Речка Смородинка

Глава 1

ЭПИГРАФ

И я там был, мёд-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало.

А. С. Пушкин

ГЛАВА 1. ГУСИ-ЛЕБЕДИ

Не важно, что случилось.

Может быть, он дожил до глубокой старости — седой, сгорбленный, окружённый правнуками, которых успел полюбить. Может, случился инсульт или инфаркт. А может быть, шальная пуля… Не важно.

Потому что в тот самый миг, когда время остановилось, в его голове явственно прозвучала мысль:

— «Вот и всё», — подумал Илья. — Ну что же… ладно. Жаль, что так быстро.

Ни паники. Ни страха. Только тихое, почти будничное спокойное сожаление — как если бы он смотрел хороший фильм, а плёнка внезапно оборвалась.

Нам всегда кажется, что фильм только начался. А кто-то даже считает, что смотрит скучный трейлер и надеется, что вот-вот начнётся настоящий. Но все убеждены в одном: его ещё смотреть и смотреть. Мы тешим себя мыслью, что он будет длиться вечно. Но в один момент плёнка всегда обрывается.

Голова немного закружилась, и Илья погрузился в чудный сон, в котором оказался на ясной и светлой полянке. Свет был ровным и мягким.

— Чудное место, — подумал Илья. — Где же я его видел раньше?

Он нахмурился, пытаясь вспомнить. Его не покидало чувство дежавю. Но память неохотно поддавалась — как старый сундук, у которого заржавел замок.

— Нет, я точно здесь раньше был. Когда-то очень давно.

Он посмотрел на небо и увидел белых птиц, которые летели куда-то вперёд. И вдруг — пыльный сундук памяти отворился, и его пронзила мысль:

— Гуси-лебеди. Точно. Гуси-лебеди!

Он вспомнил, как бабушка читала ему эту сказку перед сном. Как каждый вечер он просил её читать снова и снова, хотя знал сказку наизусть. Как она улыбалась, поправляла очки и начинала сначала — терпеливо, медленно, не пропуская ни слова.

«Жили-были старик со старухой. Росли у них дочка да сыночек, совсем ещё маленький… Летели гуси-лебеди, увидали братца, подхватили его под ручки и унесли далеко-далеко за реку, за лес, к высоким горам».

Он вспомнил, как, засыпая под эти строки, погружался в тот самый сон, в котором гулял по этим местам — так же, как Машенька в поисках братца. Эти места казались родными и уютными. Но за реку ходить было страшно — ведь там, по сказке, жила Баба-яга.

Бабушка ласково удивлялась, что он засыпает так быстро и крепко. Она шутила и говорила:

— Ты, Илюша, засыпаешь прямо как богатырь Илья Муромец. Тебя из пушки не разбудишь.

А потом, когда об этом узнала мама, она запретила бабушке читать эту сказку — несмотря на просьбы Ильи. Так закончились его путешествия в сказочную даль.

А потом он вырос. И забыл.

Совсем. Начисто. Как будто никогда и не было ни поляны, ни бабушкиного голоса, ни той реки.

ГЛАВА 2. ПЕЧКА-МАТУШКА

Илья ещё раз взглянул на пролетающих птиц и сказал:

— Ну что же, пора в путь.

Он пошёл вперёд. Долго ли, коротко ли шёл — трудно сказать. Но перед его взором предстала Печка-Матушка. В детстве она казалась белоснежной величественной горой. Ничего не изменилось: она стояла перед ним такая же красивая, тёплая, родная.

От печки шло приятное тепло, которое наполняло душу.

— Здравствуй, Печка-Матушка, — сказал Илья и поклонился низко, в пол. — Как я рад тебя видеть, как я по тебе соскучился.

«Ну вот ты и вернулся ко мне», — прозвучало в сознании Ильи.

Он подошёл и прикоснулся к печке.

Вдруг он вспомнил, что, как и Машенька, прятался в печке от гусей-лебедей. И было в ней темно, тепло и уютно. Ощущение полной безопасности — как в утробе матери. А может, так оно и было. А может, это был детский сон. Не важно. Важно, что это точно было.

