Рассвет над Чатыр-тау

Часть первая. До

Я краем глаза следила, как Данька писал текст на праймовый сюжет про финал конкурса «World Skills». Писал и свирепо выдыхал, как дракон, только пламени из ноздрей не хватало. Отсутствие пламени из ноздрей с лихвой компенсировалось молниями из глаз. Глаза сегодня как-то по-особенному отливали багровым. Я прислушалась к еле слышному бурчанию.

«Меня! Главного политического обозревателя канала! С орденом, мать твою! Послать в жопу мира! В Казань! На этот сучий „World Skills“, который на хрен никому не нужен!»

Он продолжал изрыгать, а я про себя могла лишь плечами пожать. Казань меня заворожила ещё в прошлом году, когда мы с мужем ездили туда на неделю, отдохнуть, посмотреть достопримечательности и поесть национальных блюд. Данька явно знал о столице Татарстана нечто большее.

— Не любишь ты свою малую родину, я погляжу.

Данияр сверкнул на меня вишнёвыми глазищами, ткнул в сохранение текста и сообщил:

— Это туристам тут рай земной и Кул Шариф. А я ещё до... до Дэйр-эз-Зора к своим на Новый год ездил, и скажу тебе, это ад и Израиль. Почищен только Кремль и Баумана, дальше только на собаках. В метро холод и тьма, там вообще половина освещения естественное, ну, понимаешь, какое зимой освещение. Рынки как из девяностых, трамваи застревают в снегу. И если ты думаешь, что летом лучше, то да, но ненамного. Короче, не путай туризм с эмиграцией.

Спорить с ним я не собиралась. С самого начала командировки Данияр был зол, желчен, постоянно ругался с оператором, а о том, как он разговаривал с режиссёрами выпусков, я предпочла забыть. В этот раз Даньке попала такая вожжа под хвост, что лучшим вариантом было молча работать и не отвлекаться. Даже я, знавшая о нём то, что невозможно объяснить с точки зрения нормального человека, слегка припухла. Благо, весь свой гнев Данияр Альбертович выливал на головы оператора и продюсеров.

С этой поездкой всё было странно и неприятно с самого момента назначения. Данияр был прав, он мог с лёгкостью отмахнуться от проходной командировки, его статус это позволял. Но он не отмахнулся. Более того, заставил отдел командировок собрать группу из четырёх человек вместо положенных трёх. Обычно в командировки посылали монтирующих операторов, которые после съёмки могли сами собрать сюжет на ноутбуке. Но Данька затребовал отдельно оператора, Диму Козина, и отдельно монтажёра, сиречь меня. На мой вопрос, к чему такие сложности, он только зыркнул в очередной раз и сообщил, что ему нужен снимающий оператор и монтирующий монтажёр, а не кофе «три в одном». После чего я сдалась и вопросов больше не задавала. Хотя выбор «снимающего оператора» меня смущал чуть более чем полностью.

Дмитрий Козин, кряжистый сибиряк из Иркутска, Данияра Невмятуллина терпеть не мог. Убежденный шовинист, он считал любых людей неславянской внешности обезьянами и дикарями, а если человек хотя бы и в прошлом имел отношение к исламу, ненависть Козина возрастала втрое. Даньку же он считал лизоблюдом, проституткой мужского пола и был убеждён, что должность политического обозревателя тот получил через постель Ларисы, главного режиссёра. И, конечно, успех Данияра у дам был для Козина костью в горле. Сам Дима был разведен, жена ушла от него к какому-то юристу и забрала с собой дочь. На этом фоне донжуанские приключения Данияра смотрелись особенно зловеще.

Неудивительно, что отношения у них в командировке не задались с самого начала.

Видеоинженер Денис тоже был не слишком рад путешествию. Последние годы он работал в связке с Максимом Крутько, и эта парочка считалась неразлучной. Но Данияр и здесь навёл шороху, в приказном порядке вытребовав себе именно этого видеоинженера, не считаясь ни с логикой, ни со здравым смыслом, ни с пожеланиями самого Дениса Суменкова.

Мне же он напомнил, кто здесь чей шеф и на этом дискуссия завершилась.

В итоге в Казань прилетели четыре человека, в разной степени недовольные друг другом, заданием, погодой (по прилёту хлестал такой ливень, что посадку задержали на сорок минут) и внутриполитической линией правительства, но это уже были частности.

Он созвонился с шеф-редактором, что-то язвительно пробубнил и бросил Диме:

— Бери камеру, пошли в тачку начитываться. Юлька, давай пока по автохрону, я не хочу эту ботву растягивать до выпуска. Стендап возьми второй, в первом Козин, как всегда, налажал.

Я была уверена, что Дима сейчас просто врежет Даньке по морде, но тот лишь молча сопел, а круглое лицо пошло красными пятнами. Ссориться с Невмятуллиным было чревато. Он мог одной докладной запиской отправить неугодного человека в отдел кадров за трудовой. Поэтому, с трудом взяв себя в руки, Козин потащил камеру с микрофоном в арендованный микроавтобус — записывать начитку.

Финал конкурса «World Skills» проходил в комплексе «Казань Экспо», а торжественное закрытие — в ледовом дворце «Татнефть-Арена», и по этому поводу Данияр разразился грандиозной обличительной речью про коррупцию и отмывание денег. Помимо всего прочего, территориально мероприятия были разнесены от аэропорта аж до переезда через мост Миллениум, а пробки в Казани хоть и не ставили рекорды московских, но тоже были довольно длинными. Данька изрыгал, в пресс-центрах творилось форменная неразбериха помноженная на восточную безалаберность, так что финал мы отсняли на честном слове и на одном крыле. На закрытие в ледовом дворце от Даньки потребовали прямое на прайм и сюжет на ночь, отчего он матерился не стесняясь. Я тихо собирала уже утверждённые синхроны и лайфы, все ждали президента, и по этому случаю Невмятуллин выдавал чистой воды крамолу. Зная, как любит Верховный главнокомандующий опаздывать часа на полтора, мы все подозревали, что сюжет про закрытие придёт впритык к эфиру. Радости это не добавляло. Шеф-редактор в голос орал, что Путин нужен кровь из носа, Данияр в ответ объяснял матом, что не в его силах притащить президента в Казань заранее. В общем, ситуация накалялась с каждой минутой. Нас, как и всех федералов, спасала прямая трансляция от «Вестей», распуленная на первый мультиплекс. Коллегам из Татарстана повезло меньше. Рядом с нами сидела грустная съёмочная группа телекомпании ТНВ, которым пула не досталось, и местная корреспондентка уныло писала в ноутбуке свой текст. На огромной плазме в пресс-центре шла трансляция, но девушке оптимизма это не добавляло. Надо было выкручиваться. У меня мелькнула мысль поделиться с ней нашей трансляцией, но потом я передумала. Права на показ вещь такая, потом по судам устанешь бегать от собственного благородства. Данияр же, к моему тихому удивлению, совершенно не обращал внимания на симпатичную коллегу. Журналистка с ТНВ была образцом восточной красавицы, смоляная брюнетка с копной пышных волос и глазами лани. Иногда она бросала на моего шефа быстрые взгляды из-под густых ресниц. Ну ещё бы. Но Данька был с головой погружён в чёртово закрытие, не слезал с телефона и одновременно помечал для меня хорошие планы от вестюков. Но связного текста пока не было, и я отпросилась у своего рабовладельца на улицу покурить. Вскоре вслед за мной вышла и корреспондентка из ТНВ.

— Простите, у вас не найдётся зажигалки? Свою где-то уже потеряла.

— Да, пожалуйста. — Я протянула «крикет» и выжидательно уставилась на девушку. Ежу понятно, зачем её вынесло вслед за мной.

— Вы из «В эту минуту»? — Ага, ну что я говорила. Мой шеф таки ухитрился популяризировать наши новостёнки на всю страну.

— Да, оттуда. А вы местные?

Журналистка кивнула.

— Телекомпания ТНВ, Татарстан. Так обидно...

— Что?

— У нас в Казани проходит этот конкурс, а нам даже пула не дали. Мелкие мы для них. А ведь москвичам всё равно. А для нас это такое событие... Президент приедет.

Я её понимала. Местным телеканалам даже не всегда выдавали аккредитации, и бедолаги довольствовались тем, что смогли наснять на улице или в пресс-центрах, если повезёт.

— Меня Рушана зовут, — она протянула руку.

— Юлия. — Мне было интересно, как быстро Рушана перейдёт к насущному вопросу.

— А вы...

— Режиссёр монтажа. Наш политобозреватель решил, что монтирующего оператора ему мало. И вытащил меня.

— А ваш... обозреватель... это тот самый, да?..

Ах, Данька уже «тот самый», скажите на милость. Хотя чему я удивляюсь.

— Вы о Невмятуллине? Он у нас один политический обозреватель. Брюнет с волнистыми волосами, весь день орёт по телефону на шефа.

— Да, он. Он же тоже татарин, правда?

Сказала бы я, кто он, но корни, однако, просто так не выкорчуешь.

