все ради того, чтобы быть ближе к ней. Чтобы она увидела, какой он надежный. Какой преданный. А она… Она смотрела на него сверху вниз со своей глупой, снисходительной добротой.

«Друг. Член семьи».

Он ненавидел эти слова. Семья. У них была своя семья. Своя крепость. А он — снаружи. Вечный третий лишний.

Злость поднималась из самого нутра, горячая, сладкая, удушающая. Она отвергла его. Сейчас мчится домой, к своему Николаю. Будет готовить ему ужин, смеяться, целовать его. А он, Егор, так и останется сидеть здесь, в этом проклятом кафе, со своим одиночеством.

Нет. Так не пойдет. Если он не может ее иметь, то и у Николая ее не будет. Он не достоин. Никто не достоин. Особенно этот самодовольный болван Коля, который даже не замечал, какое сокровище рядом, и вечно был чем-то недоволен.

Егор вытащил телефон. Палец дрожал, но не от волнения, а от адреналина, от ясности, которая вдруг наступила. Он нашел номер.

— Привет, дружище.

— Егор? Что-то случилось? — Голос Николая был обычным, усталым.

— Да нет, мелочь. Только что со Светой сидели, кофе пили. Она, наверное, уже домой поехала, я задержался. Так, просто поболтали.

На другом конце провода наступила короткая пауза.

— Со Светой? — спросил Николай, и в его голосе впервые появилась какая-то иная нота. — А о чем разговаривали?

— Да ни о чем, — быстро ответил Егор. — Просто встретились случайно, я предложил выпить кофе. Она такая… оживленная сегодня была. Хорошо выглядела, кстати. Ладно, не буду отвлекать, знаю, ты устал. Пока.

Он положил трубку, не дав Николаю ничего сказать. Смысл был не в словах, а в факте.

«Был со Светой. Посидели, попили кофе».

Ровно столько, чтобы в голове у ревнивого, неуверенного в себе Николая зашевелились черви сомнений. Егор позволил себе улыбнуться. Холодной, тонкой улыбкой. Игра началась.

***

Света, переодевшись в домашние мягкие штаны и просторную футболку, возилась на кухне. Руки сами делали свое дело — лепили котлеты, — но мысли были там, в кафе. Признание Егора было похоже на вывернутую наизнанку перчатку — внутри оказалась колючая, неприятная изнанка. Она решила не говорить Коле об этом. Зачем? Только поссорит мужчин. Егор успокоится, остынет. Надо будет просто держать дистанцию. Все наладится.

Ключ щелкнул в замке. Света обернулась.

— Наконец-то! Ужин почти готов…

Николай вошел на кухню. Он не снимал куртку. Лицо было бледным, губы плотно сжаты. Он смотрел на нее не как муж, вернувшийся к жене, а как следователь на допросе.

— Где была? — спросил он.

Сердце Светы дрогнуло.

— Дома. Готовила… — она запнулась, увидев его взгляд. — Что случилось?

— Егор звонил. Говорит, вы с ним в кафе сидели, кофе пили. «Болтали».

— Да. Он позвал. Сказал, надо поговорить. Я думала, у него проблемы. Я же не знала, что…

— Знать что? Что мой лучший друг тайком встречается с моей женой? — Николай кричал теперь, его лицо исказилось гневом. — Это как, Свет? Это что за новые правила?

— Мы не «встречались»! — вспылила она, страх сменился обидой. — Он позвал меня как друга!

Николай тяжело дышал. Он снял куртку, швырнул ее на стул. Казалось, гнев немного отступил.

— И больше ты с ним не увидишься, — сказал он уже без крика, но с непререкаемой твердостью. — Ни в каком кафе. Нигде. Поняла?

— Да он мне и не интересен! — воскликнула Света, подходя к нему. Она взяла его руки, холодные и крупные, в свои. — Коля, я люблю тебя. Только тебя. С самого начала и навсегда.

Николай смотрел на ее лицо, в ее синие, полные искренности глаза. Он хотел верить. Очень хотел. Ревность — чудовище с тонким слухом — шептала, что она слишком красиво все рассказывает. Но он устал. Устал от сомнений, от работы, от всего. Он потянул ее к себе, прижал голову к плечу.