— Моя Печка-Матушка, — сказал Илья, погладил и обнял её.

Тепло от печки всё больше проникало в душу. И вдруг нахлынули воспоминания.

Он вспомнил бабушкины пироги.

Они лежали на столе, накрытые вышитым рушником, и от них поднимался пар — густой, сладкий, сказочный. Пироги были с капустой, с яйцом, с картошкой и с ягодами. Конечно, самые любимые — сладкие, с ягодами, посыпанные сахаром, тающие во рту.

Он вспомнил, как вбегал с улицы, красный от мороза, как сбрасывал валенки у порога и бежал на кухню. Как бабушка ставила перед ним тарелку и говорила: «Ешь, Илюша, ешь. Расти большой».

И он ел. И пироги были тёплыми. Не просто горячими — душевными. Такими, от которых тепло разливалось не только в животе — в груди, в самом сердце.

— Надо же, — подумал Илья. — Ведь те пироги были с тем же самым теплом Печки-Матушки.

Он вспомнил, как сидел на кухне, а за окном темнело, и снег падал на карниз, и тикали часы, и бабушка что-то напевала тихонько, и было так спокойно и тепло на душе.

Вдруг перед собой он увидел те самые бабушкины пироги. Он взял один из них и поблагодарил Печку-Матушку, ещё раз поклонившись.

Тот же запах, тот же вкус. То же тепло.

Тут Илья вдруг осознал: то же самое тепло было и от материнских рук, и от объятий супруги. То же тепло он дарил ей и своим детям.

— Бабушка, мама, супруга, дочка… Вы все — хранительницы очага. В вас живёт тепло Печки-Матушки, которое вы передаёте из поколения в поколение. Ваше тепло даёт жизнь. Без вашего тепла и жизнь не жизнь, а пустота.

— Спасибо тебе, Печка-Матушка, — сказал он тихо и поклонился в последний раз. — За тепло. За уют. За пироги.

Он помолчал.

— Спасибо всему роду моему — тем, кто был до меня, кто дал мне жизнь, кто растил и согревал твоим теплом, наполняя жизнь истинным смыслом. Простите, что забыл. Простите меня, дурака.

ГЛАВА 3. ЯБЛОНЬКА

Долго ли, коротко ли шёл Илья — и вот перед его взором раскинулось прекрасное дерево. Это была та самая Яблоня.

В детстве она казалась огромной — величественной, подпирающей небо. Её ветви уходили куда-то очень далеко, в самую высь, и, глядя на них, захватывало дух. Илья тогда думал: как же высоко можно забраться, если полезть? Что там, наверху? Какие плоды?

Сейчас ничего не изменилось.

Яблоня стояла перед ним такая же, как в детстве. Большая, раскидистая, с мощным стволом, в котором чувствовалась безграничная сила. Ветви её уходили высоко-высоко, теряясь в том самом ровном свете. А под корнями, из-под самой земли, бил прозрачный ручей. Вода в нём была кристально чистой — такой, что сквозь неё можно было разглядеть каждый камешек на дне.

— Здравствуй, Яблонька, — сказал Илья и поклонился низко, как Печке-Матушке. — Как я рад тебя видеть.

Он подошёл ближе и провёл ладонью по коре. Она была шершавой, тёплой, живой.

Илья вспомнил: в детстве он не ел плодов с этого дерева. Не мог дотянуться — ветки начинались высоко, выше его роста. А залезть боялся. Но хотел. Очень хотел. Ему казалось, что там, наверху, висят самые сладкие, самые спелые яблоки. Может быть, даже волшебные — те, что исполняют любые желания.

Мы все лезем на это дерево, — подумал Илья. — Каждый по-своему, но лезем.

Кто выше, кто ниже. Кто быстрее, кто медленнее. Мы цепляемся за ветки, подтягиваемся, перехватываем руками кору. Иногда срываемся — и лезем снова. Иногда ломаем ветки, чтобы расчистить себе путь. Иногда отталкиваем тех, кто лезет рядом, — чтобы не обогнали, не заняли наше место.

Ради сказочных плодов, исполняющих любые желания, мы готовы на всё.