— Я знаю только, что он из Казани. Судя по имени, татарин, да. Но в Москве он сильно изменился и даже не навещает родных. Звёздная болезнь, ничего не попишешь.

Рушана задумчиво кивнула и осторожно стряхнула столбик пепла. Было видно, что наш сиятельный ордынец произвёл на неё большое впечатление. Только она не знала, что национальные узы не значат для Данияра Альбертовича ничего. А, возможно, даже претят, напоминая о прошлой жизни.

Не прошло и трёх минут, как виновник торжества выкатился из пресс-центра и зашипел на меня разъярённой кошкой:

— Сколько можно курить одну сигарету? Я уже почти согласовал текст, оставил дырки на Путина и всё. Иди, собирай, там не трансляция, а сок.

Я на всякий случай затушила окурок, как Данияр переключился на Рушану.

— А вы, я погляжу, вообще решили не работать. Классно, да. К вам президент приезжает в город, а вы курите как ни в чём не бывало, отлично. Сразу видно бывших соотечественников.

Рушане краска бросилась в лицо, но ответить она не успела, Данька цапнул меня за локоть и буквально поволок в пресс-центр, возмущённо сопя. В таких случаях следовало прикидываться мёртвой и покорно плестись следом. Но одна вещь мне покоя всё же не давала.

— Дань, что с тобой? Ну ладно я, соберу я тебе сейчас всё, что, первый день меня знаешь? Но зачем ты так на Рушану вызверился? Она-то тебе что сделала? И вообще, когда это ты на красивых девушек орал?

— Рушана? — наморщил лоб Данияр и сунулся в мобильник. После чего хмыкнул:

— Местное ТВ до сих пор не может достойно выйти из эпохи хоум видео. Им бы праздник эчпочмака снимать, а не международные соревнования. Юль, я ничего не имею против этой девочки, но работа прежде всего. Ordnung Uber Alles, как сказал бы наш арийский друг. Отмучаемся, а потом хоть трава не расти.

Возражать я не хотела. И то ладно, что данияров гнев изливался на Диму Козина и ни в чём не повинную Рушану, а не на меня. Но данькино состояние всё же меня очень беспокоило.

— Дань, ну правда. Что с тобой? Ты что, перегорел?

Такое в наших кругах бывало и очень часто. Профессиональным выгоранием страдали и медики, и учителя, и спасатели, но телевизионщики выгорали особенно быстро и ярко, иногда в прямом эфире. А если учесть, какой вал работ постоянно грохался на Данияра, ничего удивительного. Лицо канала вот уже несколько лет, он работал почти без выходных, постоянно ездил на форумы и госсоветы, расширенные коллегии и награждения орденами «За заслуги перед Отечеством». И сам тоже был кавалером этого ордена. Но такой бесконечный круговорот не мог не сказаться даже на двужильном Данияре.

— Перегорел? — он поднял бровь. — Нет. Я тебе объясню потом, но...

Он замолчал и углубился в телефон, словно забыв, что сам утащил меня с перекура на неприличных скоростях.

Я ждала. Краем глаза следила за трансляцией на краешке монитора, президент ещё не прибыл. Мимо нас как мышка проскочила Рушана, бросив на Даньку обиженный взгляд. Он этого не видел.

— Ну вот. — Он поднял голову и вдруг широко улыбнулся. — Да что ты смотришь на меня, как Ленин на буржуазию? Всё пучком. Вестюки передали, что борт номер один только что приземлился. Супергут. Сейчас напишемся, отмонтируемся, и ты пойдёшь куда глаза глядят, а у меня будет вечер воспоминаний.

— Чего? — Я положительно начинала сходить с ума.

— Я вспомнил эту девицу, Рушану. Она подписана на мой инстаграм. Ну, я ей в директ написал, вечером встретимся, погуляем... ага. И чтобы завтрак в постель.

— Ты?.. — Нет, это не человек, это... Нет, ну понятно, что не человек. Хотя я немного успокоилась. Если Данька занялся очередными амурными делами, значит, наш мир ещё не рушится. По крайней мере, не сегодня.

— Выдыхай, бобёр. Нам здесь жить ещё три славных дня, если мы сегодня не откинемся. И не забудь, после эфира переезжаем в другой отель. Я в эти командировочные клетушки больше ни ногой.

Тут следовало бы сообщить, что перед отъездом в Казань Данька устроил в отделе небывалый переполох. Он грохнул начальству на стол все свои переработки и выходы в праздничные дни, а потом затребовал трое суток отгулов, причём сразу же после завершающего эфира про «World Skills». И если ему отгулы со скрипом, но подписали, то со мной ситуация вышла несколько иной.

На самом деле, когда Данияр сообщил, что мы с ним остаёмся в Казани ещё на три дня после командировки, я решила, что ослышалась. На все расспросы он с ухмылкой отвечал: «Отработаем — скажу», с Луи-Армелем договорился за три минуты (эти двое, на мой взгляд, чересчур спелись), а потом ещё два часа убеждал Ларису подписать мне три дня отпуска за свой счёт. Ну, то есть за мой, понятное дело. Лариса возражала категорически, мой сменщик сидел на больничном после перелома, заменять меня было некем, но Невмятуллин упёрся. Упёрся, совершенно не объясняя причин своего демарша. В итоге он просто пригрозил руководству увольнением и показал кучу предложений с других федеральных каналов, включая ненавистное НТВ. Этот омерзительный шантаж сработал, хотя Лариса перестала со мной даже здороваться. Как будто это именно я мечтала рвануть в Казань на три дня и именно на своей рабочей неделе. Так или иначе, после закрытия «World Skills» Дима Козин и Денис улетали обратно в Москву, а мы оставались в столице Татарстана неизвестно зачем. А уж шепотков на канале после таких дел развелось немерено. Так что иногда я даже радовалась неожиданной возможности хоть три дня не ходить по этим коридорам.

Наконец президент прибыл в «Татнефть-Арену», и Данька вперился в монитор, быстро записывая речь и помечая особо важные тайм-коды. Я начала накидывать картинку для оставшегося пустым закадра, который Данияр специально оставил под Путина. Слава богу, вроде бы мы не упирались рогом в эфир и успевали оцифровать материал минут за десять до, если, конечно, в Москве не будут бесконечно утверждать президентские синхроны. Но там, кажется, тоже поняли, что лучшее — враг хорошего, и сюжет был благословлён в монтаж. Так что «отмучились» мы на удивление быстро, учитывая, сколько времени уже бесцельно проторчали в пресс-центре в ожидании Самого.

Дальше началось то, что мой муж называл «l’anarchie totale».

Нам предстояло выписаться из гостиницы «Ял», гордого обладателя аж целой одной звезды (канал изощрённо мстил Невмятуллину за лишнего человека в съёмочной группе и поселил в отель по цене хостела), проводить Диму и Дениса в аэропорт и переселиться уже в двухзвёздочный отель ближе к центру города. Данияр авторитетно заявлял, что в «Милене» можно жить и что нам там только ночевать по большому счёту. Он всучил Денису ворох чеков и аккредитаций, которые тот должен был сдать по приезду в отдел командировок. Денис вяло отбрыкивался, но Данька умел убеждать.

— Чё ты щемишься, не первый раз замужем. Сдашь макулатуру и свободен как ветер. Ты пойми, меня командировки и группа сбора на том свете достанут, если вовремя не сдам наши аккредитации.

— Да отдам я! — Денис раздражённо упихал файл с бумагами в рюкзак. — А вообще мог бы им и по нету переслать. Двадцать первый век на дворе.

— Поучи отца е...ться, — Данька снова зыркнул. — Я тебе отдаю, потому что Козин специально наши с Юлькой аккредитации и пресс-карты спустит в ближайший унитаз. Не нравимся мы ему.

— Ну да, ну да. Тут весь канал твой вояж обсуждает, ага. Вырвался на природу с красивой девушкой.

Подошедший Козин недовольно сплюнул:

— Грузись в машину, что ты с этим всё препираешься. — Он бросил на Даньку полный презрения взгляд. — Что, в Москве уломать не смог, сюда притащил? Подальше от законного супруга?

— Дома и стены помогают, — согласно кивнул Данияр и вдруг с силой врезал Козину в челюсть. Здоровенный мужик, раза в три шире Даньки, охнул и покачнулся, схватившись за лицо. Денис от неожиданности икнул. А я просто молча ждала конца этого фарса. Когда-нибудь Козин всё равно нарвался бы, почему не сейчас. Тем более, что его намёки были понятны даже имбецилу.

— Ещё раз вякнешь, тебя в аэропорт не пустят. С паспортом не сличат. — Данияр демонстративно вытер руку платком. — Можешь вызывать полицию, писать на меня докладные, вызывать на дуэль. Я в любом случае успею тебе шею свернуть. А теперь пошёл вон.

Козин замахнулся было, но столкнувшись взглядом с Невмятуллиным, почему-то только молча повернулся и начал закидывать в автомобиль кофры с техникой. Видимо, смог что-то прочитать в этих карих глазах с вишнёвым оттенком, раз не полез в драку с тем, кого откровенно презирал и недолюбливал.

