Рассказы из Каркаты

История из санатория им. Артема

Только закончились школьные контрольные, и душное лето начало брать свое – хотелось на речку, мороженого и ничего не делать. Родителям возиться со мной весь отпуск решительно не хотелось. Поэтому меня, не успевшего почувствовать летней свободы, отправили в санаторий имени какого-то полузабытого героя. Его название я давно забыл, но вы можете самостоятельно покопаться в закромах своей памяти и выудить оттуда имя какого-нибудь солдата-освободителя. Вспомнили? Хорошо. Мой же герой будет, скажем, Артем. Вы много помните героев Артемов? Вот и я назову уж точно штук 5. Условимся, что теперь Артем – имя нарицательное, а санаторий, где произошли эти истории, будет Артемовск.

Артемовск состоял из двух зданий. Жилым корпусом служила усадьба, построенная давным-давно зажиточным помещиком: лепнина на 3х метровом потолке, гранитные колонны, просторные коридоры и зал для балов, который сейчас превратили в столовую. Второй корпус раньше был конюшнями, а сейчас это лечебное отделение. Красный кирпич облупился, а детские рисунки мелом, полустертые от времени и дождя, напоминали наскальную живопись. Окна здания выходили на лес. Деревья там росли так плотно, что даже днем была полутьма. “В такой глуши сто пудово бродят волки!” – думал я, пока ждал очереди на процедуры. Я вглядывался вглубь леса, ожидая увидеть силуэт дикого зверя, но никто так и не появился.

Между зданиями стояли беседки, качели и сцена, на которой отряды представляли самодеятельность. Рядом стоял памятник Артему. Заросший мхом и лозой, с облупившийся серой краской, он угрюмо смотрел на детей, играющих возле него. Возможно, в годы войны отряд под его командованием отобрал это место из лап захватчиков. Потому, наверное, и санаторий назвали в его честь. Точно об этом знают краеведы, заспанные архивисты или усталые учителя истории. Не иначе.

По всей территории Артемовска росли корабельные сосны. Они качались в такт ветру, как трава. И хоть я ни разу не видел, как сосны падают под тяжестью стихии, задрав голову, мне становилось страшно. Я представлял, как налетает ураган, и изящные стволы деревьев ломаются, будто карандаши.

В то время я был очень впечатлительным. Подростковый максимализм только-только ударил в голову, а детская наивность и страхи еще никуда не делись.

В одну ночь я плохо спал. От безделья и скуки я пошел в туалет докурить бычок. Воспитатели видели уже десятый сон, потому без опаски, что меня накажут, я расположился на подоконнике, отворил окно и стал наслаждаться дешевым табаком. Отсюда был виден весь слабоосвещенный двор санатория. В потемках он казался мне таинственным и пугающим, хотя к тому моменту я излазил его вдоль и поперек.

И вот, делая очередную затяжку, послышался тихий свист. Я не сразу понял, что произошло. Когда звук повторился, я прищурился и стал осматривать двор. Никого не было. Я хотел было пойти в комнату, но свист прозвучал вновь. Теперь настойчивей и сильней. Я свесился с окна. В теплом свете фонаря стоял человек. Мужчина средних лет в костюме и белой рубашке держал в правой руке пышный букет цветов. Левой же он опирался о стену. Из-за игры теней я не мог толком ее разглядеть. Зато было заметно, что с каждым протяжным сиплым вдохом рука подрагивала.

– Дядь, вам чего? – без испуга спросил я.

– Слушай, молодой!.. Позови Татьяну, – сказал он и дружелюбно улыбнулся.

– Татьяна это кто?

– Медсестра.

– А что ей сказать?

– Скажи, что пришла ее судьба, – просипел он.

Немного поразмыслив, я кивнул мужчине. Он улыбнулся и спрятался за угол.

В тот момент я не осознавал всю странность происходящего: мужчина в два часа ночи бродит под окнами, пока сторож видит седьмой сон. Впрочем, меня больше занимала история романа Татьяны и ночного гостя, потому я даже не подумал обратится к взрослым.

Воспитательница спала в коридоре на диване. Старушка выглядела так, будто рассыплется в прах от случайного прикосновения. Но только я попытался прошмыгнуть мимо нее, как тут же послышался бас:

– А ну, марш в комнату!

– Мне в медпункт надо! – соврал я.

Медпункт, к моему разочарованию, оказался закрыт. Чуть поодаль мирно спал охранник. Стараясь не шуметь, я подошел к нему и посмотрел в черно-белый экран. Удивительно, но ночного гостя не было на камерах. Ни там, где он свистел, ни в каком другом месте. "Мертвая зона", – подумал я. Вдруг на мое плечо кто-то положил руку. От неожиданности я впал в легкий ступор. Набравшись сил, я повернул голову. Старушка грозно, но с любовью смотрела мне в глаза. Она легонька взяла меня за шкирку и повела в комнату.

– А вы знаете Татьяну? – я спросил ее чуть погодя.

– Какую Татьяну?

– Медсестру. Где она? Мне очень нужно. У меня голова кружится и болит.

– Врешь ты, – старушка вздохнула.

Она довела меня до комнаты и хотела было уложить в кровать, но я отпросился в туалет.

Под окнами мужчины не оказалось. Не найдя ничего лучше, я пару раз свистнул. Ночной гость резко появился из темноты. На этот раз он показался мне менее дружелюбным. При каждом глубоком вздохе, он сильно вздрагивал. Из-за плохого освящения или разыгравшейся фантазии мужчина казался выше, чем был до этого. Он чуть ли не вплотную подошел к стене, вытянул шею и широко раскрыл глаза. Мне было слегка не по себе от его вида. “Ну что?” – сипло спросил он. Я переборол свое отторжение и процедил:

– В поисках. А как она выглядит?

