Рассказы

Бык

На берегу Ледовитого океана жил-был бык. Он всё время сильно скучал, с тех пор, как люди прогнали его в сопки. В своём теперешнем положении он особенно никого не винил, но чувствовал всё же, что в судьбе его свершилась какая-то жуткая несправедливость.

Он помнил, что ещё четыре года назад, когда он был маленьким, слабым и беззащитным телёнком, все любили его: кормили, гладили, играли и никогда не прогоняли прочь. А теперь, когда он стал по-настоящему большим и сильным быком, его почему-то никто больше не любит, и никому он стал не нужен, кроме себя самого... Нет, ещё солдат из части приходил, корм ему на день выдавал по наряду: сено-солома, — но тот неразговорчивый был, так и норовил вилами в бок пырнуть, если бык осмеливался подойти ближе установленных по уставу трёх метров.

А сам он толком не знал, к чему себя приспособить. Иногда какое-то внутреннее чувство подсказывало ему, что быкам полагается стадо, и тогда он грустил особенно сильно, потому что никакого стада нигде не было, и даже ни единой коровы ни разу не встретилось ему. И бык часами бродил по сопкам, выискивая траву, грыз кривые берёзки и приставал ко всем, кто попадался ему на пути. Гонялся за собаками, нарочно пугал свиней в загоне. И было ему смешно и не понятно, чего они визжат-то? как резаные...

Но больше всего он любил в посёлок ходить, простыни грызть. Там их всегда можно было найти, не здесь так там, не у этого дома, так возле соседнего. Нравилось ему подойти этак украдкой, ухватиться за уголок простыни или наволочки, или полотенца какого, и грызть его – жевать. Бывало, три подряд изгрызёт и ещё из мелкого чего прихватит, трусы там или сорочку, пока баба заметит. А уж как заметит, так выскочит из избы с кочергой или с ухватом, тут только самое интересное и начинается.

Баба вопит, и чувства проявляет самые неподдельные, и быку тогда лестно сознавать, что он такие чувства в людях пробуждать всё ещё способен. Он и не против бывал, чтоб его пару раз по хребтине кочергой-то огрели — это ж не больно, пусть себе — и только после того изображал бегство.

Любил бык и сам людей в бегство обращать. Станет бывало поодаль от дороги, вид сделает, будто траву жуёт, хвостом лениво помахивает, а сам тайком на дорогу смотрит — не пройдёт ли кто часом.

А стоит только человеку прохожему появиться, так он тут же и подкрадётся к нему незаметно (ну, или так ему казалось, что незаметно), да прямо перед ним на дорогу как выскочит! Ноздри раздует, рога насупит, копытом станет об землю бить и хвостом крутить, как пращой. Человека прохожего от такого непременно жуть возьмёт — кто его знает, что у чудовища этого на уме? — оно и верно. Тот и припустит — глядишь, только пятки сверкают. А бык погонится-погонится за ним немножко, да и встанет, глядя вслед. Хоть какое-то развлечение.

* * *

Очень любил бык запах холодной и мокрой осенней травы. Выйдет бывало на сопку, сунет морду в пук травы и не ест её вовсе, как многие думают, а так только нюхает, нюхает всё. И этот свежий и влажный живой дух земли возбуждал в нем нечто странное и смутное, затаившееся где-то под сердцем. И тогда бык вспоминал свои сны. Как снились ему бескрайние пастбища, где трава высока и густа, сочна и жирна, словно тюлень. И сладкая, будто патока, что так и хочется есть её и есть, не переставая, пока бока не треснут и пузо не лопнет, до тех пор, пока не заснёшь, угревшись на солнышке, истомившись обилием пищи.

Бык вздыхал, думая о том, что за чудесная страна снилась ему. Разве такое бывает на земле?

И рассудив здраво, что нет, не бывает, конечно, да и быть не может, бык верил, что побывал в раю. Пусть и нету ничего похожего на земле, зато не страшно теперь умирать, думал он.

* * *

Часом сгущались тучи над тундрой, и зябкий ветер нёс уже с собою запах ближней зимы, и тогда пригорюнился бык Стоял он, поникнув, в забытьи, обратившись к промозглому ветру тылом. Никакие желания больше не посещали его, и лишь изредка, уловив последние проблески солнца, приоткрывал он один глаз, срывал щепотку мёрзлых травинок из-под ног и вновь погружался в полусон, пережёвывая гипнотическую жвачку.

Солдат по распорядку приносил ему сено-солому, бывало даже огрызком яблока когда в него кинет, но бык оставался равнодушен даже к огрызкам. Близилась его пятая зима.

Что то она принесёт с собой?

Но нечего ему было ждать от зимы. Смутные надежды почти покинули его, так и не сбывшись, и погружаясь в своё бескрайнее, словно тундра, и тоскливое, словно низкие осенние облака, одиночество, как в холодную зиму, бык оставался равнодушен и к себе самому.

Когда ветер стихал, молча бродил он по сопкам или спускался к самому Океану. Чёрные волны приносили льдины, с хрустом выбрасывая их на берег. И бык подбирал и грыз эти льдины — так просто, от нечего делать. Солёный и горький привкус оставался от них во рту.

* * *

Шёл солдат по берегу, шёл издалека... За плечами был у него вещмешок, а в мешке — смена белья и хлеб. Дорогу в военную часть он представлял себе приблизительно, и знал только, что часть эта располагалась на берегу Ледовитого океана. Вот и шёл по берегу — уж мимо-то не пройду, думал он.

С высокой сопки увидел его бык. Он долго и внимательно вглядывался в тёмную точку, медленно ползущую вдоль края прибоя. И был он удивлён появлением незнакомого человека — неоткуда ему было взяться здесь в такое время. И всё же человек был, и шёл, по-видимому, в часть, потому как больше некуда было ему идти.

Бык радостно провожал его взглядом, ожидая, когда тот приблизится. И вот уж порывы колючего ветра доносили до него песню, которую насвистывал себе солдат. Хорошая была песня, весёлая.

Бык шевельнул ушами и мотнул хвостом. Тоска, охватившая его было в предзимье, рассеялась, и вдохновенно сосредоточился бык на человеке, идущем ему навстречу.

Бык двинулся вниз, к Океану. Сама судьба вела их навстречу друг другу — человека и быка.

T a u r o m a h i a ! ! !

Бык вырос перед солдатом, как из-под земли: ноздри раздул, словно горны, рога насупил, как копья, копытом землю рыл, выбивая камни, и хвостом крутил, как пращой. Солдат остановился, как вкопанный. От неожиданности уронил даже свой мешок. Первобытный ужас парализовал его: ни рукой, ни ногой двинуть не может, ни вздохнуть, ни крикнуть, ни броситься наутёк.

Побелел человек лицом, и пот его прошиб — холодный, как вода в Океане. Бык ждал, раздувая ноздри, выбивая камни и вертя хвостом, как пращой. Человек же и не думал бежать.

Удивился бык, голову пригнул, вобрал в себя воздуху целый столп и испустил нутряной жуткий рёв такой силы, что и земля содрогнулась под ногами. Но и тут не двинулся с места солдат.

Рассердился тогда бык не на шутку, глаза кровью налил, мотнул головой, прыгнул да и поддел солдата на рога, подбросил его в воздух да и ударил с размаху о землю. Замертво пал солдат, даже охнуть не успел.

Принялся бык его тормошить, рогами и носом по земле катать — всё надеялся, что тот встанет и побежит наконец. Но нет, не бежал солдат. Ни рукой, ни ногой больше не пошевелил, не вскрикнул.

Остановился тогда бык над ним в разочаровании. И вновь тоска его обуяла — грусть-тоска, бескрайняя, словно тундра, и беспросветная, как густые свинцовые облака.

Долго стоял он над бездыханным телом — то ли горевал, то ли просто забылся в полусне. Одиночество, словно голые серые сопки, вновь обступило его со всех сторон, и лишь далёкий крик дневального призван был нарушить ту абсолютную пустоту, открывшуюся вдруг в его сердце. Но теперь бык не шёл на зов: не манили его больше сено-солома, ни даже огрызки яблок.

Внезапно ему захотелось отдать свою добычу Океану: Седой старец рад будет подарку, подумал бык, он лучше знает, что с ним следует делать. И покатил бык, подцепляя мёртвого солдата рогами. Пусть волны слижут его, как кашу с края миски, пусть зашипит под ним галька, как масло на сковородке.

* * *

Вышел дневальный в сопки — быка искать. И странным ему показалось, что не шёл бык за своей ежедневной пайкой, и не маячила нигде в округе его чёрная жирная туша. Искал он его искал, долго искал, и нашёл, наконец, на берегу Океана. За жутким занятием застал он его! Не враз ещё понял дневальный, что такое тащит бык в воду, а когда разглядел, так ужаснулся, не поверив собственным глазам!

А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Закричал дневальный и бросился наутёк. Побежал скорее в часть за подмогой. Обернулся бык на крик, увидал бегущего, удивился. Но не стал его преследовать — пусть его бежит, если хочет, сам собою.

Вскоре появился хмурый солдат, тот, что приставлен к нему был и всё вилами пырнуть норовил. Приблизился молча, держа зачем-то пистолет наготове. За ним ещё несколько, чуть поодаль, с ружьями стояли. А бык рад был увидеть знакомое лицо, пусть и неприветливое, но родное. Пошёл он навстречу солдату, и тотчас вспомнил и про сено, и про солому, и что не ел ещё сегодня, и почувствовал, что голоден, и тогда ещё больше обрадовался своему кормильцу.

Но чуть только двинулся бык в его сторону, как остановился солдат и принялся в него камни кидать: в первый раз не больно попал, а во второй — аж до крови кожу рассёк. Испугался бык, метнулся в сторону, прочь. А следом за ним и те, с ружьями, метнулись. Потом двое осторожно сошли к воде, тело убитого на берег вытащили, один глаза ему, а другой карманы проверял. Проверили, на носилки погрузили и двинулись обратно в часть.

А те, кто остались, верёвки из мешков вытащили, кое-как их на шею быку накинули, взяли враспор и под конвоем куда-то повели. А бык и не сопротивлялся, только удивительно ему было, зачем вдруг столько народу вокруг, и такое вдруг внимание к нему повышенное. Изумлённо глядел он на людей чёрно-бархатными глазами в густых ресницах, косился, обнажая белки, и вдруг вспыхнула в его сердце хрупкая надежда, что теперь, может быть, всё изменится к лучшему, и его снова станут любить, кормить и гладить, как в детстве?..

Не знал бык, что на расстрел его повели.