Господи, вздохнула я про себя, ну вот что на Даньку нашло? Раньше он мог словесно унизить человека так, что тот уходил оплёванным после самых одиозных выпадов в невмятуллинский адрес. Насколько я помнила, Данияр всего один раз позволил себе рукоприкладство, и тоже защищая мою честь. Только вот Игорь Клатов об этом больше никогда не вспомнит. А Козин вспомнит. Но это, как водится, будет уже совсем другая история.

Наконец микроавтобус заурчал и тронулся с места. Дима и Денис возвращались в Москву, а мы остались тут, на данькиной малой родине, и пора было уже прояснить, на кой чёрт он всё это затеял.

* * *

— Ну, погнали. — Данияр распахнул передо мной дверь такси. — Тази Гиззата, девятнадцать, — сообщил он водителю, уселся рядом со мной и с наслаждением запрокинул голову. Было видно, что он наконец сбросил с себя бремя постоянного цейтнота перед прямыми эфирами и теперь просто отдыхал. Дорога заняла у нас около пятнадцати минут, хотя по карте казалось дольше. Но, сказала я себе, это Казань, а не Москва, тут другие кварталы и другие расстояния.

Гостиница «Милена» оказалась небольшим двухэтажным особнячком с кирпичным декором и подсвеченной вывеской. Расположенная на тихой и зелёной улочке, она и сама излучала спокойствие и уют, в отличие от безликой коробки «Яла». Мне «Милена» понравилась. Данька же, утряся все формальности на стойке, запустил в меня ключом с увесистой биркой и сообщил:

— Заселяйся. Твой сарай на второй этаже, номер пять. Курить снаружи. Щас перекусим, а потом я на рандеву, а ты, если хочешь, погуляй, Кремль открыт круглосуточно. Я тебе покажу, как идти. Давай, в темпе, переодевайся и я жду тебя здесь. Жрать охота, сил нет.

Я решила, что пойду в атаку за ужином. Сытый человек завсегда сговорчивее голодного, и мне хотелось узнать о цели нашего визита в Казань до того, как Даньку унесёт кувыркаться с коллегой из ТНВ. Про себя я подумала, что у Рушаны совсем нет гордости: соглашаться на свидание после того, как человек тебя попросту унизил на глазах у посторонних. Но чары инкуба перебивали любой здравый смысл, это я знала хорошо и видела часто. Другое дело, что и Данияр обычно не срывался на незнакомых людях, особенно женщинах. Что ж, вот за ужином и выясним, какая блоха его укусила и куда.

Номер мне достался тесный, безликий, но с неожиданно удобной кроватью. Из татарских фишек в наличии были телевизионная розетка в платяном шкафу, спрятанная за вешалками, полное отсутствие стульев, зато на видном месте красовался чудовищный бордовый пуф. На пуф я свалила одежду, которую вытащила из рюкзака. Всё-таки ужинать надо в приличном виде, а не в футболке с логотипом телеканала.

Я приняла душ, переоделась в любимую черную рубашку и джинсы, наскоро пригладила волосы щёткой, правда, почти безрезультатно, и спустилась в холл. Данька меня уже ждал, сидел на диванчике, вытянув ноги, и листал рекламный экскурсионный буклет. Видимо, сочинял мне план прогулок на вечер. Хотя для себя я уже решила, что обязательно пойду в Кремль, посмотреть ночную подсветку Кул Шарифа и башни Сююмбике. В прошлый раз, когда мы были в Казани с Луи, мы уже видели ночной Кремль, но теперь я хотела погулять там в своё удовольствие и облазить все закоулки.

— У тебя смерти не допросишься, — недовольно заявил мой шеф, подняв глаза, — вот что можно делать в номере столько времени? Ладно, не пыхти, я тут сижу всего-то минут пять. Скажи лучше, как ты относишься к конине?

К конине?! Да я неделями вспоминала ужин в «Татарской усадьбе» на берегу озера Кабан, где подавали нежнейшую и невероятно вкусную конину с гарниром из татарских кыстыбеев. И Данька ещё спрашивает!

— Это хорошо, — он удовлетворённо кивнул, — а то начинается иногда: ой, лошадка, ой, жалко, не могу... А кролика по-мальтийски они могут, хотя кролики очень милые и пушистые. Одно слово, бабы. Но в тебе-то я не сомневался.

— Дань, тебе что сегодня женщины сделали? — осторожно поинтересовалась я. В самом деле, какой-то оголтелый патриархат и шовинизм вдруг вылез наружу. Ещё и с восточным колоритом.

— Я просто забодался и хочу жрать. И предвосхищая все вопросы: завтра. Всё завтра. Сегодня я хочу отдохнуть и расслабиться, приятно провести время и выспаться наконец. Чего и тебе желаю. Я же вижу, что у тебя всё зудит от любопытства, но терпи. Обещаю: будет интересно. А теперь пошли.

— Куда?

— В «Язилю». Это тут рядом, соседний дом. Я специально отель подбирал поближе.

На соседнем здании действительно красовалась вывеска «Кафе «Язиля». Ничем не примечательное, на мой взгляд, но Данька был категоричен:

— В туристические рестораны изволь ходить со своим мужем, это ваши деньги, вы и тратьте. Ты же не дура, знаешь, что самое вкусное почти всегда немножко поодаль. А все эти «Татарские усадьбы» и «Биляры» оставь зевакам.

Возможно, он был прав: раскрученные туристические места зачастую немилосердно задирали ценник, еда могла быть далеко не такой вкусной, как на картинках в меню, да ещё иногда требовалась бронь. И ждать заказа можно было минут по сорок. Что ждёт меня в «Язиле», я пока не знала.

Кафе нас встретило бело-синим дизайном в татарском стиле, старомодными столиками с белыми скатертями и полной сервировкой. Я не была уверена, подают ли в татарском кафе алкоголь, но пузатые бокалы говорили сами за себя. В вазочках лежали крохотные зефирки.

— Так, слушай меня. — Данька открыл меню и быстро пробежался глазами по строчкам. — Мы весь день нихера не жрали, так что надо как следует подкрепиться. Кониной. Заказывать буду я, я в этом лучше шарю.

Да пожалуйста, я не хотела лишний раз с ним спорить, тем более, что уроженец Казани по-любому знал о национальной кухне больше, чем я, коренная москвичка.

— Значит так. — Он заинтересованно посмотрел на подскочившего официанта. — На закуску одну тутырму на двоих, потом две кулламы с треугольниками, на второе сливочную конину, два кыстыбыя с картофелем и гусем и чайник чая.

Он повернулся ко мне:

— Я тебе потом нашепчу, где разжиться пивом, а пока наслаждайся настоящей татарской кухней.

— Ты мне хоть объясни все эти названия, — взмолилась я, — я только эчпочмак знаю, а его-то ты и не взял.

— Взял. К супу. Местные называют эчпочмак треугольником, и они правы. А я типа местный, хоть и дезертир.

— А что такое...

— Тутырма это такая жареная колбаска из конины, подают с горчицей и луком. Куллама это что-то типа супа с лапшой и кониной, похоже на бешбармак. Кыстыбыи ты уже ела.

— Без гуся!

— Теперь с гусем. А чай он и есть чай, что бы ни пороли экскурсоводы и торгаши. Если хочешь, можешь ещё что-нибудь взять, но вообще-то обед будет очень сытным.

— Ага, и ты такой сытый и урчащий пойдёшь соблазнять Рушану.

— Не понимаю, каким образом суп с треугольником повлияет на мой стояк. Равно как и кыстыбый. Юля, выдохни уже. Мы наконец-то на свободе. И нас ждут великие дела.

Он откинулся на стуле и начал задумчиво перекатывать во рту зефирку. Я решила выскочить покурить.

Уже смеркалось, улицу окутывал голубоватый сумрак, изредка нарушаемый фарами редких машин. Дорога была почти пустой, видимо, этот район в принципе не привлекал туристов, а жилых домов тут считай что и не было. Вдали светил узнаваемой птичкой «Ашан», деревья закрывали почти все постройки, и казалось, что ты действительно где-то очень далеко от рабочих будней и прочей суеты. Свистели и чирикали какие-то ночные птахи, даже воздух был не похож на московский — чище, что ли. Курить вдруг резко расхотелось. Я выкинула половину сигареты в урну и вернулась в зал, и вовремя, как оказалось. Официант уже принёс закуску и две пузатые миски, накрытые крышечками.

— А, учуяла. — Данияр передал мне мою порцию тутырмы. — Суп пока не трогай, там кипяток. А колбаску вполне уже можно есть.

И он с наслаждением вгрызся в сочную мякоть.

Я последовала его примеру. Тутырма оказалась очень плотной, чистое мясо, никакого жира, прожилок или хрящей. Идеально прожаренная колбаска в натуральной оболочке, и свежий лук подходил к ней как нельзя кстати. Я сама не заметила, как тарелка опустела.

— А я говорил, — с набитым ртом сообщил мой шеф, — я места знаю. Ради прикола ознакомься с ценами.