– Брюнетка, волнистые волосы, очки. Ну, ты сам поймёшь, когда ее увидишь. Она одна такая.

– Вы ее любите? – спросил я.

– Люблю?.. – он слегка подумал, – Люблю. Больше жизни люблю. Но меня она, видишь, малец, не очень. – Он смотрел на меня не моргая; его голос был наполнен эмоциями, но на лице не дернулось ни одной морщинки. Только рот, словно на кукле-чревовещателе, открывался в такт словам.

– А вы в чем-то провинились? – В ночной тишине мой голос отдавал слабым эхом.

– Да, – с грустью сказал он.

– Она вас простит. Вот вы как оделись, цветы купили! Уж точно простит! – с воодушевлением сказал я.

– Надеюсь. Спасибо, малец!

Я на секунду прикрыл глаза, а когда открыл, фантазия улетучилась – мужчина был обычным. Я кивнул и прикрыл окно.

Я вышел из туалета и увидел бабульку, ковыляющую с грозным видом в мою сторону. Представив, как воспитательница будет отчитывать меня перед всем отрядом, я стал думать, как провести ее вокруг пальца. Первое, что пришло мне в голову – упасть понарошку в обморок. Мне показалось, что это будет лучшим решением, потому я расслабил мышцы и фаталистично брякнулся о паркет. Воспитательница тут же лишилась и намека на злость. Она заковыляла быстрее, что-то причитая. А когда добралась до меня, неуклюже присела и стала махать руками перед лицом и молится. Я решил ее долго не мучать и через мгновение открыл глаза. Она вздохнула с облегчением и повела к Татьяне.

Медпункт был освещен кварцевой лампой и светом уличного фонаря. Татьяна вошла, мягко покачивая бедрами; ее темные волосы спускались до плеч и вились, будто горная река; очки были антикварными – изящные узоры на рамке перемежались легкими царапинами. Татьяна была не молода, но красота не ушла с ее изящного стана.

– Что с тобой, дружок? – мягко сказала она. – Голова кружится? Ты не падал, не бился головой?

– Нет…

Я совсем не знал, как сказать Татьяне о ее судьбе. Я придумывал на ходу симптомы своей болезни, пока медсестра искала нужные таблетки, осматривала меня, записывала что-то в блокнотик. “Здесь болит? А здесь болит?” – спрашивала она, щупая мою голову. Она пахла сладко-сладко, а ее руки были такими мягкими, что невольно мне стало стыдно. Ее любовь ждет под окнами туалета, пока Татьяна здесь лечит несуществующую болезнь.

– Вас зовут Татьяна? – робко спросил я.

– Да, дружок. Откуда ты узнал? – с улыбкой сказала она. – Лучше не отвечай, тебе нельзя напрягать голову. Я вызову скорую. Я совсем не понимаю, чем ты таким заболел.

– Не надо, – грустно сказал я.

– Как это? Почему? Боишься, что ли?

– Я все выдумал. – Она грозно посмотрела на меня и хотела было встать, но я взял ее халат в руку. – Там на улице вас ждет мужчина. Он просил меня, чтобы я вас нашел и позвал на улицу.

В ту же секунду глаза медсестры округлились, а изящные губы задергались.

– Иди, малыш, если правда ничего не болит, – процедила она.

– А как же ваша любовь?! – удивился я.

– Палыч! Опять он пришел! Ты чего спишь? – крикнула Татьяна, выглянув в холл. Она вышла из кабинета и добежала до сторожа. Он тут же подскочил со стула.

– Опять? – прошептал я и последовал за Татьяной.

– Давай, Палыч, ну что же ты! – раздосадовано сказала Татьяна. – А вдруг его директор увидит? Тогда точно без полиции не обойтись!

– Да, Танюша, да… Извини, – сказал охранник вставая.

Он взял подмышку большой фонарик и вышел из санатория. Татьяна просмотрела камеры наблюдения, но на них все также никого не было.

– Кыш, дружок, что же ты? – грозно сказала она, – иди в постель.

– Но что он такое сделал, чтобы вы его не простили?!

– Этот человек не понимает слова “нет”! Где, ты говоришь, его видел? под туалетом?

– Да… Но он так красиво оделся, – грустно сказал я. – Принес большущий букет цветов! Я таких цветов даже не видел ни разу!

– Послушай, малютка, – Татьяна усадила меня к себе на коленки. За ее пышными волосами стоял экран видеонаблюдения. Было видно, как охранник поочередно проходил поворот за поворотом. – Этот человек уже достаточно сделал плохого, чтобы я ему сказала – “нет”. Понимаешь? – в этот момент Палыч достиг угла, где должен был стоять ночной гость. – Иногда нужно, чтобы люди уходили из твоей жизни на совсем. Без права на возвращение. Понимаешь?

Прошло уже пол минуты, но ни Палыча, ни мужчины на камерах не было видно.

– Вы его любили? – спросил я.

– Конечно, я его любила, – с жалостью в голосе сказала она.

– А сейчас любите?

– Да.

– Но разве любовь – это не повод для прощения? Ведь и он вас любит. А значит все можно преодолеть! – Татьяна наклонила голову и вздохнула. Было видно, как она борется со своим желанием пойти к нему, борется с чувством любви. Она сильно сжала глаза, будто от боли, а потом выдохнула.