Сын

Мама и папа вместе очень любили своего единственного сына. Больше им вместе делать было, в сущности, нечего. Но они не замечали этого, или не хотели замечать. Пока их сын был маленьким, у них была счастливая семья. Мальчик радовал своими успехами в школе Папа как нотариус прочил ему юридический, мама как бухгалтер — экономический. Но сын захотел стать художником...

Мама и папа посчитали решение неразумным. Они хотели его остановить, они хотели его предостеречь, они хотели ему помочь, они желали ему только добра!

Тогда, сын, не спросясь и не сказав ни слова, собрался и уехал из дома. Он решил стать художником, решил во что бы то ни стало.

Мама и папа остались одни в своём опустевшем доме. Им больше нечего было делать вдвоём.

Тогда они оставили всё, что у них было, и отправились на поиски. Очень упорно они разыскивали своего единственного сына по разным городам несколько лет, пока, наконец, не нашли! Совершенно случайно — ну, а что не случайно на нашей вечной земле? — зашли они в один художественный салон в одном далёком городе, и обнаружили там глиняный расписной горшок с подписью их сына.

«Господи, — не поверили они своим глазам! — Неужели… это он?!! Наконец-то!»

К тому времени их сын уже закончил художественное училище и стал художником-керамистом.

Сидел он в полуподвале, в съёмной квартире, превратившейся постепенно целиком в мастерскую, лепил и расписывал свои кувшины и вазы, свои панно и кашпо, и продавал почём-нипочём в надежде на лучшую жизнь. Нет, он не жаловался, но кто же не мечтает однажды прославиться и разбогатеть?

Справившись у администратора, мама и папа убедились, что не ошиблись. Их сын — художник! Но это же… нелепо...

У администратора они узнали адрес и тотчас направились по этому адресу. Позвонили в обшарпанную дверь, но им никто не открыл и не ответил.

- Наверное, его нет дома, — предположил папа, — придём попозже.

- Да, попозже, — согласилась мама.

И они пришли попозже. И им снова никто не открыл.

- Его нет дома, — снова сказал папа.

- Наверное, — согласилась мама. — Придём ещё попозже.

- Ещё попозже, — согласился папа.

Они пришли ещё раз, и ещё раз. И на этот раз им открыли.

- Здравствуй, сынок! — сказала мама, стоя на пороге.

- Сынок! — сказал папа.

- Как — это вы? — не ожидал, очень удивился и буквально опешил их единственный сын. — Но… что вы тут делаете? – спросил он, стоя в дверях.

- Мы приехали к тебе, — ответила мама.

- Мы приехали за тобой, — ответил папа.

- Зачем? — спросил у них сын.

- Как зачем?.. — мама и папа переглянулись, надеясь найти ответ друг у друга, но только слёзы блеснули у них в глазах.

- Мне от вас ничего не нужно, — сказал им сын.

- Но ты очень нужен нам, сынок, — сказала мама.

- Ты, правда, очень нужен нам, — подтвердил папа.

Сын не знал, что на это ответить. Сказать ему было нечего, и он промолчал. Мама и папа напрасно ждали на пороге. Потом они улыбнулись — натянуто, растерянно и беспомощно:

- Сынок!

- Сынок…

Тут он немного пришёл в себя и пригласил их войти.

Войдя в квартиру, целиком превратившуюся в мастерскую, они увидели его кувшины и вазы, его панно и кашпо. Они смотрели на них, потому что смотреть было больше не на что, но им нечего было сказать, и они промолчали.

Напрасно чего-то ждал сын, вытирая о халат испачканные в красках руки. Он не предлагал им чаю с печеньем, не предлагал присесть. Он просто молча смотрел на них, а они, ничего не спрашивая, молча смотрели на него.

- Ну, нам пора, — сказал папа.

- Да, мы, пожалуй, пойдём, — согласилась мама.

- Ну что ж… — ответил сын.

Они направились к дверям.

- А может быть, ты всё-таки вернёшься? — обернулась мама.

- Да, сынок, возвращайся! — поддержал её папа. — Мы всё для тебя сделаем!

- Но мне ничего не нужно, — ответил им сын.

- Можно, я хотя бы возьму на память эту вазу? — неожиданно спросила мама.

- Эта ваза продана, — ответил сын. И ваза, действительно, была продана. — Выбери другую.

- Ну что ж… — вздохнула мама.

Вместе с папой они вышли в прихожую. Там они увидели у двери большую коробку с мусором. Она была до верху набита скомканной бумагой и черепками.

- Давай, — вдруг сказала мама, — мы захватим с собой твой мусор? Коробка полная. Мы отнесём на помойку.

- Не нужно, ещё испачкаетесь, — ответил сын.

- Ну что ты, нам совсем не сложно, — ответил папа.

Они взяли коробку и понесли.

- До свидания, сынок, — сказала мама.

- До свидания, — сказал папа.

Высыпав мусор в большой контейнер — может быть, коробку нужно вернуть? — они увидели осколки и обрывки. Мама остановилась.

- Я хочу собрать вон те черепки, — сказала она.

- Зачем? — удивился папа.

- Смотри, там ваза, она почти целая. Я её склею.

- Зачем?

- На память.

Мама стала собирать черепки обратно в коробку.

- И это я тоже возьму, — сказала она, складывая обратно изорванные и смятые наброски, — и это тоже…

Снова набралась почти целая коробка.

- И куда мы с ней? — спросил папа. — Не в гостиницу же тащить?

- Ну и что? — возразила мама.

- А вообще, — сказала она, поразмыслив, — будет лучше, если мы продадим свою квартиру и купим здесь другую, как ты думаешь?

- Ты хочешь остаться в этом городе навсегда? — с сомнением спросил папа.

- Да, — решительно ответила мама. — Иначе, зачем же мы искали нашего сына так долго?

- Чтобы вернуть домой, - твёрдо сказал папа.

- Но он больше никогда не вернётся, разве ты не понимаешь?!. — она была готова заплакать. — В следующий раз он нас и на порог не пустит! Разве ты не понимаешь?!!

- Ладно, ладно, — примирительно ответил папа, — не будем ссориться. Хотя, я бы, конечно, с ним ещё поговорил: вдруг он одумается и всё-таки захочет вернуться?

- Он не захочет, — ответила мама. — Потому что это он нам нужен, а не мы ему. Мы ему совсем не нужны... Мы даже друг другу не нужны без него, разве это не правда?

Папа промолчал. Он был готов согласиться.

И он согласился. Они обменяли квартиру и стали жить в одном городе с сыном, только на противоположном конце. А потом папа подделал ключ.

Мама и папа стали следить за сыном и, когда он уходил, тайно проникали в квартиру и похищали содержимое мусорной коробки. Потом, счастливые, приносили свою «добычу» домой и принимались разбирать и раскладывать, подолгу разглядывая и обсуждая. Они снова были вместе, и их сын как будто был с ними.

Мама собирала, а папа старательно склеивал разбившиеся или разбитые кувшины и вазы, панно и кашпо. Мама осторожно разглаживала утюгом смятые наброски, а папа аккуратно наклеивал их на картоны и вставлял в рамки. Они были рады довольствоваться тем, что было уже не нужно их сыну. Они не думали, что что-то крадут и были уверены, что он ничего не замечает, ведь художники — такие рассеянные!

Он и не замечал. Только стал подольше отлучаться из дому и время от времени подкидывал в коробку что-нибудь не совсем завалящее. Он был совсем не против находить порой свои эскизы сложенными в стопки и папки, находить свою квартиру-мастерскую в порядке и обнаруживать в кухне в пакетиках колбаски, пончики и кефир.

В остальном, все они были ужасные гордецы.

И вот когда он слепил и продал почём-нипочём все свои кувшины и вазы, все свои панно и кашпо, он так и не прославился и не разбогател. У него совсем ничего не осталось: ни старых работ, ни новых идей. Тогда он сильно расстроился и понял, что жизнь не всегда бывает справедлива.

Зато у мамы и папы к тому времени вся квартира с пола до потолка была уже уставлена и увешана плодами его неустанного творчества, так что больше ставить и вешать было абсолютно некуда. Тогда они решили открыть у себя бесплатную выставку под названием «Искусство за кадром», чтобы каждый желающий смог увидеть, как создаются шедевры.

Много людей пришло посмотреть эту невероятную выставку, и каждый из них с удивлением обнаружил, что у него самого дома имеется кувшин или ваза, панно или кашпо этого замечательного художника. Странно только, что раньше они не придавали им никакого значения.

И когда их сын, получив множество новых заказов, всё-таки прославился и разбогател, он сильно обрадовался и подумал, что может быть это не жизнь, а мы сами часто бываем несправедливы?

Хомяк

Был у одного человека хомяк. Странный такой хомяк, подозрительный...

Хорион Петрович говорил, будто этого хомяка ему на базаре за так отдали, точнее не за так, а за то, что помог он одной старухе тяжеленный мешок с крупой до трамвая дотащить. Вот она-то ему этого хомяка и подарила. Хорион Петрович не сказать, чтоб сильно обрадовался подарку, но и не сильно огорчился: хомяк так хомяк, пусть будет. Ест мало, сидит тихо, а всё живое в доме. Справил Хорион Петрович хомяку клетку, домик в ней соорудил, газетки постелил, в кормушку зёрнышек и хлебных крошек насыпал, в поилку воды налил — так и зажили вместе.

Хорион Петрович одинок был и бездетен, жил на окраине, в малогабаритной хрущёвке в первом этаже, скромно жил. Работал грузчиком на овощебазе, и в целом считал себя человеком вполне счастливым, как все.

С тех пор, как завёлся у него хомяк, в жизни Хориона Петровича как будто ничего не изменилось. Всё так же ходил он на овощебазу разгружать свои арбузы, потом дыни, потом картофель, потом капусту, потом ещё что-нибудь, по пятницам выпивал с сослуживцами по кружечке пива в столовке, а выходные тихо просиживал дома у телевизора. На том всё.

Спать Хорион Петрович ложился рано, потому как и вставать ему полагалось чуть свет. И вот бывало только ляжет он, только заснёт, а хомяк потихоньку из своей клетки выберется, на подушку к нему влезет, и сидит так всю ночь. А под утро, едва светать начнёт, он с кровати спрыгнет и к себе в домик спрячется, как будто и не вылезал. И так каждую ночь.

Хорион Петрович ничего про эти хомячьи проделки не знал. Ну, а хоть бы и знал? Вреда-то никакого нет...

