Разум

Глава 1

Я никогда не верил в проклятия и мистику.

Даже когда цыганская бабка на рынке ворожила, даже когда друг детства разбил зеркало, а наутро сломал ногу - я находил разумные объяснения. Совпадения. Самовнушение. Человеческий мозг любит дорисовывать необъяснимые явления там, где их нет. Сейчас я всё понял: мистика и потусторонние силы есть. Некоторые из них лучше никогда не тревожить.

В Румынию я летел как на крыльях. Лучший студент истфака, специализация по средневековой Европе, свободная латынь и английский - декан сказал, что такого кандидата упускать нельзя. Раскопки древней усыпальницы в Трансильвании. Не просто какого-то захудалого дворянчика, а настоящего графа, чей род упоминался в хрониках еще до татарского нашествия. Замок не сохранился - время и люди превратили его в груду щебня, но гробница уцелела. Местные обходили холм стороной. Средневековые кочевники не разбивали там лагерей, пастухи не пасли овец, даже туристы с металлоискателями держались подальше. «Проклятое место», - пожимали плечами местные мужчины в единственном баре на двадцать километров вокруг.

Я считал это суеверием. Команда собралась пёстрая, как в анекдоте. Трое техасцев - шумные, огромные, широкоплечие, с сигаретой в зубах. Двое итальянцев из Неаполя - говорили быстро и руками так активно, что я боялся, как бы они не оторвали друг другу головы в споре. Немец-геодезист по имени Гюнтер, швед-медик Хью. И главный - Билл. Он фамилии не называл. Просто старина Билл. Лет пятидесяти, жилистый, с лицом видавшего всякое человека, который ночевал в палатках чаще, чем под крышей. Глаза серые, тяжелые, смотрят словно сквозь тебя. Говорил редко, коротко, рублеными фразами. «Копаем здесь». «Обед - десять минут». «Болтовня мешает делу». Техасцы его уважали. Итальянцы побаивались. Я пытался понять.

Первые три дня мы снимали верхний слой. Глина, щебень, корни деревьев, которые упрямо лезли вверх, словно пытаясь сбежать от того, что лежало внизу. На четвертый день лопаты звякнули о камень. Плита. Базальтовая, черная, идеально гладкая. Никакой резьбы, никаких надписей - только в центре едва заметное углубление, будто когда-то там крепилось что-то металлическое.

- Сдвигаем!, - скомандовал Билл. Под плитой оказался лаз. Узкий, уходящий вертикально вниз, в полную темноту. Оттуда тянуло холодом и странной, почти аптечной сухостью - никакой сырости, никакого запаха тлена. «Я первый» , - сказал я. Не знаю, зачем. Наверное, хотел доказать, что не зря меня выбрали. Что русские студенты не боятся спускаться в древние могилы. Билл кивнул. Ни тени беспокойства на лице. Спуск занял минуты три. Веревочная лестница, луч фонаря, вырубленные в стене ступени - и вот я стою на полу склепа. Ноги утопают в густом слое пыли, такой же сухой и стерильной, как воздух.

Склеп оказался просторным. Квадратным, метров десять на десять. В центре - саркофаг. Пустой. Я ожидал увидеть кости, истлевший саван, останки. Ничего. Крышка саркофага отодвинута, внутри - чернота. Словно граф встал и ушел. Сам. Или его забрали. Вдоль стен громоздились сундуки. Я открыл ближайший и чуть не выронил фонарь.

Золото. Не монеты - украшения. Перстни с камнями размером с ноготь, диадемы, нашивки на одежду, усыпанные самоцветами, пояса из тяжелых пластин, чаши, кубки. В другом сундуке — оружие. Кинжалы с рукоятями из слоновой кости, мечи с гардами, инкрустированными бирюзой, наконечники стрел из какого-то тёмного металла, не тронутого ржавчиной. Команда спустилась следом. Итальянцы ахнули. Техасцы очень обрадовались. Гюнтер молча достал планшет и принялся зарисовывать расположение предметов.

Моё же внимание привлекло не золото. В дальнем углу, отдельно от сундуков, на небольшом возвышении из того же базальта, стояла фигурка. Обсидиановая. Чёрная, но при этом словно светящаяся изнутри - так бывает, когда смотришь на ночное небо в безлунную погоду и видишь, что тьма имеет глубину.