– Пойду посмотрю, вдруг что-то случилось, – со смешком сказала она. – Не хочу, чтобы у него были неприятности. А ты иди в комнату. Сейчас же! – сказала Татьяна с легкостью в голосе.

Она встала из-за стола, скрипнула туфлей и вышла из санатория, не прикрыв дверь. Прохладный вечерний воздух проник в холл. В теплом свете фонаря можно было легко различить ее улыбку. Я повернулся к экрану и стал следить за ней. Она зашла за поворот, достигла мертвой зоны и пропала с камер. Прошла минута, пять, но Татьяна так и не появилась. Мое воображение рисовало жаркий спор между влюбленными или драку между ночным гостем и охранником. Наконец, я не выдержал, встал и пошагал к тому самому месту.

Было тихо. Только шаги и ветер, играющий моими волосами, звучали в ночи. Я прошел первый поворот и услышал отдаленные звуки. Остановился. Мне было боязно оттого, что меня отругают за выход из санатория в неположенный час. Сердце билось часто-часто. Звуки доносились из-за угла и были неразборчивыми. Будто кто-то кричал в плотном кожаном мешке. Я пошел медленней, не желая, чтобы меня кто-то заметил; аккуратно выглянул за поворот и увидел.

Багряной кровью была залита вся стена. Черной длинной рукой, дрожащей при каждом сиплом вздохе, держалось за стену… нечто. Трехметровое существо заталкивало своей правой человеческой рукой в широко раскрытый рот ногу. То место, где раньше было лицо мужчины, растянулось невообразимым образом. Теперь оно напоминало маску, надетую на деформированный череп. Внутри существа еще была жива Татьяна. Она кричала, но из-за плотной черной кожи были слышны лишь отдаленные всхлипы. Живот монстра раздуло, как от невероятного голода. В пасти твари с хлюпающим звуком ломались кости медсестры. Ее судьба пришла за ней.

Я не поверил в происходящее. Этого не могло быть. Существо заметило меня своим левым безумным глазом. Он вращался свободно, следя за всем, что происходит вокруг. Правый закатился от мокрого плотоядного удовольствия. Но тварь не придала никакого значения моему присутствию. От этого я только уверился, что перед мной кошмар. Мне хотелось проснуться, убежать, но каждая конечность была будто приклеена чем-то липким. Я закрыл глаза и с невероятным усилием ущипнул себя. Затем прикусил язык. Железный вкус наполнил мой рот. Так я стоял несколько мгновений.

Но открыв глаза, картина не изменилась. Только от боли я перестал испытывать страх. Я вдруг понял, что мне ничего не угрожает. Все это – сон. Я повернулся и, не обращая никакого внимания на внутриутробные звуки, в припрыжку двинулся обратно в санаторий. По дороге я насвистывал какую-то песенку из мультика, а когда вошел в холл, остановился. Мужчина – обычный мужчина в деловом костюме – двигался на выход с территории санатория. Он вышел за ограду, тихо прикрыв за собой калитку. “Спасибо, малец!” – прозвучало у меня в голове. Ночной гость зашел в лес и растворился среди корабельных сосен. Уже в комнате я забрался в постель, посильней укутался одеялом и уснул так крепко, как никогда раньше.

На утро я почему-то забыл об этой истории. Родители в тот же день забрали меня из санатория и отвезли к бабушке. Там с сельскими друзьями я и провел почти все лето. Только по телевизору в криминальной хронике почему-то показывали уж очень знакомого дядю. Но он клялся, что никогда никого не убивал. А как можно было ему не верить с таким костюмом и белой рубашкой?

Энтропия

Для начала стоит рассказать о моей малой родине. Город мой находится вдалеке от политики, общественной жизни и моды, – это в общем, а в целом – в одном из уездов Каркатской губернии. Построили его давно, но никаких достопримечательностей он не нажил. Есть тут заводы, школа, вокзал, соединявший нас с цивилизацией, мэрия, торговый центр и серый хребет пыльных панелек. Говорят, за всю историю здесь ровным счетом ничего не произошло. Такой обычный во всех смыслах город еще поискать нужно.

Грусть и скука – обыденные спутники провинциальной жизни. Отвязаться от них можно проверенным средством – травкой. Она раскрашивала весельем серость и грязь жизни подростка. С ней я уходил от проблем и решений, размышлений и будущего, от себя и родителей.

Я уходил от энтропии – на природу, в лесополосу недалеко от школы. Это был островок жизни посреди индустриальной среды: луг, одинокая березка, мелкое болото, поросшее рогозом, а дальше километр нехоженой дубравы. Сюда я шел всегда с радостью. Со мной был бульбик, пятка и пара друзей. А что еще нужно, чтобы уйти от реальности? Покурив, мы думали, почему никто не вырубил это место? почему оставили? Неужели сам бог кайфа защищает лесополосу? И каждый раз наши раздумья прерывала шутка и оглушительный смех.

Тогда же я испытал первый мистический опыт. Но тут по порядку. Исследуя лесополосу, мы частенько давали новым местечкам названия. Такие полупотешные топонимы всегда отражали какой-нибудь смысл. Например, у нас были поляны: Гоблин Младший, Гоблин Средний и Гоблин Старший. Чем дальше от входа в лесополосу, тем гоблин был старше. Ясное дело, что единственными гоблинами в округе были мы. Еще у нас был Райский Сад – дикая яблоня на отшибе, которая по весне так ярко цвела, что рядом мы разбили шалаш. Были еще Дорога Шизиков, Бамбуковый лес и другие, эпизодические местечки.