И вот однажды приснился Хориону Петровичу сон. И не простой сон, а настоящий волшебный: как ходил он по высоким зелёным горам, и цветы огромные неведомые у него под ногами цвели; и как встречались ему на пути звери и птицы разные, и все они непременно здоровались с ним — кто лапу подавал, кто копыто, кто крыло — и говорили с ним человеческим голосом, и каждый ему сказку свою рассказывал, тоже волшебную. Яркий был сон, светлый, каких он и в детстве-то никогда не видал, а повзрослев, и вовсе давно уж спал без снов, как камень.

Проснувшись поутру, Хорион Петрович первым делом о своём сне вспомнил. И вновь привиделось ему всё до мельчайших деталей, как будто он не глазами во сне смотрел, а через большое увеличительное стекло, и в этом стекле всё казалось огромным, чётким и ясным, как будто даже ещё яснее, чем в жизни. Очень странным было всё это, и ничего подобного Хорион Петрович никогда не видал. Так-то...

Весь день ходил Хорион Петрович сам не свой и всё об этом сне своём думал. И так ему хотелось рассказать кому-нибудь, поделиться, но некому было рассказать. Один он был в воскресенье. Только хомяк с ним в своей клеточке тихонько сидел, глазки чёрные на него таращил, газеткой шуршал и зёрнышки в кормушке перебирал. Но хомяку-то не станешь ведь рассказывать, верно?..

Ничего не делал Хорион Петрович во весь тот день, даже телевизор не смотрел, а только лежал на диване, чай с бутербродами пил и мечтал, мечтал... Очень уж хотелось ему в эти волшебные горы вернуться, и чтобы снова все звери и птицы с ним человеческим голосом разговаривали, и чтобы цветы под ногами — такие огромные, а горы — зелёные-то зелёные…

В понедельник собрался он на работу, а сон всё никак из головы не идёт. Берёт Хорион Петрович сетки с луком, в тачку кладёт-кладёт, на склад возит, а сам всё думает, вспоминает. Даже рассеянный стал: остановится бывало, задумается, а потом уж и не помнит, зачем шёл и куда. Сослуживцы его окликнут: «Хорион! Спишь что ль? Грузи, давай, дома спать будешь!» Он очнётся, снова за работу принимается, забудет на время, а потом опять думает, думает...

Пришло время обеда, отправился Хорион Петрович в рабочую столовую. Уселись вчетвером за столик, как обычно, молча ели. И тут Хориону Петровичу уж совсем невмоготу стало — захотелось с сослуживцами поделиться. Стал он им свой сон рассказывать, а они всё так же молча в тарелки смотрят, ложками загребают — и в рот. Поели, пустые тарелки на подносы сложили и пошли себе восвояси. Остался Хорион Петрович наедине со своим обедом недоеденным, да кусок в горло не лез.

Доработал он смену, вернулся домой, а спокойствия нет. И осадок неприятный остался, как будто на твой любимый рисунок кто-то суп нечаянно пролил. Томился Хорион Петрович, места себе не находил. Сейчас бы отдохнуть с работы, поесть, телевизор посмотреть, помыться и спать, но нет. Нет покоя Хориону Петровичу, засело что-то внутри, и не выходит. Что поделаешь? Некому рассказать.

И тогда вдруг посетила Хориона Петровича счастливая мысль. Собрался он, пошёл в магазин, тетрадку, ручку купил, вернулся и всё как есть записал. Перечитал — не понравилось. Слова вроде все правильные, да что-то не то. Как так? Решил Хорион Петрович, что другие слова нужны, красивые. Страницы вырвал, заново стал писать. Перечитал — снова не то. Хоть и верно, а непохоже. Как так? Решил Хорион Петрович, что другие слова нужны, волшебные. А где их взять? Только обычные слова кругом попадаются.

И вот, пока слова разыскивал, не заметил Хорион Петрович, как и ночь прошла. Наступило утро, а он и глаз не сомкнул! Отправился Хорион Петрович на работу весь разбитый, да так и не окончив свой рассказ.

Весь тот день вместо сеток с луком и мешков с картошкой был он занят совсем другим: он искал слова — не простые — волшебные. Искал-искал, пока не нашёл! Завскладом, правда, тоже его нашёл, и выговор влепил с вычетом из зарплаты. Но Хориона Петровича это совсем не взволновало. Он спешил домой.

* * *

С тех пор влекло его к перу непрестанно! И если за день хоть страничку не напишет, так грустно ему делалось, что и не передать. Чувствовал, будто засело что-то внутри, а выхода нет.

По целым дням сидел он теперь за печатной машинкой и всё чего-то сочинял. А как сочинит, напишет, точку поставит — ох! счастье! И так ему на сердце легко и радостно становилось, будто вагон арбузов разгрузил!

Но и арбузы, и дыни, и лук с картошкой давно остались у него в прошлом. Работу на овощебазе Хорион Петрович забросил, случайными заработками пробавлялся, кое-как концы с концами сводил — и то хорошо. Главное — писать, — думал он, — и писал! И все свои вынужденные дела на ненаписанные страницы мерил, и оттого только огорчался, что страниц этих иногда полным-полно набиралось. А в остальном чувствовал себя человеком вполне счастливым, как все.

Однако, мучился он страшно: и по комнате шагал, и ел все подряд, и чай по сто раз пил, то с молоком, то с сахаром, то с конфеткой, и всё думал-думал: то слова, то смыслы верные искал. А как сочинит, напишет, точку поставит — ох, счастье! Тут бы ему оторваться, отдохнуть, развеяться, пойти погулять что ли — но нет. Ему уж новое на ум идёт! Снова писать принимается. Так весь день и ещё полночи пройдёт, пока совсем обессиленный не упадёт Хорион Петрович на кровать. И сквозь сон всё ему кажется, что мало сделал, что надобно ещё…

А чуть только заснёт Хорион Петрович, тут мигом хомяк к нему на подушку лезет. Заберётся, сядет рядышком, и сидит так тихонько всю ночь. А наутро снова в домик спрячется, как будто и не вылезал.

Встанет Хорион Петрович спозаранку, едва только глаза разлепит, и уж снова писать принимается. И так весь день: пишет и пишет, пишет и пишет. Из машинки исписанные листы вытаскивает и на пол рядом в стопку складывает, со скрепками. А бывает, что и не пишет. Возьмёт — читать примется, то, что написал. Даже и вслух прочтёт бывало, сам себе. А хомяк в своём домике сидит, маленьким чёрными глазками смотрит, усиками шевелит и головой кивает, как будто и ему нравится, как Хорион Петрович мысли свои излагает.

* * *

Так прошло несколько лет. Написал Хорион Петрович большую гору! Но никто из той горы ничего ни разу так и не прочёл, ни строчки. Хорион Петрович на этот счёт вообще ни разу не переживал. Он был счастлив тем, что сам писал, сам и читал.

И вот проснулся он однажды утром, сел за машинку… а писать-то и нечего. Задумался Хорион Петрович, собрался с мыслями — но нет мыслей. Пусто в голове, легко. Легко и на сердце. Вздохнул Хорион Петрович, встал со стула и пошёл на кухню чай пить. По дороге заглянул в клеточку, а хомяк там дохлый лежит.

Ох! Огорчился Хорион Петрович и вместо чаю пошёл своего хомяка хоронить. Могилку камнем придавил, цветочки положил и домой.

Только вошёл в квартиру, и с порога увидал рукописей целую гору! Возвышалась та гора посреди его единственной комнаты — не пройти, не проехать — почти до самой люстры. Тогда Хорион Петрович эту гору взял, на тележку сложил, бечёвкой крепко-накрепко обвязал и повёз в издательство. Рукописи сдал, акт подписал, расписку получил и тогда уж с чистым сердцем отправился домой — чай пить.

Портрет жены художника

«Жил-был художник один,

Домик имел и холсты,

И он актрису любил,

Ту, что любила цветы…»

Он не подарил ей миллион алых роз, но Актриса стала женой Художника.

Он боготворил её, буквально носил на руках, дарил цветы и подарки, восхищался её талантом и красотой. Был завсегдатаем всех её спектаклей и антреприз. Сидя в бархатном пиджаке на бархатном кресле в первом ряду, он кричал «браво» и бросал на сцену розы цвета бордо и нежные маргаритки. Таков был его символ веры в магию её таланта и красоты.

Она тоже любила его. Видела в нем искру истинного дара и верила, что он способен на большее, чем просто красиво копировать натуру. Она говорила ему об этом, но он лишь отмахивался, отделывался шуткой: «А семью кто кормить будет? Большая работа требует много времени…»

С давних пор художник по имени Артез зарабатывал на жизнь подёнкой: писал на заказ шаблонные пейзажи и натюрморты. Стал виртуозом изображения скрипок, свечей и фолиантов, а так же закатов над озером и морских волн. Обладая недюжинным талантом, проявившимся очень рано и бурно, так что ещё в академии было у него полно завистников, а профессора прочили ему большое будущее, — в свободном творчестве он так и не преуспел... Сразу посыпались заказы, и сначала казалось, что это просто временная работа ради хлебушка насущного, и потом за ней возникнет что-то истинно-великое, мощное, чистое, светлое и гениальное. Когда появится свободное время, но...

Но время так и не появилось, и постепенно Артез настолько сроднился со своими свечами и скрипками, что о большем и не помышлял. Он был честным художником, в глубине души любил то, что делал, и был хорошим мастером. Возможно, именно это и привлекало к нему всё новых и новых клиентов, которым он никогда не мог отказать ради «чего-то большего».

Однажды они вернулись после премьеры, возбуждённые и радостные. Его жена, актриса по имени Моуз исполняла главную роль в спектакле, и бурные овации достались ей по праву. Она купалась в лучах славы и букетах цветов! Она была счастлива, но...

- Ты тоже способен на большее, чем просто красиво копировать натуру, Артез, — сказала она мужу. — Ты можешь создать что-то не менее впечатляющее, чем то, что было сегодня в театре, и получить свои овации и славу! Я знаю это!

- Для меня нет в мире большей красоты, чем ты, Моуз! Разве смогу я создать что-то лучше?!

Он обнимал её, и в его нежных поцелуях словно дышала первая любовь.

- Тогда напиши мой портрет! — предложила она.

- Прости, но я не могу писать твои портреты на продажу! — возразил он, и даже скривился от того, как нелепа и бестактна показалась ему эта мысль.

- А ты напиши не на продажу, а… — она запнулась, подбирая слова, — …для искусства!»

- Ну, я не знаю... у меня сейчас нет времени, много заказов…

- Подождут твои заказы, — возразила Моуз. — А с новыми картинами ты мог бы принять участие в модном биеннале! Недавно у нас в театре были очень уважаемые гости, — она выделила «очень уважаемые», — так вот, они обсуждали предстоящую выставку и говорили о том, что победитель конкурса получит не только огромную премию, но и возможность объехать со своими картинами весь мир! Такой шанс нельзя упускать! Я знаю, что ты талантливый художник, ты мастер, ты гений, Артез!