Фигурка изображала человека. Высокого, худощавого, в длиннополом сюртуке - одежда позапрошлого века. В руке - трость с набалдашником. Лица не было. Совсем. Гладкая поверхность, только чуть намечены скулы и выступ, похожий на усы. Маска.

Я протянул руку.

-Не трогай!, -голос Билла прозвучал неожиданно громко. Все обернулись. Я замер. Билл смотрел на статуэтку странным взглядом. Не страхом, не почтением - узнаванием. Будто видел ее раньше.

- Почему? - спросил я.

-Просто не трогай её!, - он отвернулся и отошел к сундукам.

Я должен был послушаться. Должен был отойти. Но пальцы уже коснулись обсидиана. Гладкий. Теплый. Живой.

Острая боль пронзила указательный палец - так больно, что я стиснул зубы, но не вскрикнул. Отдернул руку. На подушечке выступила крошечная капля крови. Кожа была цела. Ни царапины, ни прокола - откуда взялась кровь? Я спрятал руку в карман и отошел от статуэтки. Следующие три недели прошли как в тумане. Мы работали с утра до ночи, описывали находки, упаковывали их. Я старался не думать об уколе. Мало ли - заноза, микротрещина, просто показалось.

Перед отъездом Билл отвел меня в сторону.

- Ты прикасался к ней..., - не спросил, констатировал он.

- К статуэтке? Да, чуть-чуть.

- И что почувствовал?

Я пожал плечами. - Укололся. Наверное, осколок откололся.

Билл долго смотрел на меня. Потом произнёс: — В обсидиане не бывает осколков. Это вулканическое стекло. Оно режет, но не колет. Если укололся - значит, оно само позвало тебя.

- Что значит «само позвало»?

Но Билл уже уходил. Только бросил через плечо: - Если будут сниться кошмары - не бойся. Поначалу. Бояться начнешь потом. Я не придал значения его словам. Дома я оказался глубокой ночью. Квартира встретила запахом пыли и одиночества. Душ, бутерброд, кровать. Я провалился в сон, даже не успев додумать мысль о завтрашнем дне.

Первая ночь

Сознание пробудилось мгновенно. Без перехода. Только что я спал - и вот уже сижу на кухне. Напротив окна, за которым чернота. Абсолютная. Ни звезд, ни фонарей, ни огней соседних домов - только плотная, маслянистая тьма. Я попытался встать. Не смог. Тьма зашевелилась. Она сгущалась в центре комнаты, собиралась в вертикаль, обретала форму. Сначала я увидел глаза. Красные, без зрачков, просто два окна в пекло. Потом проявились руки в белых перчатках. Потом - фигура в безупречном белом костюме. Ботинки начищены до зеркального блеска, трость с серебряным набалдашником, цилиндр. И маска. Гладкая, белая, с сильно намеченными усами. Без рта, без носа, без выражения.

Граф. Он поклонился. Низко, театрально, почти касаясь цилиндром пола. Выпрямился. В руках возникла колода карт - огромная, в полметра длиной, но он управлялся с ней легко, как фокусник в цирке. Карты летали, складывались в веер, исчезали в рукавах и появлялись из-за отворота пиджака. Я смотрел заворожённо. Представление длилось минут десять. Когда последняя карта исчезла, Граф щёлкнул пальцами. Мир вокруг переменился. Мы стояли в зале. Белом, бесконечном, без единого предмета. Только мы двое и белизна во все стороны. Граф указал рукой вдаль. Там, откуда ни возьмись, возник стол. Накрытый на двоих. Фарфор, серебро, хрусталь. Свечи в высоких подсвечниках горели ровным, не мигающим пламенем. Я пошел к столу. Ноги двигались сами, против воли. Чай. Крепкий, ароматный, с бергамотом - мой любимый. Откуда он знал? Я поднес чашку к губам и сделал глоток. Вкуса не было. Я поставил чашку. Граф сидел напротив, сложив руки на столе. Черные провалы глаз смотрели на меня.

- Кто ты? - спросил я. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды. Тишина.

- Что тебе нужно?

Господин встал. Поклонился. И исчез. Я остался один. В белом зале. За накрытым столом.