Вскоре мифология разрослась. Лесополосу стали населять злые духи и добрые; те, кто хотел нам помочь справиться со скукой, и те, кто скуку нагонял; на нас “нападали” живые загоны; мы бегали за шмелями веря, что они приведут нас к закладке.

Появились ритуалы и табу. На Дороге Шизиков нельзя было шутить друг над другом – товарищ загонится и не придет в себя; в незнакомых местах нужно почаще смотреть под ноги – злые духи подставят корни деревьев, запнешься и сломаешь что-нибудь. Но главное правило – делись едой. С жадюги двойной спрос. Не делишься? Еду отнимали и съедали, а жмоту ничего не доставалось.

Со временем мы действительно поверили в эти глупые приметы. Такое действие у марихуаны. Она заставляет верить в то, что на трезвую верить не выходит. Так лесополоса стала нашим сакральным местом.

Часто по пути домой я останавливался на лугу, слушал шум ветра в высокой траве и биение собственного сердца. Тогда я замирал. Мне казалось, что это говорят духи. Они наполняли меня смыслами и силами. Но медитацию непременно прерывал оклик друзей – “ты чего там застрял?”

Вскоре мы выросли. Я закончил школу, бросил курить анашу, нашел работу, а с друзьями не виделся уже очень давно. Правда, лесополоса все еще тянула меня к себе. Я стал навещать ее, как старого друга.

Однажды, когда ливень гнул деревья, срывал листья, прибивал жухлую траву к земле, я был особенно усталым и разбитым. Неприятные мысли не давали мне покоя целый день. Мне нужно было поговорить с лесополосой. Я наспех оделся и выскочил в гнилую осень.

Холодные капли молотили по лицу и капюшону. В ботинках неприятно хлюпало при каждом быстром шаге. Через 10 минут показались высокие кусты, окаймлявшие тропинку. Я встал на расплывающуюся тропинку и шагнул в другой мир.

В дали светилась вывеска торгового центра. Кромка деревьев шевелилась под натиском стихии. Сгибалась одинокая березка. Я шел почти на ощупь. Раз за разом обувь скользила в грязи. Я повернул на развилке и вышел прямиком на Старший Гоблин. Остановился.

Я вдохнул полной грудью сырой воздух, сел на бревно, которое сам когда-то притащил. В голове слегка прояснилось. Стали приходить разные банальные философские вопросы. “Без этой природы”, – думал я, – “зачем быть? Что человек способен принести в мир такого, что затмило бы природу? Ведь она – вечна, как не крути. Все остальное так неважно, так временно. Глазом моргни и все распадется, разложится в труху. Всё – энтропия, только природа – навсегда”. В этот момент стало так спокойно, так понятно все в мире, что я засмеялся. Какие же пустяки занимали мою голову весь день.

Через несколько минут стало совсем холодно. Пора возвращаться домой.

Я медленно шел, глядя под ноги, и размышлял про свою глупую жизнью. Вдруг что-то поменялось. Само пространство будто вывернули наизнанку. Темнота сгустилась. Шестое чувство подсказало мне, что пора бежать, а позади, возле самого леса, раздался протяжный утробный вой. Это не было похоже ни на собачий, ни на волчий вой, будто дьявол сообщал о своем приходе. От неожиданности я оступился и упал. Я обернулся. От кромки леса в мою сторону двигались силуэты четвероногих животных. Целая стая.

Я побежал, но через мгновение за спиной послышались мокрые шлепки по грязи. Существа догоняли меня с ошеломительной скоростью. Еще через секунду я ощутил чудовищную вонь. У меня начались рвотные позывы. Меня пробрало до костей. Первобытный страх сковал сердце. Вскоре мы поравнялись. Я пытался не смотреть туда, где появлялись тени. Но голова сама повернулась в их сторону: мокрая и окровавленная шерсть свалялась в комки, блестели сломанные клыки, они с яростью рычали и лаяли. И переливался дьявольски белый свет в их темных собачьих глазах. Он проникал мне в самую душу. Все 13 собак, – 13 духов – которых я по какой-то причине прогневал, смотрели мне точно в глаза, не отводя взор ни на секунду.

От ужаса и удивления я поскользнулся. Несколько метров я бежал на четвереньках, слыша, как рычали и лаяли духи. Они будто играли со мной. Я почти выбрался из лесополосы, как вдруг путь мне преградил пес. Он был больше прочих. Его белую шерсть испещряли шрамы и кровоподтеки. Собака повернула свою морду в сторону от меня, и я увидел, что левую часть тела покрывали дыры от картечи. Они сочились кровью. Она смешивалась с ледяным дождем и уходила в землю. От страха и омерзения я машинально отвернул голову. Позади меня была остальные. Без лап, хвостов или ушей, в рубцах и ссадинах; маленькие или большие, домашние или бродячие, породистые или дворовые; будь это обычные животные, никто из духов не стоял бы передо мной.

Дальше я помню только обрывки. Куда-то бежал, плутал и падал. Помню, что пытался добраться до дома. Но каждый раз знакомая дорога искажалась, появлялись новые развилки, пути и тупики. И каждый раз, когда я думал, что вот-вот тропа выведет меня в знакомые места, я попадал в странный лес, непохожий ни на что, виденное прежде. Духи лишь смеялись надо мной. Под песню завывающего ветра собаки вставали на задние лапы, выстраивались в хоровод под одинокой березой и танцевали, смеясь.