Я открыла меню. Да ладно?! Треугольник обычный — тридцать рублей, большой — пятьдесят? Это тут такие цены? Переезжаю в Казань.

— А теперь можно и по кулламе! — Данька приоткрыл крышку, и над столом слегка заклубился ароматный пар. Тут уже я решила просто молча есть. Некоторые вещи требуют тишины и сосредоточения.

Незаметно я всё же наблюдала за своим шефом. Меня тревожило его состояние, хотя он уже успокоился, не крыл матом всё живое и собирался лишить сна очередную жертву своего чёрного очарования. Но мне почему-то казалось, что внутри него то ли что-то горит, неугасимо и беспощадно, сжигая душу, разум и само желание жить, то ли наоборот, то пламя, что он привёз из Дэйр-эз-Зора, начинает затухать, и вместе с этим тлением из Данияра будто уходили силы. Он ел с аппетитом, но как будто в последний раз; соблазнил очередную девушку, но, вспоминая бессмертного Александра Сергеевича, «в красавиц он уж не влюблялся, а волочился как-нибудь». Творилось что-то неладное, я это видела, чувствовала, на уровне инстинктов понимала, что Данька на пределе, ещё чуть-чуть — и случится непоправимое. И я не знала, чем ему помочь.

Он оторвался от пиалы с чаем и пристально посмотрел мне в глаза. Губы его тронула горькая усмешка.

— Не утерпела, да? Вот торопыга. Но я рад, что не пришлось долго распинаться и объяснять очевидное.

— Дань...

— Кое в чём ты права. У меня кончается топливо, если ты понимаешь, о чём я. Мой ресурс не бесконечен. И пламя Дэйр-эз-Зора не будет полыхать вечно. Я здорово поиздержался за эти годы, и мне надо пополнить свой запас.

— Даня, погоди! — Если я ещё не сошла с ума, сейчас для этого самое время. — Какой ресурс? Ты же переродился там, в Сирии... или это тоже не навсегда?

— Не навсегда. Никто не даёт беспроцентных кредитов. Тем более демиург. Мне надо снова попасть в Дэйр-эз-Зор и прикоснуться к той трещине в пустыне. Тогда я смогу... подзарядиться. Ещё на пару-тройку лет.

У меня маленько поплыло перед глазами.

— Дань, какой Дэйр-эз-Зор? Как ты туда поедешь? Это же не Анталия, собрал чемодан и вперёд...

— Никак. Я уже даже не военкор, да и никогда им не был. В Сирию мне не попасть. Напрямую. Но нормальные герои всегда идут в обход. Поэтому мы с тобой сейчас в Татарстане, и за три дня я должен смотаться в одно местечко, постараться там не сдохнуть, подзарядиться и с новыми силами вернуться в столицу нашей родины. А ты смотаешься со мной, а вот почему, я объясню тебе завтра! — Данияр упорно стоял на своём. — Сегодня больше не надо вопросов. Завтра увидишь всё своими глазами. А теперь предлагаю занятия по интересам. — Он скинул мне на телефон маршрут от кафе до казанского Кремля. — Тебе тут пройти минут пятнадцать. А мне на метро. Завтра встречаемся в холле в два часа.

Он одним глотком допил чай и попросил счёт.

Часть вторая. Во время

Завтрак в гостинице я, естественно, проспала. Какие бесчувственные люди додумались устраивать завтрак с семи до десяти утра, мне было совершенно непонятно. До встречи с Данияром оставалось ещё два часа, и я пошла в «Язилю» пить кофе в турке и заодно попробовать местную выпечку. На сей раз мой выбор пал на элеш с курицей, баранина с утра как-то не шла для моей славянской души.

Я сидела за столиком у окна, ела пирожок и вспоминала свою вечернюю прогулку по Кремлю и набережной, с которой открывался вид на противоположный берег с двумя колёсами обозрения, подсвеченными каждое по-своему. По набережной гуляли парочки и семьи с детьми, многочисленные кафешки заманивали ароматами кофе и булочек, над рекой летали суматошные чайки, и на меня хоть ненадолго снизошёл покой. Я не знала, что будет завтра, какую авантюру затеял Данияр со своей «подзарядкой», сможет ли он совершить задуманное или уснёт вечным сном у меня на руках, потому что больше у него никого не было. Эти мысли ядовитыми щупальцами пролезали в самые потаённые уголки души, и только тихий бриз на переливающейся огоньками набережной смог хоть немного отодвинуть мой страх за Даньку. Да, я за него боялась. Уж слишком велика была разница между непринуждённым ловеласом, который «шёл по жизни смеясь» и тем желчным, уставшим человеком, который писал сюжет про «World Skills» и ругался с режиссёром. Мне оставалось только верить, что он знает, что делать.

Кофейная чашечка показывала дно, элеш я умяла до крошки, надо было возвращаться в отель и ждать Данияра. Я устроилась на банкетке в холле и стала листать буклеты с экскурсиями. Ночная Казань, дневная обзорная, Казань купеческая деревянная... Старо-Татарская слобода, поездка в Раифу... а, вот ещё, остров-град Свияжск. Туда я вряд ли попаду, даже если останется время. Интересно, что за место нашёл мой шеф для претворения в жизнь своих нечеловеческих планов?

Видимо, я задумалась довольно глубоко, потому что внезапно кто-то бесцеремонно потряс меня за плечо. Я вздрогнула и подняла голову.

— Прости, что прервал медитацию, — Данька улыбался, но под глазами залегли тёмные круги, — надеюсь, ты вчера хорошо прогулялась. Готова?

К чему? Каждый мой шаг вслед за Данияром был шагом в неизвестность. И когда казалось, что я уже знаю всё об этом... человеке? нечеловеке? инкубе? демоне-искусителе?.. всегда находилось что-то новое, неизвестное и всегда неожиданное. Я прищурилась и увидела, что Данька снял с шеи саргеминский крест.

— Почему ты снял распятие?

— Потому что там, куда мы идём, оно бесполезно. Я не собираюсь упокаивать ничьих духов, не собираюсь исторгать жизнь из живых. Мне надо разобраться с самим собой, а крест слишком сильно влияет на окружающий мир, стягивая к себе кучу тонких потоков. В Чатыр-тау он может сработать непредсказуемо и угробить и меня, и тебя, и гору с землёй сровнять заодно. Такой риск мне не нужен.

Мой мозг зацепился за незнакомое слово.

— Чатыр-тау?

— Гора в заповеднике. Самая высокая в Татарстане. Предмет табличек и гордости. В переводе на русский «Шатёр-гора». Это на юго-восток от Казани, я сейчас машину найду, — он достал мобильник. И тут я не выдержала.

— Даня! — От неожиданности он чуть не выронил телефон. — Ты сейчас, вот прямо сейчас говоришь мне, что ты там задумал. И главное: при чём здесь я?!

Карие глаза нестерпимо сверкнули багровым.

— А кто же ещё? Ты единственная, кому я могу доверять. Единственная, кто знает обо мне правду. И единственная, кто не бросил в меня камень и не убежал в закат, сверкая пятками. Со мной должна быть ты. Ты это заслужила. Ты заслужила видеть... как это происходит.

— А как же Луи?

— Карателю не место в Чатыр-тау. Пусть он и знает, что я такое, он не должен видеть... то, что ему не по силам принять. Есть вещи, которые могут знать только двое.

Я слушала его и понимала, что он врёт. В первый раз в жизни Данияр Невмятуллин врал мне в глаза и не краснел. Врал про какие-то камни, про карателей, врал, сочинял на ходу, лишь бы не проболтаться, не выдать тщательно скрываемую правду. Жаль только, что я её уже поняла.

— Не вешай мне лапшу, Дань. Я не знаю, что там у тебя в этой горе, но меня ты тащишь не поэтому. Думаю, ты с радостью обошёлся бы без зрителей. И ты всегда свои колдунства, пиромании и промискуитет творил в гордом одиночестве. И что пошло не так?

Он смотрел грустно и иногда покусывал губы в странной задумчивости. Я почти воочию видела, как мучительно перекатываются шестерёнки в его голове, как он пытается одновременно сказать всю правду и в то же время отмолчаться. Чтобы...

— Чтобы оградить. — В мои мысли ворвался знакомый бархатный голос, но звучал он резко, точно через силу. — Только я не могу. Мне страшно идти одному. Страшно. И я хочу, чтобы ты была со мной, когда начнётся свистопляска. В конце концов, кто-то должен будет позвонить в скорую, если я откинусь.

Я похолодела. Какая скорая? Что значит «когда я откинусь»? Господи, да что здесь творится?

Данька продолжал смотреть на меня не моргая. Лицо его превратилось в неподвижную маску, красивую и пугающую одновременно.

— Я боюсь, Юля. Низко, постыдно боюсь. Да, я трус. Никчёмная обезьяна, вместо гранаты получившая признание и власть, и не сумевшая ими грамотно распорядиться. Пустил по ветру всё, что мог, думая, что всесилен. После Чиллингема, кстати, в это было не так уж и трудно поверить. Прозрение, как водится, приходит внезапно.

