Разбуженный степью

Глава 1

Я проснулся от собственного крика. Мне снился дракон. Огромный, черный зверь несся над равниной. Я стоял и смотрел, задрав голову вверх. Мне было страшно и любопытно одновременно. Я не помнил, как попал на эти пустынные сопки великой степи Дешт-Кипчак. Я не знал, откуда в моей голове вертится это странное имя, мне даже казалось, что я сам придумал это слово. А еще я четко знал, что драконов не существует, что огненные рептилии живут только во снах и в романах фэнтези.

Но потом на меня упала драконья тень. Меня опалило так, что я почувствовал запах горелой кожи. И вот тогда я закричал. Я пытался бежать, но никак не мог вырваться из заколдованного плена этой тени. Казалось бы: остановись, прыгни в сторону – и станешь свободен. Но меня гнала вперед чья-то злая воля. Я чувствовал себя покорным и жалким рабом, которого вела эта тень. А сам дракон летел навстречу встающему солнцу.

Вот тут-то, ослепленный первыми лучами, я проснулся.

На самом деле на улице властвовала ночь. В грязных разрывах туч злодейски ухмылялась надкушенная луна. Я прошел на кухню, поставил на газ чайник и нервно закурил.

Сколько раз зарекался, что брошу писать, что отрекусь и забуду ту сказочную страну, которую придумал в детстве. Ну не осталось в нашем мире ни рыцарей, ни принцесс. И вместо драконов современных детей пугают инопланетянами и «чужими». Но я так и не смог исполнить своих обещаний. Так уж я устроен.

Я пробовал жить и не писать. И, в общем-то, неплохо себя чувствовал. Но каждый раз, спустя какое-то время, я начинал сгорать на своем же внутреннем огне.

Сначала я чувствовал жар, который не давал мне покоя, который выворачивал мне кости, заставляя сесть за письменный стол или за клавиатуру компьютера. И только тогда, когда текст сам лился у меня из-под пальцев, я чувствовал освобождение от этого странного огня. Потом я всегда забывался глубоким сном.

Иногда, когда мои герои влюблялись, предавали друг друга, дрались на мечах и кулаках, я даже смеялся и плакал, сидя за монитором. Это бывало чаще всего глубокой ночью, в те дни, когда я спал не более трех-четырех часов в сутки. Сам себе я говорил, что это смеется и плачет во мне обыкновенная усталость.

Сейчас же, глядя в ночное окно, я думал, что, как всегда, в шесть тридцать сотовый телефон сыграет мне побудку, и я помчусь на метро. И реальная жизнь поглотит все сны и страхи.

Сейчас же было три ночи. Надо было бы еще поспать, ведь впереди были рабочие сутки, но сердце все еще яростно колотилось в груди. И запах паленой кожи чудился мне в комнате. Не помогала даже распахнутая форточка.

Честно говоря, я знал, откуда пришел этот мой ночной кошмар. Я подвизался написать новый роман, серьезный, без всяких приколов по поводу средневековой эстетики. Я хотел увидеть мир глазами европейца, жившего во времена, когда костры Святой Инквизиции освещали путь ярче, чем нам в недавнем прошлом образ Ленина. Я собирался прописать все исторические детали, но вплести в текст образы мифических существ, так, чтобы у читателя возникло ощущение, будто Лох-Несское чудовище – потомок вполне реальных динозавров и птеродактилей.

Я хотел, чтобы у людей родилась иллюзия, будто некоторые ящеры могли коротать свой век в Европе и в Азии и после Ледникового Периода. Да, я всегда считал, что драконы вполне могли быть реальными существами. И вот теперь эти фантазии ворвались в мои сны.

Я рассеянно включил компьютер, открыл текст того самого серьезного романа. Пробежал глазами последние строчки и зевнул. Нет, не думалось мне про монаха Ордена Святого Бенедикта. И Франция была в тот момент далекой и неинтересной. И даже черные драконы казались глупостью.

Не писалось так же, как и не спалось. Открыл «Диабло». Побегал по волшебной стране, поколотил всяких зомби и крыс. Прислонился к паре алтарей. Но азарта почему-то не было.

Закрыл игру и откинулся в кресле.