- Но, чтобы подготовить выставку, нужно время, много времени, в течение которого я не смогу заниматься больше ничем другим, — он размышлял, — и тебе нужно будет позировать…

- Я согласна! — ответила она радостно и воодушевлённо.

Он сам не заметил, как идея захватила его. Словно вырвался наконец на свободу дремавший веками вулкан! Он весь бурлил и клокотал, потерял всякий сон и аппетит и не мог больше думать ни о чём ином. Казалось, он не замечал процесса создания портретов: кисти, краски, холсты и натура — всё подчинялось его пробудившейся воле. Всё сошлось воедино, чтобы явить миру нечто невиданное и потрясающее!

Каждый, кто видел эти портреты, долго не мог отвести от них взгляд. В картинах не было ничего общего с давно привычной Артезу техникой классической живописи, а образ женщины, изображённой на портретах, невероятно привлекал, манил, завораживал и не отпускал. В этих картинах дышала живая душа, в них была заключена какая-то тайна, загадка, нежная прелесть, дыхание любви и прикосновение кисти гения.

На выставке картины произвели фурор! Сотни восторженных отзывов! Сотни предложений посыпались на Артеза как из тучи, пролившейся вдруг золотым дождём. Бурные овации достались ему по праву. Он купался в лучах славы и букетах цветов!

На торжественной церемонии закрытия выставки, когда великосветская публика, наряженная в меха и бриллианты, пила шампанское из королевских погребов самого Людовика XVI, к Артезу незаметно приблизился весьма обходительный молодой человек в строгом чёрном костюме, и доверительно сообщил вполголоса, что с ним желает встретиться один очень уважаемый господин. На визитной карточке, которую тот протянул, золотым шрифтом было оттиснуто имя, которое Артез, кажется, уже где-то слышал…

- Когда? — смешался Артез.

- Прямо сейчас! — доверительно сообщил молодой человек. — Пойдёмте, я вас провожу, — доверительно предложил он.

Они покинули сверкающий зал, поднялись этажом выше и по бесшумным персидским коврам вошли в кабинет. Довольно пожилой человек, сидевший в огромном кресле позади ещё более огромного стола, вероятно так же самого Людовика XVI, поднялся навстречу.

Серьёзные люди не любят пустых разговоров.

- Перейдём сразу к делу, — проговорил уважаемый господин. — Я восхищён вашим талантом, Артез, и рад сообщить, что покупаю все ваши картины. Вот чек. — Он пододвинул бумагу, лежавшую на столе.

Артез аккуратно взял бумагу, развернул и не поверил своим глазам — сумма была поистине астрономическая!!!

- Это ещё не всё, — продолжил уважаемый господин, весьма удовлетворённый произведённым только что эффектом. — Картины вы можете оставить себе.

- ? — повисла неловкая пауза.

- Понимаете, в чём дело: копии меня не интересуют, меня интересует только оригинал!

Он вышел из-за стола, рассмеялся и похлопал Артеза по плечу.

- Возражения не принимаются, мой дорогой! Всё уже решено! А теперь — всего хорошего! — он запихнул чек в нагрудный карман пиджака художника. — И не благодарите!

* * *

Посрамлённый, Артез вернулся в свой опустевший дом. Картины любезно доставили с выставки обратно в его мастерскую, а в кармане у него так и лежал чек на фантастическую сумму от их продажи. Судьба посмеялась над ним…

Он расставил вдоль стен свои роковые шедевры и долго предавался печали, созерцая образ той, кого навсегда потерял. Моуз! Его искусство сыграло с ним злую шутку! Злой гений... Он не мог простить себе, что ради славы согласился выставить на всеобщее обозрение самое дорогое, что у него было — свою любовь.

Печаль чуть было не отравила его до смерти. Но однажды, в один печальный, но всё же прекрасный день, он решительно встал со своего продавленного дивана, развернул картины к стене, завесил их непроницаемой тканью и вышел, наконец, в божий день. Каким холодным показался ему ветер, каким ярким и пустым — свет.

Он бесцельно бродил по улицам, как будто заново узнавая и не узнавая город. Он искал пристанища в дорогих когда-то сердцу местах, но не было там пристанища, он заходил погреться в кофейни, и кофе обжигал, но не согревал его, он останавливался послушать уличных музыкантов, но вместо мелодии слышал лишь отдельные ноты... Окружающий мир распадался на части, мостовая уходила из-под ног, голые ветви деревьев, украшенные лишь воронами, цеплялись за волосы и не давали пройти, пока со всех сторон не послышится зловещее «карррр!»

Сам не зная как, он оказался вдруг на уличном вернисаже. О, нет! Артез хотел было тотчас бежать прочь, но что-то вдруг остановило его. В задумчивости от стал прогуливаться по рядам, разглядывая разномастные «шедевры». Картины, как ни странно, приносили утешение душе. Погружаясь в чужие фантазии и миры, он забывал о своём...

И вдруг…

Он увидел портрет.

Некоторое время он стоял, буквально не в силах отвести взгляд. Потом подошёл к продавцу.

- Скажите, вы не знаете, что за женщина изображена на этом портрете? — спросил Артез.

- А, это портрет моей жены, — охотно ответил продавец, оказавшийся и художником по совместительству.

- Сколько вы хотите за портрет?

Продавец назвал цену, показавшуюся смехотворной.

- Я покупаю, — сказал Артез, тут же отсчитывая деньги.

Продавец потянулся, чтобы снять картину с подвеса, но Артез остановил его.

- Нет-нет, картину можете оставить себе.

- ?... Как это понимать?

- С одним условием, — произнёс Артез доверительно. — Пообещайте, что больше не станете её продавать, а лучше вообще никому не показывайте. Вы согласны?

- Хм.. хр.. хорошо… конечно, но… почему? Если картина так плоха, зачем тогда вы за неё платите?

- Картина слишком хороша. Вот деньги. Всего наилучшего!

С тем он направился домой, и возвращение уже не казалось ему печальным. Голые ветви деревьев больше не цеплялись за волосы, вороны не каркали вслед, уличные музыканты исполняли мазурку, лёгкий ветерок казался свежим, а вечер — светлым.

* * *

На следующее утро Артез отправился в свою мастерскую и спокойно принялся писать новый натюрморт со скрипкой, свечой и фолиантом. Это мастерство никогда не подводило его! И ничего другого он больше не желал для себя.

А к тому времени, как деньги от самого фантастического гонорара в его жизни закончились, он собрал самую огромную коллекцию картин! Это была коллекция портретов жён художников, о которой, впрочем, так никто никогда и не узнал.

Роковая ошибка

- Нам придётся накачать его снотворным, иначе вряд ли удастся безопасно доставить его на новое место... хм... понимаете, тут вот какое дело... убедить его нет никакой возможности, то есть... я хочу сказать, что по доброй воле он... как бы это сказать... в общем, ни за что не согласится, кхмм... а упускать такой шанс...

- Поступайте, как считаете нужным. Главное — доставить его в целости и сохранности, а там уж о нём как следует позаботятся.

- Надеюсь, мы действуем в его же интересах...

- Разумеется. Я заберу бумаги, и можно отправляться.

* * *

Едва очнувшись, в мутном плавающем пространстве я различил несколько лиц, склонившихся надо мной. В нос ударил резкий незнакомый запах. Голоса доносились до слуха как будто издалека, и это были чужие голоса.

- Джим! Джим! — воскликнул кто-то рядом резким, неприятным голосом. — Посмотрите, он,кажется, очнулся!

Послышались приближающиеся шаги: резкий стук каблуков по мостовой. Затем кольцо лиц разомкнулось, и надо мной возникла мутная фигура, тёмным контуром выделяющаяся на ярком свете. Затем из неё вытянулась рука и осторожно дотронулась до меня.

- Ну, как ты себя чувствуешь, Джим?

Хоть я и был ещё не вполне в сознании, но точно сознавал, что вижу её первый раз в жизни, а она от чего-то вела себя так, будто мы давно знакомы. Женщина казалась доброй, но доверия у меня не вызывала... Мне захотелось отстраниться от её руки, но тело отчего-то плохо слушалось меня. Я лишь бессильно качнул головой, и язык вывалился у меня изо рта...

«Что тут происходит? Где я? И что со мной случилось?» — подумал я, и тревога дрожью пробежала у меня по всему телу.

Женщина снова ласково прикоснулась ко мне.

- Ничего, дружок, теперь всё будет хорошо. Джим! — проговорила она, явно стараясь меня успокоить. Но я заволновался только сильнее.

«Кто все эти люди? И почему они называют меня чужим именем?» — думал я и дрожал все сильнее.

- Скорее, дайте ему воды, — распорядилась женщина. — Тогда ему сразу станет лучше.

Я попытался вскочить, или хотя бы подняться... но какие-то сильные руки удержали меня.

- Спокойно, Джим! Тебе нужно лежать!

«Вы меня с кем-то путаете! — хотелось воскликнуть мне. — Я Джек! Я вас не знаю! Пожалуйста, отпустите меня!»

- Давайте лучше отнесём его в его комнату, там ему будет спокойнее, — сказала «добрая» женщина. Она явно старалась мне понравиться, но она вовсе не нравилась мне.

Сильные руки подняли меня вместе с тюфяком, на котором я лежал, и куда-то понесли.

Затем я остался один в пустой комнате. Звуки шагов постепенно стихли, наступила тишина. Лишь в раскрытое окно слышались далёкие голоса и смех.

Я попытался встать и, шатаясь, кое-как добрался до окна. Ухватившись за подоконник, я хотел было высунуться наружу, но на окне оказалась решётка. И дверь оказалась надёжно заперта...

Я был в ловушке! Но так и не мог понять, как в ней оказался.

В сердце моё стал по капле пробираться липкий холодный страх.

Ближе к вечеру дверь приоткрылась, и на пороге появилась та же «добрая» женщина. В руках у неё была тарелка с едой и графин свежей воды. Следом за ней вошёл мужчина, и быстро закрыл за собой дверь на ключ.

- Ну как ты, Джим? — обратилась ко мне женщина. — Как ты себя чувствуешь? Наверное, проголодался? Смотри, что я тебе принесла!

Она поставила передо мной угощение, и протянула руку, чтобы снова прикоснуться ко мне, но я отшатнулся. И не притронулся к еде.

- Ну-ну, ничего, — примирительно проговорила женщина, спокойно убирая руку. Она улыбнулась: — Все будет хорошо, дружок!