Минута. Две. Пять. Земля под ногами дрогнула. Белизна пошла трещинами, из которых хлынул красный свет. Пол взорвался криками. Лица. Сотни лиц, искаженных мукой, вырывались из-под пола, тянули ко мне руки, таяли и возникали вновь. Воздух наполнился запахом паленой плоти и сладковатой вонью разложения. А потом я услышал смех. Он шёл отовсюду. Тихий, булькающий, безумный. Смех человека, которому смешно одному. Граф возник вдалеке. Он приближался ко мне сквозь корчащиеся лица, ступая по головам, по раскрытым ртам, по выпученным глазам. Красные глаза полыхнули - и он рванул с места. Я не успел даже вдохнуть. Он вцепился мне в горло.

Я проснулся с криком. Сердце колотилось где-то в горле, простыня промокла насквозь. В комнате никого не было. Только часы тикали на стене. Я включил свет и просидел до утра, вжимаясь в спинку кровати и вздрагивая от каждого шороха.

Вторая ночь

Я пытался не спать. Пил кофе литрами, щипал себя, включал телевизор на полную громкость. Ничего не помогало - глаза слипались, веки тяжелели, и в три часа ночи я провалился в сон. На этот раз никаких фокусов. Я висел на цепях. Запястья сведены за спиной, плечи вывернуты, ноги едва касаются пола. Вокруг — пыточная камера. Настоящая, средневековая, со всеми атрибутами. Дыба, «железная дева», испанский сапог, кресло с гвоздями. На стенах - крючья, на полу - тёмные пятна, въевшиеся в камень. Граф стоял у стола с пыточными инструментами. Он перебирал их с любовью коллекционера: щипцы, клещи, иглы, пилы. В руке блеснул скальпель - длинный, тонкий, хирургически острый.

— Смотри, — сказал он впервые.

Голос оказался не таким, как я ожидал. Не скрипучим, не демоническим. Обычный, чуть глуховатый баритон. Усталый голос человека, который видел слишком много. Он взмахнул рукой. Стены камеры исчезли. Мы оказались в амфитеатре, заполненном людьми. Тысячи, десятки тысяч людей сидели на каменных скамьях, глядя вниз, на арену. На арене происходило то, от чего у меня свело желудок. Людей пытали. По-настоящему, не понарошку. Их жгли, резали, ломали им кости, сдирали кожу. Крики стояли такие, что, казалось, лопнут барабанные перепонки. Запах крови, мочи и страха заполнял все вокруг. Граф стоял рядом и улыбался. Я чувствовал его улыбку - хотя лица не видел.

— Это зрители, - пояснил он, указывая на трибуны. - Они приходят смотреть. Платить. Наслаждаться.

- Кто они?

- Люди. Такие же, как ты. Просто им хочется хлеба и зрелищ.

Он щелкнул пальцами. Один из палачей на арене замер. Медленно повернул голову в нашу сторону. У него было мое лицо.

- Нет! - закричал я.

- Да! , - кивнул Граф. - Ты можешь быть там. А можешь быть здесь. Выбор за тобой.

Цепи исчезли, и я полетел вниз, на арену, в самую гущу криков и крови. Проснулся я на полу. Ударился головой о тумбочку, рассек бровь. Кровь текла по лицу, смешиваясь с потом. Я сидел и смотрел в одну точку, пока не начало светать.

Третья ночь

Я не пошел к врачу. Не позвонил родителям. Не рассказал никому. Кому расскажешь? «Мне снится вампир в белом костюме, который пытает людей и говорит, что я могу быть на их месте»?

Купить ружье? Заколоться снотворным? Уехать? Я понимал: бесполезно. Он придет. Всегда приходит.

Третья ночь побила все рекорды жестокости. Граф выстроил настоящий конвейер. Пилы, дробилки, кислотные ванны, вакуумные камеры, электрические стулья. Все новенькое, блестящее, работающее безотказно.

А на стульях сидели мои... Мама. Отец. Младшая сестра. Бабушка. Дед. Двоюродный брат, с которым мы не виделись пять лет. Моя школьная учительница. Первая любовь. Друзья детства. Соседи по лестничной клетке. Все, кого я когда-либо знал, кого любил, к кому хоть раз прикоснулся. Их глаза смотрели на меня. В них не было злобы. Только мольба.