Проснулся я ровно там, где пес преградил мне путь. Какие-то дети удивленно тыкали в меня палкой. Я встал. Собачьих следов вокруг меня не было. Теплилась надежда, что это был всего лишь слом рассудка. “Фу, как же от этого бомжа собакой воняет!” – сказал один из детей. Не обращая на них внимание, я побрел домой, пытаясь понять, что произошло. Изумленные соседи шарахнулись от меня как от прокаженного. Только пройдя пол пути, до меня дошло: на улице ниже нуля. “Как я смог выжить в лесу без теплых вещей?”. В памяти всплыло, как духи окружают меня, ложатся рядом с друг другом, зарывают морды поглубже в шерсть. А в центре лежбища – я.

Это был мой последний мистический опыт. После этого случая я перестал ходить в лесополосу. Мне было жутко страшно. Часто я слышал далекий вой собак. Не знаю, это звали меня духи или просто бродячие псы общались между собой. Иногда мне снились отрывки той ночи: дикие пляски, мои попытки выбраться из проклятого места и как стая духов согревает меня.

Я закончил местный ВУЗ и перебрался в город побольше, а затем и вовсе в Каркату. Я редко навещал своих родителей. Карьера, жена, а потом и сын не давали мне времени.

Но вот я приехал туда, откуда родом. Было жаркое лето, и мне с родителями захотелось прогуляться. Каким-то образом ноги сами привели меня к лесополосе. Но знакомой тропинки не оказалось. Вместо кустов и деревьев я увидел бетонную площадь, заставленную машинами. Чуть дальше стоял новый завод. Я удивился. Родители рассказали: лесополосу вырубили несколько лет назад, а затем построили новый цех. Но производство не задалось. Что-то вечно мешало: то человек попадет под пресс, то целую партию товара забракуют, то механизм выйдет из строя. А иногда, в самые темные ночи в мастерских слышится злобный собачий вой.

Без названия №4

Раньше я часто рассматривал свои воспоминания как бы со стороны. Будто я совсем другой человек, который не имеет никакого отношения ко мне. Будто я чужак или случайный знакомый, который только лицо мое помнит. В сущности, он человек обычный, даже, может, слишком. Наверное, у него даже особенностей никаких нет. И вот такой человек рассматривал всего меня с верху донизу. Ничего не тая, я показывал ему сначала одну свою сторону, потом другую, потом третью, и так, пока они не кончатся. Много ли сторон мне удавалось показать? От раза в раз число их менялось. В общем, насмотрясь, этот судья пролистывал память от самого моего рождения до сегодняшнего мгновения. И раз за разом, копаясь в моих извилинах, этот воображаемый-многоуважаемый убеждался: да, тут все в порядке, все логично и понятно. “Его, по сути, создало то, что создало”, – подытоживал он.

Такая мысленная гимнастика придавала уверенность в собственной личности. "Я знаю, что творится у меня в голове", – чуть шепча, говорил я себе. Находя противоречия в собственных суждениях, я пытался раскрутить клубок, понять, что привело меня к такому выводу. А найдя конец нити, я раскладывал собственные умозаключения по полочкам и пытался понять, какое из них для меня ценнее. Что ценнее, то я оставлял, остаток же я выкидывал из головы.

Однажды я приехал в отчий дом, покинутый в детстве. Помню, что отношения между родителями были ни к черту, но что стало причиной полного расставания? Почему мама увезла меня отсюда? Не помню. Я приехал не в гости, мне нужно было найти кое-какие документы. Встречи с отцом я не искал, хотя никакой ненависти к нему не испытывал.

Дверь не была заперта на ключ. Я слегка толкнул ее, и она с противным лязгом открылась. Отец спал перед самым входом на диване. Я огляделся. В доме на удивление, почти ничего не изменилось. Прошло уже много лет, но здесь та же пыль лежала в тех же углах; красные плотные шторы все также закрывали окна; яркий ковер, что и тогда согревал дубовый паркет. Ничего не поменялось. Я ненароком вспомнил себя маленьким. Детские игры, шалости, родительское внимание и заботу. Я вспомнил, как вкусно готовит отец. Будто зная, что тогда было, я поддался былым эмоциям. Я проживал моменты беззаботного детства, стараясь не обращать внимание на очевидную свербящую мысль.

Проходя мимо комода, я заметил семейную фотографию. На ней был я, мать и отец. Мы были с ним очень похожи не только внешне, но, похоже, и душой. Когда мать злилась, то всегда повторяла одно и тоже, – “вот, в папашу пошел!”. Когда она была доброй, то частенько рассказывала мне приключения из их юношества. В каждом поступке отца, я видел поступки собственные. Я думал, что совсем не знаю своего родителя. Ведь, казалось бы, он не воспитывал меня ни секунды, а последний раз мы виделись в детстве. Но в каждой новой истории матери об отце, я видел собственную жизнь. И он был главным человеком в ней.

Отойдя от оцепенения, я поднялся на второй этаж. Похоже, что отец даже не заходил сюда. Стояла наполовину пустая чашка кофе, рядом лежала засохшее печенье и открытая книга. Не застланная родительская кровать стояла в уютной полутьме и прохладе, будто сейчас на нее ляжет мама и продолжит читать. Все было точно также, как тогда. Каждая вещь говорила – тут живут люди. Но людей тут уже давно не было. Не помню… Будто это было бегство, а потом что? Единственное, что выдавало ход времени – комнатные растения, из которых выжило только одно. Оно хвасталась за жизнь из последних сил. Я полил растение из лейки, которая стояла рядом.