И чем выше мы забираемся, тем больше надеемся: там, наверху, нас ждут самые сладкие плоды. Самые сочные. Самые желанные.

Илья вдруг вспомнил свою жизнь. Вспомнил, как рвался к звёздам. Как без устали трудился, как переступал через себя. Как иногда — он не хотел себе в этом признаваться — переступал и через других. Тех, кто стоял на пути.

И всё ради повышения. Ради власти и денег? Ради сладких плодов, исполняющих любые желания?

Яблоня качнула ветвями, и с самой безбрежной высоты в его руки опустилось спелое яблоко. Он поклонился ещё раз.

— Спасибо тебе, Яблонька.

Поднёс плод к губам. Откусил.

И замер.

Яблоко было горьковато-кислым. Не противным, не гнилым — нет. Оно было спелым, хрустящим, сочным. Но горьковато-кислым. Таким, от которого сводит скулы и хочется поморщиться.

Мы сами придумали, что наверху — мёд, — подумал Илья. — Что власть, богатство, признание сделают нас счастливыми. Мы ломали ветки, давили конкурентов, предавали друзей и братьев. Но чем выше поднимались, тем больше горечи было на душе. И мы тешили себя сладкой ложью, что там, наверху, плоды точно сладкие.

Илья посмотрел на дерево. На его верхушку, терявшуюся в свете.

Чем выше мы забираемся, — подумал он, — тем страшнее смотреть вниз. Там — те, кого мы обогнали. Те, через кого переступили, кого предали. Те, кого оставили внизу и не протянули руку помощи.

И чем выше мы забираемся, тем сильнее страх падения. Мы цепляемся за своё место под солнцем мёртвой хваткой и незаметно для себя превращаемся в упырей. Так же, как и они, ради продления своей жизни мы готовы убивать и пить чужую кровь. Так же, как и упыри, мы превращаемся в живых мертвецов, которые не живут, а судорожно цепляются за жизнь, погружаясь в душевный мрак.

Но осень неизбежно приходит, и вместе с ветром уносит старые листья, которые, отчаянно цепляясь за ветки, проклинают неподвластный им свободный ветер перемен.

Илья полностью съел подарок Яблони. От косточек было особенно горько. И вдруг пришло осознание:

А ведь самое сердце яблока — это его горькие косточки.

Вот оно — самое сокровенное и ценное, что есть в жизни. Проходя через страдания и проживая горечь утраты, перед нами каждый раз встаёт выбор. Каждый раз предоставляется возможность решить, кем быть и кем стать.

Илья поклонился в третий раз.

— Спасибо тебе, Яблонька. За твой плод. За твою горькую правду.

Он подошёл к ручью, который бил из-под корней дерева.

Вода была прозрачной, кристально чистой. Илья опустился на колени, зачерпнул ладонями — умылся и испил воды. Холодная, живая вода смыла с лица следы горьких слёз правды.

ГЛАВА 4. БЕРЕГИНЯ

Долго ли, коротко ли шёл Илья — путеводный ручей вывел его к чудесной реке. Она была бесконечно огромной, издали покрыта туманом и похожа на Млечный Путь. На ум пришли слова: «молочная река — кисельные берега».

Вот и речка, — подумал Илья.

Сюда он в детстве не ходил. Не только потому, что тут по сказке обитала Баба-яга, — тогда, в детстве, стоял некий незримый барьер.

Здесь всё было в диковинку. Речка текла плавно и ровно, вода была чудной — ни в сказке сказать, ни пером описать. Белая, но при этом кристально чистая, и при этом ровно светилась тем самым светом, который озарял всё вокруг. Здесь свет сиял как-то по-особенному тепло и ярко, наполняя собой реку.

Илья сел у берега и стал любоваться. Было тепло, легко и спокойно. Течение реки погружало в приятное созерцание, и казалось, что все мысли, вся горечь уходят вместе с потоками этой чудесной воды.

Вдруг из реки появилась Она.

Илья от неожиданности отпрянул и вскочил на ноги.

Она смотрела на Илью и стала выходить на берег. Это была небесной красоты совершенно голая женщина.