Вот уже полгода я пишу этот роман, а дело с мертвой точки не двигается. Есть герои, сюжетная линия, идея. Но почему-то, стоит сеть за новенький компьютер, как желание работать сразу улетучивается. Парадокс какой-то.

А началось это полгода назад. Накануне Нового года я решил сделать себе подарок: пошел и купил новый комп. Но старый продать – руки не поднялись. Жалко мне его было до слез.

Что там говорить: первый «пенек» поменять на четвертый – это все равно, что прыгнуть из того самого средневековья, о котором я писал, в век компьютерных технологий. Переход с «Windows-98» на «XP» меня не впечатлил, но скорость операций, возможность нормально смотреть фильмы, обрабатывать большие фотографии – это радовало.

Однако, с того самого момента, как я впервые задумался о приобретении новой техники, я ни на минуту не допускал мысли, что смогу продать старый «пенек». Я с ним буквально сроднился. Как никто другой я чувствовал правоту наших дизайнеров, утверждавших, что любую машину нужно любить, только тогда она ответит взаимностью. Мой старый «комп» никогда не зависал. Он никогда не «глючил». Надо сказать, что я поставил на него «нортовские» утилиты, тщательно затирал реестры после любой деинсталляции, я старался не мусорить на своем жестком диске, тем более что места у меня было 2,3 гигабайта. На четвертом «пеньке» – сорок.

С декабря, с момента покупки второго компьютера, и начались мои хождения по мукам. Друзья помогли мне приобрести абсолютно чистый «системник», и когда стали ставить «ХР», начались проблемы. В «БИОСе» компьютер периодически не желал видеть оба сидирома. Долго мучились, но, в конце концов, поставили операционную систему. Впрочем, это была Пиррова победа. Похоже, что «крякнули» мы все это дело криво. И через месяц «ХР» выкинул белый флаг, мол, все плохо. Да еще что-то случилось с «Internet Explorer». Я обиделся и снес «ХР» к чертовой матери. Долго бился, но смог поставить «Windows-98». Наставил кодеков и плееров, чтобы смотреть DVD, но пришла новая беда. «Винда» унаследовала «глюки» от прежних программ и стала время от времени ругаться и закрывать все программы. Вот я тогда матерился! Ладно, если закрывался фильм, но было до слез обидно, когда «Word» показывал язык и закрывал тот самый роман о феодальной Франции. Комизм ситуации состоял еще и в том, что сам я не умел вычистить «жесткий диск» и поставить «операционку» заново. Мне это обычно делали друзья, да под пиво.

Я подозревал, что знаю, в чем дело. У меня стояли антивирусники. Я прогнал кучу разных тестов: железо находилось в идеальном состоянии. Кажется, проблема была во мне, в моей голове. Со стороны это выглядело нелепо. Я думал, что это было предательством с моей стороны: работать на новом компьютере, в то время как со своим «старичком» я прожил самое тяжелое время. Это тогда я мучился и голодал. Это тогда, много лет тому назад, я оказался без средств к существованию, без жилья, без прописки и без работы.

Почему-то тогда все думали, что я приехал в Екатеринбург, чтобы покорить его и почивать на лаврах писателя. Как бы не так.

Меня гнала нищета и подхлестывала мечта. Да, я страстно хотел заниматься любимым делом, но это тогда мой обед и ужин состоял из быстрорастворимой лапши и из чая без сахара. И все, что я зарабатывал, я отдавал за съем квартиры. Я не всегда мог позволить себе купить обычное мороженое или шоколадку. Я уже не говорю о мясе и прочих излишествах.

В положении гражданина, нужного своей отчизне только как бесплатная рабочая сила, котируясь не выше гастробайтеров из Китая и Узбекистана, я не мог прыгнуть выше своей головы. Тогда любая покупка была недосягаемой. Но я никогда не собирал бутылки и не бродяжничал по помойкам.

Самое смешное, что доведенный до отчаяния, наблюдая, как жизнь проходит мимо меня, я порывался даже устроиться по специальности: учителем. Но зарплата педагога не дала бы мне даже лапши и чая без сахара.

Иногда я проклинал Россию, иногда глухо ненавидел чиновников, но умом-то я прекрасно понимал, что сам загнал себя в такие условия. Зачем-то мне нужно было заглянуть в эту темную сторону жизни.