Вдруг он почти грохнулся рядом со мной на банкетку, схватил меня за руку и горячо зашептал в самое ухо:

— Юля, я тебя очень прошу. Поехали со мной. Я не справлюсь один, я не смогу... если буду знать, что нет никого, кто бы стоял рядом. У меня есть только ты. Пожалуйста, не бросай меня... в последний раз.

У меня защипало в глазах. Данияр порол какую-то чушь, но не поверить в неё было невозможно. И он действительно боялся идти на встречу с судьбой в одиночку. Но что я могу, я же обычный человек, пусть и вожу дружбу с персонажем средневекового бестиария. Я могу только стоять рядом и держать за руку...

— А мне больше и не нужно. — В мысли снова проник знакомый до слёз голос. — Я вообще не имел права тебя просить и тем более обманом тащить в Казань. И если ты не отвернулась сейчас, значит, всё это было не зря.

Я осторожно вытащила свою кисть из его пальцев и спросила, чтобы хоть как-то сменить тему:

— А долго ехать до этой твоей горы?

— Четыре с половиной часа, я уже маршрут простроил. Сейчас машинку найдём и вперёд. Ты, кстати, завтракала? Путь неблизкий.

— Да, ходила в то кафе. А как ты вчера? «Прогулялся»?

— Да, — он небрежно пожал плечами, — конечно. И ничего качественно нового я не обнаружил. Система «я стесняюсь — я бревно». Первый пункт прошли быстро, со вторым хуже. До сексреволюции в нашей глуши ещё жить и жить, поверь на слово. Хорошо хоть, не в викторианской рубашке с вырезом где надо. Но для разгрузки после этих чёртовых съёмок сойдёт.

М-да, совсем неладно что-то в Датском королевстве, раз Данька столь нелестно отзывался о своём ночном рандеву. Обычно ему доставляло особое удовольствие постепенно раскрепощать некоторых зажатых девушек, чтобы в конце бонусом получить осознание женщиной своей чувственности. Вспомнить хотя бы ту рыженькую из Чиллингема, Эмили. Данька рассказывал о ней, натурально облизываясь и поблёскивая вишневыми глазищами. Сегодня он словно отчитывался о рутинной и порядком обрыдшей работе, за которую вдобавок ещё и не платят.

В общем, чтобы я ни думала и чего бы ни боялась, а надо было ехать. Смотреть на угасающего Данияра, которому уже были не в радость ни работа, ни вкусная еда, ни секс, становилось невыносимо. Я отложила рекламный буклет.

— Ты нашёл машину?

— Да. — Он встал и отдал ключ на стойку. — На углу Нариманова и Межлаука. Хоть недалеко, я уж боялся, что каршеринга здесь вообще не найдёшь.

— Тогда пошли. — Первый шаг в неизвестность был сделан.

* * *

Мы ехали в каршеринговом внедорожнике на восток. Вокруг расстилались бескрайние просторы татарстанских равнин, где-то засеянные пшеницей или кукурузой, где-то отданные под выпас коров или лошадей. Я иногда замечала гнедые табуны почти на горизонте. Попадались деревеньки в несколько домов или небольшие посёлки. Кое-где мелькали скромные купола сельских церквей или небольшие башенки минаретов при мечетях. Чем дальше, тем реже встречались обжитые места, только равнины с небольшими рощицами да солнце, отражавшееся в зеркале заднего вида. Умиротворяющий пейзаж, но мне он казался насмешкой. Затишьем перед бурей. И чем дольше мы ехали, тем сильнее меня грызла странная неуспокоенность, будто забыла выключить утюг. Я вертелась на сиденье, то глядя в навигатор, то за окно, все сигареты выкуривала наполовину и выбрасывала бычки на дорогу. Данияр вёл машину спокойно, хотя то и дело норовил превысить скорость, точёный профиль оставался неподвижным, будто за рулём сидел манекен. Я не решалась заводить разговор, данькины слова жгли изнутри, и я не хотела, чтобы он это заметил. Хотя он, конечно, заметил.

Иногда мы останавливались размять ноги, я фотографировала равнину, покрытую разнотравьем, а Данька молча курил. Один лишь раз он подошёл, хлопнул меня по плечу и сообщил:

— Там под склонами водятся сурки. Если повезёт, посмотришь. Они такие смешные: толстые, неуклюжие, зато любопытные.

— Сурки? — Я как-то не ожидала в этой беспросветной тоске обнаружить сурков.

— Ну да, сурки. Они там норы роют. В Татарстане на них не охотятся, выхлоп невелик, и местные мусульмане их считают кем-то вроде священных животных.

— Разве в исламе такое бывает? — удивилась я.

— Это потому что сурки встают на задние лапы и принимают «молитвенную позу», — хмыкнул Данияр, — а людям много надо, что ли. В общем, в Чатыр-тау рулят сурки и прочие суслики. Ну что, размялась? Поехали дальше, осталось меньше часа.

Вскоре перед нами возник немного пологий хребет, кое-где покрытый берёзовыми рощицами. Один пик немного возвышался над остальными и действительно отдалённо напоминал шатёр. Данька заглушил мотор, вылез и потянулся, растопырив руки. Со стороны он казался обычным туристом, жителем Казани или Набережных Челнов, приехавшим в заповедник отдохнуть, полетать на параплане и поснимать сурков. Но на висках блестели капли пота, в глазах отчётливо виднелся багровый отсвет, а волосы трепетали на ветру, хотя стоял полнейший штиль. От этого меня саму трясло и мутило, в животе свил кольца какой-то склизкий гад, в горле тоже сидел комок. Господи, да я даже не знала, за кого боюсь больше — за Данияра или за себя. Вот только жизнь без него казалась рябой чёрно-белой картинкой из плохого телевизора. Вроде бы всё видно и даже слышно, а перед глазами серая пелена.

Так, стоп. Тебя взяли как моральную поддержку, а ты раскисла, только ступив на землю. Молодец, нечего сказать. Я повертела головой и увидела почти рядом с парковкой деревянную лестницу, ведущую на гору.

— Нам туда?

— А? — Данияр словно очнулся. — Нет. Это для туристов, эко-маршрут до вершины Чатыр-тау. Если сможем, потом тоже залезем. Виды там красивые. А сейчас нам вбок, к штольням.

Я припомнила, что по дороге читала в чьём-то «живом журнале» рассказ о походе в заповедник и о старых штольнях, оставшихся от медных разработок. Сейчас они, наверно, все завалены. Я поёжилась. Вот в старые шахты меня совсем не тянуло, хотя Данька, по всей видимости, шёл именно туда.

— Клаустрофобия? — От него не укрылось, что после упоминания штолен я как-то поскучнела. — Да нет, нам в завалы не надо. Там просто рядом место одно есть... о нём не все аборигены знают. Просто кусок равнины... а, впрочем, сама сейчас увидишь.

Минут через двадцать мы вышли к очередной равнине у подножия хребта, самой обычной и ничем не примечательной. Но стоило пересечь невидимую черту, как начала кружиться голова, всё тело обмякло от внезапной слабости, а перед глазами стали мелькать вспышки и круги. Я была уверена, что сейчас потеряю равновесие. Данька схватил меня за плечи и силой усадил на землю.

— Дыши, дыши. Сейчас отпустит.

Я сидела с закрытыми глазами и мелко, неуверенно дышала, будто вокруг меня кончался кислород. Горло перехватывало, а во рту почему-то ощущался кислый металлический привкус. Данька гладил меня по плечу, но казалось, что он делает это через толстый слой ткани. Я пыталась как-то прийти в себя, но ноги всё равно не слушались, а открыть глаза я боялась до одури. Равнина с ковылями и мелкими сиреневыми цветочками вызывала безотчётный, липкий, парализующий страх.

Я не знала, сколько прошло времени, прежде чем я очень осторожно приоткрыла один глаз. Данияр сидел рядом, держа меня за руку и пристально глядел мне в лицо. Увидев, что я начала шевелиться, он выдохнул.

— Ну слава богу, я уже стал бояться, что тебя это место заморочило. Встать можешь?

Встать я, наверно, могла, но у меня настолько тряслись поджилки, что я только неловко подвернула ногу и снова села на траву, закрыв лицо руками.

— Даня, я не могу... Я не могу... Мне кажется, если я сделаю хоть шаг, я умру. Что это, Даня, что это за место?

— Это портал. — Голос его звучал как из бочки. — Старожилы о нём знают, считают «нехорошим местом», где пропадают люди и скот. И не ходят сюда, а туристов оно само отваживает, они и дойти не могут, петляют и в итоге выходят куда угодно, только не сюда. Но я-то не какой-нибудь вшивый турист.

— Что там?..

— Встань, — тихо сказал он, — встань, обопрись на меня и скажи, что ты видишь. Не бойся. Сейчас не бойся ты. Я с тобой.

Я встала. Вопреки подгибающимся коленям, пересохшему рту, вопреки пульсирующей жилке где-то в животе встала и открыла глаза. И охнула.