Помню ли я свое детство? Большую часть, наверное. Основные события уж точно. Но, напрягая память, в голове появляются образы, помнить которые так не хочется. Сев на кровать, былые эмоции вновь нахлынули на меня. Я вспомнил прощающий материнский смех, черные слезы детской зависти, безумие летних игр и молчаливость зимних вечеров. Я вспомнил свою успехи и свои неудачи. Я вспомнил детские желания и мечты. Время ничего из этого не пощадило.

Вернувшись в старый дом, я ненароком понял, что воображаемый человек все это время был не прав. Меня, по сути, создало не то, что создало. Я ненароком пролил столь дорогие слезы.

Приём

Пока я жил в этом городе – Каркате – я постоянно слышал плохие новости: кого-то убили, кто-то сторчался, кто-то сел. Все было либо черным как дерьмо, либо серым как подтаявший снег. И единственным средством абстрагироваться от этих мыслей стала ганжа, каннабис, план, бошки, шишки, пятка, а все вместе – марихуана. Это было моим хобби – увлечением вне школы. Я курил ее постоянно на протяжении долгих месяцев учебы. Я забивал ей сигарету пока бежал до маршрутки; я прогуливал уроки, лишь бы забить колпак живительным растением; я обманывал зевак, лишь бы найти денег и взять ещё веса. При этом, когда ганжубасишь постоянно, мысли сливаются в одну пелену. Серую кашицу. Организм все меньше чувствует боль. Взамен же ты платишь этакой лентой Мёбиуса: курани - покайфуй - отдохни - повтори. И я бегал по ней как сумасшедший, а за мной рвались компульсивные и надуманные идеи и мысли, одним словом – загоны. Это были не "травяные мысли"; чарующие и прекрасные, они приходили ко мне однажды и оставались навсегда, они меняли меня, переворачивали с ног на голову.

Одна такая мысль пришла ко мне в прошлый четверг. Тогда, залипая на воспоминания, я потерялся во снах. Тихо шепча, я повторял: "мам, я потерялся во снах". Но не мать меня услышала, а боги ганжи. Дева в роскошных одеждах сопроводила меня по реке Стикс, как она сказала, в Вечноцветущий дол. И мне открылся город стоящий на корнях великого древа. Я взглянул вверх, но не увидел кроны, я взглянул в расщелину, которая зияла у подножия корня, но не увидел дна. Этот город был полон людьми и нелюдьми. Они все смеялись и пили виски. Держа в руках косяки, они плясали под музыку которую даже невозможно описать. Как будто текст был тебе известен давным давно, но почему-то забыт. Исполнители играли будто не прикасаясь руками к инструментам, настолько они мастерски это делали. Словом, я был в раю. Это было лучшее место на свете. Я уж думал пустится в пляс, но госпожа в одеждах не оставила меня одного. Она легко подхватила мою руку и смеясь как свирель, мы побежали к остальным.

Я никогда не чувствовал себя лучше.

Костёр

Мы сидели вокруг костра, когда поодаль от нас прозвучал легкий хлопок, а затем что-то грузно упало в осенние листья. Мы знатно тогда перепугались: была темная деревенская ночь, звезды еле светили, а луна-пармезан только-только начала расти.

– Мелкашка, – процедил Коля, вставая.

– Думаешь? – ответил я.

– Ясен красен. Звук тот же, что и у моего ружья, – сказал Коля, беря в руки мелкокалиберную винтовку. – Может, охотится кто? Ну, на птицу.

– Ночью? Колян, не дури.

– Да уж, не знаю, чудак может какой?.. – сказал Коля, вглядываясь в темноту.

– Ты у нас стрелок от бога. Что скажешь? – спросил я.

– Стреляли не очень далеко. В метрах ста – не больше. Но это точно больной на всю башку. Кому взбредет стрелять в таком мраке?

– Да уж, даже у болезных в нашей глуши есть из чего стрелять, а у меня нет, – сказал я.

– Не грусти! – приободряюще сказал Коля. – Купит тебе еще пахан, да не винтовку, а целый автомат, – я засмеялся.

– Ага, купит… Мне бы хотя бы подержанную, да даже ее не хотят, – сказал я. – Вот как вообще в нашей глуши без мелкашки жить? Она у всех, кажется, есть, – продолжил я.

– Цыц, я что-то слышал! – вдруг сказал Коля.

Мы притихли, вслушиваясь в ночную тишину. Но ни дуновения ветра, ни шелеста травы, ни крика птицы – все вокруг будто оборвалось. Был только треск костра. Это напугало нас еще сильнее. Ночь на природе не может быть такой – бегают и кричат ночные животные, скрипят деревья. Все издает звук. Но сейчас было неестественно тихо.

– Необычно, правда? – сказал я.

– Угу, странно все. Гробовая тишина, – Коля задумался. – Говорят, что в такие ночи сам дьявол сходит на землю. Отец рассказывал, что в юности такое застал.

– И что было? – спросил я.

– Не помню. Что-то страшное, – ответил Коля с хитрой улыбкой.

– Не пугай еще сильнее, а? Хватит, – я встал, включил фонарик и стал осматривать окрестности.

– Пойду ка я погляжу, что к чему, – сказал Коля.

– Дурак? Не смей.

– Шучу, – со смешком сказал он.

Будто сама природа чего-то боялась, потому и затихла. Я вглядывался, надеясь увидеть, что упало. Но ничего не было. Только желтая листва и черные стволы дубов.