Может быть, это был урок судьбы, и учили меня терпению и уважению к любой форме мысли, а, следовательно, и к жизни. Именно тогда я понял, что нет плохих и хороших, героев и подлецов, ангелов и бесов. Нет бедных и богатых как сословий, и не наличие денег определяет кастовую разобщенность людей. Тогда я и убедился в том, что богатые на самом деле несут в себе бога, а бедные – одни беды. И они могут меняться местами, и все в мире зависит от желания и воли.

Я работал на заводе и по вечерам, топая по улицам, харкал кровью, а по ночам я охранял продуктовый магазин. Меня закрывали, я заваривал чай, раскрывал свои потрепанные тетради и писал до тех пор, пока не слипались глаза.

Я помню, как просыпался по утрам на своих рукописях и снова бежал на завод нюхать прессующуюся резину. И мои станки казались мне монстрами, с которыми я вел отчаянную борьбу за сохранность своих пальцев.

Именно тогда я понял, что чудо – это всего лишь иная форма мысли и бытия. Именно так: сначала идет мечта, фантазия, представление о чем-то, и только потом все это может воплотиться в жизни. Идеализм оказался единственной философией, которая объясняла все происходящее со мной.

Журналы отказывались принимать и рукописи, и даже машинописи. Все требовали электронный вариант. А доступа к компьютерам у меня не было. Я помню, как я мучительно искал выход из ситуации и понимал, что купить компьютер не смогу никогда.

Нужны были деньги, а работодатели отказывали мне на том основании, что у меня не было городской прописки. На том же основании я мог умереть под забором, и ни одна больница не приняла бы меня. Я был не просто пасынком своей страны, я был ее изгоем, ее юродивым. И купить прописку я был не в состоянии. Получался замкнутый круг, разорвать который могла только смерть.

Я помню, как бегал с работы на работу, как лежал дома на старой кровати и смотрел в зарешеченное окно чужой комнаты. И эта решетка злила меня еще больше. Я чувствовал, что это не хозяйка пытается уберечь свою мебель, а судьба поймала меня в клетку и это я стремлюсь на свободу, это я рву свою кожу в кровь, продираясь в жизнь сквозь прутья этой решетки.

Дни текли между пальцев, как хлорная вода в общей кухне. Но каждое утро я встречал, благословляя, и солнце, и луну. А потом чертыхался и снова был благодарен судьбе, за то, что дышу и иногда вижу небо.

Я помню, как ходил по городу и всюду видел вожделенные компьютеры: в офисах, у знакомых. Меня словно дразнили, будто бы проверяли: на что я способен ради мечты.

Иногда закрадывались мысли просто украсть где-нибудь «системник» и монитор, а уж на мышь с клавиатурой я бы наскреб. Но это было преступление. Я был беден, я нес в себе свои беды, но я не был безбожником. Я знал, что все вокруг взаимосвязано. Я не боялся людского возмездия. Я и так жил, точно в тюрьме, но я не хотел марать душу. Я чувствовал, что воровство – это падение в бездну. Это было даже хуже, чем собирать пустые бутылки.

И снова приходили мысли о смерти, как об избавительнице. Но самоубийство – грех. Это было убийство не просто себя, а именно бога в себе. И этого я тоже не мог совершить. Не из трусости, нет. Просто, на самом деле я всегда был богат. Во мне было слишком много бога, даже больше чем меня самого.

И вдруг мне повезло. Меня взяли еще и грузчиком. Дома я стал ночевать три раза в месяц, и еще у меня было целых два свободных дня. Если сложить все свободное время, то из тридцати суток двое были моими безраздельно. Сейчас смешно, а тогда я этому радовался. Моя зарплата взлетела, но я ел свою лапшу и думал о том, как я сяду за клавиатуру собственного компьютера и напишу, наконец-то, все, что жгло меня годами. И как я увижу первую книгу.

Через четыре месяца я действительно купил свой «пенек». Радости не было предела. Но теперь я все время был на работе. В душе начался раздрай. И все-таки выходные иногда были. Вот тогда-то я и писал.

Казалось бы, вот и конец моим мукам. Так нет же. Не прошло и двух недель, как меня сначала уволили, потому что фирма обанкротилась, а потом, без объяснения причин, еще и вышвырнули на улицу. Я оказался без крыши над головой. Свои немудреные пожитки я оставил у знакомых, а компьютер отвез еще на одну работу. И там он просто стоял в коробке.