- Спаси, - шептала мама. - Сынок, спаси.

Я рванулся с цепей так, что хрустнули кости. Бесполезно. Граф подошел к первому рубильнику.

- Выбор, - сказал он. - Ты все еще можешь выбирать.

И нажал. Мамин крик я буду помнить до конца жизни. Он длился бесконечно, он разрывал пространство на куски. А Граф шёл дальше. К отцу. К сестре. К бабушке. Каждый крик отзывался во мне взрывом. Я выл вместе с ними, я захлебывался слезами, я молил, требовал, угрожал. Он не реагировал. Он просто шёл и нажимал рычаги. А когда закончил, подошел ко мне вплотную. Посмотрел в глаза черными дырами. И заговорил. Быстро, зло, жестикулируя. Я не понимал ни слова. Это был не английский, не румынский, не латынь. Какой-то древний, гортанный язык, полный шипящих и щелкающих звуков. Он пытался мне что-то объяснить. Я не слышал - в ушах стоял мамин крик.Граф схватил меня за подбородок, заставил смотреть в глаза. Черные провалы вдруг наполнились красным — алым, пульсирующим. Он закричал мне в лицо на своем языке и...

Я проснулся. Сердце билось ровно. Тело было спокойным. Я лежал в кровати, смотрел в потолок, и во мне не было ничего. Пустота. Абсолютная. Я встал, дошел до ванной, посмотрел в зеркало. Глаза были красными от лопнувших сосудов. Но я не плакал. Слез не осталось.

- Приходи,- сказал я своему отражению. - Завтра я буду драться.

Четвертая ночь

Я лёг спать с кулаками наготове. Сжал зубы, закрыл глаза и ждал. Ничего не произошло. Я спал как убитый. Без снов, без кошмаров, без пробуждений. Впервые за долгое время - тишина. Утром я проснулся с чувством невероятного облегчения. Он ушёл. Сдался. Не выдержал моего сопротивления? Или просто наигрался? Я встал, потянулся, пошел в ванную. Включил воду, плеснул в лицо. Поднял голову, чтобы посмотреть на себя. Из зеркала на меня смотрел Граф. В моем халате, с моими волосами, с моим телом. Но лицо - гладкая белая маска. Из-под нее горели красные глаза.

- Я превращу твою жизнь в ад, - сказал он моим ртом, моим голосом.

Я хотел закричать. Не смог. Зеркало треснуло. Из трещины хлынула черная, густая, как нефть, жидкость. Она заполнила ванную, потекла по ногам, поднялась до пояса, до груди, до горла. Я захлебывался, тонул, задыхался. Последнее, что я увидел перед тем, как тьма поглотила сознание - его лицо. Оно приблизилось вплотную, черные дыры заглянули в самую душу.

-Добро пожаловать домой, - прошептал он.

Очнулся я в больнице. Белый потолок, запах хлорки, писк приборов. Капельница в руке, гипс на ноге, повязка на голове. Тело ломило так, будто меня переехали грузовиком. Медсестра - полная румынка лет сорока - всплеснула руками, увидев, что я открыл глаза.

- Очнулся! Ну слава богу! Лежи, лежи, не двигайся.

Я попытался заговорить. Язык еле ворочался.

- Где я?

- В больнице. Тебя привезли три дня назад. Спасатели нашли на раскопках, под завалом. Ты всех спас, герой. Оползень сошел - ты людей выталкивал, а сам под камни попал. Команда цела, все живы. А ты молодец. Лежи давай.

Новости обрушивались на меня, как те самые камни. Оползень? Спасение? Я ничего не помнил. Последнее, что помнил - зеркало. Чёрная жижа. Его голос.

- Меня привезли? Кто?

- Мужчина. На старом пикапе. Сказал, что начальник экспедиции. Билл, кажется. Он в коридоре сидит, не уходит. Хочет лично убедиться, что ты в порядке. Позвать?

Я кивнул. Сердце забилось быстрее. Билл. Билл знает. Билл предупреждал. Дверь открылась. Вошёл Билл. Такой же, как в экспедиции - жилистый, повидавший многое, с тяжелым взглядом. Только сейчас в этом взгляде было что-то еще. Теплота? Забота?

