Рассказы из тайги(часть сборника о таёжных людях)

Фрагмент 1 Унатис-ткет

Унатис-ткет

Охотник сидел у костра и следил за закипающим котелком. Чай кончился уже давно, и он собирался заваривать травки, которые смог найти под снегом. Кустики брусничника и одну высохшую метелку белоголовника. По тайге в поисках соболя его мотало уже неделю, и он начал уставать. Ему девятнадцать лет, уже не молод – подумалось. Месяц по угорам и болотам, опять ночевать под кедрой. В таком возрасте охотники Енисейского севера уже вышли из ребяческого возраста. И хоть на нём ещё не было ответственности за семью, был не женат, но без добычи возвращаться домой было стыдно. С четырнадцати лет, как и все, он охотился уже самостоятельно, и только в эту зиму что-то не заладилось. Теперь, наткнувшись на эту старую избушку из тонких пихт, с низким потолком и без двери, он почувствовал искорку надежды. Возможность чуть лучше отдохнуть, вытянуть ноги в этом зыбком тепле.

С самой осени тайга дразнила его. Соболя прыгали перед носом собаки и уходили в буреломы. Ночью рядом с избушкой проходил лось, а наутро так и не смогли его нагнать. Что его так испугало, что подхватился и увел охотника совсем в другое урочище и заставил ночевать у костра. Один вечер вернулся рано, чтоб сварить каши и ошкурить белок, наготовить дров. В закатном солнце по тёмно-зелёным длинным теням неторопливо роыгал от дерева к дереву соболюшка. Благо ружьё никогда не заносилось в избу, чтоб не отпотевать. Вскинул, выцелил, а спуск не продавливается. Оба спусковых крючка как замороженные, пощелкал предохранителем, пугая зверька, попробовал стрельнуть. Никак. Лопнула боевая пружина одна, под второй курок кусочком легла. Разобрал, почистил ружьё. Теперь на сезон с двустволкой, как с одним стволом. Нет обиды на ружьё – ни раз выручало, нет обиды на собаку, которую запустил в тепло – и ей в этот день отдых. Что-то не то, что-то не так в тайге этот год с ним.

Наутро пошёл читать следики. Тот соболюшка везде напетлял неподалёку. Следики ровные, прыжки неторопливые, не длинные. Лапка ровная, самочка. Выбрал пару мест на тропках-сбежках, наудачу поставил в подрез капканы. Как акуратненько старался, не дыша, тёмным ножиком выскоблил под самый след, прикрыл капкан белой салфеткой. Второй на бугорке подле речки поставил, с которой любила сидеть оглядываясь, видимо. Как заведено, зашёл через день проверить. На бугорке ровный калачик экскрементов. Посмеялась значит. На обратном пути вытащил и второй капкан из-под следа, махнул рукой на игривую зверушку. А на утро проходил мимо, свежий следок по той тропе, да провалилась в лунку капканью, аж мордочкой в снег отпечаталась. Опять специально? Шутит что ли?

Белка была, собака работала. Домой и не стал выходить, Третья неделя доходит. Провиант есть. Но всё сильнее и сильнее тайга стала прижимать. Уже и пугать начала. Переходил через заметённый ручей, провалилась лыжина, рухнул в снег, повис вниз головой в промоину, вещмешок лямкой давит, ружьё стволом в снег на дне ручья. Недолго так провисишь, мороз вмиг скуёт, уже и тридцати градусам. Как вывернулся и сам не понял. Отдохнул вечер в родной избушке, поразмыслил. Надо всё-таки до тех кедрачей сходить, куда в тот день лось ушёл, через тут речку, что соболюшка показывала. Наутро собрал крупы, спичек, сухого мясца, патроны. Солнце поздно выходит, дело уже к Рождеству, не стал дожидаться рассвета, только забрезжило, побежал. Лыжи катились плавно, морозный воздух оседал куржаком на усах и бородке. Сердце работало ровно, а от того, всё вокруг казалось тёплым. Бежал в неизвестность, как знал вроде куда. Густая зелень хвои, сполохи восхода на небе, загорелые стволы кедров и серо-синие пихт. Постепенно сменилось на тальник, рябину да калину по пойме. Речка петляла от одного куска леса к другому, долина становилась шире, поляны большие стали открываться. Коси - не хочу, да далеко до жилья, кто ж тут косить станет. Вот уже и кедрачи на склонах, но далёко от ручья, в горы надо. Хоть и полого, да не близко.

Ближе к вечеру заморочило, тучи стали низкими, чуть потеплело. Не к добру. Ветер тянул понизу, пошёл колкий снег, и вьюга вмиг закрутила, замела. Торопился укрыться в кедраче и наткнулся на эту избушку. Как вроде знак, что кончились твои неудачи, охотник. Рядом сушинка небольшая, ловко свалил её под вой ветра. На дверь повесил найденный тут же старый полог. Видно орешничали тут когда-то. Костерок в избушке, дым в отдушину под потолком, как это у северных народов принято в юртах и восьмиугольных аилах из жердей. В тёмном углу отсев от шишек, копёшка сена. Наверно сеноставки натаскали. Хотя они б лучше под кедром. Тепло разморило, всё поплыло вокруг в полусне. Мягко сидеть, скрестив ноги на сене вперемешку с ореховым отсевом. Ичиги стянул, расстегнул рубаху. Шенельная куртка сушилась на стенке. Запах тайги и костра щекотил ноздри, успокаивал теплом и надёжностью. Свой ты тут, свой. Часть этого мира, часть тайги. От тепла прелая хвоя стала пахнуть чем-то далёким и знакомым с детства.

Разбудил его отчётливый запах ароматного чая. Охотник глянул через угли костра, таганок с котелком его отодвинут и накрыт берестинкой. Густой чайный дух будоражил, а через угли костра на него смотрели большие раскосые глаза. Отсвет огня играл на бронзовом лице в обрамлении черных кос. Щёки яблоки и узенький подбородок, прямой ровный нос. «Откуда здесь тунгусы?» «Не бойся…я хозяйка здешняя,» – голос звучал как весенний ручеек. «Пей чай, устал ведь, месяц за мной бегал,» – засмеялись миндалины раскосых глаз. Тут только заметил соболиную оторочку на одежде. Парка из белой шкуры, без бисерных разводов. «Унатис-Ткет, мать Земля, хозяйка тайги,» - гулко застучало сердце. Собаки как будто и не было. Крупная, чёрная восточно-сибирская лайка отдыхала в углу, свернулась калачиком, отвернулась: «Нету меня, делайте чо хочите».