— Ладно, прости, что накричал. Просто… Он одинок. А ты знаешь, что я ревнивый.

Он поужинал почти молча. Света болтала о пустяках, стараясь вернуть все в нормальное русло.

***

На следующий день Света увидела на телефоне три пропущенных вызова от Егора и сообщение:

«Свет, давай сходим попить кофе. Как друзья».

Она не стала отвечать. Через полчаса телефон снова завибрировал. Она взяла трубку.

— Почему не отвечаешь?

— А зачем? Чтобы ты снова рассказал Коли?

— Ты не понимаешь! — его голос звучал сдавленно, почти истерично. — Встреться со мной, пожалуйста! Хотя бы на пять минут в том же кафе!

— Нет, Егор. Коля запретил мне с тобой видеться. И ты сам в этом виноват. Прощай.

Она положила трубку и заблокировала его номер.

***

Егор стоял у окна в своей пустой, безликой квартире. Телефон был зажат в белой от злости руке. Она отвергла его. Снова. И еще и посмела бросить трубку. Он чувствовал, как яд бессильной ярости разливается по венам.

— Сама напросилась! — прошептал он, набирая номер друга.

— Коля! — крикнул он в трубку, делая голос прерывистым, испуганным. — Братан, я только что… я еле вырвался!

— Что такое? — Николай говорил громко, за спиной у него грохотала техника.

— Я только что выбежал из твоей квартиры! Из твоей, понимаешь?! Она… Света… позвонила, сказала, что плохо, что голова болит. Я примчался… а она… — он сделал драматическую паузу, наслаждаясь картиной, которая сейчас будет рисоваться в воспаленном мозгу друга. — Она в одном халате, Коля! Говорит, что любит меня, что ты ее не понимаешь, что она давно ко мне неравнодушна! Кинулась на шею, целовать пыталась! Я оттолкнул её и сбежал! Не знал, что она такая… Я, как верный друг, обязан был тебе об этом рассказать! Но жить с такой женой… Да она, наверное, уже тебе изменяла, кто знает с кем!

Он говорил быстро, сбивчиво, вкладывая в слова весь свой накопленный годами актерский талант ненавистника. И слушал тяжелое, хриплое дыхание в трубке. Не было ни вопросов, ни крика. Только это дыхание — ровное, мерное, как у зверя перед прыжком.

— Коля? Ты меня слышишь?

В ответ раздались короткие гудки. Николай положил трубку.

Егор сел на стул. Теперь он сделал все. Посадил червячка в самое сердце. Остальное доделает ревность, гордость и тупая, животная ярость. Он представил себе вечер в их квартире. Представил ярко, в деталях. И впервые за долгое время он почувствовал что-то вроде удовлетворения.

***

Света накрывала на стол. Котлеты, пюре, салат. Все, как он любит. Она решила: сегодня расскажет о признании Егора. Спокойно, без эмоций. Покажет сообщения. Попросит его порвать с Егором. Их семья дороже какой-то больной дружбы.

Дверь открылась не в семь, как обычно, а в шесть. Николай вошел. Он был бледен, как полотно. Глаза — красные, в них не было ни капли усталости, только пустота, а за ней — бушующее море чего-то нечеловеческого. Он не снял обувь, прошел в прихожей грязными ботинками по чистому полу.

— Коля, что… — Света не успела закончить.

Удар был стремительным, тяжёлым. Она отлетела к столу, задев тарелку. Хрустальный звон разбитой посуды смешался с звоном в ушах. Боль, острая и жгучая, разлилась по щеке.

— Дрянь! — закричал он. — Грязная, лживая! Егор все рассказал! Как ты его заманила! Как ты бросалась на него! Говорила, что любишь! Ты что, думала, я не узнаю?!

Света прижала ладонь к распухающей щеке. В глазах стояли слезы от боли и ужаса. Он поверил. Поверил Егору.

— Он врет! — выкрикнула она, с трудом поднимаясь. Кровь солоноватым привкусом выступила на губах. — Коля, он мне признался в любви, я отказала, и теперь он мстит! Он хочет разрушить нашу семью! Он сумасшедший!

