Райский сад

Глава 1

Дарквейл никогда не спал. Его узкие улочки струились между кирпичными домами, как чёрные ручьи, а вечерние фонари отбрасывали на мокрый асфальт длинные, танцующие тени. Дождь здесь шёл всегда. А когда дождя не было, люди всё равно ходили с поднятыми воротниками и носили с собой зонты, будто ждали, что он вот-вот начнётся снова. Каждое утро туман поднимался от реки и затапливал улицы, скрывая всё, что Дарквейл не хотел показывать при свете дня.

Это было не самое приятное место на земле, но и тут жили люди: работали, ругались с соседями, пили кофе по утрам, растили детей, хоронили стариков и иногда заглядывали в «Приют» пропустить стаканчик-другой. Глухая старуха, которая работала за стойкой бара, видела всё, но никогда ничего не рассказывала.Люди тут умели молчать.

Детектив Дей Эшборн вошёл в бар, окинул взглядом помещение – сегодня тут пусто, не считая двух забулдыг, завсегдатаев заведения, ожидающих подачки от посетителей. Дей сел за стойку, кивнул старухе:

– Как обычно. И тем двоим плесни.

Старуха сняла с полки «Слёзы дьявола» – самодельную перцовую настойку, которую мало кто мог пить, налила в рюмку и поставила перед детективом. Он одним движением опрокинул содержимое в рот. Старуха снова наполнила рюмку и только после этого отнесла бутылку дешёвого вина на дальний столик. Забулдыги принялись благодарить, мол, «дай бог тебе здоровья». Дей невесело улыбнулся, выпил, и как будто огонёк вспыхнул в его глазах на мгновение и погас.

Старуха вернулась за стойку, посмотрела на пустую рюмку и налила опять. Она вперила свой взгляд в лицо Дея, постояла, не моргая, какое-то время, а потом произнесла:

– Под землёй.

– Что? – не понял детектив.

Но старуха больше не произнесла ни звука, забрала бутылку и поставила её на место.

Дей выпил, бросил пару бумажек на стойку и вышел в туман.

***

Дей Эшборн сидел за своим столом в полицейском участке, впиваясь взглядом в карту города. Его смоляные волосы падали на высокий лоб, а в чёрных глазах, казалось, нет-нет да и мелькали огненные всполохи от сигареты, когда Дей затягивался. Тонкие губы, сложенные в привычную ироничную усмешку, не выражали ничего, кроме лёгкого презрения к окружающему миру. Он перебирал пальцами фотографии жертв – семь штук, семь жизней, оборванных с особой жестокостью.

В участке ходила молва, что у Дея Эшборна дьявольский нюх на преступников. Он находил тех, кого не могли найти лучшие сыщики. Было, правда, одно странное обстоятельство. Некоторые из арестованных им, самые отъявленные, самые жестокие, бесследно исчезали из камер. Говорили, что Эшборн как-то связан с этими исчезновениями. Но доказательств не было, а Олли Брайт, единственная, кто позволяла себе шутить с тёмным детективом, лишь отмахивалась от этих слухов.

– Ты опять смотришь на них так, будто они тебе должны денег, – раздался звонкий голос от двери.

В кабинет вплыла Олли, и пространство мгновенно наполнилось рыжими кудрями, смехом и запахом кофе. Её зелёные глаза искрились весельем, а веснушки на курносом носу танцевали всякий раз, когда она улыбалась. А она улыбалась всегда.

– Олли, – холодно поздоровался Дей, не поднимая головы.

– О, какие люди в аду! – она плюхнулась на стул напротив, поставив перед ним дымящуюся кружку. – Ты хоть ел сегодня? Или питаешься чужими грехами?

– У тебя очень своеобразное чувство юмора для женщины, которая работает с трупами, – заметил он, наконец поднимая на неё взгляд.

И пусть весь участок боялся этого взгляда – пронзительного, тёмного, словно сама бездна – Олли лишь отмахнулась.

– Мой юмор – единственное, что не даёт нам сойти с ума, дорогой. Или ты предпочитаешь, чтобы я рыдала в углу?

– Я предпочитаю тишину, когда работаю, – Дей взял кружку и отпил глоток.

– Тишина – плохой компаньон. Она всегда шепчет то, что мы боимся услышать, – парировала Олли, откидываясь на спинку стула. – Итак, наш серийный душегуб? Ты слышал, что газетчики прозвали его Дьяволом? Какая ирония! – Олли засмеялась.

Дей кивнул. Семь жертв за две недели. Все найдены в разных концах города, но с одинаковым ритуальным рисунком: три разреза на груди, символ, вырезанный на лбу, и глаза, оставленные открытыми, словно убийца хотел, чтобы они видели что-то важное перед смертью.