Женщина придвинулась близко, в рот положила кусочек сочного вареного мяса. Проглотил, ещё и ещё. Чай был густой, горячий, глоток за глотком грел всё внутри. Голова шла кругом, а глаза стали видеть в темноте. «Ложись, я тебе шкуру постелила, я с тобой. Долго тебя манила, экий ты непонятливый». Маленький ровный нос ткнулся в лицо. Горячие тугие губы куснули нижнюю губу, верхнюю, мягко впились поцелуем. И опять нос обнюхивает всё лицо, ласкает. Рубаха с плеч снята, парка с соболей оторочкой. «Как жарко в избушке» - маленькие круглые груди впечатываются в грудь охотника тугими сосками. «Как светло, почему?» - сплетаются тела. «Не торопись, не бойся, я сама». «Мне такие сыновья нужны сильные, как ты. Мне такие сыновья нужны смелые, как ты. Мне такие сыновья нужны умные, как ты». Ритм дыхания сходится в одно. Сущность одна на двоих переплелась телами. Горячая струя не из живота, из самого сердца, пронзает гостью, наполняет её горячей жизнью, охотничьим семенем. Глубокий протяжный вздох услышала вся тайга вокруг, и опять завыла метель, укутывая избушку.

Утро заглянуло в отдушину под низким потолком из жердей слабым светом. На тёплых углях, в золе стоял котелок с ароматным чаем. Никого. Охотник откинул полог, метель улеглась и свежий снег искрился и играл в лучах поднимающегося солнца. Ни одного следочка, всё закрыла пороша, всё сровняла метель. На душе легко, тело отдохнуло и ноги хотели бежать. Сложил руки рупором и протрубил что-то по-звериному ласковое. Тайга долго перекидывала этот крик по долине.

В тот сезон попалось много норок, в тот сезон добыл много белки. На соболя не ставил капканы, боялся соболюшку обидеть, поймать не того зверька. К весне добыли марала. Снег был в ту зиму небольшой и пухлый, зверь и не исхудал. Все были довольны. Снег сошёл, пошла черемша и о зиме забыли. А во рту у охотника всё стоял вкус того сочного мяса из рук самой хозяйки тайги.

Бурундук

Заброшенная деревушка рядом с прозрачной горной речкой казалось, вышла из какой-то старой сказки. В этот солнечный день от почерневших срубов домов исходила магическая сила. Они помнили людей, что жили здесь когда-то. Буйная трава закрывала окошки до половины, едва не дотягивалась до верхней жерди пригона. Улица была пустынна, по дороге курчавилась травка почти уже затянувшая старую колею. Богородская травка – тимьян и травка-муравка ромашка источали запах, который туманил голову, приносили мысли о древности. А она и жила здесь, на краю леса, на низком угоре чистой речки. Люди ушли давно, теперь эта деревня принадлежала тайге. Всего четыре дома по одной стороне, да покосившаяся избушка по другой, на самом бережку. На столб заплота крайнего дома выскочил он. Посмотрел бусинками глазками на охотника, убегать не стал. Он здесь от хозяина посланец. Или от хозяйки? Как бы спросил: «Ночевать будешь? Куда ж пойдёшь. Травы так пахнут, к грозе ведь». Юркнул в траву, через мгновенье свистнул у крыльца избушки. Пригласил.

Охотник вошёл в траву двора, у крыльца опять та же травка-муравка да чабрец, маленькое пятнышко старого костровища. Под навесом железный пруток-таганок. Остановимся здесь, до везде уже далёко, до ближней деревни вёрст восемь, а ту приглашение. Маленький костерок быстро сварил воду. Охотник к горсти чая ещё кустик пахучей травки добавил и веточку зверобоя. Развёл талкан из холщёвого мешочка, деревянная ложка и ломтик сушёной сохатины разложены на платке – ужин. Платок ещё бабушкин, всегда с собой в котомке. Бурундук вывернулся откуда-то, сидит напротив на полешке не шелохнётся. Охотник скатал ему шарик из кашицы талкана, подал на ладони, тот взял. Не ушёл, сидит, компанию составляет. Вроде и рассказать что хочет, да пока не спешит.

Талкан съел, ещё крошку дал полосатому зверьку, налил чаю пахучего. Говорят, полосы от медведя на спинке. Хотел тот младшего братишку погладить, да медведь есть медведь. Остались царапины, зато метка для всех в тайге, что медведь подарил. Шрамы украшают мужчин. Скупо улыбнулся охотник, дёрнулся шрам на щеке под глазом. Пуля мимо прошла, только щепкой от дерева резанула по коже. «Давно здесь хозяйничаешь?» - вопрос праздный, но надо же как-то завязать беседу. Щелки глаз у бурундука враз округлились: «Да не так чтоб». А дальше беседа и потекла без слов, понимали друг друга, рассказывали о житье, не нарушая тишину голосом.

«А я вот место всё себе ищу. Здесь хорошо. Солонец рядом, правда, не соленый давно. Видел? А люди куда подевались? Покосы хорошие, и лошадь и пара коров прокормится. В речке харюз и талмень. Наверное, кто и пчёл держал. Тайга не мешает житью, коль тайге не помешаешь, пакостить не будешь. Хозяйка захаживает иногда. Ждёт, кто поселится». Пили чай, беседовали неспешно.