— Молчать! — рявкнул Николай, делая шаг к ней. — Ты еще и моего друга, самого верного человека, сумасшедшим называешь? Я с ним с детства! Он никогда мне не врал! А ты… ты всегда улыбалась ему…

— Я люблю тебя, — шептала Света. Ее сердце бешено колотилось, инстинкт самосохранения кричал об опасности. — Только тебя. Никогда не изменяла. Никогда даже не думала. Это он, Егор, он все придумал…

Но Николай уже не слушал. Он метался по маленькой кухне, как раненый зверь в клетке. Его взгляд упал на дверь в гостиную. Он рванул туда. Света, надеясь достучаться, пошла за ним.

— Коля, пожалуйста, одумайся! Посмотри на меня! Я твоя жена!

Он стоял посреди гостиной, спиной к ней. Его плечи тяжело ходили ходуном. Потом он медленно обернулся. В его руке была тяжелая стеклянная пепельница, массивная, граненая.

В его глазах не было ничего человеческого. Только ярость, подпитанная ядом чужой лжи и собственной неуверенности.

— Ты мне не жена, — прошипел он. — Ты — тварь.

Света замерла. Она увидела движение его руки. Замах. Мир замедлился. Она увидела каждую грань пепельницы, поймавшую отсвет торшера. Увидела искаженное лицо мужа.

Удар пришелся в висок. Света, мягко, как подкошенный колос, упала на пол. Ее светлые волосы раскинулись веером на темно-бордовом ковре.

Глава 2

Николай убил жену. В тот момент, когда солнце, пробиваясь сквозь кружевные занавески их гостиной, выхватывало из воздуха медленно кружащиеся пылинки, словно золотую мишуру. Он сделал это не в порыве ярости, а с ледяной, методичной точностью. Один удар тяжёлой хрустальной пепельницей, подаренной ей же. Света даже не вскрикнула. Просто странно, по-кукольному сползла на персидский ковёр, который они вместе купили в Турции.

Ревность, превратившая любовь в едкую, ядовитую субстанцию, вдруг испарилась. Осталась только тишина. Гулкая, абсолютная, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов в прихожей.

Он действовал, как во сне. Выкурил сигарету, глядя на её тело. Потом закутал в ковёр Свету. Она была лёгкой, невесомой. Дождался поздней ночи, сидя за телевизором. После поднял ковёр и вынес на улицу. Открыл багажник и заснул жену туда. Вернулся. Тщательно протёр все поверхности в гостиной, чтобы от неё не осталось и следа.

Ночь выдалась безлунной. Лес, куда он свернул с трассы, был не живописной рощей, а мрачным, подступающим к самой обочине частоколом чёрных стволов. Николай заглушил двигатель. Тишина, навалившаяся на него, была плотнее, чем в доме. Он вытащил из багажника Свету и лопату.

Нес тело вглубь леса минут двадцать. Ноги вязли в подушке из хвои и гниющих листьев. Воздух пах сыростью и грибным разложением. Наконец, он нашёл подходящее место – небольшая поляна, окружённая кривыми соснами. Бросил ковёр на землю. Металлический стук лопаты о камень прозвучал в тишине, как выстрел.

Копал он лихорадочно, с тупой яростью, сбрасывая напряжение дня. Пот заливал глаза, спина горела. И через десять минут, в очередной раз выпрямившись, чтобы отдышаться, он услышал шорох.

Тихий, но отчётливый. Шуршание ткани прямо позади.

Сердце упало в пятки, замерло, а потом заколотилось с такой силой, что Николай услышал его стук в ушах. Медленно, преодолевая сопротивление каждого позвонка, он повернулся.

Ковёр со Светой внутри лежал неподвижно. Но край ковра, туго завёрнутый вокруг головы, теперь отогнут. Из тёмного рулона выглядывала знакомая прядь каштановых волос.

— Нет, — прохрипел он себе под нос. — Не может быть.

Он подошёл, упал на колени. Руки дрожали, когда он разматывал грубую ткань. Лицо Светы было бледным, восковым. На виске темнела запёкшаяся рана, вокруг неё расползался синеватый синяк. Он прижал пальцы к её шее, ища пульс. Ничего. Холодная, мёртвая плоть.