– Как думаешь, он психически болен или социопат, склонный к ритуалам? – Олли подалась вперёд, её смешливость на миг уступила место острому вниманию.

– Не знаю, – тихо ответил детектив, но тут же чёрные глаза вспыхнули догадкой. Он со стуком поставил кружку на стол. – Под землёй…

– Что? – округлила глаза Олли.

– Старуха сказала «под землёй», – задумчиво повторил Дей. – Как думаешь, Олли, как можно совершить убийство, потом быстро добраться в другой конец города, снова убить и исчезнуть так, чтобы никто тебя не заметил?

– Пока у этого города есть ты – никак. Только если он не человек.

– Под землёй, под землёй… там, где люди проходят мимо собственных страхов, не замечая их. Канализация старого города?

Олли присвистнула.

– Ты хочешь сказать, что всё это время он жил в дерьме?

– Он – нет. Но, возможно, тот, кто им движет. Тот, кто не замечает таких мелочей, как запах.

Через час они стояли у железного люка, который вёл в городские недра. Несколько полицейских стояли рядом, ежась под дождём, и ждали сигнала. Олли зажгла фонарик, Дей даже не потрудился взять оружие, впрочем, как обычно. В участке считали, что детектив просто безумно смел, но Олли знала другое: ему оружие было не нужно. Она чувствовала себя рядом с ним в полной безопасности и шутила с ним так, будто он был её младшим братом.

– После этого дела ты мне должен будешь ужин во французском ресторанчике, – сказала она, спускаясь по ржавой лестнице. – Сыр, вино, свечи. Я хочу свечи.

– Свечи, – повторил Дей без всякого выражения.

– И цветы. Ты никогда не дарил мне цветов.

– Ты никогда не просила.

– Ах, ну да, мне следовало догадаться, что детектив не умеет читать мысли простых девушек.

– Простых, – усмехнулся Дей.

Они шли по узкому туннелю. Вода чавкала под ногами, стены покрывала слизь, воздух был тяжёлым и спёртым. Но Дей двигался уверенно, словно шёл по собственному саду. А у него был сад. Олли знала, потому что часто бывала у него в гостях. Маленький домик на окраине, ухоженные грядки, скамейка под старой яблоней... и странная привычка разговаривать с деревьями.

В эти визиты она всегда смеялась, подслушивая, как он обращается к каждому саженцу по имени.

– Как дела, Бернард? Солнца сегодня маловато, но ты ведь привык к темноте, не правда ли? А ты, Генриетта, слишком много пьёшь, корни подгнивают. Стефан, твои ветки опять растут криво.

Она выскакивала из укрытия и хохотала в голос:

– Дей Эшборн, самый страшный детектив Дарквейла, разговаривает с деревьями! Да у тебя, оказывается, есть душа!

Он совершенно не смущался, лишь смотрел на неё своим пронзительным взглядом:

– Порой им надо напоминать, кто в доме хозяин.

Сейчас, бредя по канализации, она чувствовала, как странная энергия нарастает с каждым шагом. Воздух стал гуще, тени – длиннее, и даже её вечный смех притих. Ей было не до шуток. Полицейские позади чертыхались, задыхаясь от вони. Шутить им тоже не хотелось.

– Он близко, – прошептал Дей.

Они свернули в боковой туннель, и Олли увидела фигуру. Мужчина сидел в нише, обхватив колени руками, и раскачивался вперёд-назад. Его лицо скрывала тень, но на руках – Олли отчётливо разглядела – была запёкшаяся кровь.

– А, вот и ты, – спокойно сказал Дей. – Пойдёшь сам, надеюсь? Не хотелось бы применять силу.

Мужчина поднял голову. Его глаза были абсолютно чёрными, бездонными, как два колодца. Олли почувствовала, как по спине пробежал холод.

– Вы нашли меня, – голос убийцы звучал высоко и визгливо, диссонируя с его полной фигурой. – Я ждал, что вы найдёте меня, ждал.

Эшборн шагнул вперёд, наклонился и заглянул в его чёрные глаза. На миг Олли показалось, что они оба застыли в каком-то странном трансе.

– Руки за спину, – приказал Эшборн, и в его голосе прозвучало что-то новое, властное. – Ребята, принимайте его.

Через час преступник, которого звали Роберт Клайн – он был стоматологом, почтенным главой семейства – сидел в камере предварительного заключения. Не было ни сопротивления, ни криков, ни требований адвоката. Клайн улыбался. Улыбался белыми зубами в обрамлении грязного лица, и Олли это не нравилось.