- Живой, салага, - сказал он, садясь на стул рядом с койкой. - А я уж думал, не выкарабкаешься. Сильно тебя приложило.

Я смотрел на него и молчал. Билл вздохнул.

- Трогал статуэтку, да? Я видел. Предупреждал же.

- Кто он? - голос сел до хрипа.

- Ты и сам уже знаешь. - Билл отвел глаза. - Я встречал таких раньше. В разных местах, в разных обличьях. Этот - древний. Очень древний. Он не просто убивает. Он забирает. Медленно, по кусочкам. Сначала сны, потом покой, потом близких, потом тело. А потом - душу. Если она у тебя останется.

- Что мне делать?

Билл посмотрел на меня. Впервые по-настоящему. И я увидел в его глазах не начальника, не археолога - уставшего, битого жизнью человека.

- Не знаю, - сказал он просто. - Я не знаю, как от него спастись. Знаю только, как не сдаваться. Ты должен помнить: пока ты боишься, он сильнее. Пока ты ненавидишь, он питается. Пока ты жив - он может войти.

- Он уже внутри - Я показал на грудь. - Здесь.

Билл долго молчал. Потом встал, подошел к окну, посмотрел на серое румынское небо.

- Тогда тебе нужно место, где он не сможет за тобой прийти. Место силы. Древнее. Там, где ставки выше, чем его игра.

- Где такое место?

Билл обернулся. Улыбнулся. Тепло, по-отечески.

- Я отвезу. Поправляйся.

Медсестра заглянула в палату, сказала, что пациенту нужен покой. Билл кивнул, пожал мне руку (пожатие крепкое, сухое, надежное) и вышел.

Я закрыл глаза. Впервые за долгое время я почувствовал что-то похожее на надежду.

- Спасибо, Билл- прошептал я.

Дверь открылась снова. Шаги. Я приоткрыл глаза. Билл стоял надо мной. Смотрел вниз. Глаза его из серых стали красными. Алыми, пульсирующими, как две артерии. Улыбка, которую я видел в белом зале, растеклась по его лицу.

- Не за что, - сказал он голосом Графа. - Ты ведь уже дома.

Свет в палате погас. Из темноты донесся тихий смех. Мой собственный смех. Он шел откуда-то изнутри, из самой глубины, где я прятал свои страхи. Рука, лежащая поверх одеяла, дрогнула. Пальцы сжались в кулак. А потом расслабились. И я засмеялся в ответ.

Сейчас я пишу эти строки в палате психиатрической больницы. Медсёстры считают меня буйным, врачи - неизлечимым. Меня кормят таблетками, колют транквилизаторами, привязывают к кровати по ночам. Они не понимают. Я не сумасшедший. Я просто стал частью игры. Граф не ушел. Он внутри. Мы делим тело, мы делим мысли, мы делим сны. Иногда я просыпаюсь и не могу понять - мои это руки или его. Мои воспоминания или те, что он мне подсадил. Мама приезжала раз. Смотрела на меня с ужасом. Я улыбался ей и видел, как за ее спиной стоит ОН в белом костюме и гладит ее по волосам. Она не чувствовала - только вздрагивала и говорила, что в палате сквозняк.

Билл исчез. Растворился. Команда экспедиции говорит, что он уволился сразу после оползня и уехал в неизвестном направлении. Никто не знает, куда. Никто не знает, зачем. А я знаю. Он там, где я не могу его достать. Но это ничего. Теперь у меня есть время. И есть цель. Я всё ещё иногда вижу сны. Обычные, человеческие. В них мы с сестрой катаемся на велосипедах, мама печет пироги, а бабушка вяжет носок, бесконечный, как сама жизнь. В этих снах нет Графа. Но когда я просыпаюсь, он сидит на краю кровати и ждет.

- Всё только начинается, - говорит он моими губами.

Я киваю. Я знаю. Начинается самое интересное.

Если вы читаете это - не трогайте старые статуэтки. Не ездите в Румынию. Не смотрите в глаза незнакомцам. И никогда, слышите, никогда не пейте чай, который вам налили во сне.

Потому что однажды вы проснетесь и поймете: сна не было. Ад - реален.

И он уже здесь.