- Пойдём, — тихо сказала она своему спутнику, — пусть ещё побудет один, ему нужно какое-то время, чтобы привыкнуть и окончательно прийти в себя. Не будем его отвлекать. Может быть, он согласится поесть.

Они вышли, и дверь захлопнулась.

Я тотчас приблизился и осторожно постучал в дверь.

- Пожалуйста! Выпустите меня отсюда! — попросил я.

Никакого ответа не последовало. Я постучал ещё раз, уже сильнее.

- Пожалуйста! Выпустите меня!

Снова тишина.

Тогда я принялся колотить в дверь, и кричать что было силы:

- На помощь!!! Помогите!!! Выпустите меня!!!

Через какое-то время за дверью послышались тяжёлые шаги. Кто-то постучал в дверь с той стороны и проговорил строгим голосом:

- Джим! Успокойся! Ты меня слышишь?

Я притих в ожидании, что дверь отворится. Но неизвестный, выждав несколько минут, просто ушёл.

Я же не оставил своих попыток освободиться. И снова принялся кричать и стучать.

Через некоторое время шаги послышались вновь.

- Ну, сейчас я тебе устрою! — проговорил незнакомец сквозь зубы, и отпер дверь.

В ту же секунду я прыгнул на него, оттолкнул, мигом проскочил в щель и бросился наутёк. Оказавшись в саду, я с разбега перемахнул через забор и скрылся в густых зарослях ровно подстриженных кустов.

- Вот черт! — выругался мужчина.

- Что случилось? — взволнованно спросила прибежавшая на шум «добрая» женщина.

- Эта тварь сбежала! — гневно процедил он и сплюнул. — Представляешь! Я даже дверь не успел открыть.

Женщина в недоумении глядела на опустевшую комнату и так и не съеденный ужин.

- А я всегда говорила, что эти дворняги — они такие глупые! — сказала девочка резким и неприятным голосом. — Давайте лучше купим породистого щенка!

- А какого ты хочешь, милая? — спросил мужчина, ласково обнимая девочку за плечи.

- Сенбернара.

- Хорошо, значит, купим сенбернара.

- Какого ещё сенбернара? Зачем сенбернара? Нам нужно идти искать Джима! — возразила женщина.

- А зачем нам его искать? — не понял мужчина. — Ясно же, что эта тварь сбежала с концами!

- Но... что же мы скажем куратору? — растерянно проговорила добрая женщина. — Мы же обещали как следует позаботиться об этом несчастном брошенном псе...

Она вздохнула, беспомощно разводя руками.

- Ничего, — решительно ответил мужчина. — Не волнуйся об этом. В нашем мире деньги пока ещё решают всё!

Разгаданный секрет

Даниил Натанович снял очки и устало опустил их на стол худой бессильной рукой, протёр платком покрасневшие воспалённые глаза. Уж сколько дней он просидел над этими листками, а толку — чуть. Мысль бродила кругами, цепляясь за одни и те же крючки догадок предшественников, на том путалась, спотыкалась, но упорно заходила на новый круг. Это было утомительно, печально, огорчительно и раздражительно. Так хотелось уж всё бросить, прекратить маяться и избавиться, наконец, от этого морока неразрешимой неясности. Ох, как же он устал!

Однако Даниил Натанович тотчас борол в себе минутную слабость и сомнения, потому как свято верил в свою находку и её неоспоримую ценность. Может, только для того и провёл он столько лет в рукописном архиве, копаясь в пожелтевших старых листах, чтобы в итоге судьба преподнесла ему такой подарок?!

Совершенно случайно, разбирая архив князя Вяземского, в одной из старых его книг, старший библиограф обнаружил автограф Пушкина! Но и это ещё не всё! Потому как был этот автограф недостающим фрагментом той самой «сожжённой» десятой главы «Онегина»! Пот выступил у Даниила Натановича на лбу и сердце чуть не выскочило сквозь пиджак, как только прожгло его догадкой, что за листы он держит в руках.

Как ни странно, хаотический бессвязный текст никого особо не впечатлил, и бумаги было решено признать фальшивкой. Но Даниил Натанович не отступил и взялся доказать, что это подлинник, который нужно просто расшифровать. Но как?...

Сколько ни бился он, ничего не сходилось.

«Вот бы хоть одним глазком заглянуть в то время, хоть бы какую-то подсказку получить... эх, как щёлкнуть бы пальцами, и ты уже там!» — мечтал он, а глаза его предательски слипались.

* * *

Сидя заполночь в избе с чахлым огарком свечи, Пушкин лихорадочно что-то писал на листах и говорил сам с собою:

«Надобно съездить снова по гостям, почитать им стишки да и сказать между делом, что сжёг я Десятую песнь от греха подальше, и те отрывки, что им давеча читал, тоже сжёг. Полный черновик затем и вправду сжечь, а вместо него составить шифровку, и не простую, а двойную. Так-то надёжней будет, и проще. Затем черновики эти среди бумаг и книг рассовать, так и провезти».

Пушкин склонился над разделенным на 4 части листом и стал записывать первые четверостишия каждой строфы вразнобой по строкам в разных столбцах. Всего 14 строф.

Затем он взял другие листы и стал записывать иначе: 14 строф по 14 строк по одной строчке из каждой строфы друг за другом. Так в каждой строфе были все первые или все вторые или все третьи и т.д. строки. Несложно догадаться, если знать! Расшифровать труда не составит!

Закончив свою работу, Пушкин кинул рукопись в огонь! «Пылал Каховский ярче лавы, одним желанием горя...!»

* * *

Даниил Натанович подпрыгнул так, будто из-под него вышибли стул.

«Не сон то был, не сон! — говорил он сам с собою, лихорадочно разбирая и разгребая листы на столе. Затем вытащил рукопись из сейфа, взял чистые листы и записал все строки в соответствии с открывшимся ему шифром. И так кристально ясно и чисто было его сознание и открывшееся ему творение, будто только что он самолично все это сочинил, зашифровал и записал!

«Вот так чудо! — думал Даниил Натанович. — Ай, да Пушкин, ай, да сукин сын я!»

Всё в твоих руках

- Сергей Леонтьевич, вызывали?

За дверью кабинета начальника стройки показался плотный человек лет сорока в чёрном костюме и с деловой папкой подмышкой.

- Да, Александр Иваныч, входи!

Тяжёлая дверь захлопнулась за спиной прораба.

- Ну что, поздравляяяю, поздравляяяю! — начальник вышел из-за стола и направился к гостю с протянутой рукой, которую тот сию же секунду активно пожал.

- Сделали, что могли, Сергей Леонтьевич, уж не обессудь...

- Отнюдь, моншер, отнюдь! Инвестор в итоге остался доволен нашими, так сказать, промежуточными результатами... — начальник усмехнулся в усы и хитро посмотрел на прораба, — и даже бутылочку презентовал по случаю! Смотри-ка!

Сергей Леонтьевич вытащил из шкафчика бутылку тёмного стекла, в которой были заспиртованы две змейки, обвившиеся вокруг какого-то корешка.

- Давай по рюмочке этого "эликсира сатаны" примем! — в словах начальника сквозила ирония с двойным смыслом.

"Кадуцей по-тайваньски", — подумал Александр Иваныч и хотел было от выпивки отказаться, но перед начальством было неудобно.

Сергей Леонтьевич разлил "эликсир" по рюмочкам, и они уселись друг против друга в массивные кресла за дубовый стол размером с аэродром.

- Ну, будем! — Сергей Леонтьевич поднял рюмочку с янтарной жидкостью. — Сроки у нас с тобой, конечно, все к чертям собачьим летят, но мне, знаешь ли, удалось, используя «фокусы языка», убедить нашего товарища в том, что объект будет сдан в срок! Так что, Александр Иваныч, изыскивай средства!

- Ну, я ж не Копперфилд тебе какой-нибудь, и так уже сверх нормы пашем и днём и ночью! — Александр Иваныч сверкнул глазами, заботливо пряча от начальства свои досаду и гнев.

Они чокнулись и осушили рюмочки.

- А что, это идея! — воодушевился Сергей Леонтьевич. — Рррраз, и готово! — он щёлкнул пальцами и рассмеялся.

В ту же секунду Александр Иваныч ощутил, будто его снесло как ударной волной от фугаса. Вместе с массивным креслом он шлёпнулся навзничь и потерял сознание.

* * *

Очнулся он оттого, что кто-то тактично бил его по щекам, обмахивал платочком и тряс за плечо.

- Дэвид! Очнись! Тебе плохо? Что с тобой? Девид?!!! Ты меня слышишь?

Он осторожно приоткрыл глаза.

- Дэвид! Что с тобой?

Очухавшись, Александр Иваныч кое-как поднялся на ноги и осмотрел: сначала себя с ног до головы, а потом компанию незнакомых товарищей. "Хм..." — только и сказал он сам себе.

Был он, как и положено, в чёрном костюме, но костюм этот был как будто не вполне его, и все остальные декорации плохо вязались с его представлениями о собственной жизни. Точнее, он вообще ничего и никого не узнавал!

- Вот, выпей воды! — к нему подбежала блондинка в пайеточном платье, сиявшем как тысячи солнц, и протянула стакан. — Тебе лучше?

- Ддда, вроде бы... — проговорил Александр Иваныч не своим голосом не на своём языке, но вышло это у него как-то само собой и вполне естественно.

- Ну, слава богу, а то у нас вот-вот начало, и нельзя задерживаться ни на секунду, ты же знаешь!

"Прямо как у нас на стройке", — подумал Александр Иваныч, но вслух сказал:

- I see. Let`s go.

Они направились куда-то вперёд и вверх по длинному пустому коридору, освещённому холодным дежурным светом. Тут Александр Иваныч с изумлением заметил, что сзади за ним развевался лёгкий шелковый плащ на фиолетовой подкладке, на голове было что-то вроде цилиндра, а на руках ослепительно белые перчатки.

Когда они вышли на сцену, сотни прожекторов тотчас зажглись и направили на него свои ослепительные лучи! Внутренний голос на чужом языке подсказывал Александру Иванычу, что делать, и его новое тело словно машина, выполняло все команды этого голоса, минуя критический разум самого Александра Ивановича. Это положение стало даже немного веселить его.

"Так вот что значит подчиняться голосу своего Высшего Я, — подумал он. — Неплохо-неплохо, но разговоров-то! — и он улыбнулся своей самой могущественной, волшебной и обезоруживающей улыбкой, которая, как он сам прекрасно знал, всегда производила потрясающий эффект на рабочих, заставляя их повиноваться любым его требованиям.