А запах ромашки и чабреца всё сильнее, душно, стало тяжелее дышать. Вечерние тени вытянулись и пропали. Тайга из тёмно-зелёной вдруг чёрной стала, и потянуло по речке чем-то тяжёлым. Вывернувшая из-за горы туча закрыла всё небо, прижала к земле всё живое. Разом всё смолкло. Бурундук исчез. Охотник забрал котелок в избу, пригасил уголья костерка. Дождь дождём, а раздуть может, под крыльцо искру занесёт - не обрадуешься. Быстро нарезанная охапка травы брошена в угол дальний, красный. Остался сидеть на стёртых плахах крыльца, руки привычно сжимали стволы ружья, прикладом меж ступней. Ни кого не боялся, просто привычка, всегда ружьё рядом, даже когда по воду ходил. Небо раскололось надвое с треском. Молния ударила в кедр на краю леса, всего в метрах пятнадцати. Молодое дерево побелело, заволоклось сизым дымом и вспыхнуло факелом. «Ох, что ж я в крайнюю то избу, она ж повыше других. Как бы ни садануло» - только и подумал. Да вспомнил, что сюда приглашён был.

«Батюшка хозяин, пусти ночевать. Не стращай меня, не пужай меня, весели меня и радуй» - вспомнился бабушкин оберег. Молнии отодвинулись. Били с грохотом в вершину горы напротив, через излучину речки. Хлынувший ливень погасил пылающий кедр. От вспышек становилось светло, и опять всё погружалось в темень. Такой грозы охотник никогда раньше не видел. «Не хозяин я - хозяйка. Спи ложись, не бойся. Угомонится скоро, а ты устал». Тёплый дух чая с травами. Спелый запах травы на подстилке. Тепло и спокойно. Что-то укрыло его. Нега разлилась по всему телу, закружило, унесло далеко.

Умытое солнце проглянуло сквозь патину на окошке. Краешек над лесом аккурат между горами. Надо ж как устроено тут правильно, солнце встаёт в самом удобном месте, да раненько совсем. Может правда поселиться? Бурундук свистнул на крыльце. Охотник посмотрел на него, тот спокоен. Попил холодно чая-настоя, всё вокруг сыро, не стал костёр разводить. «Ну, увидимся» - кивнул зверьку с полосками. «Увидимся» – моргнул тот бусинками. Дождик вымочит, солнышко высушит. Помахал тайге рядом с избушкой, вскинул на плечо ружьё и пошагал по зарастающей в тропку дороге. Приду ещё.

Фрагмент 2 Болото и озеро

Болото

Оно начиналось у старой охотничьей избушки, сразу за ручейком с водой коричневого цвета, служа ему вторым берегом. Долгие утренние туманы гуляли над корявыми берёзками и чахлыми пихтами, скрывали от взгляда даль, и болото казалось краем мироздания. Широким полем без растительности уходило далеко, и только охотник знал, где оно упирается в горы. Но ощущение края не оставляло и его. Здесь были чужие владения, угодья другого рода племени, и избушка была чужая. Но охотника знали те хозяева, как уважающего старые традиции, а потому он не опасался людей. А зверя и тем более. Главное, что держало в напряжении – духи.

Охотник собирался на ту сторону. Маленький костерок смолёвым дымом разгонял, уже появившихся комаров, закопчённый котелок стоял поодаль. Губы неслышно шептали слова обращения к духам этого места. К тем, что владели этой равниной в чаше гор, заполненной болотом. В этой чаше власть тайги ослабевала, властвовали другие силы, тяжёлые. Охотник налил из маленькой фляжки водки в алюминиевую кружку, гортанным голосом запел. Водка тонкой струйкой потекла в горячие угли, заиграла синими язычками. Болото в тумане откликнулось эхом. Несколько гортанных несильных вскриков в туман, несколько протяжных ответов . Шум крыльев совы сидевшей на дереве рядом с избушкой по веткам и неслышный её полёт туда, куда следовало идти. Охотник положил два кусочка сырого мяса рябчика в угли. Откашлялся.

Пил чай в стороне, привалившись спиной к брёвнышкам стены. «Михалыч, вставай уже» - позвал он лесника, которого взялся проводить на ту сторону, к лесу. «Ты чего это камлал тут» - спросил тот, выглядывая из низкой двери испуганно. «Положено так. Не моё это место, попроситься надо было». Солнце покрасило розовым верхушки пихт. Пили чай молча, наскоро, с припасами из деревни. Без завтрака легче идти. Обедать уже в полдороге на островке. Охотник знал то место, и оно единственное ему нравилось.

Люди встали и пошли в туман. Болото травой чавкало под ногами, подсовывало под ноги кочки с осокой, которые быстро закончились и они вышли на мох. Идти стало легко, мох пружинил под ногами и делал их неслышными. Только лесник сопел сзади. Туман рваными клочьями плавал перед глазами, то скрывая, то открывая редкие корявые деревца, кустики карликовой берёзки-ерника. Солнце горячим шаром светило через эту пелену, съедало её, раздвигая горизонт. Лосиха подняла от мха морду с полным ртом трифоли. Побежала в сторону от людей, прикрывая телёнка силуэтом. Остров открылся во всей своей красе в утренних лучах. На совершенно ровном поле стоял он как древний корабль с белыми бортами от сфагнума и кедрами мачт. Мелколесье под кедрами, рябинки с берёзками, только дополняло ощущение ковчега заполненного жизнью посреди болотной равнины. Вот на таком ковчеге духи живут.

Люди разогрели тушёнку, попили чаю. Охотник ловко соорудил из тонкой берестинки две чашечки, положил в них по кусочку хлеба и мяса, поставил под кедру. Посидел задумавшись, вот видно здесь тайга и вода речек сходится, на этом белом ковчеге посреди болота. Сидеть на мягком сфагнуме накрывшем старую кедровую колоду было приятно, здесь даже комаров не было. Молодые листочки трепетали от лёгкого дуновения. Святое место. Но никто никогда не ночует с духами. «Да ладно тебе с твоими духами» - заворчал лесник. «Они не мои, это духи тайги, гор и речек. Наши. Без них плохо было б. Уважать их надо, чтоб беды не было». «По краю не ходи, ручей там». Остров от леса отделяла неширокая полоса зелени и мха. Лесник вознамерился с островка через неё до леса. Подо мхом ручей, по краешку болота, тот же что у избушки. Это болото, озером было когда-то, заросло. Ручей, что наполнял его, так по краешку и течёт от гор, сливается в речку. Речка с другой стороны от болота питается. Потому и вода в ней чайного цвета. Хорошо, что трясина от зимы ещё не отошла, твердая. А то б не пройти, только кругом, по урману.