Вместо равнины с ковылями и мягкой травой передо мной была сухая, тусклая, выдубленная земля, будто по ней годами ездили большегрузы. Эта земля имела чёткие границы, почти ровный квадрат, по углам которого возвышались странные стелы, похожие на советские монументы на въезде в провинциальные города. Я даже могла различить какие-то надписи, вырубленные в сером бетоне. Картина была настолько сюрреалистичной, что я была уверена: это или сон, или галлюцинация, а значит, я наконец-то сошла с ума. Что ж, с такой жизни давно пора.

— Это... что? — Пустырь был настолько осязаем, что я чувствовала пылинки, которые взметал ветер с утоптанной земли.

— Опиши. — Данияр морщился, но держался. Было видно, что ему тоже нехорошо, это место выпивало силы почище саргеминского креста.

Я как могла рассказала о своих миражах, на что он удивлённо хмыкнул:

— М-да, ты воистину дитя бетона и стали, урбанизация детектед. Нам надо было попасть в Сирию, мы и попали в Сирию, не спрашивай, как, здесь сходится слишком много потоков, и я поймал нужный. А ты из всего Дэйр-эз-Зора выбрала старый брошенный укрепрайон, его дроны бомбили ещё полгода назад. Ну что ж, пошли.

— Нет! — Правду говорил Данияр или нет, я не могла себя заставить шагнуть за импровизированный периметр. Там, в «укрепрайоне», засело нечто пострашнее боевиков из ИГИЛ или других вооружённых психопатов. Там взлетали в воздух и закручивались маленькими смерчами вихри пыли, и они постоянно колебались, принимая причудливые формы. На одной из бетонных стел я увидела надпись «Go» и шарахнулась назад. Данька плотно сжал мою руку и прошептал:

— Нам же ясно дали понять. Пошли. — Его ладонь была полностью мокрой.

И почему-то именно я сделала первый шаг в неизвестность, уже в который раз.

* * *

Мир исказился, перед глазами калейдоскопом промелькнули тысячи картинок, фрагментов, обрывков мыслей и воспоминаний, как в предутреннем сне, кислый привкус во рту стал непереносимым, а потом нас с силой вытолкнуло куда-то, где не было ни равнины с разнотравьем, ни сюрреалистичного квадрата с бетонными чушками. Вокруг, докуда хватало глаз, простиралась серая, каменистая пустыня, из-под ног катились в стороны засохшие куски глины и мелкая, острая галька. Ни холмика, ни деревца, лишь серая рябь до горизонта да желтоватое небо с ослепительным белым пятном. Странно, но жары не ощущалось, как и ветра. Я обернулась.

Данияр смотрел на пустыню, лицо его искажала гримаса мучительной боли пополам со страхом. Он будто видел смерть воочию, губы дрожали, со лба катился пот, а глаза полностью потеряли вишнёвый оттенок. Я видела, что его бьёт настоящая дрожь, он сжимал и разжимал пальцы, не в силах сделать первый шаг. И тогда первый шаг сделало оно.

Перед нашими ногами огненной саламандрой промелькнуло нечто, быстрое и почти неразличимое, юркая огненная змейка, и там, где она проползала, оставался немыслимо тонкий и глубокий... нет, не овраг, а прямо-таки разрез в земле. Он уходил вниз непроницаемой чернотой, но там, глубоко, что-то было, оно дышало, и земля подрагивала при этих вдохах. А потом из глубин стало подниматься пышущее багровым пламя.

Данька упал на колени, зажмурившись и закрывая уши руками. Я не знала, что он слышал, для меня воздух оставался сгустившейся ватой, но я видела, что Данияру больно. Очень больно. Чем выше поднималась тонкая полупрозрачная стена огня, тем сильнее его начинали корчить судороги. Ещё немного, и конвульсии стали такой силы, что его выгнуло мостиком.

А меня попросту парализовало и от страха, и от чудовищной, невыносимой нереальности происходящего, я была зрителем фильма ужасов, который нельзя выключить. Да я даже зажмуриться не могла, в глаза словно насыпали песка, но веки не двигались, как бы я ни старалась. Я смотрела на жуткий спектакль, где призрачный огонь вновь и вновь захлёстывал моего шефа с ног до головы, не давая ему возможности даже вздохнуть. Данияра ломало, как ветку в водовороте, он расцарапал себе ладони до крови, пытаясь уцепиться за содрогающуюся под ним землю. И самое страшное — он молчал. Ни стона, ни крика, ни даже хрипа не вырывалось из его горла, точно ему воткнули невидимый кляп. Лицо было искажено настолько, что я могла узнать только общий абрис и волнистые волосы. Смотреть на это было страшно, не смотреть — невозможно. А потом стена странно зашевелилась, и ослепительной вспышкой вдруг пришло озарение, что произойдёт сейчас и чем это кончится.

Лезвие из пламени методично и равнодушно кромсало измученное тело, уже без сил лежащее на острых камнях. И с каждым новым взмахом в небытие уходили данькины мысли, мечты, его всё, что держало его на этой земле, всё, что он любил, на что надеялся и во что верил. Чудовищная бритва правила его, как и тогда, много лет назад, отсекая всё ненужное, и с последним взмахом мою грудь пронзила резкая, непереносимая, запредельная боль. Демиург собрался вычеркнуть из жизни Данияра ещё и меня.

Я всегда знала, что рождена делать глупости. Я их совершала и до знакомства с Данияром Невмятуллиным, но теперь уже вышла на качественно новый уровень. Стереть память Игорю Клатову. Ввязаться в поединок демона и карателя в потустороннем мире, где таких как я уж точно не ждут. Своими руками переломить саргеминский крест. Но то, что я собиралась сделать сейчас, не лезло даже в эти весьма размытые рамки.

«Это моё!» — Волчица так не воет над погибшим детёнышем, как я кричала колыхавшемуся клинку из огня. — «Ты не сможешь у меня его отнять! Это не в твоей власти, тварь из подземелья!»

На что я рассчитывала? На милость демиурга? На быструю смерть, чтобы не видеть той, другой смерти? На то, что одна соломинка может переломить спину верблюда, надо только угадать с моментом, когда её положить? Один раз же получилось. Мысль эта неожиданно придала мне сил.

И прежде чем огненный шквал покрыл меня полностью, и я задохнулась от нестерпимой боли и сухого треска горящих волос, я сделала первый шаг. Шаг в стену, которая разделяла меня и Даньку, шаг навстречу неминуемой гибели, но это было моё. Последнее моё желание.

Мир загудел верховым пожаром, потемнел, и сердце всё-таки разорвалось.

* * *

Я проснулась, не понимая, где нахожусь. Всё тело было налито свинцом, голова раскалывалась, глаза нестерпимо резало. Кислый вкус во рту снова вернулся, а ещё пришла изжога такой силы, будто желудок раз от раза обливали серной кислотой. А ещё что-то тыкалось мне в щёку, мокро и сопливо. Я с трудом разлепила веки и увидела рядом с собой толстого сурка, который обнюхивал моё лицо, щекоча усами. Я вытянула руку, чтобы погладить зверька, и он замер, не понимая, что нужно этому двуногому. Прикосновение к мягкой шубке внезапно сдёрнуло пелену с глаз. Я вспомнила.

Мы в Чатыр-тау. Мы приехали сюда, чтобы Данька каким-то образом «пополнил свой баланс». Мы... о господи...

Кое-как встав на четвереньки, я завертела головой, морщась от боли. Где Данияр? Неужели он остался там навеки, у того разлома в земле, откуда било пламя Дэйр-эз-Зора? Неужели эта тварь из глубин всё-таки утащила его в свои пылающие недра? Меня опять с головой накрыл страх. Острой болью в груди отозвалось: «Теперь ты одна. Ну и живи с этим».

«Нет! Нет-нет-нет! Не должно так быть! Дань, ты где? Даня!»

Тишина.

А потом я услышала шорох. Мой новый знакомец сурок посеменил куда-то, переваливаясь на толстых лапках, куда-то ближе к заваленным штольням. Я поползла за ним на четвереньках, встать в полный рост не получалось, сразу накатывала тошнота и темнело в глазах. Когда я доволоклась до каменистой осыпи, я увидела.

Данияр лежал ничком, уперевшись лбом в старые отвалы. Тело и волосы были присыпаны пылью, жив он или нет, я не могла понять. Сурок деловито бегал вокруг, тыкаясь мордочкой Даньке в уши. Он шипел и пытался лапами разгрести землю около его головы.

— Сейчас, сейчас, малыш... — Я с трудом перевернула неподвижное тело на спину и вскрикнула от неожиданности.

Из носа, ушей и уголков рта Данияра текла кровь. Она струйками скатывалась на землю и образовывала тёмные шарики, заливала подбородок и шею, просачиваясь сквозь ткань футболки. Лицо Даньки напоминало жуткую маску клоуна из американских ужастиков. Я осторожно приложила пальцы к перемазанной кровью шее. Дыхание! Найти дыхание! Я не верила, приказывала себе не верить, что он мог умереть, это было невозможно... неправильно. Мог развалиться весь мир, но Данияр Невмятуллин всё равно остался бы, с вечным прищуром вишнёвых глаз и фирменной ухмылкой. Он не мог умереть. Особенно... так.