– Ну…Что думаешь? – сказал я. Коля не ответил, – чего молчишь, Колян? – Я обернулся, но возле костра никого не было. – И где он? – проговорил я вслух, – Коля, блять, ты где? – почему-то шепотом сказал я. – Где ты, ало?! – уже громко крикнул я в сторону леса. Но в ответ была такая же тишина, – дернул же его черт за яйца!

Я немного постоял, глядя в темноту, посмотрел на уже догорающий костер – дров было совсем немного. Делать было нечего. Странная тишина давила на голову, но сидеть без тепла и света не хотелось. Я взял фонарик и пошел за хворостом. До Коли мне не было никакого дела. Нагуляется – вернется.

Но уже через 20 минут, как Коля ушел, беспокойство поселилось в моей груди. Я несколько раз возвращался к костру, чтобы подкинуть дров. Было холодно и уже давно за полночь. Пора спать. В последний раз я решил пройтись по округе, – скорее потому что не хотел засыпать без Коли, дров то уже хватало.

Я обошел несколько деревьев, дошел до поваленной ели и стал собирать кару на завтрашнюю растопку костра. Как закончил – взял все в охапку и потащил к привалу, но увидел поодаль большое палено. Как раз такое, что может гореть целую ночь.

– Большое, блин, – сказал я, подходя к бревну. – Утащу ли?

Я взял его двумя руками и начал тянуть, но оно как назло приросло к земле. После третьей попытки я решил, что мне это и даром не нужно. Сел передохнуть и задумался.

– Где же Коля?

Я стал светить фонариком в разные стороны, ища своего товарища.

– Не мог же он в самом деле так далеко уйти?

Вдруг луч фонаря зацепил что-то металлическое. Это была то ли труба, то ли кусок арматуры. Я встал с бревна и подошел к находке. Холодок пробежался по моей спине. Я откинул листву и увидел: потертый патронташ на прикладе, небрежный рисунок на корпусе, засечки фломастером на цевье… Это была винтовка. Винтовка Коли.

Я стоял в оцепенении несколько мгновений, не понимая, что случилось. Как вдруг до меня дошло: если винтовка Коли здесь, то где же сам Коля? Я схватил ружье, выключил фонарик и отбежал на несколько метров. Затаился. Кто-то сделал что-то очень плохое с Колей. Он бы никогда не оставил свою винтовку лежать на земле. Совсем рядом, возможно за моей спиной, находился маньяк.

Передо мной был ориентир – костер; нельзя было возвращаться в круг света. Там я как на ладони. Страх сковал горло. Я не мог вздохнуть полно, лишь коротко хватал ртом кислород. Я вслушивался, пытаясь определить где мой враг. Но вокруг – ни звука. Только собственное дыхание и сердцебиение были в ушах. Эта оглушительная тишина сводила с ума сильнее всего.

В голове крутились ужасные мысли. Я представлял, что буду делать если увижу врага. Выстрелю? Убегу? Каждый вариант выглядел как кошмар. Голова шла кругом. Если человек, – а сомнений у меня не было, это был именно человек, – сделал что-то плохое с Колей, то что он сделает со мной? Коля стрелок хоть куда, а я – мазила. У меня наверняка нет и шанса. Мне надо было затаится и ждать рассвета. По темноте до дома не дойду – собьюсь. Я зарылся в листве поглубже и стал ждать.

Так я просидел по ощущениям вечность. Мне стало холодно, а левая нога пошла иголками. Иногда мне казалось, что кто-то следит за мной. Я оглядывался, но ничего не было видно – костер начал затухать, и свет от него почти не освещал округу. Тени от огня, – раньше длинные, – сейчас не падали дальше метра. Стволы деревьев будто колоны уходили вверх, держа собой ночь. Ни ежа, ни летучей мыши, ни крысы не прозвучало за все время. Мне хотелось вскочить и убежать, кричать от страха и отека в конечностях. Но тогда меня точно постигнет участь Коли.

Со временем руки стали слушаться хуже. Пальцы еле размыкались от стужи. Надо было найти теплую одежду, которую я скинул на привале. Когда костер почти погас, я стал понемногу ползти в его сторону.

Я старался двигаться как можно тише, но с каждым метром шелест, казалось, становился громче, а звук волнами раскатывался по округе. Я был точно загнанным зверем, которого стережет умелый охотник. Я представлял, как убийца, затаившись где-то неподалеку, слышит мое передвижение; он криво улыбается, сидя на дереве или лежа в овраге, и ожидая, когда я потеряю бдительность. Только слабые искорки тлеющих углей подсказывали мне дорогу. Я мог встать и в относительной безопасности подойти к привалу, но страх и холод сковали все тело. Я не в силах был подняться.

Когда и искры потухли, я был на половине пути. Совсем обессиленный, я завалился на спину и прикрыл глаза. Клонило в сон, но я знал: засну сейчас – умру. От холода или рук убийцы – неважно. Я попытался стряхнуть дремоту – прикусил губу и пополз дальше. Но возле раскидистого дуба, где листва была особенно мягкой, и будто бы теплой, сон вновь начал брать верх. Я положил голову и вновь прикрыл глаза; образы убийцы вновь начали вырисовываться у меня в голове. Я представил, как он тихо подходит, будто не касаясь земли, берет ружье из моих оцепеневших рук и выстреливает в меня; или в другом сне – он ножичком легонько протыкает мне горло, и я засыпаю уже навсегда укутываясь в теплой крови.