Тогда я впервые задумался над тем: кому это все нужно? Неужели всю жизнь нужно плыть против течения только для того, чтобы эти гребанные электронные рукописи так и остались на моем винчестере? Опубликоваться все равно не было никакой возможности. Я понимал, что мне еще могут отказать сотни раз, и тогда весь этот великий подвиг окажется неимоверной глупостью.

Людям будет смешно наблюдать за тем, как, барахтаясь всю жизнь, я так и захлебнусь в этом океане непризнания и равнодушия. Но дело-то было не в чужом мнении, а в том, что я уже не мог не писать. Я заболел графоманией. И мне уже было все равно писатель я или дурак.

Потом я нашел дневную работу, где меня кормили и даже давали бесплатный проездной. Появился доступ к компьютерам. Я стал хранить тексты на дискетках. Нашлась и подработка сторожем. Теперь свободных ночей у меня не было. И это было хорошо. Я не ночевал в подъездах и не спал под мостом и был благодарен богу за это.

Через пару месяцев я снял комнату в общежитии, перевез компьютер. Все утряслось на целых два месяца. Я был счастлив.

Потом снова были переезды, бессонные ночи, смена работы. Жизнь кружила меня в безумном вальсе и все, что со мной происходило, буквально кричало мне о том, что нужно остановиться, не писать, заняться делом, заработком денег. А я все так же вел жизнь крота. Из тех лет я помню лишь ночную лампу и вечный полумрак. Я засыпал везде, где только подворачивалась возможность. Стоило мне присесть, и глаза закрывались сами собой.

Я писал в издательства и везде встречал молчание. Гробовое. Наверное, я плохо писал: не то и не так. И каждый раз я сначала расстраивался, а потом глотал горячий кофе и начинал все с начала. И все эти годы компьютер был моим другом, советчиком, братом. Когда я его купил, я придумал ему имя. Ведь называли же рыцари свои мечи именами. Это был магический обряд отождествления мертвой материи и духа владельца вещи.

Я знал, что, поступая так, я давал компьютеру новую, почти человеческую жизнь. И «пенек» был мне верен. Он ни разу не «заглючил», не завис. Лишь единожды я сам принес вирус на дискетках. Компьютер был чем-то похож на меня, а я – на него. Специалисты, когда видели моего «друга», цоколи языками: «Раритет. В белой сборке. У тебя мамонт, но мамонт благородный».

Его древний корпус не был стационарной коробкой, он очень напоминал мне человеческий силуэт. Это был мужской силуэт. Может быть, поэтому я решил, что мой компьютер – мальчик. Позднее, от наших дизайнеров я узнал, что они тоже делят своих подопечных на парней и девчонок. И эта тенденция человеческого отношения к компьютерам заразила каждого третьего среди моих знакомых.

И вот теперь получалось, что, пережив самое мрачное время своей жизни, разделив свои мечты с одним компьютером, я предавал его, когда купил новый, а старый закрыл в коробку. И мне было немного совестно. Именно поэтому четвертый «пенек» и «глючил», сопротивлялся. Он чувствовал мое негативное настроение по отношению к себе, и отвечал мне тем же.

С одной стороны я понимал, что все эти мысли не более, чем мое искаженное восприятие окружающего мира. Ведь я так и не издал ни одну из написанных книг. И, значит, все прошлое было заблуждением, ошибкой, тупиком.

Я повзрослел. Все сгорело в топке беспросветной нищеты и бесполезной бесконечной работы. Остались лишь пепел да некая ностальгия по ушедшей романтической юности. Я ведь изначально покупал второй компьютер для игрушек и для просмотра фильмов. Мне уже не нужна была вторая электронная пишущая машинка. Когда я себе в этом признался, проблемы с компьютером сразу иссякли сами собой: и «операционка» встала как надо, и программы больше самопроизвольно не закрывались.

Однако устоять перед искушением, что-то сочинить на новом компьютере, я так и не смог. Этим искушением стал роман о монахе из Ордена Святого Бенедикта, но работа не шла. Ощущение собственного предательства не давало мне покоя.