«Чертовка. Изменщица. Нашла же с кем изменять. С моим другом. Как будто я не узнаю», — бормотал он, снова хватая лопату. Но копать уже не получалось. Каждый удар о землю отдавался в его собственном черепе. Спина была напряжена до боли, он чувствовал на себе пристальный взгляд.

И тут на его плечо легла рука.

Прикосновение было совершенно реальным. Тяжёлым, холодным, пальцы впивались в мышцу сквозь тонкую ткань рубашки. По спине Николая пробежали ледяные мурашки, волосы на затылке встали дыбом. Он застыл, не в силах пошевелиться. Потом, скрипя зубами, начал поворачивать голову.

Света стояла прямо за ним. В том самом синем платье, в котором он её убил. Лицо её было живым, лишь бледнее обычного. Она смотрела на него не с ненавистью, а с какой-то странной, невыносимой печалью.

— Коленька, — её голос звучал как всегда, чуть хрипловато, только отдавался эхом, будто из пустой бочки. — Зачем ты так?

Он дёрнулся, отпрыгнул в сторону, споткнулся о лопату и едва удержался на ногах.

— Ты мертва!

— Я не уйду без тебя, — сказала она, делая шаг вперёд. — Мы будем вместе.

Паника ударила в голову. Николай с рычанием замахнулся лопатой и со всей силы ударил её по голове.

Сталь прошла насквозь, не встретив никакого сопротивления, лишь взметнув клубы холодного, сизого дыма. Призрак распался, словно туман на ветру, и исчез. Николай, потеряв равновесие, рухнул на землю. Он лежал, судорожно хватая ртом воздух, и смотрел туда, где только что стояла Света. Ничего. Только мрак меж деревьев.

И тогда его взгляд упал на ковёр. Там, на ковре, по-прежнему лежало тело. Не двигалось. Не дышало.

«Даже умереть нормально не может, — лихорадочно думал он, поднимаясь. — Ни за что, тебе меня не забрать».

Он заставил себя копать. Руки работали автоматически. Яма росла, превращаясь в грубую, сырую могилу. Когда она стала достаточно глубокой, он отбросил лопату и подошёл к телу.

Он наклонился, обхватил холодные плечи в ковре и приподнял. И в этот момент мёртвая рука выскользнула из-под ткани и впилась ему в запястье.

Хватка была стальной, невероятной силы. Холод пронзил руку до костей. Николай закричал, дико, по-звериному, и рванулся. Он с силой отшвырнул её в яму. Тело ударилось о дно с глухим, влажным стуком.

Дрожа, Николай подошёл к краю и заглянул внутрь.

Света лежала на боку. Ковёр развернулся, и теперь он видел её полностью. И она смотрела на него. Глаза, стеклянные и неподвижные, были широко открыты. А на её бледных, синих губах играла улыбка. Тонкая, понимающая, страшная в своей безжизненной радости.

Он ругался, взмахивая лопатой. Грязь падала на её лицо, на платье, забивалась в открытые глаза. Но она продолжала смотреть. И улыбаться.

И тогда, когда яма была заполнена уже наполовину, земля наверху шевельнулась. Из-под слоя почвы показалась рука. Бледная, с землёй под ногтями. Пальцы извивались, цепляясь за воздух.

Он видел, как бугрится земля, как она пытается вылезти наружу.

Николай заорал и прыгнул в яму. Он бил лопатой по тому месту, где должна была быть голова.

Движения под землёй прекратились. Он выбрался, весь в грязи и поту, и закопал могилу до конца, утоптав ногами неровности.

Бежал из леса, спотыкаясь, царапая лицо о ветки. Машина ждала на обочине, единственный островок знакомого мира. Он ввалился на сиденье, уставился на трясущиеся руки на руле и резко рванул с места.

«Просто надо уехать. Это всего лишь галлюцинация».

Он мчался по пустынной трассе, давя на газ, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида. Свет фар выхватывал из темноты отбойники, одинокие деревья, знаки. Скорость зашкаливала. И вдруг в салоне запахло её духами. Сладкими, удушающими.

— Время пришло, Коленька.

Он вздрогнул и взглянул на пассажирское сиденье.

Она сидела там. Совершенно реальная. В том же платье, с той же улыбкой, только теперь в волосах и на ресницах блестели крупинки влажной земли.

— Я же сказала. Никуда без тебя не уйду.