Я вскочил с места, когда понял, что сон забирает меня. Нет, нельзя было спать. Я сел на корточки, пытаясь вспомнить в какой стороне находится костер. Но тьма заслоняла все ориентиры. Голова кружилась. Я оперся рукой о землю, но тут же отскочил. Что-то странно мягкое было подомной. Теплое.

Я не знаю как забыть тот день, когда мы пошли в этот поход. Я представлял его как дружескую посиделку возле костра с теплым разговором и чаем. Мне тяжело жить с мыслями о том, что случилось после. Ведь когда я сгреб из под себя листья, то увидел лицо Коли. Он был мертв.

Он был бледен, его глаза открыты, а на лица была гримаса удивления и ужаса. В светлых длинных волосах застряли листья и маленькие веточки. Клетчатая рубашка выглядывала из под порванной куртки. Во лбу у Коли было небольшое отверстие. Он был застрелен из мелкашки.

От неожиданности я закричал, вскочил с места и побежал куда-то. Я бежал столько, сколько было сил. В конце-концов споткнулся, ударился головой о лежавшее бревно и отключился.

Не думаю, что я спал дольше нескольких часов. Я открыл глаза надеясь, что все это был кошмар, но обнаружил себя все в том же лесу. Оказалось, что пробежал я не больше ста метров. Коля лежал все в том же положении – припорошённый листьями.

К моему удивлению неподалеку горел костер – свет от него освещал округу. Ровно в том месте, где мы некогда разбили лагерь, сейчас ходили две фигуры. Щуплые мужчины устраивались на привал – осматривали наши вещи, ставили котелок на огонь, о чем-то беседовали. Но слов было не разобрать – тишина заглушала.

У меня уже не было того страха, да и холод я перестал чувствовать. Осталась только ярость. Ярость за друга. Убийство – вещь, которая раньше казалась чудовищной, сейчас была единственным выходом. План созрел за мгновение, будто бы я все это время жил только ради этой секунды. Я привстал и на корточках стал двигаться в сторону света. Сейчас костер – главный ориентир.

Вдруг фигуры замерли, вслушиваясь в лесной мрак. Я остановился и залег в листву. Они пристально смотрели в чащу, переговариваясь о своем. Один из мужчин встал, достал фонарик и стал светить, ища, по видимому, меня. Второй же, держа в руках винтовку такую же как и у Коли, стоял в нерешительности.

Я не мог точно разглядеть ни лиц, ни одежды этих маньяков. Только образы и отдельные цвета, вспыхивающие на фоне темноты. Обе фигуры казались мне такими знакомыми. Что-то странное было в их очертаниях. Будто бы я уже видел их, даже может вблизи. Возможно, это был кто-то из соседней деревни – там полно разных отщепенцев. Я не знал. Да и это было неважно. Единственное, чего мне хотелось – убить их. У меня было 4 патрона. Значит целых 2 раза я могу промахнуться.

Через несколько минут, тот, что был с винтовкой, покинул привал. Это был мой шанс. Теперь они были моей добычей; я убью того, что с винтовкой, а второй, загнанный в темноту, будет молить меня о пощаде.

Я замер, ожидая подходящего момента. Убийца медленно обходил дерево за деревом, глядя под себя. Видать, он понял, что я нахожусь где-то в укромном месте. Я почти не дышал. Руки тряслись. Я пытался успокоить тремор, но ничего не выходило. Ствол винтовки водило из стороны в сторону. Убийца тем временем обошел все ближайшие деревья и остановился с другой стороны дуба, где лежало тело Коли. Тень постояла пару секунд и начала взбираться на дерево. От мерзкой издевки ярость только сильней ударила мне в голову. Маньяк залез на макушку и замер, будто поддаваясь мне. Я положил палец на курок. Прицелился. Выдохнул. И выстрелил.

Патрон покинул ствол винтовки с легким хлопком. Ровно таким же, какой мы слышали несколько часов назад. И как только снаряд достиг своей цели, все вновь зазвучало: заскрипели дубы, зашумел ветер в их кронах, зашуршала листва, запели птицы, закричали животные. Звуки смешались в одну какофонию, будто возвращая свое у необычной тишины. От неожиданности я закрыл уши. Стало больно в висках.

Неожиданно начало светать. С невиданной скоростью облака проплывали на небе, а тьма отступила. Солнце взошло так быстро, что я и не понял. Туман теперь стелился по округе. И в нем, я четко видел, как Коля падал с дерева.

Сейчас я понимаю, что проклятие стало всему виной. Здесь нет места материальному – исключительно мистика. Эта тишина – зловещая и неестественная – вероятно дух или иная злая сущность. Ведь, вообразите себе, я убил своего друга. Именно я!

Второй мужчина, с которым Коля стоял возле костра, сделал шаг, второй и вот, я вижу, как он неестественно быстро двигается по округе. Он ищет Колю, но находит поодаль сначала винтовку, которую Коля выронил из рук, а затем и мертвого друга. Силуэт ползет, идет, бежит… силуэт, до боли знакомый, через несколько секунд становится неотличим от моего собственного. Мой взгляд встречается с собственными пустыми от злобы глазами. И вот я вновь делаю выстрел, который уже не в силах остановить.

Коля падает с дерева, задевая собой ветки, и приземляется в кучу листьев ровно с тем же звуком, что мы слышали несколько часов назад. Его глаза раскрыты от удивления и ужаса, а на голову сыплются сбитые листья и ветки. И после этого ничего. Только жалкое осеннее утро.