Охотник повёл лесника по другому краю со стороны болота. Под грузным телом лесника моховой ковер проседал больше, чавкал, выбрасывал из-под сапога черную жижу. Пока дошли к горе, где чистый строевой лес начинается, уже и солнышко клониться к краю неба стало. «Медленно лесник ходит хоть и не старый вроде. Одному ходить всё же лучше, только на себя надеешься, только свои силы и время рассчитываешь». Осмотрел гость урочище, решил тут деляны на зиму отводить. Жалко, что вывалят, а не вывалят, само скоро падать начнёт. Пихта не кедр, не стоит два века. Лишь убрались бы после себя, не напакостили б. Охотник вздохнул, что на его долю выпало сюда лесорубов привести. Ночевать и тут не хотелось. Хоть и стройный лес, но не кедрачи. Сыро и темно.

Обратной дорогой пришлось поспешить. На болоте в ночь оставаться неуютно, идти по темноте ещё хуже. Охотник решил напрямую - болото ещё держало человека. Вера в покровительство духов подбадривала. Когда уже прошли белый островок, до избушки всего ничего оставалось, травяное сплетение под ногами стало раскачиваться. Жижа из-под сапог стала светло-коричневой, по зелёному ковру стали змеится полосы мокроты, лужицы. «Неужели отошло уже?», по спине охотника побежали холодные мурашки. Лесник шёл сзади и раскачивал ковёр как гамак. Волны не бегут по траве, только под ногой пружинит, значит, ещё не совсем растаяло. Не на то место вышли, не должно быть тут окон.

Тишина поражала. Солнце ещё только коснулось верхушек далёких кедров, небо ясное. Почему всё молчит? Духи этого места недовольны охотником, а таёжные оставили в помощи и поддержке. Видно зря так опрометчиво уверовал в свою неуязвимость. Здесь чужое место. «Не бежи, аккуратно надо, но и от меня не отставай» – ровным голосом сказал леснику. Останавливаться нельзя тоже, цепко глазами высматривал свою дорожку, планировал направление, чтоб не зайти в лабиринт водяных полос и окон-лужиц, которые выглядели такими безобидными. Ни птички, ни зверя. Казалось бы, на ровном месте сбиться нельзя, иди себе выбранным направлением. Кто увёл в сторону? Справа, от тёмной полосы леса крикнула какая-то птица: «ЙиАа», раз, другой. Туда и идти надо.

Шли, раскачиваясь, шлюпая но мокроте, густые кусты тальника по правую руку уже и рядом. Точно мимо ушли, до избушки крюк по краю придётся делать. Перед людьми на мокром ковре сплетённых трав, с редкими свечками хвоща, пролегла полоса бурой прозрачной воды. Неширокая, всего то полтора метра. Она шла откуда-то из болота, сливаясь из тех извилистых мокрых полос. Исток речки. Волосы на спине зашевелились и встали дыбом. Не спешно, не останавливаясь, охотник подошёл к краю и прыгнул. Благо под ногами пружина. Обернулся: «Прыгай, Михалыч!». Снял с плеча ружьё, быстро раскрыл затвор, патрон в карман. Лесник ходом прыгнул, оступился, плюхнулся брюхом в мокрый мох, в клюкву, мелкую травку. Но уже по эту сторону коротко прополз и поднялся на руках, коленях, встал. Охотник продолжал идти. Через пятьдесят метров под ногами перестало качаться. А вот и тальник на той стороне речки с бурой водой. Этот берег речки – болото, тот - уже пойменный лес. Но и тут уже твёрдо. Повернулся к мокрому Михалычу: «Сейчас перекурим и до избы». «А ты зачем ружьё снимал? Добивал бы, если б тонуть начал?» «Ага» - улыбнулся краешком рта.

Костёр горел ровно, самые хорошие дрова – таловые, не стреляют как пихта, дырок в портянках не будет. Выбродил совсем ичиги, опять смазывать придётся медвежьим жиром с дёгтем. Михалыч что-то говорил и говорил, а охотник слушал тайгу. Слушал сердцем, слушал носом, уши улавливали каждый звук с болота, отсеивая болтовню лесника, как ненужную сейчас. Всё-таки вывели духи леса с болота, крикнули птицей, показали дорогу. Спасибо.

Луны не было, а то б посмотреть на ночное болото. Красиво, наверное.

Озеро в базальтовых скалах

Зажатое в узком ущелье, это озеро было истоком сильной реки, что дала название целому региону горной тайги. Это имя было нарицательным и использовалось всеми, но редко кто отваживался подняться к истокам реки, через пороги, водопады, тёмное ущелье к снежникам хребтов и остаться там на какое-то время. Только зимой, недалеко пролегала лыжная тропа через перевал к термальным источникам, но к склонам ущелья и в это время старались не подходить. От него исходил какой-то первобытный доисторический дух, когда на Земле ещё не было ничего, и жизнь только зарождалась.

Охотник не мог не пойти туда, после того, как горные духи и духи тайги указали ему другой путь жизни. Путь поиска смысла и справедливости, путь понимания всего живого. Понимать нужно было с самого начала.

Пройти к озеру можно было только ущельем. Ущельем, по которому грохотал поток ледяной чистой воды, прыгал по камням, падал с уступов и кратко кружился в небольших водоворотах, вымывая ямы в каменном крошеве на дне. Чёрные валуны были всегда мокрыми, в воздухе висели водяная пыль. Эти дикие перекаты были всегда, то ослабевая, то набирая мощь. Успокаивался ручей только ближе к осени, когда, наконец, сходили весенние воды и переставали таять снежники в горных ущельях. Успокаивался ненадолго, до осенних дождей, а потом с ними выплёскивал всё до морозов. Лес постепенно отступал вверх, по мере того, как склоны становились круче. На камнях ущелья оставались редкие деревца, цепляясь корнями за трещины, кустики спиреи, а затем и они уползали вверх. Каменные щеки становились почти отвесными, тёмные базальтовые скалы хранили молчание, разговаривал только ручей. Гортанными негромкими голосами он читал какие-то бесконечные мантры. Голосов было три – горловое бульканье, звонкая капель ручейков и тихое шипение струи. Здесь не было даже ветра. Изломанные зигзаги коридора не пропускали его.