– Ты иди домой, – сказал ей Дей. – Отдохни.

– А ты?

– Мне нужно ещё кое-что проверить.

Она хотела пошутить, сказать что-нибудь едкое о его ночных бдениях, но что-то в его лице остановило её. Чёрные глаза горели странным огнём, тонкие губы сжались в нитку. Он был напряжён, как перед боем.

– Дей? – позвала она мягко.

– Всё хорошо, Олли. Ступай.

Она ушла, но спать не легла. Сидела у окна в своей квартирке, глядела на мокрый город, освещённый тусклыми жёлтыми фонарями, и думала о том, как Дей разговаривает с деревьями и как называет их по именам.

***

Ночь опустилась на Дарквейл, как чёрное одеяло. В участке горели только дежурные лампы. Дей поднялся по лестнице, прошёл мимо дремлющего сержанта (тот даже не заметил его – странная сонная пелена накрыла охранника) и остановился у камеры.

Роберт Клайн сидел на железной койке, поджав ноги. В тусклом свете его лицо казалось неестественно бледным, а чёрные глаза – огромными.

– Я знал, что ты придёшь, – сказал он совсем другим, низким и хриплым голосом, продолжая улыбаться.

– Выйди из него, – приказал Дей.

– Зачем? Он такой удобный. Такая... податливая оболочка. Ты видел, что он делал? С каким наслаждением? Это не я, это он. Я лишь немного подтолкнул, немного разбудил то, что спало внутри.

Дей шагнул ближе к решётке. Его глаза начали меняться, в их бездне зажглись крошечные красные искры.

– Ты нарушил правила, – сказал он. – Порождениям ада запрещено вселяться в людей без особого разрешения.

– Ах, правила! – существо внутри Клайна расхохоталось. – Ты говоришь о правилах? Ты, Асмодей? Ты, кого изгнали за неподчинение? Ты, кто должен был сеять хаос, а вместо этого ловишь таких, как я?

Голос Клайна вибрировал в воздухе, заставляя стены дрожать.

– Ты позор, Асмодей. Ты был одним из нас. Одним из лучших. Само имя твоё внушало ужас. А теперь? Ты носишь полицейский значок и пьёшь кофе с рыжей девкой, которая смеётся над тобой. Дьявольское чутьё! Они даже не подозревают, насколько близки к истине.

В камере стало темно. Лампы погасли, и во мраке зажглись два огненных глаза того, кто сидел внутри Клайна.

– Ты убиваешь своих, – шипело создание. – Ты мог бы стать легендой, ужасом этого мира, повелителем кошмаров! Вместо этого ты выращиваешь фрукты! Фрукты, Асмодей!

– Мне нравятся фрукты, – спокойно ответил детектив и приоткрыл дверь камеры.

– Ты позор адского мира. Позор! Мы шепчем твоё имя с ненавистью. Тот, кто предал свою природу. Тот, кто выбрал возню с деревьями вместо власти над душами.

Дей шагнул внутрь. Тьма сгустилась, стали слышны шаги. Тяжёлые, когтистые, они скребли по каменному полу.

– Ты не прав, – сказал он тихо. – Я не предал свою природу. Я просто нашёл для неё лучшее применение.

Из камеры раздался дикий визг, затем короткая алая вспышка озарила коридор, и всё затихло.

Минутой позже детектив Дей Эшборн вышел из камеры с небольшим мешочком в руках.

***

Утро пришло серое и промозглое. Олли добралась до участка к восьми. Там уже суетились: пропал заключённый. Роберт Клайн исчез из камеры. Снова ни следов взлома, ни отпечатков, ни записей с камер наблюдения, только лёгкий запах серы в воздухе.

– Эшборн? – спросила она у дежурного.

– Пока не появлялся.

Олли кивнула и вышла на улицу. Села в машину и поехала на окраину, в небольшой дом с садом.

Она нашла Дея на заднем дворе. Он сидел на старой деревянной скамейке под яблоней, которую называл Бернардом, и смотрел на небо. В руках у него был холщовый мешок, а рядом уже лежали лопата и саженец.

– Ты выглядишь как кот, который наелся канареек, – сказала Олли, подходя к Эшборну. – Или, правильнее будет, как дьявол, который... ну, ты понял.

Дей повернул голову. Его чёрные глаза смотрели на неё так же, как всегда, но в уголках губ затаилась тень улыбки.

– Поможешь?

– Конечно помогу. Кто ещё будет выкапывать тебе ямы?

Она взяла маленький саженец, завернутый во влажную ткань, прочитала надпись на бирке:

– Груша? Серьёзно? Твой сад уже похож на питомник.

