Регрессия "Оторва"

Глава 1

Она - мой единственный, поздний ребёнок. За этой фразой, скрывается и смысл жизни и вера в бога.

Перфекционистка ли я?

Думаю - нет. Завышенных требований к дочери я не предъявляла, у неё не было порядка в комнате и училась она спустя рукава. Но всё же один пунктик у меня был. Я очень тревожилась по поводу её здоровья. Катюшка, с рождения, крепкая и активная девочка, но этот факт никак не умалял моих страхов. Поэтому, я поила её отварами трав, на всякий случай и тщательно следила за питанием. И как это часто бывает у людей, так хорошо подготовленным ко «всякому случаю», этот случай настал.

Стоял октябрь месяц. Денёк выдался удивительно тёплый и солнечный. Катюшка была в школе, а я работала над очередным проектом дома. Изредка поглядывая в окно, я любовалась тихим умиранием природы. Осень, как мрачная, ревущая дождями, всеми покинутая старуха, цеплялась своей клюкой за остатки жизни. А тут - такое смирение. Ясное, безветренное, трансформирующее принятие ситуации, принятие цикличности бытия.

От этих размышлений меня отвлёк телефонный звонок. Моя задумчивость сменилась испугом и даже страхом за дочь. Голос директора частной школы, не сулил ничего хорошего:

«Галина Давыдовна, срочно зайдите ко мне. У нас ЧП и речь идёт о вашем ребёнке». Ноги подкосились, от металлических ноток её голоса, обычно приторно слащавого. А руки, тем временем, молниеносно выгребали из ящика письменного стола паспорт и валериану в таблетках.

Пока еду в школу, вспоминаю, недавний случай в нашем 6 «А» классе. Дело было на уроке психологии, при попытке рассадить девочек, мешающих вести занятие, одна из них вцепилась зубами в руку преподавателя. Девочка, что называется, грызла кисть психологии, пока та орала от боли, а дети кричали от страха. И этот случай, ЧП не являлся. Уже тогда я подумала, что в этой странной школе, учатся такие же странные, травмированные дети. Но так как инцидент, ни как не обсуждался, я решила, что моя дочь немного преувеличила. Но вот загвостка, что ж такого тогда совершила Катюшка?

Обитое кожей кресло, уютно поддерживало свою хозяйку, директора элитной частной школы, добавляя её словам, ещё большей весомости и убедительности:

«Так что, Галина Давыдовна, уж не знаю, что там в вашей семье творится и почему Вы не контролируете свою дочь, только ваша девочка, прямо на уроке достала вот этот нож и изрезала себе руку».

«Господи, этого не может быть», - только и смогла произнести я, сидя на краешке стула и теребя подол юбки .

В голове проносились мысли о том, что зря я вчера требовала от дочери сделать домашку по математике, её что-то сильно волнует, а я и не вижу. Почему Катюшка наносит себе повреждения, почему молчит и не говорит? Дома у нас всё хорошо, отца она любит, он уроки делать не заставляет и не проверяет, что она ела. Конфликт может быть или со мной или что-то случилось в школе? Значит в эту школу она больше не пойдёт, потому что наши с ней отношения, хоть и не самые тёплые, но вполне сносные. С подростками вообще очень сложно. Примерно так рассуждала я тогда. Как любая мать, считающая, что всё необходимое своему ребёнку она даёт, а любовь и привязанность можно разрушить одним словом, осуждающим взглядом, глухим молчанием, вместо пожелания спокойной ночи, напрочь забывается.

Разговор дома с дочерью ничего не дал. Она кричала:

«Отстань от меня!», - закрываясь в своей комнате, продолжая резать себе руки, ноги, живот.

Я перевела Катю в обычную школу, мы вместе пошли к психологу. Обстановка у нас стала по спокойнее, хотя дочка никуда ходить не хотела, говорила, что ничего не помогает и она хочет умереть. Психиатр выписала успокоительное, пить его дочка отказалась. Мы ходили к разным психологам и все они дочери не нравились. Психиатры предлагали лечение в клинике и я чуть было не согласилась. Во время поняла, что такого дочь, мне никогда не простит и надо искать другой выход.

Сама работая с психологом, разбирая свои детские страхи и обиды, я стала лучше понимать Катюшу. День за днём, сменялось моё отчаяние на надежду. Иногда, не выдерживая, бросала ей: «Делай, что хочешь!» В такие моменты сердце моё сжималось и острая игла отчаянья вонзалась в грудь. А иногда, уступая капризам дочери, я упрашивала мужа купить ей, то телефон, то часы, то ещё что-нибудь. Хоть и видела все это - манипуляции, что она воюет со мной, ходит раздетая в мороз, курит, разговаривает матом и мне хотелось сказать: «Ты победила! Ты делаешь, что хочешь! Почему же ты несчастна? Чем тебе помочь?» Муж давал деньги на психологов, покупал всё, что заменяет счастье подростку, но оказать необходимую поддержку мне и дочери, не мог, он сам был выросшим ребёнком, сменившим одни игрушки на другие, не способным почувствовать чужую боль. А мне так хотелось разобраться в этом, как так получилось, что в хорошей с виду семье, растёт девочка, не желающая жить?

Спустя несколько лет. Гипноз. Я смотрю перед собой и вижу необъятное поле, в полуденный зной. Кругом скошенная трава, справа огромный стог сена. Я жмурясь от солнца, опускаю глаза вниз, пытаясь разглядеть, во что я одета. Вижу босые мужские ноги, густо покрытые светлыми волосами. У меня шок. Я мужчина. Я чувствую колкость травы и чувствую как струйками стекает пот под моей холщовой рубахой. Жара.

Словно знакомый фильм на быстрой перемотке, проносятся перед глазами кадры из жизни. Вот я - малец, лет 3-х сижу в избе, прижавшись к старшему брату. Он очень болен, он вот-вот умрёт и это единственный, дорогой мне человек. Но расстроен и испуган, я от того, что дядька бьёт тётку, заменяющую нам мать...

А вот уже моя свадьба. Невеста - видная, тугая коса змеёй извивается по пышной груди, глаза опущены, стыдливая... хорошая будет у меня жена. Она тихо шепчет мне: «Ваня».

Следующий кадр - я уже старец, сухощавый, с длинной, седой бородой. Имени своего не называю, все зовут меня:«Батюшка».

Я даю страждущим травы в небольших мешочках, от той или иной хвори. А если, кто просит совета, о делах личных, то я молчу, потому что сердце моё в этот момент сжимается и острая игла отчаяния пронзает грудь. Я вижу себя снова в поле, в полуденный зной, в той самой холщовой рубахе, забрызганной кровью. В руках у меня окровавленная коса. Рядом со стогом сена, неестественно разбросав руки, лежит моя горячо любимая супруга, которую я убил в порыве ревности. Отбросив кос, я падаю на колени:

«Господи , что ж я наделал?!»

Стоя на коленях, я всё бьюсь и бьюсь головой о землю, крича и проклиная себя. А потом, я бегу. Бегу куда глаза глядят, спасая свою шкуру, не думая о своих малолетних детишках, ждущих мамку и папку с покоса.

А вот и последний день моей жизни. Я всё в той же обители, где монашествовал все последние годы. Я молюсь последний раз, прошу Господа простить меня, ведь я себя простить так и не смог.

Следующий эпизод. Передо мной наставник , я спрашиваю его:

«Отмолил ли я свой грех?»

«Нет», - отвечает он. И перед моим взором проносятся кадры, где я женщина, очень любящая свою единственную дочь.

«Значит, потом, она будет моей дочерью», - тихо произношу Я.