Вода в озере была кристальной, кристально-чистой и прозрачной. Но взгляд не мог проникнуть на глубину, чаша казалась наполненной чернотой, бесконечностью космоса. «Только в спокойном озере отражается Луна» - старая китайская мудрость не вязалась с этим местом. Здесь было не спокойствие, здесь был первоначальный покой, отсутствие любых эмоций, любого движения, любой жизни. Крохи жизни пытались ужиться с тёмными скалами, с крутыми склонами ущелья. Лишайники на камнях бледно-зелёного цвета, ярко-оранжевые пятна с белой каёмкой, в ложбинках между камней ягель и несколько кустиков той же спиреи. Лёгкие нити водорослей на камнях, совсем малые, ледяная вода не давала расправить крылья этой жизни. Движение этого холода смывало то, чему удалось прикрепиться.

Буду ждать Луны. Охотник постелил кусок кошмы из вещмешка. Котелок из банки, две таблетки сухого горючего, чай, талкан. Ночь на озеро упала враз, не стала растягивать время долгим вечером. В ущелье стало темно, хоть верхушка хребта обращённой стороной на запад была медно-золотой в лучах вечернего солнца. Затем ушло и оно. Тишина была пронзительной, сосущей, опустошающей. Подавив в себе животный страх, охотник умылся и попил из озера, ополоснул руки до локтей, дал воде стечь, не обращая внимания на промокшую куртку. Через полчаса после заката небо вызвездило. Звёзды в куске между двумя хребтами были удивительно крупными, отражались в чёрной воде, смешивались с ней, образовывали хоровод, оставаясь неподвижными. Озеро тихо вздохнуло, по поверхности прошла лёгкая рябь, звёзды закружились, заиграли. Опять всё застыло, но ощущение чего-то вселенского осталось.

Фрагмент 3 Горный хребет

Озеро тихо вздохнуло, по поверхности прошла лёгкая рябь, звёзды закружились, заиграли. Опять всё застыло, но ощущение чего-то вселенского осталось. Охотник снял с себя всё и окунулся в ледяную воду полностью, с головой, перевернулся поплавком, не задевая дна, зацепился ладонями за камень и вышел стрелой. Обернулся и раскрыл руки к черному узкому зеркалу, отражавшему небо. Озноб сменился приливом крови, стало жарко. Луна узким серпом выглянула и нырнула в озеро тоже. «Амидо фо! Амидо фо! Амидо фоо!»

Чай на сухом горючем сварился быстро, всего кружка. Талкан охотник ел сухой, смачивая его во рту, запивал крепким настоем. Сила гуляла в его жилистом теле, мысли сами текли в мозгу, не задерживаясь на одном, душа была ровной и спокойной, как это черная гладь перед глазами. Ночь прошла незаметно. Как только стало возможным различать камни под ногами. Охотник собрался, с благодарностью оглянулся на ставшей серой воду, поклонился, сложив ладони и, пошагал не оборачиваясь. Скакал по камням, пробредал перекаты, уклонялся от струй, падающих с камня на камень. Вместе с речкой выбежал на широкий луг, заросший удивительно яркой зеленью черемши. Розовым цветом окрашенные кедры ждали его внизу. До людей далеко, но он ещё дома, хотя предстояло ему далёкое путешествие.

Горный хребет

Хребет лезвием разрезал облака. Гора поднималась к небу плавными ступенями, оставив далеко внизу узкое озеро, исток сильной реки, выходила из леса на альпийский луг и, оставляя его, заострялась вверх этим гребнем хребта. Всё осталось внизу, даже облака. Узкая тропа вела по мелким базальтовым камешкам, которые иногда скатывались и исчезали внизу по голым склонам. Здесь всегда ветер, который затихает только на пару часов утром и вечером, меняя своё направление. Мелкая травка отчаянно цепляется за камни и тонкий слой земли, она настолько живуча, что, если заваривать её в чай, сил добавляется втрое. Щётка, она укрывается в незаметных глазу углублениях, собирает небесную влагу.

Охотник сидел скрестив ноги на куске тонкой кочмы. Металлический звук хомуза уносил его за собой к верхним людям. Ритмичное дребезжание стального язычка попадала в унисон с ритмом природы гор. Летало над облаками. Каменистый гребень хребта заканчивался небольшой площадкой с углублением по центру. Радиус в два десятка шагов дела эту площадку смотровой точкой и местом общения с духами гор. Вид отсюда открывался на многие километры, господствовал над всеми окрестными хребтами и урочищами. А если их закрывали облака, то этому облачному полю не было конца и края.

Это было и капище духов, и площадка для того, чтобы раствориться в бытие, и место для подношений. В середине площадки был устроен небольшой солонец для жителей высокогорья, но тут никто не охотился. Это тоже подношение духам. Здесь не было привычной пирамиды камней с палкой обвязанной тряпочками. Это место было только для узкого круга, его никто не знал из непосвящённых. Охотнику показал это место старый охотник, проживший тут много лет, как знак доверия.

Внизу стукнуло копыто, потом дробно отозвались ещё несколько. Табунок горных козлов заметили фигуру, сидящую на площадке только выйдя со склона. Удивительно, что хомуз звучал естественно для этих гор и не предупредил их. Духи гор благосклонны к тем, кто живёт по древним традициям, кто не берёт лишнего, не нарушает естественного хода событий. Духи гор и тайги всегда дают охотнику то, что необходимо. Иногда они испытывают его на жадность. Ошибёшься, и не будет удачи долгое время. А если непомерно запросишь, то могут и наказать.

Охота, которая была частью жизни охотника, естественным ремеслом и способом выживания, отучила от жалости, но не ожесточила. Научила выбирать добычу не только по собственному желанию, но и по природным резонам. Охотничий трофей не был таким резоном. Оставить сильного быка руководить местным стадом означало сохранить это стадо. Собрать яйца каменного глухаря считалось святотатством, а ловить глухарей на току петлями нужно заканчивать вовремя, чтобы ток мог произвести потомство на следующий год. Всякий раз поднимаясь к хребту охотник встречал рыжего медведя неимоверной величины. Всякий раз поднимал карабин, но останавливался. Такой большой зверь вызывал уважение, и пока он живёт в мире с людьми, он должен жить. Древние пасти, плашки и кулёмки всегда были умнее капканов и не мучали животных. А задавить попавшегося живого зверька не вызывало угрызений совести.