Она протянула руки. Холодные пальцы сомкнулись вокруг его шеи.

— Отпусти! — закричал он, пытаясь одной рукой оторвать её хватку, другой вывернув руль. Машину повело.

— Мы навсегда вместе. Ты хотел избавиться от меня? Но я — твоё отражение, Николай. Твоя боль. Твоя ревность. Ты сам меня создал.

Она сжала пальцы. Николай дернулся, вырываясь. Рука соскользнула с руля. «Лада» резко рванула влево, выскочила на встречную полосу.

И тут в лицо ему ударил ослепительный свет. Два жёлтых солнца, растущих с невероятной скоростью. Пронзительный, рвущий душу сигнал клаксона.

Николай успел увидеть лишь этот свет и улыбку жены, сияющую в его сиянии.

Страшный удар. Звук рвущегося металла, звон бьющегося стекла. Невесомость. Тишина.

Он пришёл в себя, лёжа на тёплом асфальте. Над ним плыли звёзды в разрывах чёрных туч. Где-то рядом шипел и потрескивал двигатель, лилась жидкость. Шум в ушах постепенно стихал, заменяясь нарастающим гулом в висках.

Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Только глаза могли двигаться.

И тогда он увидел её.

Света стояла на коленях рядом с ним, склонившись над его лицом. Она была прекрасна и ужасна. Ни ран, ни грязи. Только та самая, вечная печаль в глазах и всё та же маленькая, скорбная улыбка на губах.

Она взяла его неподвижную, окровавленную руку в свои холодные ладони.

— Вот и всё, родной. Теперь мы вместе. Навсегда.

И где-то вдалеке, сквозь нарастающий мрак, Николай услышал сирену «скорой». Но он знал — уже слишком поздно. Он останется здесь. С ней. Со своей болью. Со своей тенью. В бесконечной, тёмной яме их общего прошлого, которое теперь никогда не отпустит. Ни в этой жизни. Ни в той, что ждала его за порогом.

Глава 3

День начался с раздражения. Егор пятый раз набрал номер Коли, и вновь в трубке мерно гудели длинные гудки, переходя в голосовое сообщение. «Абонент временно недоступен». Он швырнул телефон на диван, и тот мягко отскочил, приземлившись на подушку.

«Чёрт», — пробормотал Егор, глядя в окно на серый день.

Он хотел узнать, что произошло поле его откровения. Расстались они или же Свете удалось сохранить семью? Поверил ли Николай ей, а не своему лучшему другу?

Егор позволил себе самодовольную улыбку, вспоминая, как он хорошо сыграл. Как правдоподобно рассказал другу, что Света хотела заманить его в койку…

Коля, ревнивый и вспыльчивый по натуре, должен был взорваться. Егор рассчитывал на ссору, на крики, на подозрения, которые, как ржавчина, разъедают даже самые крепкие отношения. А потом… Потом Света, обиженная, непонятая, преданная, придёт именно к нему. Он будет её утешать, поддерживать, и постепенно она увидит, кто её истинный рыцарь. А Коля останется в одиночестве со своей глупой ревностью. Безупречный план.

Но сейчас план давал сбой. Коля не отвечал. Час, другой, третий. После обеда Егор попробовал позвонить Свете. Мобильный. Домашний. Тот же результат: гудки, потом отключение. Беспокойство, крохотное и холодное, начало шевелиться где-то под рёбрами. Может, они выясняют отношения? Кричат так, что не слышат телефонов? Или, наоборот, помирились и он поверил жене а не другу? Последняя мысль была самой неприятной.

Вечер опустился на город тяжёлым, влажным покрывалом. Егор сидел в темноте своей квартиры, лишь экран телевизора мерцал синевой, не задерживаясь в сознании. Он снова и снова прокручивал в голове свой манёвр. Всё было сделано идеально.

«Всё правильно, — убеждал он себя, глядя на отражение в тёмном окне. — Просто нужно время. Она не выдержит его подозрений. Она гордая. Она придёт».