О! В ту же секунду невидимые толпы людей, отделённые от него светом прожекторов, взорвались аплодисментами, криками свистом.

"Прямо как у нас на стройке, — снова подумал Александр Иванович, — пожалуй, только без аплодисментов".

"Wow! Yoohoo!" — ликовал он про себя. — Ну, и чем я не Копперфилд?! Я могуч! Я всесилен! Я творю чудеса щелчком пальцев! Вот так!"

Он поднял руку в белоснежной перчатке. Музыка разом стихла, крики смолкли и толпа затаила дыхание, как единый организм.

В звенящей тишине он щёлкнул пальцами, и башня, стоявшая посреди площади, тотчас исчезла! Просто растворилась в воздухе, как туман!

"Ломать не строить, — подумал про себя Александр Иваныч, — а вот если бы наоборот так выходило, вот это был бы номер!"

Шоу закончилось и люди наконец разошлись. Александр Иваныч и сам уж готов был отправиться восвояси, увлекаемый прочь сияющей блондинкой, как вдруг внимание его привлекло подозрительное шевеление в темноте. Он сошёл со сцены и направился посмотреть, что там происходит. И тут взору его предстала неожиданная картина.

Он увидал, как много-много невидимых и бесшумных людей, вооружившись бесшумной техникой и башенным краном тащат куда-то огромное чёрное полотно.

Полотно было таких размеров, что его рекламный баннер, растянутый на десять этажей первого сданного корпуса, в сравнении с ним показался носовым платком! Всю ночь люди упорно боролись с материей, чтобы аккуратно сложить её в тысячу слоёв, свернуть, упаковать, погрузить на огромный грузовик, каких у него на стройке даже и не было никогда, и увезти в неизвестном направлении. А «исчезнувшая» давеча башня осталась стоять на своём месте, как и стояла.

Хм...

- Вот тебе и Копперфилд! — пробормотал он. — Столько труда ради того, чтобы по факту так ничего и не сделать?.. — Александр Иваныч недоумевал.

Недоумение его постепенно рассеялось, когда он почувствовал, как за шиворот его шелковой сорочки льётся очень неприятная холодная вода. Тугие пощёчины окончательно привели его в чувство.

- Саня, ты жив что ли? Слава богу! Я уж думал, ты коня двинул...

Александр Иваныч увидел склонившегося над ним Сергея Леонтьевича с графином воды в руке. Чьё лицо в этот момент было бледнее, сказать было сложно.

- Ты чего это? С одной рюмки "эликсира" тебя нахрен вырубило что ли?

Сергей Леонтьевич одновременно шутил, сердился и недоумевал.

Он протянул руку и помог прорабу подняться. Снова усадил его на стул, и постарался как-то покрепче прикрепить его к сиденью, прижимая руками и оправляя пиджак.

- Ну ты блин даёшь!

Александр Иваныч огляделся и, осознав, что успешно соединился обратно со своей объективной реальностью, медленно произнёс:

- Знаешь что, начальник, ну его нафиг этого Копперфилда! — И, помолчав, задумчиво прибавил: — А вот бригада у него хорошая, и техника! Это да!

Трансформация

- Итак, друзья, а теперь давайте поделимся своими самыми сокровенными мечтами! — бодрым воодушевляющим голосом проговорил ведущий в микрофон. — Есть ли у вас мечты, которые никак не сбываются? Сколько бы вы ни мечтали об этом?

В зале воцарилась тишина, а участники тренинга задумчиво погрузились в глубины своей памяти и души. Ведущий по опыту знал, что сами они из этих своих глубин на поверхность не выплывут, и поэтому стимулировал процесс наводящими вопросами. Он был мастер своего дела, настоящий тренер-виртуоз! Надстройки личностного роста он пёк, как горячие пирожки, которые разлетались, едва он успевал вытащить очередной пылающий противень своего курса из печи интернета!

- Вот вы, Борис, готовы с нами поделиться своей самой заветной мечтой! Да, прямо сейчас! — ведущий окинул проницательным взглядом остальных участников группы, замерших на своих стульях, заботливо расставленных полукругом. — Вы помните, что это безопасное пространство, и все мы собрались здесь с одной общей целью! Да-да, у нас с вами только одна цель — сделать свою жизнь лучше! — воодушевление ведущего передавалось участникам. Глядя на него, они верили, что цель эта вполне достижима! — Поэтому не стесняйтесь. Поделитесь с нами! Итак, какая у вас мечта?

Борис Петрович, средний человек средних лет средней комплекции совершенно неспортивного тела, нерешительно поднялся и взял микрофон, заботливо протянутый ассистентом.

- Ну, я вот всегда мечтал поехать в Альпы… на горнолыжный курорт, — начал Борис Петрович и тотчас оглянулся на остальных, желая удостовериться, что его мечта не вызывает у них смех или уныние.

Все участники заинтересованно слушали его.

- Вот, и там… как бы это сказать, хотел бы я поселиться в маленькой уютной гостинице с видом на горы, и потом пойти кататься на лыжах по этим красивым склонам в красивом ярком костюме… и чтобы обратно возвращаться на подъёмнике, а потом просто гулять и пить глинтвейн на маленькой открытой смотровой площадке и оттуда глядеть, как катаются на лыжах другие. Есть ведь такие мастера, знаете ли… — Борис Петрович погрузился в свои фантазии, перестав следить за реакцией слушателей.

- Отличная мечта! — поддержал его тренер и предложил всем участникам так же поддержать оратора аплодисментами, что все с готовностью и сделали.

- Но почему вы сказали: «всегда была?» А сейчас вы разве об этом не мечтаете?

- Я так сказал? Не знаю…. нет, я и сейчас тоже об этом мечтаю, я очень люблю Альпы!

- Тогда почему вы говорите «нет»?

- Нет? — растерянно переспросил Борис Петрович. — Я так сказал?

- Да! — воскликнул ведущий. — Да! Говорите, своей мечте «да»! Я и сейчас мечтаю!

- Да, я и сейчас мечтаю, — автоматически повторил Борис Петрович, поправив на носу большие очки с толстыми стёклами.

Зал снова зааплодировал.

- Прекрасно! И как давно вы уже об этом мечтаете?

- Не знаю, лет десять наверное, а может и больше… — Борис Петрович задумался. — С тех пор, наверное, как случайно одну передачу по телевизору увидал, там как раз рассказывали про эти курорты. И теперь я всё время канал «Дискавери» смотрю, где показывают про Альпы, очень уж мне нравится. И календари покупаю. Мне нравятся альпийские деревушки, альпийские коровы и альпийские…

- Десять лет! — вскричал ведущий, не скрывая своего изумления. — И что вас заставляет это делать?

- Что делать? — не понял Борис Петрович. — Смотреть «Дискавери»?

- И это тоже! Но что вас заставляет всё время только мечтать? Или вы полагаете, что эта мечта неосуществима? Она так запредельно сложна?

Зал отреагировал на вопрос сдавленными смешками и пробежавшим шепотком.

- Ну, у меня просто нет таких денег, — спокойно ответил Борис Петрович.

- А что вам мешает заработать эти деньги? Ведь это же не просто «какие-то» деньги, а деньги на мечту! — воскликнул ведущий.

- Как что? — не понял Борис Петрович. — Мне на работе столько не платят, и никогда не заплатят.

- Тогда что вам мешает поменять вашу работу на другую с более высоким доходом?

Борис Петрович в недоумении огляделся, интуитивно ища помощи зала. Но зал ждал от него решительных действий!

- Как это поменять работу? Мне моя работа нравится, я работаю по специальности вот уже двадцать пять лет, и я даже не представляю, какую ещё работу я должен искать…

- Тогда потребуйте повышения!

- У нас там некуда повышаться.

Ведущий немного растерялся.

- То есть вы хотите сказать, что вы не готовы взять на себя ответственность и сделать хоть что-то ради реализации вашей мечты?! — напористо продолжил тренер. — Встать, наконец, с дивана перед этим вашим… — он чуть не сказал «чертовым», — телевизором и пойти, наконец, и сделать что-то реальное ради исполнения вашей же мечты?!!!

- Нет, — спокойно ответил он. — А зачем?

Тренер впал в ступор. Зал напряжённо молчал. Затем послышались отдельные смешки.

- Вы же спрашивали про мечту, которая не сбывается, — пояснил Борис Петрович, — вот я вам и рассказал. Потому что мечта — это что-то такое... красивое, высокое, возвышенное и далёкое, что-то недостижимое, что даёт тебе вдохновение и радость жизни, или даже смысл жизни, именно потому, что никогда не будет исполнено.

Зал начал активно перешёптываться.

Тренер постепенно пришёл в себя.

- Так в чем же смысл мечтать о несбыточном?! — воскликнул он. — Вы прокрастинируете, вы обесцениваете себя! Вы…

- А какой смысл мечтать о сбыточном? — удивился Борис Петрович. — Я ж не мечтаю о новом пиджаке, скажем, или новом котле на дачу, или даже о новой машине. Какой в этом смысл? Это не мечта, а так… — он махнул рукой, — обыденность. А настоящая мечта даёт утешение душе, вот что. Мечта — это сказка. Мечта — это рай!

- Ясно, вы просто не поняли задание! — воскликнул тренер.

- Напротив, я отлично понял задание, и в точности его выполнил, как вы и просили.

Зал жарко зааплодировал. Борис Петрович опустился на свой стул.

После неловкой паузы, тренер вновь включился в процесс.

- Кто-нибудь ещё хочет поделиться с нами своей мечтой? — спросил он, но в его голосе уже не звучало прежнее воодушевление.

Участники молча сидели с мечтательными лицами, погрузившись в себя. Все они теперь мечтали о такой же мечте, как у Бориса Петровича.

Утренний кофе

Толстая Вероника и её стройная подруга Виктория ранним утром возвращались с ночного дежурства. Они работали в летнем лагере на общем посту, который у них назывался «911»: медпункт, охрана и экстренная помощь в чрезвычайных ситуациях. Казалось бы, зачем в летнем лагере "ночной дозор", но наглые дети богатых родителей постоянно страдали от какого-нибудь передоза: еды, алкоголя, экстези, секса и всего, чего угодно, это во-первых. Бывал ещё передоз информации, который тоже являлся проблемой, влекущей за собой болезненные последствия, это во-вторых.

Вероника работала в медчасти, и для лечения использовала всего два средства: первым она ставила клизму из огромной «кружки эсмарха», расписанной в стиле Бэнкси, а вторым капала настойку пустырника из флакона из-под известного американского лекарства за 1000 долларов. Это всегда помогало. Применение двух препаратов одновременно полностью исцеляло любого пациента навсегда. Поэтому Вероника сохраняла спокойствие и невозмутимость на протяжении всего рабочего дня, как, впрочем, и во внерабочее время.