И всякий раз в начале осени охотник приходил сюда и сидел подолгу, напитываясь справедливостью, очищаясь душой пред сезоном охоты. Становился частью тайги. Духи были благосклонны к тем, кто приходит сюда, потому что сюда не приходили случайные люди. Место это заповедано. Кедрачи внизу горы шумели, и на горизонт наползала синяя туча. Следовало уходить в долину, время, отведённое на посещение, закончилось. Теперь ты будешь приходить сюда не часто и уже не охотником.

Охотник спустился в лес к темноте, остановился на ночёвку под старым кедром. Многолетняя подстилка хвои и сена сеноставки служила хорошей постелью. Это был последний год его охот. Духи сказали, что теперь у него другой путь. Он был частью тайги и братом всему живому. Он умел подзывать любого зверя и птицу просто голосом и свистом. Лоси и волки подходили на его зов, маралы не убегали стремглав, а останавливались с любопытством. Птицы как бы не замечали его человеческой сути. Только тогда он услышал, как кедровка не трещит об опасности, а тихо и мелодично разговаривает, а птенец-слеток совы просит покормить, раскрывая рот, а потом что-то тихо рассказывает сиплым голосом. Такое не даруется охотнику, чтоб тот мог обманывать всё живое. Такое даруется только тому, кто не обратит это во вред.

Первый снег

Снег полетел неожиданно, хлопьями, всё вокруг сразу потемнело и поникло. Пелена скрыла горы и сжала пространство до расстояния в полсотни метров. Осенняя метель яростно залепляла глаза, утяжеляла лапы хвойных деревьев и прижимала ещё зелёную траву к земле. Ноги в ичигах сразу отяжелели от налипающих комков. В горах всегда снег рано. Середина сентября, в долинах бабье лето, но перевалы уже закрываются. Сырость на пальцах держащих ременной погон карабина оседала, руки начали стынуть с непривычки. Но земля ещё хранила тепло, а трава под стволами деревьев была мягкая и сухая как летом.

Он уселся на подушку загата под старой пихтой, закурил. Какая уж теперь охота, придётся сухари грызть, а надеялся на суп из рябчика вечером. Лицо горело нахлёстанное снегом, мокрые сосульки на бровях и усах. Осенняя метель постепенно успокоилась, хлопья стали кружить медленнее, ложиться на ветви спокойнее и ровнее. До избушки было ещё, наверное, с час ходу. А куда идти, солнца не видно, не проморгать бы распадок. Собрал с ветки горсть мокрого снега, запил им кусочек сухаря и поднялся. Надо идти, нечего рассиживать.

Снег опять полетел густо, глушил всё вокруг, глушил свет, глушил звуки, укутывал в сонную пелену. Компас в голове начал сбиваться в растерянности. Перевал между долин двух крупных речек извивался широкой дугой. Он выбрал нужное направление к дому, к избушке, пошёл плавными шагами, стараясь заходить в чащу, чтоб зря не мокнуть от кухты на ветвях. Шагалось легко, но странное чувство не давало покоя. Густой снег не давал видеть далеко, глухая погода в тайге, не слышно не видно. Когда чуть прояснялось, можно было видеть вершины кедров и пихт, но солнце так и не могло пробиться сквозь густые низкие тучи, а потом заряд начинался вновь, и вершины деревьев терялись в белом месиве. Иногда казалось, что он идёт к краю земли, стволы деревьев расступались перед поляной, за которой ничего не было – белая мгла.

Спустился в ложок, который должен привести к вырубам внизу, но он казался чужим, незнакомым. Ровная вогнутая чаша верхового болотца, пожухлая и пожелтевшая осока. Она раньше всех меняет цвет на открытом месте, оставаясь зелёной в лесу даже под снегом. Постепенно чаша сливалась вниз, сужалась, узким горлом между стволами. «Вот сейчас и край света будет». Но там пять небольшой уклон и новая чаша, только чуть больше. Расступается пошире, краем леса обозначая себя, тонет в снежном молоке. Мокрая куртка и вещмешок оттягивают плечи, в ичигах начинает колоть ногу носок из конского волоса, значит, тонкая портянка промокла насквозь.

Вдруг снег перестал и пространство расширилось. Он понял, что беспокоило его в этом ложке незнакомостью. Тут не было черемши. Колбишники в верховых болотцах этого перевала были везде, но по тому склону. «Блуданул, - холодком по спине пробежала мысль, - не в ту покоть свалился». «Ну что ж, надо идти до речки, не вверх же лезть. А ну как опять снег лепить начнёт» - а пальцы стягивало холодом. Снег таял и отбирал тепло. Ноги привычно выбирали куда встать, чтоб не споткнуться, глаза привычно искали движение между стволами в кустах, выбирали направление. Лог всё круче спускался вниз, под травой и кочками попадались камни, родился ручей.

Распадок открылся широко и упёрся в горку с вековыми кедрами, сырость лежала на тяжёлых ветвях, сосульками висела на тонких прутьях спиреи. Но снега уже не было – долина. За этим взлобком открывалась долина речки, самая её вершина. Узнаваемая, хоть и не был тут некогда, а понял где. До покосов часа два не меньше хорошего ходу. По краю набирающего силу ручья заструилась тропа, то сбегая к перекатикам, то взбираясь на взлобок чуть повыше. Ручей перебирал цветные камушки и собирал в себя воду, становился всё глубже. Уже не пытаясь остаться сухим, перебрёл дважды. Ичиги промазанные жиром и дёгтем, что отлично держали воду, были мокрыми внутри от снега скатывающегося по гачам штанов.