И то ли кто-то свыше, вдоволь насмотревшись на мои слёзы, решил закончить этот фарс, то ли мой шеф был и впрямь покрепче некоторых нервных режиссёров монтажа, но вдруг я услышала слабый стон. Сурок немедленно встал в стойку и зацокал.

— Я что, опять не сдох? — раздался еле слышный хриплый шёпот. Меня словно подбросило.

— Даня! Даня, ты живой? Ты как, Дань? — По моему лицу текли слёзы, смешивались с кровью на его лице, но на это никто не обращал внимания.

— Наверно, живой. — Он с трудом приподнялся на локтях и зашипел от боли. — Пи***ц, как после катка асфальтного... Бл*... Ну рассказывай, — он посмотрел на меня мутными остекленевшими глазами, — что ты и там успела натворить?

— А? — Я на мгновение потеряла дар речи. Данияр скривился в подобие усмешки и прохрипел:

— Не прикидывайся, Юлёк. Я чувствовал, что кроме меня там есть кто-то ещё. И этот кто-то успел помешать демиургу сожрать меня полностью. Я всё помню, Юль. Я бы и рад забыть. Но я помню.

— Я шагнула в огонь. — Отпираться было бессмысленно. — Туда, в пламя. Когда оно хотело выжечь меня из твоей жизни. Меня только вот не спросило. Мне ещё сучий демиург условия не ставил. Я сама решаю, кто со мной будет и зачем. А к тебе я привыкла... знаешь ли... — Тут меня наконец прорвало и я просто сидела на земле, всхлипывая от вала самых разных эмоций.

Данияр молчал довольно долго, а потом тихо сказал:

— Я знал, кого брать с собой. Может, хоть одну свою ошибку я исправил. А тебя даже ругать сил нет. Да и смысла тоже... Ты же мой личный хаос, который вмешивается, когда захочет. Спасибо... что вмешалась...

Он снова откинулся на землю, восстанавливая дыхание, а потом прошептал:

— Есть чем кровь стереть? У меня уже во рту всё солёное.

Я нашла в кармане джинсов пачку бумажных платочков и стала осторожно стирать кровь с лица и шеи. Вроде бы само кровотечение прекратилось, но Данька всё равно был похож на жертву теракта.

— Дай зеркало. — Нет, это неисправимо. На пороге смерти, и всё равно печётся о внешности. Я достала маленькое зеркальце с трещиной внизу. Он прищурился.

— Рэмбо, бл*. Офигеть я красив. — Он отобрал у меня салфетки и начал сам стирать кровавые разводы, иногда сплёвывая всё той же кровью. Когда лицо уже стало почти чистым, он обернулся:

— Сама как? Я уж и спрашивать боюсь, если честно.

— Болит всё.

— Ничего... Поболит и перестанет, я сам как катком раздавленный. Ничего... Отсидимся здесь до утра, как раз в себя придём.

— Даня, — меня мучил главный вопрос, — у тебя получилось? Ты... пополнил свой баланс?

— Дай зажигалку. — Получив «крикет», он крутанул колёсико и накрыл язычок пламени рукой. Ожога не было.

— Ну, пиротехника в норме. Остальное... — Он задумался. — Скажи, если я тебя поцелую, ты захочешь ещё?

— Я не собираюсь целоваться с мужиком, у которого полон рот крови, — я попыталась отшутиться. Но и так уже стало ясно, что Данька всё же получил от демиурга свой «запас». Раз шутки тут уже шутит, чуть не сдохнув в мучениях.

— И вот так всегда, — вздохнул он, — хотя я это и раньше знал. О, смотри, сурок!

Ночь мы провели в старой штольне рядом с порталом, не боясь быть обнаруженными. Спали, свернувшись клубками, хоть Данька и провёл какой-то свой пиротехнический эксперимент, наполнив штольню хоть небольшим теплом. Снаружи щёлкали сурки и клекотали ночные птицы, в нашем импровизированном убежище было сухо, хоть и очень жёстко. Но спалось легко, несмотря на пронизывающую боль во всём теле. Всё-таки мы обманули судьбу в очередной раз.

Часть третья. После

Я проснулась ещё затемно от ощутимой предрассветной прохлады. Всё-таки ни спальников, ни одеял у нас не было, а данькина «грелка», видимо, имела свой лимит. Самого Данияра на месте не оказалось, и внутри меня снова поселился непонятный страх. Куда он делся? В его состоянии надо было спать одни только сутки, ну вот что опять случилось? Я потянулась, скрипнув зубами от ломоты во всём теле, и выползла наружу. Данька обнаружился метрах в двадцати, он сидел на корточках рядом с небольшим ручейком и смывал с лица и шеи остатки засохшей крови. Смятая футболка в ржаво-красных пятнах валялась на земле. Мне оставалось только глаза закатить. Ничего этого засранца не берёт, я даже встать могу с трудом, а он плещется себе в ключевых водах и разве что песни не поёт. Я села на землю, пытаясь справиться с мерзкой слабостью в ногах. Некоторые вещи вообще не должны происходить, и уж точно я не должна в них участвовать. Вообще. Он мне никто. Ну ладно, кто. Коллега, шеф, друг, в конце концов. Но чтобы я ещё раз ради него полезла в огонь... Жанна д’Арк недорезанная... короновали твоего короля, радуйся. И иди уже умойся.

Данияр закончил смывать кровь, цапнул испорченную футболку и в таком вот виде помахал мне рукой.

— Живая?

— Не уверена. Я пошевелиться могу с трудом.

— Давай-давай, надо разминаться. Иди, плесни в лицо, тут хорошая вода.

Интересно, как мы поедем в отель. Вряд ли в Татарстане принято рассекать с голым торсом, особенно в столице. А окровавленная майка точно привлечёт внимание полиции. М-да, как-то не подумал он... да о чём я вообще? Мысли путались и скакали, я в который раз подставляла лицо холодной воде, стараясь скинуть полусонную одурь. Данька тем временем достал из кармана джинсов телефон и удовлетворённо цокнул языком:

— Вырубился, но не сдох. Я уж испугался, что капец мобильнику после всех этих загогулин.

Я проверила свой и тоже обнаружила, что телефон выключился. Наверно, в портале действовали какие-то электромагнитные аномалии или что там бывает в порталах? Я нажала на кнопку, и верная «сонька» пискнула и ожила. Зарядка одна палочка, ну да ладно. А вот что теперь делать нам?

— Полезли на гору, пока не рассвело. Ты должна увидеть рассвет над Чатыр-тау. Потом туристы набегут, а я отсвечивать не хочу.

Да уж, представляю эту сцену. Бедные туристы... туристки. Вопроса о возвращении домой путешествие на гору не снимало, но я решила пустить всё на самотёк. Это данькина игра, пусть сам и разбирается... у меня всё болит, какая ещё гора...

Тем не менее через минут двадцать мы добрались до той самой лестницы. Данияр смотался на парковку проверить наш внедорожник, и вернулся довольный как тот сурок.

— Я не верю в бога, а он есть. Совсем забыл, что в машине оставил толстовку. Так и валяется на сидении. Так что штраф за стриптиз мне не грозит, ура, товарищи, и троекратное ура, а теперь лезем наверх.

— Ну и что не оделся? — Мне что, так и идти рядом с этим вот? Я вроде как в число его жертв не входила никогда, так какого хрена.

Данияр пожал плечами и сказал:

— Буду сидеть на вершине и напитываться рассветным солнцем. Мне вообще-то тоже херово, но я не любитель ныть. Тем более, от тебя ж помощи всё равно никакой.

Я знала, что за помощь ему нужна, и согласилась, что от меня и правда толку не будет, лучше даже не начинать.

Подъём на вершину Чатыр-тау даже по лестнице дался мне тяжело. На каждом пролёте я останавливалась передохнуть, одышка была как у старой клячи. Данька подбадривал меня, называя героическим сурком, а сам, казалось, уже полностью оклемался, хотя это лишь видимость. Уж ему там, в портале, досталось куда больше. Но и силы он имел, мягко скажем, не совсем человеческие, поэтому что толку голову ломать.

На плоской вершине я увидела белую металлическую стелу с отметкой «334,5» — высотой Чатыр-тау. Мы сели на «ступеньки» у стелы и стали ждать рассвета. Было прохладно, я ёжилась и дула на пальцы. Ветровка бы сейчас не помешала. Данияру же ветер был вообще нипочём, трепал чуть отросшие волосы (у нас тут новости, а не Голливуд, но спорить с этим засранцем было бесполезно), заставлял чуть жмуриться, но в целом неудобств не доставлял. Я бросила взгляд на своего шефа и с удивлением увидела татуировку на плече, которую не замечала всю дорогу. Это явно была цитата на каком-то неизвестном мне языке, выполненная загадочной вязью. Но это точно не арабский и не фарси, несмотря на некоторое сходство.