Илья смутился, отвёл взор. Ему было стыдно, что он на неё посмотрел и увидел.

Но женщина ничуть не смутилась своей наготы и лишь приятно, по-доброму, ласково засмеялась.

Илья не знал, что с ним происходит, но ему хотелось взглянуть ещё раз. Набравшись смелости, он посмотрел ей в глаза, стараясь не глядеть на её прелести.

Она была само совершенство. А её взгляд очаровывал. Казалось, сама вечность смотрит на него через эти прекрасные глаза, которые излучали радость и… любовь.

Господи, — подумал Илья. — Это ведь та самая любовь, которую он в детстве испытывал к матери, отцу и бабушке. Та самая любовь, которую он испытывал к жене. Та самая, которую он испытывал к детям, к работе, природе и стране. Но то были частички, разные грани драгоценного камня. А тут — квинтэссенция. Сама суть.

Она, улыбаясь, вдруг промолвила:

— Ну, здравствуй, Илюша. Давно мы с тобой не виделись. Вижу, признал ты меня.

Илья остолбенел. Как молния, пронзили её слова его душу, которая рвалась к ней в объятья.

— Ну что же ты? Иди ко мне, любимый мой, — сказала красавица.

Илья упал на колени и заплакал навзрыд, как маленький ребёнок.

— Прости меня, — прошептал он. — Прости. Я ничтожество. Я сделал столько зла… Я предавал и лгал. Я… Если бы я знал… если бы я помнил… я бы никогда… Клянусь, я бы никогда… Я так сильно ошибался. Какой же я был дурак. Я не достоин тебя.

Илья склонил голову в ожидании наказания за все свои прегрешения.

Но никакого наказания не было.

Прекрасная женщина лишь залилась звонким приятным смехом и сказала:

— Мой любимый Илюша-дурачок.

Смех её, как хрустальные колокольчики, звенел и проникал в душу Ильи. Невольно он начал тоже улыбаться. Её глаза, как и прежде, излучали любовь, которая наполняла его душу. Ни осуждения, ни прощения — а просто чистая исцеляющая любовь.

— Кто же ты? — еле слышно спросил Илья, уже зная ответ.

— Лада. Берегиня. Та, что всегда была с тобой, даже когда ты забыл, — ответила она. — Я — любовь, что вела тебя сквозь тьму. Я — дом, куда ты всегда возвращаешься.

Илья всё больше расплывался в улыбке и, наполняясь этим чувством, твердил:

— Какой же я был дурак.

Но в душе разливались радость и любовь. И вдруг перед его глазами возник образ дочери, которую он учил ходить. Она падала и вставала, а он незримо её поддерживал, оберегал и любил. И ничуть не сердился за то, что она падала. Он её любил и знал: она учится ходить.

— Ну вот и ладно. Иди же ко мне, я так по тебе соскучилась.

— Ну вот и ладно, — рассмеялся Илья и кинулся к ней в объятья.

ГЛАВА 5. ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

Он обнял Ладу — и растворился в ней. Исчезли берега, исчезло небо, исчезло само время. Остались только они. И вода. И свет.

Илья чувствовал невероятную лёгкость. Душа ликовала. Она парила, как птица, как облако, как белый лебедь или та самая звёздочка на Млечном Пути.

Я вернулся, — подумал он.

И эта мысль не была мыслью. Она была дыханием. Она билась в нём, как сердце когда-то, но теперь — везде. В каждой капле воды. В каждом луче света.

Он стал частью этой великой чудесной реки. Он всегда был её частью — просто сейчас вернулся и вспомнил об этом.

И, став её частью, он почувствовал, что он есть река. А река есть жизнь. Бесконечная, вечная жизнь, которую питает свет, задающий ей ровное бесконечное движение.

Свет проходил сквозь него и наполнял душу. Он прекрасно понимал, что сам есть этот свет. Частичка. Искра. Которая когда-то отправилась в путешествие, чтобы радоваться и огорчаться, страдать и ненавидеть… чтобы научиться любить.

— Господи, — прошептал он. — Я вернулся. Я дома.