Вдалеке на поляне, в белёсом тумане встала пагода. Она спряталась между заснеженных кедров, несколькими ярусами крыш уходя в кроны деревьев. Откуда здесь это? В черных маленьких оконцах ни огонька, ни движения. Снег клочками по поникшей траве не примят, без следов. На крыльце чисто и пусто. Он пошёл к ней напрямик, сбивая ногами холодные капли с кустов. Пагода растаяла в воздухе, стала серым замшелым камнем. Спирея густо, ярусами оплела его, блестя белой изнанкой листочков, тёмно-зелёный мох покрывал отвесные стены. Уткнулся лбом – «Амида-фоо». Попытался закурить, пальцы не слушались.

Темнота подкралась незаметно, как всегда в горных долинах. Он шёл в полусне, свернул на знакомой тропинке в каменистый распадок от речки. Тявкнула собака и, появившись между кустами, завиляла хвостом. Это была его старая избушка, построенная лет пять назад. Он здесь давно не охотился, сменив угодья, но избушка по всем таёжным законам считалась его. Скрипнула низкая дверь. Бородатый человек только охнул. Стащил с плеч вещмешок, карабин, оттолкнул ногой молодую собаку, радостно прыгающую рядом, почти затащил его в двери.

В избушке густое тепло и красные отблески печки на полу. Горячая кружка чая в руки, терпкий чай с запахом трав. Дома.

Фрагмент 4 Единение

Может это покажется странным. Буддист не должен быть охотником, буддист не должен причинять зла живому. Может быть. Да, это так. Но кто сказал, что охотник всегда убийца. У нас, на Енисейском севере, охотятся и рыбачат не ради мимолетного удовольствия. У нас добывают пропитание для семьи и никогда не берут у природы большего, чем необходимо.

Я уже прошёл и эту стадию. Оружие со мной больше как атрибут лесного человека, да и положение обязывает. Я уже не «пользователь»…

#_aa4e9574-42a5-4818-9574-8f94b165f0ba.jpg_#

На какой-то стадии настаёт такой момент, когда понимаешь – ты уже здесь не чужой… ты часть этого мира. Когда даже кедровка перестаёт о тебе предупреждать окрестности и сидит только косит бусинкой-глазом и что-то мурлыкает. Когда перестаёшь следить за тропой, а идёшь просто туда, куда тебе надо…двигаешься как в каком-то астрале…просто «переносишь» себя в нужное место по прямой. Единение с тайгой. Она мне родная. Я часть её. Даже иногда обняв какую-нибудь сосну или лиственницу, получаешь почти физическое удовольствие, почти мужское.

Лес просыпается. Зашевелились муравьи – вылазят наверх своих куч и греются на солнышке, шевеля озабочено усиками – мерзнут ещё. А уже днём, как солнышко пригреет, какую-то работу делают, но с муравейника пока не слазят. Похлопать ладошкой по куче – умф. Пахнет кислым ржаным хлебом. Так вкусно и вспоминается мама и баба Аня.

Лохматые подснежники, сон-трава, доверчиво смотри на меня между скальных россыпей – «вот ты и пришёл, человек». В сосняке на солнцепёке пахнет сухостью и теплом. Нагретая прошлогодняя хвоя и мох издают такой терпкий слабый запах, с которым у меня очень приятные воспоминания и ассоциации из детства.

Весна. Тайга просыпается долго, трудно, неохотно и вдруг…. Всё раскрывается и радуется весеннему солнцу. Оно, солнце, у нас в Сибири сильное и ласковое – в один день может разбудить даже медведя. Лиственка выпустила свои мягкие пушистые ресницы. Как молоденькая девушка, которая еще и не пробовала курить, и не опалила сигареткой лохматые свои глаза. Смотрит доверчиво, каждый год рождается это удивление заново. И только тогда, когда доверится этому миру – распустит свои волшебные сиреневые цветы- шишечки. Лето. Кукушка уже кукует вовсю, ласточки прилетели и скворцы. Скворцы вообще особый разговор, дразнилки…. Идёшь, насвистываешь что-то, и он начинает вторить тебе. Скворец не дразнит – он хочет быть с тобой, с тобой равным. А у воробьёв уже первый выводок слетел.

Новый период в жизни? Не новая полоса, череда «черное-белое», а новый, теперь уже осознанный период в жизни! Новый этап. Как причудливо, страшно и странно накапливается карма! А потом выливается вся на тебя неприятностями, болезнями, бедами и стыдом. А мы говорим – беда не приходит одна – правильно. Только ни беда приходит, а мы всё копим и копим, игнорируем предупреждения и вот она – лавина. И теперь справляйся, хотя так может и правильнее, неправильно, а действеннее. Хоть нам бы и хотелось предугадывать и быть мудрыми, подстелить соломку и вовремя остановиться в своём неправильном поведении.

Не торопиться, быть спокойным, понимать то, что вокруг, быть частью мира – разве это не просто? И разве я этого не знал раньше? Но вот опять пошёл в сторону, потянула какая-то гордыня, что я многому научился и многое преуспел. И самое главное – какая то глупая вера в то, что меня кто-то сохраняет и оберегает. А ведь оберегать и сохранять себя можем только мы сами своими поступками. Война никому не нужна, как стыдно за них.

Описывая кого-то или что-то, я всё равно подразумеваю женщину, либо женское начало. Женское начало в нашем мире – основа, может поэтому. Мужчина – Цянь (небо), но женщина – Кунь (земля), и небу без земли никуда.

Спокойствие и размеренность жизни тут удивляет и завораживает. Вот оно и есть «осознание себя», понимание себя в этой жизни складывается из мелочей. Из понимания роли денег, понимания нужности мужчины и женщины, понимания необходимости быть внимательными друг к другу. Вот и придёт самоосознание и понимание цели самой жизни. Это же было и в Алтае, то что мне всегда нравилось и чего я не мог ещё понять там.

Периодически ловлю себя на ощущении какого–то присутствия, а вернее, неотсутствия родных и друзей, которые уже ушли из этой жизни. Сколько лет уже прошло с того времени, как ушла мать, а я нет нет, да и поймаю себя на мысли – «вот она радуется моим успехам». Два с лишним года нет Андрюхи, а думаю я о нём как о живом. И главное – я ощущаю присутствие их где-то тут. Всё видят, всё знают, всё слышат и продолжают своё существование, только в другой немного форме. Ни выше стали, ни ниже, просто перешли в другое состояние, но совсем не изменились. Может только чуть мудрее стали. Коля, братик, всегда где-то есть, то ближе, то дальше, но есть.