Все это было бы смешно, но, видимо, я так и не изменился за эти годы. Я нервно курил и пил горячий кофе. В окне тревожным золотом светила луна. Боги, как я понимал тоску прокуратора Иудеи Понтия Пилата! Да, я знал, что история – это динамика, вечное движение. И только постоянно меняясь и совершенствуясь, можно оставаться на гребне жизни. Нельзя быть дворянином, но вместо шпаги носить любимую булаву. Все вещи приходят в нашу жизнь на определенное время.

В детстве цветные камушки и битое стекло кажутся драгоценностями, и каждая палка становится рыцарским мечом. Но с возрастом мы понимаем, что камни и палки имели только ту ценность, которые мы придали им своими фантазиями. Но почему-то жалко расставаться с этими потаенными от мира волшебными предметами. С ними связаны радостные, глубоко личностные воспоминания.

У каждого ребенка были такие игрушки, и каждый из нас, взрослея, либо забывает о них, либо уже не видит в них ничего. Я понимал, что оказался в положении вечного ребенка.

Мое отношение к старому компьютеру было именно таким: я до сих пор видел в нем то, что хотел видеть. А окружающие только констатировали устаревший процессор, слабую материнскую плату. Люди измеряли моего друга скоростью выполнения операций, они ценили оперативную память, а я видел в компьютере даже не большого томагочи, а действительно живое, чувствующее существо, пусть кибернетическое, но разумное и преданное. И меня жгла мысль о несправедливости человеческого сознания, ведь предать можно только живого человека, на машины это не распространяется.

Любая техника изначально создана для того, чтобы ее нещадно эксплуатировать, а потом вышвырнуть на помойку. И мне казалось, что именно в этом и кроется проблема наших бед.

Сначала мы презирали машины, потом нам стала безразлична природа. Третьим шагом стало оправдание предательства друзей и любимых. Мы перестали слышать Музыку Сфер. Мы захотели обмануть саму жизнь. Ведь сейчас уже хорошо просматривается тенденция полной компьютеризации всех сфер человеческих отношений.

А потом наше безразличное отношение к технике породит кибермозг, который незаметно завладеет миром. Это вовсе не страшилка, это – реальность. Подумаешь: восстание машин. От Герберта Уэллса до Терминатора – все это давно набило оскомину. Двести лет татарского ига сделало наш народ терпеливым и спокойным. И мы точно знаем, что на любую программу всегда найдется вирус. Человечество само создает себе проблему, чтобы потом мужественно ее преодолевать. И я – звено в этой цепи. Мое потребительское отношение к компьютерам – норма сознания, но оно вносит лепту в дело этого самого пресловутого восстания машин.

Да, лезет в голову всякая муть.

За окном светало. Я выкурил уже полпачки. На часы смотреть не хотелось. Я уже точно знал, что этот рабочий день будет просто тяжелым, и когда я забудусь сном, меня не потревожит черный дракон, летящий над загадочной степью Дешт-Кипчак.

Монитор мирно спал. До звонка сотового, зовущего на метро, было еще часа два. Ложиться было бессмысленно: потом только хуже будет.

Да, ничто в этом мире не происходит просто так, но все, что случается – к лучшему. Я вдруг подумал, что зачем-то мне был нужен и этот ночной кошмар. Это был точно звонок из тонкого мира, мол, просыпайся, твое время пришло. И сомнений в том, что нужно совершить, уже не было.

Я скопировал текст романа на дискету, выключил компьютер, отключил от него монитор, клавиатуру и мышку. Я понимал всю абсурдность своих манипуляций, но нужно было хотя бы раз попробовать, проверить свои гипотезы, закрыть эту тему и успокоиться.

Я залез в кладовку и, чихая от поднявшейся пыли, вытащил коробку со своим старым другом. Компьютер был тяжелым.

Подсоединив все провода, закрепив все разъемы, я нажал кнопку сетевого фильтра. Мне показалось, будто открылся красный глаз моего собственного дракона, который жил в моей душе. А загадочная степь Дешт-Кипчак – это то, что осталось после налетов этого монстра. И имя дракону – безумие, ведь нельзя назвать талантом то, что не приносит людям радости, что сжигает, испепеляет, что старит, и дает взамен лишь эйфорию падения в бездну.

Я щелкнул пусковой кнопкой. Старый компьютер вздрогнул, ожил. Загудел вентилятор. Мне показалось, что «системник» вздохнул, точно Святогор, очнувшийся и разорвавший каменные путы своего плена. По очереди замигали: клавиатура, сидиром, дисковод, ожила мышка. Электронная кровь потекла по диодам.