Уверенность возвращалась, согревая изнутри. Он уже представлял, как Света, с заплаканными глазами, но всё такая же прекрасная, стоит на его пороге. Как он её впустит, напоит чаем, будет молча гладить по руке. Как постепенно её горечь сменится благодарностью, а потом… потом и чем-то большим. Он был почти уверен в победе. Коля, грубый и эгоистичный, никогда не ценил её. Егор же готов был носить её на руках. Она была его заветной, недосягаемой наградой, и теперь, наконец, час её получения близился.

Усталость начала брать своё. Егор выключил телевизор, прошёл в спальню и лёг, укрывшись одеялом. В тишине квартиры его мысли звучали громче. Он рисовал картины будущего: их первую совместную поездку, удивлённые лица общих друзей, его торжество.

«Я победитель в этой игре», — думал он, засыпая.

Его вырвал из полусна плач. Тихий, прерывистый, женский. Он донёсся не из сна, а явно из-за двери, с лестничной клетки.

Сердце Егора ёкнуло и забилось быстрее. Света! Это могла быть только она. Кто ещё придёт в такой час и будет плакать у его двери? Значит, всё свершилось. Она ушла от мужа и пришла к нему.

Адреналин ударил в кровь, смывая остатки сна. Егор сорвался с кровати, на ходу накидывая на плечи халат. Он зажёг свет в прихожей, и рывком открыл дверь.

Прохладный воздух с лестничной клетки обжог лицо. Подъезд тонул в полумраке, лишь тусклая лампочка отбрасывала жёлтые, пляшущие тени. У перил, спиной к нему, стояла женская фигура в голубом пальто. Плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий.

— Света? — тихо, почти шёпотом, окликнул Егор.

Фигура вздрогнула, но не обернулась. Плач прекратился, сменившись тягостной, леденящей тишиной.

Егор осторожно шагнул вперёд. Его босые ноги почувствовали холод бетонного пола.

— Свет… что случилось? — Он протянул руку и коснулся её плеча.

Плечо было удивительно холодным, почти ледяным. Девушка медленно, как бы нехотя, повернулась.

Это была она. Светлана. Но такая, какой он никогда её не видел. Лицо было бледным, почти прозрачным, глаза огромными и пустыми, словно лишёнными жизни. На них не было и намёка на слёзы, лишь страшная, нечеловеческая сухость. И в этом белом, будто гипсовом лице, Егора поразила неестественная неподвижность. Только губы чуть дрожали.

— Света, милая, пойдём в квартиру? — пробормотал он. — Расскажешь, что случилось.

— Я… не могу войти, — её голос был тихим, монотонным, словно доносился из глубокого колодца. — Я не живу теперь, Егор. Я просто существую.

— Что ты говоришь? — Он попытался взять её за руки, но она не отреагировала, её ладони висели плетьми, холодные и влажные. — Коля… он что-то сделал? Он тебя выгнал? Я же говорил, он негодяй! Он тебя не ценил!

Он говорил горячо, торопливо, выкладывая заготовленные речи, но они звучали фальшиво и жалко в этой ледяной, мрачной пустоте подъезда. Внезапно он обнял её, пытаясь прижать к себе, ощутить тепло, доказать себе, что это реальная, живая Света.

И тогда он услышал смех. Тихий, беззвучный, сотканный из самого холодного воздуха. Он почувствовал его вибрацию у себя в груди, где прижимал к себе её неподвижное тело.

Егор отпрянул, как от удара током. Его взгляд упал на её висок. Из-под тёмных волосков, медленно, почти лениво, струилась густая, чёрная в тусклом свете кровь. Она текла по щеке, капля за каплей, не падая, а словно растворяясь в бледной коже.

Света смотрела на него, и в её пустых глазах вспыхнули какие-то странные искорки.

— Это ты, Егор, — прошептала она, и её губы растянулись в безрадостной улыбке. — Это ты всё устроил. Николай поверил тебе. Он кричал, он не слушал объяснений. А потом… — Она медленно подняла руку и коснулась виска. — Я увидела своё тело на полу. И увидела его глаза. В них была не злость. В них был ужас. Твой ужас, Егор. Ты его туда поселил.

Она сделала шаг к нему.

— Ты хотел меня получить? — её шёпот стал слаще, ядовитее. — Как приз? Получай.

Она резко приблизилась, её ледяное лицо оказалось в сантиметрах от его. Её губы, холодные как могильный камень, прижались к его губам. Он не чувствовал ничего, кроме всепроникающего холода и запаха сырой земли и меди. В ушах стоял шум.