Настойка полыни горькой. Замечательно действенное средство против всякого воспаления, паразитов и микробов, так ещё и помогает от алкоголя. Заметил на себе – с крепкого алкоголя голова побаливает. Порылся в справочниках – действие полыни. А от хорошего вина наоборот состояние становится стабильнее. Удивительное действие полыни.

«Пять нет» в буддизме предписывают не принимать одурманивающие вещества. Наверное, это правильно. Но вина иногда хочется выпить. Находишь тут самую грань, за которой вино уже одурманивает и… не переступать через неё. А это - полбокала, и не больше.

Одиночество. Последнее время, уходя из дома, я не беру с собой телефон. Мне некому звонить и мне никто не позвонит. Я один. А может в этом есть свои плюсы? Пытаюсь найти. Пытаюсь.

Горы, туман

Туман по Енисею. Каждое утро туман. Осень. Стелется ватная пелена над черной чистой водой, когда едешь через мост. И чем яснее небо, тем гуще туман, тем чище воды реки. Примета по погоде – если туман поднимается вверх – быть дождю. Наша котловина зажата горами, вот и…. как только вверх – так и к дождю. Весело.

Горы черные, чернолесье. Хребты тёмными полосами путают направления. Горная страна Восточный Саян. Это тебе не таджикский Памир. Гораздо ниже, гораздо безопаснее, зато роднее и стрелять не надо на каждый шорох – медведи все свои. Маралы узнают бесшумную поступь.

Клочки белого тумана ползут по тёмным склонам, открывая вершинки пихт. Нет. Не будет дождя, потекли ватные клочки в долины речек и ручьёв. А какие они белые! Просто ужас как приятно! Белые - как ранее небо, пасмурное. Белые, чистые как простыни для новобрачных. И хочется дотянуться, окунуть в них руки. А может и не надо. Хотя случалось, что окунался, бродил по туману и дышал чистой небесной влагой. Не обязательно же жить в ней. Главное почувствовать и знать – ты прикоснулся и стал частью ещё одного маленького чуда.

Эти дни суперлуния. Так и хочется радостно выть на эту большую «золотую денежку». Висит у самой земли и обещает нам исполнение всех желаний, только загадайте их вовремя – говорит Луна. В этом и чудо лунного календаря, главное - всё начать и делать вовремя и вселенная поможет, будет благосклонна ко всем твоим желаниям и начинаниям. А если не время ещё – переждать. Суметь выждать.

Меня сегодня перестал бояться мой сомик в аквариуме! Не знаю, хорошо это или плохо, но ведь и это что-то значит. Наверное, всё-таки хорошо. Изо всех сил стараюсь меняться, если не меняться, то, наверное, хотя бы чистить карму, делать умелые поступки, искупить то, что натворил. Не знаю, где я прав, где неправ. Просто дальше надо

делать правильно.

Конец лета. Жара. В тайге такой дух от трав, что кружится голова, и ты растворяешься в этом многотравье, чернолесье, белостволье и беловодье. Растворяешься и остаёшься там, где ты свой, где ты нужен. Нужен не «кому-то», а просто НУЖЕН. На моих любимых полянах у скалы «Арка» как на сковородке. Пекло, а как приятно загорать! Собираю тут травку, тясячелистник, володушка и чабрец. Странно, что они такие разные , а растут в одном месте.

В лесу нормально, а в городе пекло. Один плюс – девушки в минимально коротких платьишках, совершенно воздушных и почти ничего не скрывающих. Утра такие тёплые! Давно не было такого. Навевают воспоминания. Редки такие тёплые ночи, а в Алтае бывали…..Посидеть ночью в одних трусах на крыльце , покурить можно было. Тёплый, чуть ощутимый, ветерок в лицо. Вот спускаюсь рано утром к пристани в Бийске к Оби….роса на поручнях и тёплый ветерок с запахом реки…. Вот поднимаемся рано-рано утром на перевал и в лицо тёплое дыхание тайги, лохматые толстенные кедры и загат под ними, травка-осочка.

Как хорошо…, как тепло на душе. Не люблю я этот город, я горный, лесной…а приходится.

Я хочу быть собой. Я хочу оставаться собой, а я последнее время что-то периодически становлюсь заложником всяких имиджевых вещей. То машина, то одежда, но в основном - в поведении. Не хочу подражать другим и разделять общепринятые сейчас, спорные ценности, но… становлюсь пленником этого. Статус в чате, статус в социуме – так ли это важно? Важнее просто уважение друзей – для всех невозможно быть хорошим. И самоуважение.

Идти, стоять, сидеть и… тихо слушать себя. Свои ощущения, слушать себя в этом мире. И даже уличный шум не мешает слышать внутри себя, что ты часть этого мира. Как хотелось бы походить, постоять, посидеть в тайге, в горах и послушать себя. Но можно и тут. Как странно. У меня это ощущение впервые. И ещё – не впервые, но нечасто – я люблю людей, я жалею людей, они мне интересны. И даже если неправы – не их вина, и даже если не красивы – это их печаль. Глупости всё, что связывают с внешним. Неправда всё, что связывают с внутренним. Мы тут для того, что бы учится дарить добро друг другу, ну может и ещё для чего – научиться дарить радость друг другу. Остальное всё выдумки и неправда. Мне нравятся люди. И боги.

В августе после дождей вдруг опять зацвели рябины. Вместе с ярко оранжевыми ягодами кипень белых цветов! С ними такое случается иногда. Рябинки, они как девчонки, только потеплело – надели мини-юбки покрасоваться. Молодые, задорные и смешные. Рябинки, только смочило летними дождями, только пошли тёплые влажные ветерки – сразу надели белый наряд покрасоваться.

#_ae3c8ef8-8e87-4789-8834-5f39101dcb9f.jpg_#

В лесу пахнет прелыми листьями и спелыми ягодами калины. Терпкий и волнующий запах полноты года. Наконец-то всё наполнилось собой. Теперь только увядание…