Я дождался полной загрузки, скопировал с дискетки текст романа и открыл этот файл. Господи, какая чушь этот роман о монахе! Кому нужна еще одна альтернативная история Франции? Достаточно перечитать отца Дюма, чтобы больше никогда об этом не задумываться. Я рассмеялся над своей глупостью. Неужели я был так слеп?

Ведь это же было очевидным: людям нужен повод для сплетен в виде литературной критики и биографий писателей. Всем интересно кто с кого и что списал. Обывателю важно, были ли живые прототипы героев, взял ли автор события из собственной жизни? А еще людям хочется посмаковать, кто у кого что позаимствовал, и где грань между творческой переработкой тем и вариаций и между откровенным плагиатом.

Мир ждал от меня изысканной лжи похожей на правду. А я писал такую грубую правду, что она походила на топорную ложь.

Я усмехнулся. Пальцы сами легли на клавиатуру. Я почувствовал единение со своим старым компьютером. Мне казалось, что строчки льются не из моей головы, а из памяти жесткого диска. Я писал роман о человеке, которому снился черный дракон. Я писал о себе и о своих страхах. Я сплавил то, что нужно людям с тем, что я хотел им сказать. Ложь и правда соединились в неразрывный громокипящий кубок.

Пусть другие разбираются, где я и что позаимствовал, и что выстрадал, и жил ли вообще. Мне было все равно, что скажут друзья, о чем промолчат критики, чему обрадуются завистники и враги. Каждый видит в тексте те ответы, которые ему нужны именно сейчас.

Никогда еще в своей жизни я не писал так легко и быстро. Через три месяца у меня уже был черновой вариант всей книги. Вот тогда-то мне и позвонили из издательства. Помню, как в голову по поводу этого звонка пришло лишь ядовитое замечание Воланда: «Никогда ничего не просите. Придут и сами все дадут».

Никогда в моей жизни мне никто ничего не предлагал. Я всего добивался сам. У меня был длинный список поражений и обид, но это были целиком мои «достижения». Во всем происходящем со мной был виноват только я сам, но презирать себя за эту кажущуюся несостоятельность я не собирался.

Да, я видел, как мои знакомые, издавали книги и перебирались в Москву, но я отдавал себе отчет в том, что они уезжали жить лучше, в то время, когда я уже сделал то же самое. В положении человека без прописки и без приличного образования, я и так получал от жизни намного больше, чем мог бы рассчитывать.

Мир устроен так, что все стартуют в жизнь с чего-то. У каждого студента есть дом или вырастивший его интернат-приют. У каждого есть хотя бы призрачное, но ощущение социальной защищенности и значимости в обществе. Каждый пенсионер считает за честь поносить систему здравоохранения, но им никогда не отказывали в праве на жизнь и лечение. А меня, когда я свалился с пневмонией, не приняли ни в одну больницу.

Да, это было в моей жизни. Я помню те сумрачные дни, когда сознание мое постоянно плавало. Я не справлялся с работой. И меня отправили в поликлинику. Я пришел с подложным страховым полисом. На меня накричали, но приняли. И диагноз мне поставили, и даже направили в больницу. А в самой больнице не оказалось мест даже в коридоре. Дело было перед Новым годом. И меня просто «послали лесом».

Выжил я тогда чудом. И когда я вернулся к нормальной жизни ощущение того, что никто в этой стране не нужен ни России, ни правительству, ни просто близким людям, стало приходить ко мне все чаще. У меня не было дома. Я не мог вернуться к семье, чтобы зализать раны, и с новыми силами снова кинуться штурмовать эту жизнь.

Осознание того, как мы все одиноки в этом мире, стало для меня главенствующим. Прошли годы, но те зияющие, незаживающие раны в душе остались. Меня научили не верить людям. Меня научили врать, а, по сути: жить в реальности и писать то, что нужно людям, а не мне самому. Видимо, каждому, и в самом деле, дается то, что он хочет.

Теперь я написал книгу обо всем этом, и ее предлагали издать. Само по себе это было чудом. Но чудеса давно стали нормой жизни. И я просто согласился и больше не думал об этом.

Через четыре месяца я держал в руках свою первую книгу.