Виктория работала в дежурке по ЧП на телефоне. ЧП в лагере случались крайне редко: ну, бывало, что тревожный родитель на огромном джипе ломился среди ночи на территорию сквозь закрытый шлагбаум, угрожающе сигналя и буквально идя на таран, или... Впрочем, ничего другого Виктория вспомнить не могла, но всё время волновалась: а вдруг что? И что тогда?

- Пойдём ко мне, выпьем кофе, — предложила Вероника подруге. Нам по дороге, а я буду готовить завтрак и с удовольствием приготовлю и для тебя.

Вероника любила готовить и делала это превосходно, практически никогда не повторяясь в своих кулинарных экзерсисах.

- У нас теперь есть кофемашина, и она варит просто потрясающий кофе, — продолжала Вероника уговаривать подругу. — Это мне Влад подарил, он так меня любит.

Викторию в то время никто не любил, и в этом месте рассказа она почувствовала небольшой укол зависти к подруге, но то была хорошая зависть — белая, как её обычно принято называть, и Виктория подумала, что таким образом не позавидовала, а только порадовалась за подругу.

- Ну, хорошо, пойдём выпьем кофе из кофемашины, — согласилась она.

Когда они вошли в домик, где жила Вероника — типовой деревянный домик с открытой террасой, прихожей и кухней в передней и комнатой позади за дверью, занавешенной бамбуковым «колокольником», Виктория сразу заметила, что Влад ещё спал. Так же она сразу заметила, что спал он не один...

Влад был красивый смуглый атлетичный брюнет. Он работал в лагере спортивным инструктором, и почти всё время проводил на спортивной площадке. Девушка рядом с ним тоже была красивая, с длинными вьющимися волосами и ярко накрашенными глазами и губами.

Невольно наблюдая сцену мирно спящих любовников, Виктория с ужасом представляла себе, что сейчас начнётся... Она сразу пожалела, что согласилась зайти. И дался ей этот кофе, она ж вообще кофе не любит.

Вероника, задержавшись немного на кухне, вошла в комнату следом за подругой. Она тоже сразу заметила, что Влад ещё спал, и спал не один. Разбросанная по комнате одежда являлась немым свидетелем чужого присутствия. Виктория тотчас вся внутренне сжалась, предвосхищая ужасный скандал.

Вероника же молча подошла к кровати и отогнула одеяло. Любовники тут же проснулись. Девушка жутко испугалась, даже взвизгнула, подскочив с кровати, и судорожно похватав свои вещи, принялась наскоро одеваться у них за спиной. Было ясно, что она страшно боялась гнева Вероники. Но та даже не посмотрела на неё. Не удостоила ни единым взглядом. Она обратилась прямо к своему парню:

- Разве ты забыл, что здесь я всегда была твоей женой? — спокойно сказала Вероника, выделив два слова: "здесь" и "я", и в её голосе не чувствовалось никакого притворства, сдерживаемого гнева, обиды или возмущения. Вероника была невозмутима. — Разве ты забыл? — повторила она.

Парень поднялся с постели и стоял перед ней во всей красе. Ночная девушка тем временем незаметно исчезла.

- Здесь я всегда была твоей женой, — снова сказала Вероника. — И останусь ей, — уверенно прибавила она.

Затем она подошла к Владу и обняла его. Он нежно обнял её в ответ. В его лице читался жуткий стыд и неподдельная любовь к Веронике.

Виктория была потрясена. Она ожидала чего угодно, но только не этого!

Когда Влад ушёл в ванную, чтобы привести себя в порядок во всех смыслах этого слова, Виктория попыталась было выразить Веронике своё сочувствие, чтобы хоть как-то сгладить неловкость этой позорной ситуации, но та остановила её:

- О, не волнуйся, всё нормально, — ответила она беспечно, и в её словах так же не послышалось никакой фальши. — Пойдём на кухню, я приготовлю завтрак.

- Но... как это?.. Ты что, даже не возмутишься из-за этой гадкой измены?! Даже не наорёшь на него?! И не выставишь вон???

- Нет. Зачем? Это же мой парень, — ответила Вероника, спокойно заряжая кофемашину и тостер. — И я люблю его. И знаю, что он любит меня. Я это знаю, и это всё, что мне нужно знать. Зачем же я буду орать на него? Ведь я люблю его, а он любит меня, — повторила она.

Виктория была потрясена. Такой простой вариант развития событий никогда не приходил ей в голову. И оглянувшись на свою прошлую жизнь, она снова почувствовала укол зависти, но теперь это была просто зависть.

Взамен утраченного

Каждый день выхожу на улицу, а там всё зима, зима...

Камень и стекло, электрический свет - это мой город, мой дом.

Так случилось, что в один прекрасный день я получил уведомление из местной администрации, о том, что дом мой подписан под снос. И что мне по программе выселения дадут новую комфортабельную квартиру в новом районе города. И даже пенсию прибавят за счёт московской прописки. Живи и радуйся, дед! А по моему участку будет проложена дорожная развязка. Город расширяется, живёт! И держаться за старое нет больше смысла, рано или поздно наши ветхие холупы всё равно снесут. Если не сегодня, так завтра.

Я аккуратно сложил листок и зашёл в дом. «Пора прощаться, старина!» — сказал я ему.

Вещи уместились в один чемодан. Что может понадобиться одинокому старику в однокомнатной квартире со встроенной мебелью и техникой?

Но я не оставил его до самого конца. Я хотел прожить с ним эти последние дни. Быть рядом в час гибели, видеть все своими глазами. Зачем? Не знаю…

Первым делом бульдозер принялся за сад. Свалив штакетник как спички, он стал не выкорчёвывать даже, а счищать с лица земли деревья, которые я сам когда-то посадил здесь. Яблони, вишни, сливы… Старые стволы трещали и ломались, превращаясь в щепки. Раскинув беззащитные ветви, они валились на землю и гибли, а потом их как старый хлам сгребали в кучи и зачищали землю. Я наблюдал это, стоя у окна своего дрожащего дома. «Ничего, старина, всем нам когда-нибудь приходит крышка», — сказал я ему.

Вот и до собачьей будки добрались. Она треснула и рассыпалась, тут же превратившись в обломки грязных досок и фанеры. Хорошо, что старый пёс уже сдох — как почуял. Не придётся пристраивать его соседям. По его могилке теперь тоже проехал бульдозер, зачистил и её.

«Слышь, старик! Давай с вещами на выход! Нечего тебе тут больше делать. Я тебе уже такси вызвал — прямо до дому довезут», — сказал прораб.

Хороший человек, видно.

Из окна машины я смотрел, как рушили дом. Под ковшом бульдозера он показался таким лёгким, уязвимым, непрочным… Звенели стекла, гремела оставленная внутри мебель, трещали стены. Ну, вот и всё! Подъехал самосвал, и экскаватор начал грузить в него «строительный мусор».

* * *

В новой квартире на двадцать третьем этаже круглосуточно из кранов льётся горячая и холодная вода, исправно работает отопление и канализация, яркое светодиодное электричество гордо освещает каждый уголок, конфорки на плите включаются нажатием пальца, а с балкона видать на сто вёрст кругом.

В цокольном этаже супермаркет — вход в него прямо из подъезда. И круглый год там свежие овощи и фрукты, и другой еды полным-полно — только бери!

Рядом есть парк, правда без единого дерева, но зато красиво обустроенный: скамейки, фонарики, ровный газон, камни, туи и бетонный пруд без воды.

* * *

Прожив бобылём на глухой окраине без малого двадцать лет, я никогда и не знал такого слова — одиночество. А тут, посреди непрерывного людского потока, это одиночество обступило вдруг меня со всех сторон. Время растягивалось в бесконечность, и в нём была только пустота…

Думаю это из-за того, что вместе с комфортабельным жильём и надбавкой к пенсии они позабыли выдать мне сердце, которое сможет принять и полюбить всё это.

Жизнь как фильм

— Знаете, сегодня я смотрела один фильм, и вдруг подумала, что могла бы и свою жизнь смотреть, как фильм, — сказала Агата, женщина лет сорока, с внешностью и повадками бывшей балерины, страдающая повышенной тревожностью.

— Да? Почему вы так решили? — спросил доктор Шульце, психотерапевт, специализирующийся на проблемах повышенной тревожности.

— Понимаете, там, на экране была очень драматическая история, и я… я, конечно, сопереживала героям и даже сочувствовала, то есть, чувствовала, что они — это в какой-то степени и я тоже, и что как будто это все происходит со мной, но в то же время это не мешало мне по ходу действия спокойно пить чай и, как бы это сказать, наслаждаться происходящим, так наверное?

Агата посмотрела на доктора, ища в его лице поддержки и подтверждения своим словам.

Доктор Шульце многозначительно кивнул. Это сразу придало Агате уверенности и сил.

— То есть, не воспринимать ситуацию всерьез, — продолжала она, — не погружаться в нее целиком и полностью, а просто наблюдать. Я не знаю, как объяснить…

— Я вас понимаю, — проговорил доктор Шульце своим очень приятным, мягким и глубоким бархатным голосом. — И все же постарайтесь объяснить вот что: почему вам вдруг пришла такая идея: именно смотреть свою жизнь как фильм?

— Ну как же?.. — Агата смешалась. — Чтобы так же не погружаться, и спокойно пить чай, и получать удовольствие, даже в том случае, когда события очень драматические, вы меня понимаете? — с надеждой и с сомнением проговорила она.

— М-да, в какой-то степени, — неопределенно ответил доктор Шульце.

— Спокойно пить чай, — повторила она, — даже когда видишь, что все пошло не так, что все катится куда-то… и я ничего не могу с этим поделать!

Агата всхлипнула и закрыла лицо платком. Вытерла глаза и пощупала сквозь платок свой немного распухший заложенный нос.

— Вы меня понимаете? — снова с надеждой спросила она.

— Да, — твердо ответил доктор Шульце. — И я с вами согласен, вы вполне могли бы и свою жизнь смотреть как фильм, спокойно сидя в уютном кресле с чашкой горячего чая в руке. Почему бы и нет?

— Вы так думаете? — в ее голосе слышалось волнение.

— Да, конечно. Но вы же понимаете, что здесь есть одна проблема.

— Какая проблема? — Агата насторожилась, и боль от ожидания того, что сейчас ее очередной спасительный мостик через этот жуткий бушующий поток жизни, который она построила вновь с таким трудом, снова будет разрушен, кольнула сердце.