Потом она оторвалась. Её руки обвили его, прижав спиной к перилам.

— Скоро, — прошептала она ему прямо в ухо, — ты станешь одним из нас.

И толкнула.

Ощущение пустоты под ногами. Резкий, свистящий ветер в ушах. Он не кричал. Он лишь видел, как мимо проносятся этажи с их одинаковыми дверями, тусклыми лампочками, чёрными пролётами лестниц. Его тело с глухим, кошмарным стуком ударилось о выступ перил пятого этажа, он услышал хруст своих рёбер, затем — новый удар, новый хруст. Мир превратился в карусель из боли, бетона и темноты.

Последним был удар о пол первого этажа. Боль на мгновение отступила, уступив место странной ясности. Он лежал на холодном бетоне, не в силах пошевелиться. Его взгляд затуманивался, но он увидел два силуэта. Они просто материализовались из тени, словно ступени для них не имели значения.

Николай и Света. Они стояли рядом, держась за руки.

— Зачем, Егор? — тихо спросил Николай. Его голос звучал эхом в пустой голове умирающего. — Мы были друзьями. А она… она была моей женой. Ты отравил и то, и другое. Теперь ты с нами. Ты будешь частью этого нового мира.

Егор попытался что-то сказать, но из его горла вырвался лишь хрип, окрашенный пузырями крови. Он закрыл глаза, желая, чтобы это был кошмар, ужасный сон.

Когда он открыл их снова, то увидел странное. Он видел своё собственное тело, лежащее в неестественной позе на бетоне, тёмную лужу, растущую вокруг головы. Он стоял рядом, не чувствуя ни боли, ни холода.

Он обернулся. Николай и Света смотрели на него. Теперь в их глазах не было ни пустоты, ни печали. Была холодная, безразличная насмешка.

— Нет! — закричал Егор, но его крик не издал ни звука, лишь эхом отозвался в его собственном сознании. — Это не моя вина! Вы сами во всём виноваты!

Света покачала головой. Её голос прозвучал прямо в его мозгу, чётко и безжалостно:

— Ты это заслужил.

Внезапно пространство подъезда исказилось. Из ниоткуда, разорвав саму ткань мрака, хлынул ослепительный, резкий, белый свет. Он был не теплым, а стерильным, выжигающим. В этом свете появилась фигура.

Высокий мужчина в безупречно чёрном, старомодного покроя костюме. Его лицо было скрыто в тени от полей шляпы, но чувствовалось, что он смотрит на всех троих одновременно. В его присутствии воздух стал густым, как сироп, и заряженным безмолвной силой.

Грубый, низкий голос, в котором не было ни капли человечности, прозвучал на грани слышимого и неслышимого:

— Теперь все в сборе.

Рука мужчины плавно двинулась, и в ней материализовалась коса. Длинная, блестящая. Лезвие казалось вырезанным из самого мрака, оно поглощало даже тот ослепительный свет.

Мужчина взмахнул косой. Движение было не быстрым, а неотвратимым, как движение лезвия гильотины. Егор не успел даже подумать о бегстве.

Он не почувствовал боли. Он почувствовал… разделение. Словно его призрачную сущность, только что обретённую, рассекли пополам по самой сути. Но вместо крови или света из «разреза» повалил густой, тяжёлый, чёрный дым. Дым, который коса жадно впитывала в себя, в своё тёмное лезвие. Он видел, как такие же клубы чёрного дыма поднимаются от фигур Николая и Светы, как они тоже втягиваются в ненасытное лезвие. Их образы расплывались, таяли, теряя последние черты.

Последнее, что видел Егор, прежде чем его сознание растворилось в этом чёрном дыму, — это как мужчина в чёрном, всё так же невозмутимый, поворачивается и шагает обратно в ослепительную белую пустоту. А за ним, как шлейф, исчезает и сам свет.

В подъезде вновь стало темно и тихо. Лишь тусклая лампочка на втором этаже мигнула раз, другой и погасла окончательно. На холодном бетоне первого этажа лежало бездыханное тело. Наверху, на восьмом, была приоткрыта дверь в пустую квартиру. И больше — ничего.