– Сорт называется «Эдем», – ответил он, вставая.

– О, нет, только не это, – звонко расхохоталась Олли. – Слушай, а груши с этого дерева... ну, со временем... они будут вкусными?

Олли взяла лопату и начала копать. Земля была мягкой, жирной.

– Ещё бы, – ответил он, глядя, как Олли вонзает штык в почву. – Самыми вкусными.

Дей опустился на колени рядом с ямкой, развязал холщовый мешок. Внутри оказался тёмно-серый пепел, который на солнце отливал бледно-золотистым. Аккуратно, почти нежно, он высыпал его в лунку. Затем Олли передала ему саженец. Дей поставил его в центр, присыпал землёй, утрамбовал.

– Полить? – спросила она.

– Полей.

Она принесла лейку из старого сарайчика. Пока лилась вода на свежую землю, Олли смотрела на профиль своего напарника. Его смоляные волосы чуть шевелил ветер, а тонкие губы шептали что-то неслышное. Он дал саженцу имя? Она не стала спрашивать.

Вместо этого она села на лавку и погладила Бернарда по влажной коре. Дей опустился на соседнее место.

– Неужели тебе не скучно в этом мире? – спросила она вдруг, глядя перед собой.

– В каком смысле?

– В прямом. Ты ведь должен... ну, я не знаю... ввергать человечество в грех, сеять хаос и всё такое. А вместо этого ты спасаешь его. Каждый день ловишь каких-то маньяков. Зачем?

Повисла тишина. В саду шелестели листья, деревья перешёптывались на своём зелёном языке. Олли вдруг показалось, что они смотрят на неё.

– Знаешь, Олли, – медленно начал Дей, – у всего на свете есть свой вкус. И свои... удобрения.

– Ты сейчас о грушах?

– Я сейчас о том, что они, – он кивнул на посаженное дерево, – очень хорошо растут на адовой золе. Лучшее удобрение, которое я знаю.

Олли хмыкнула. В её зелёных глазах зажглись искорки привычного веселья. Она украдкой посмотрела на напарника: ироничный, угрюмый, но сейчас почему-то непривычно уязвимый.

– А совращать? – спросила она тихо.

– Что?

– Совращать – твоя дьявольская работа. Ты ведь должен совращать. Разве нет?

Асмодей медленно повернул голову. Их взгляды встретились – зелёный и чёрный, смех и бездна. И в этой бездне Олли вдруг увидела что-то тёплое, неожиданное, очень человеческое.

– Ну знаешь, – сказал он, и в его голосе впервые за долгое время проскользнуло что-то, кроме иронии. Нежность? Тоска? – Оказывается, мне нравится выращивать фрукты. А совращать, – он замолчал на миг, и уголки его тонких губ дрогнули, – а совращать я хочу лишь тебя, моя дорогая Олли.

Она не успела ничего ответить, не успела придумать остроумную шутку, подколку, едкое замечание, потому что в следующее мгновение он наклонился и поцеловал её. Это было так просто и тепло, так, как они делали это тысячу раз и будут делать ещё тысячу.

Саженец груши тянулся вверх, рос прямо на глазах. Зелёные побеги выпускали новые ветки, кора темнела и крепла, листья расправлялись.

Дей посмотрел на дерево, потом на Олли. Его чёрные глаза улыбались.

– Я же говорил, удобрение – это главное в садоводстве.

Она засмеялась. Смех разнёсся по маленькому саду, где деревья носили человеческие имена. Раздался лёгкий шорох – снова начинался дождь.

***

В баре «Приют», на окраине Дарквейла, глухая старуха протирала стойку. Тусклый свет подвесной лампы выхватывал из темноты её морщинистое лицо, не выражавшее ничего.

Над дверью звякнул колокольчик. На пороге, стряхивая воду с плаща, стоял Дей Эшборн.

– Как обычно, – кивнул он.

Старуха сняла с полки «Слёзы дьявола», налила рюмку, поставила перед детективом. Когда он уже поднёс её к губам, старуха прошептала:

– За упокой или за здравие? Ты так и не решил, Асмодей.

Дей замер.

– Ты...

– Да, это я, мальчик, – она похлопала его по руке. – Знаешь, почему моё заведение называется «Приют»? Потому что смерти всё равно, кто ты есть – человек или падший ангел. Пей.

Дей выпил одним глотком. Старуха забрала бутылку, поставила на полку.

– Как груши созреют, принеси мне ведёрко. Из них самые ядрёные «Слёзы дьявола» получаются, – сказала она и отвернулась к грязному окну, за которым моросил вечный дождь.

– Обязательно, – детектив положил на стойку мятую купюру и вышел.