— Что это за изречение? — Я ткнула пальцем в тату. Данияр покосился на меня и буркнул:

— Стихотворение. Набил сразу после возвращения из Сирии. Я порвал с исламом и уже спокойно мог делать татуировки.

— А что за язык?

— Язык... Это гаршуни, древнесирийский алфавит. Я подумал, что было бы символично набить именно на нём.

— Так что там написано?

Он повернулся ко мне и пристально посмотрел в глаза. Под этим взглядом было неуютно и хотелось опустить голову, но Данияр взял меня двумя пальцами за подбородок, заставляя смотреть. Карий цвет медленно сменялся багровым.

— Из боя выхожу, пускай придёт конец...

Сложив оружие, не попрошу о многом,

Мне нужен одиночества покой.

Я жажду быть забытым даже богом.*

От этих строк веяло холодом и грустью, а ещё вечным одиночеством человека, отказавшегося от своей сути и ставшим заложником демиурга из недр. Данияр всегда был одинок, в водовороте из красивых женщин он не искал, да и не мог найти себе подругу. Он не мог стать отцом, не мог завести серьёзных отношений, не знал и не понимал обычной человеческой любви. Демон-искуситель, инкуб, он был обречён быть вечным Казановой, этого требовала его переделанная сущность, но взамен предлагала лишь пустоту, заполнить которую не в силах был никто, и уж точно не я.

Я перевела взгляд на открывшийся с вершины вид. Передо мной расстилалась бескрайняя холмистая равнина с рощицами берёз, мягкими складками накрывшая пробуждающуюся землю. Горизонт розовел и предвещал очередной восход, новый день для этого мира. Туманное марево растворялось по мере восхода, и через пару минут мы с Данькой увидели рассвет над Чатыр-тау.

* * *

— Теперь пожрать и спать сутки! — Моего шефа это путешествие всё же измотало. Он вёл машину и периодически клевал носом, благо постов ГИБДД здесь практически не было. Я иногда тыкала его пальцами в рёбра, чтобы не засыпал. Но через три чашки кофе в придорожном кафе он взбодрился и даже начал что-то шутить насчёт сурков. Я рассказала, что именно сурок помог мне найти его и даже раскапывал, на что Данька ответил, что сурки значительно мудрее и милосерднее людей, причём на этих словах буравил меня взглядом, точно это я здесь являлась образцом чёрствости и скудоумия. Ну да, куда уж мне до сурков и особенно до Данияра Альбертовича. До Казани оставалось два с половиной часа.

Он не лукавил. Ввалившись в отель, мы разбрелись по номерам и проспали почти двадцать четыре часа чёрным тягучим сном без сновидений. Сквозь сон я слышала стук горничной, но встать не хотела и не могла. Перебьются, вот уедем, тогда и будут наводить здесь порядок.

Проснулась я только к обеду следующего дня. Боль почти прошла, глаза уже не щипало и даже кругов под ними не было. Вот что сон животворящий делает, с подушкой и одеялом, а не на голой земле в заброшенной штольне. Я взяла телефон и увидела сообщение.

«Если ты очухалась, скинь, пойдём пожрём».

Джентльмен, ёпта.

Я умылась, почистила зубы, снова нацепила любимую рубашку и спустилась в холл. Картина, которая открылась, вполне соответствовала моим ожиданиям. Данияр вовсю кокетничал с девушкой за стойкой, что-то мурлыкая ей чуть ли не в ухо. Увидев меня, девушка напряглась, и Данька обернулся.

— А, явление Христа народу. Я уже отчаялся и начал было строить новую жизнь.

Блин, я за его шутки когда-нибудь расцарапаю эту смазливую физиономию.

— Юмор свой засунь сам знаешь куда. Девушка, вы не волнуйтесь так, мы просто коллеги в командировке. Ну что встал, пошли!

Данияр сделал страшные глаза, отдал ключ на стойку, и мы пошли в «Язилю».

— Ты как? — Он отпил кофе и по обыкновению снова уставился на меня.

— Знаешь, лучше. Видимо, это была психосоматика.

— Слов умных набралась. Да не пыхти ты, я тоже вроде оклемался. Сейчас вот выяснял, не растерял ли я боезапас.

— Оно и видно. Что, сегодня ночуешь в подсобке?

— Обижаешь, в гостях у этой очаровательной девушки, Дамины. Ты же переживёшь моё отсутствие?

— С трудом, блин. — Слава богу, вроде Даньку отпустило и он начал свою извечную охоту на доверчивых красавиц, ослеплённых этим роскошным фантиком. О конфете не думал никто.

— Вот и славно. Ну давай, вещай, куда двинем лыжи?

Когда Данияр перекладывал на кого-то ответственность, он называл это «делегированием полномочий». Вот как сейчас.

— Вообще-то ты здесь абориген.

— Слушай, ну не начинай. Ладно, давай так. Кремль ты видела, Баумана видела, на набережной была. Выбирай: Старо-Татарская слобода с мечетями и купеческими домиками или озеро Кабан. Можно ещё сад Эрмитаж. Или в ЦПКиО, но туда лучше вечером на танцующие фонтаны.

— Пошли в сад, — решила я, — нам только туда и дорога.

Сад Эрмитаж был небольшим парком около центральной площади Тукая. К нему вела лесенка с ажурной аркой, были проложены дорожки между вековыми деревьями. Почти у всех них были погнуты стволы, и Данька страшным шёпотом рассказывал легенду о местном помещике-самодуре, который засекал крестьян до смерти за малейшую провинность и закапывал их без отпевания в саду. Из-за такого ужаса все деревья склонились к земле, а сад стал местом обитания призраков. Атмосфера в Эрмитаже действительно была какой-то странной, наверно, эти истории имели под собой основания, но сравнить здешнюю нервозность с ужасом портала Чатыр-тау было невозможно.

Мы сидели на лавке, кормили белок орехами, а я всё не могла отойти от воспоминаний последних суток. Данька заметил, что меня что-то тревожит.

— Что не так?

— Да так... Знаешь, и вспоминать не хочу, а оно само лезет. Так страшно. Все эти садовые призраки просто ерунда, если уж начистоту.

— Могу убрать. — Данияр смотрел как-то странно.

— Не надо. — Я помнила, что Данька умел чистить память, но вот именно этот выход в портал я не хотела забывать. Такое должно быть со мной. Всегда. — Я вообще сейчас думаю, что тогда была не права. Тогда, с Клатовым. Не имела я права решать, что ему помнить, а что нет. Только сделанного не воротишь, так?

— Так. — Он продолжал смотреть в упор. — Да и я не горю желанием снова лежать без сил, это всё-таки действо зело энергозатратное.

На одно мгновение мне показалось, что он хочет что-то добавить, но он бросил белке очередной орех и сообщил:

— Мне надо тщательнее планировать свои действия, не разбазаривать на ерунду. А мне предстоит плеяда славных дел.

— Например?

— Я же до сих пор не лишил посмертия одного австрийского художника-недоучку. Ты же не считаешь, что этот дух имеет право на загробную жизнь?

— Гитлер? Нет, конечно. И когда ты будешь его уничтожать?

— В Москву вернёмся и займусь. Слушай, ну хватит уже сидеть тут, пошли. — Он встал. — Я покажу тебе Казань.

* * *

— Ты больной? Я что, по-твоему, должна везти в Москву, в самолёте, в ручной, блин, клади, половину вяленого гуся???

— Да, должна, — Данияр был категоричен, — всякие плюшки-эчпочмаки ты и в Москве найдёшь, сейчас национальная кухня в тренде. А вот настоящего татарского вяленого гуся можно купить только здесь. Что ты пыхтишь, купим одного гуся на двоих.

— И что я скажу Луи?

— Louis, mon amour, je t’ai apporté une oie séchée de Kazan.** Он же француз, они все гурманы, он точно оценит.

Мы вяло переругивались около прилавка на Центральном рынке, куда Данька затащил меня перед выездом в аэропорт. Он вбил себе в голову, что мне абсолютно необходим какой-нибудь татарский кулинарный специалитет, и не придумал ничего лучше, чем угрожать мне вяленым гусем. Признаюсь честно, я в итоге сдалась. Здоровенную птицу упаковали в плотную бумагу и для верности обмотали пищевой плёнкой. М-да, нормальные люди из командировок магнитики везут.

* * *

Мы сидели в самолёте, Данька что-то читал в смартфоне, а я вспоминала холмистую равнину с берёзками и мягким ковылём, толстого сурка (эх, печенья с собой не было, но он, наверно, его бы и не стал есть, он же дикий) и высоту триста тридцать четыре с половиной метра. И если часть данькиной души осталась в Дэйр-эз-Зоре, то моя там, у Шатёр-горы, древней вершины Чатыр-тау. Мәңгегә.***

* — фрагмент стихотворения Роберта Браунинга «Парацельс» (1835 г.)** — Луи, любовь моя, я привезла тебе вяленого гуся из Казани (фр.)*** — навсегда (тат.)