— Проблема в том, что, когда вы смотрите фильм, вы ясно осознаете, что не являетесь действующим лицом, то есть, от ваших действий не зависит развитие событий и их итог. Поэтому вы спокойны, даже если сопереживаете. Тогда как в жизни…

— О! Это совершенно не проблема! — воскликнула Агата с облегчением, так и не дав ему договорить. — В моей жизни все происходит, как в кино!

— В каком смысле? — на всякий случай уточнил доктор Шульце.

— Именно в таком, как вы только что сказали: от меня в этой жизни ничего не зависит, совершенно ни-че-го! — она снова вздохнула и беззаботно помахала платком. — Понимаете, сколько бы раз я ни планировала какие-то события и не совершала какие-то действия ради того, чтобы приблизить эти события, это никогда не работало. Понимаете?

— Не совсем, — честно признался доктор Шульце.

— Все, о чем я мечтала или чего желала, либо происходило само собой, совершенно без моего участия, либо не происходило вовсе, сколько бы сил я к тому ни прикладывала. Получается совершенно как в кино: остается только наблюдать за развитием событий. Так зачем же тогда волноваться? Зачем нервничать? Не спать по ночам? Плакать? Страдать? Зачем все это? Если можно просто смотреть свою жизнь, как фильм?

Доктор Шульце отвлекся от своих записей и внимательно посмотрел на Агату. Ее лицо просветлело и светилось спокойной радостью. Как мало он видел таких прекрасных сияющих лиц! Доктор Шульце поймал себя на этой мысли, и она приятно удивила его.

— Как вы думаете, я могла бы это сделать?

Вопрос вернул его в текущий момент.

— Положительно, да! — ответил он твердо. — Уверен в этом.

— Хорошо! Хорошо, что вы это сказали, — торопливо проговорила Агата. — Значит, это возможно?

— Разумеется. Это возможно.

— Хорошо!

Она тотчас поднялась и стремительно вышла.

— Всего хорошего… — отпустил он угасающую реплику ей вслед, но дверь за Агатой уже закрылась.

Через несколько дней Агата снова пришла на прием. Доктор Шульце спокойно ждал, что же будет на этот раз.

— Я ненадолго, — сказала Агата, усаживаясь в кресло возле его стола. — Я только хочу отдать вам вот это.

С этими словами она достала из сумочки диск и положила на стол. На коробке было написано: «Моя жизнь».

— Что это? — спросил доктор.

— Я сделала фильм. Это вся моя жизнь. Я собрала все фотографии, которые у меня были, и расположила их в хронологическом порядке. А те события, которых на фотографиях не было, я даже нарисовала! Представляете? Так вот, потом я включила слайд-шоу и таким образом несколько раз просмотрела всю свою жизнь. И вы знаете, вы были совершенно правы! Это возможно!

— Что возможно? — на всякий случай уточнил доктор Шульце.

— Смотреть свою жизнь, как фильм! И не только ретроспективно, но и в текущем моменте. А ведь это меняет все! Вы даже не представляете, как я вам благодарна! И поэтому решила подарить вам этот диск. Посмотрите как-нибудь на досуге. А теперь мне пора.

Доктор Шульце поднялся со своего места, чтобы проводить Агату.

— Благодарю вас! Обязательно посмотрю.

— Прощайте, доктор! Будьте счастливы!

Когда дверь за Агатой закрылась, доктор позвонил в приемную и сообщил, что на сегодня у него прием окончен. Затем он включил компьютер и вставил диск в дисковод.

На экране появилась заставка с вензельной рамкой с красивой надписью «Моя жизнь». Затем включился слайдер и доктор Шульце сосредоточился на просмотре. Фотографии из жизни Агаты сменяли друг друга в довольно медленном темпе, но доктор Шульце никуда не спешил. Он с интересом рассматривал их, дорисовывая события в воображении, как Агата дорисовывала некоторые из них на бумаге.

Когда слайд-фильм закончился, он тут же включил его снова. И снова…

Доктор Шульце находился под сильным впечатлением от увиденного, но никак не мог ответить себе на вопрос, что конкретно произвело на него такое впечатление.

Возвращаясь домой, он пребывал в раздумьях, медленно шагая по бурлящим машинами и прохожими улицам.

Возможно, ему понравилась сама идея?

Вернувшись домой, доктор Шульце подумал, а почему бы и ему не сделать такой фильм. Глупость, конечно, но… Он включил компьютер и стал искать фотографии.

И тут его ждало первое неприятное открытие: никаких фотографий у него не было. Детские фото были давно утрачены, случайно нашлась пара снимков из института, а дальше только официальные фото с различных симпозиумов, встреч и научных конференций. И всё. С коллегами он общался только по работе. Семьи у него не было, детей тоже.

Доктор Шульце сел в кресло. И тут его ждало второе неприятное открытие: он вдруг яснее ясного осознал, что вся его осознанная, логично выстроенная и продуманная до мелочей жизнь, в которой не было ничего случайного, бессмысленного и ненужного, и в которой он считал себя полноправным хозяином, держащим все под контролем, на поверку оказалась — ничем!

Он не мог в это поверить! Ум протестовал и утверждал, что это все ложь, но на уровне ощущений Альберт чувствовал, что это правда. Альберт! Когда в последний раз его называли по имени? Так где же она, его настоящая жизнь? И кого же он лечит? Кого учит жить?

Это было третье неприятное открытие, которое было уже лишним! Альберт выключил компьютер, открыл буфет и плеснул себе коньяку. Затем позвонил в клинику и сообщил, что завтра приема не будет. Затем выключил телефон и будильник и лег спать.

А наутро, спокойно позавтракав вредными бутербродами с пышной белой булкой и сыром, выпив самого настоящего вредного кофе без всяких сахарозаменителей, посмотрев по телевизору самое тупое юмористическое ток-шоу вместо свежего выпуска новостей и даже не раскрыв нового номера журнала «Психология», надел свой мягкий летний костюм, мягкие туфли и мягкую шляпу, которые лет десять пылились в ожидании отпуска, вышел на улицу и отправился к Агате, по дороге купив огромный букет цветов.

Адрес ее он узнал из картотеки и воспользовался им, нарушая все принципы строгой врачебной этики, потому что понял, что в его кабинете они больше никогда не встретятся.

Когда Агата открыла дверь она в недоумении уставилась на доктора Шульце.

— Вы?

— Простите меня, дорогая Агата! — проговорил доктор Шульце смущаясь и еще больше смущаясь от неожиданного смущения. — Это вам!

Он протянул ей букет.

Как давно никто не дарил ей цветов!

— Проходите, пожалуйста, — пригласила она.

— Нет-нет, я на минуту.

— И все же не стоит стоять в дверях.

Он вошел. Дверь закрылась.

— Я только хотел сказать, точнее попросить вас, точнее… В общем, не могли бы вы научить и меня смотреть свою жизнь, как фильм! Как вы думаете, это возможно?

Агата улыбнулась в цветы.

— Конечно, возможно, уважаемый доктор Шульце. Ведь вы сами…

— Зовите меня Альберт.

— Альберт. Ведь вы сами сказали мне об этом.

— Да, но тогда это имело отношение к вашей жизни, а не к моей, а теперь я бы хотел…

— Может быть, чашечку чая?

Удачная покупка

В просторном зале с высокими потолками и светлыми стенами, на белых кубических тумбах разной высоты стояли большие горшки с цветами. Здесь была выставка уникальных комнатных растений — красивоцветущие вазоны и композиции.

Они медленно ходили от тумбы к тумбе, изучая экспонаты. В пустом зале никого, кроме них, кажется, больше не было.

— Мы бы хотели купить вот этот, — указала она пальцем на самый красивый и большой куст, — сколько стоит?

Подошёл продавец.

— О, прекрасный выбор! — похвалил он. — Но я должен вас предупредить — это очень нежный и капризный цветок: он не любит перемены места и очень сильно реагирует на чужие эмоции. Рядом с грустью он грустит, и тогда его ярко-зеленые листья блекнут и никнут, а рядом с радостью — всегда цветёт большими красивыми цветами. Возле него нельзя кричать, иначе он может даже погибнуть! Пожалуйста, учтите это.

— Всё ясно. Так сколько он стоит? Мы бы хотели купить, — повторила она.

Цветок как будто пошевелился в ответ, или это внезапный сквозняк всколыхнул его широкие листья, и головки цветов словно повернулись в нашу сторону.

Продавец назвал цену, и цена показалась непомерно высока.

— Хм, — сказала она, — возможно, он того стоит. Заверните, мы его берём.

— Да, это очень редкий, уникальный экземпляр, — продавец видимо воодушевился. — Вы заметили, что все цветы у него разных оттенков, хотя растут из одного корня? Это не иллюзия, так есть на самом деле. И потом, эти цветы очень сложно разводить и выращивать — сами понимаете, — он вздохнул, — они так часто гибнут…

— Да, мы все поняли, спасибо, — ответила она. — Заверните, пожалуйста.

Продавец принёс большой отрез мягкого нетканого материала и принялся аккуратно заворачивать вазон. Поверх ткани он еще обмотал его тонкой бумагой в несколько слоёв, так что головки цветов плотно прижались друг к другу и выглядывали из обёртки как из убежища. Они как будто смотрели на то, что происходит вокруг, и в «глазах» у них читалось волнение.

Продавец, словно заметив это, сказал:

— Пожалуй, я лучше заверну его целиком.

Он обмотал цветок еще одним куском бумаги сверху, завязал лентой и вручил покупательницам.

— Вот, держите! Осторожнее! Это прекрасная покупка, уверяю вас. Но, пожалуйста, будьте очень внимательны к нему, иначе он просто погибнет.

— Да, спасибо, мы всё поняли. До свидания! — сказала она, забирая сверток с цветком из рук продавца.

— Всего хорошего, — произнес он в ответ.

Они вышли из выставочного зала и направились домой.

— Мне показалось, что этот цветок не очень хотел, чтобы мы забирали его оттуда, — сказала ее спутница.

— Да? Ещё чего?! Это же просто растение в горшке! Как оно может чего-то хотеть и уж тем более — чего-то НЕ хотеть? — Она выделила это «НЕ», словно затворный камень, на котором держался весь свод ее умозрений и суждений о мире.

— Но продавец же сказал…

Она перебила:

— А ты побольше слушай таких продавцов! Как раз для таких лопухов, как ты, и предназначены все эти рассказы. Смешно даже подумать! Просто цену набивает, и всё! Такой вот хитрый маркетинговый ход.

Юной спутнице стало обидно — ведь она же видела, что продавец говорил правду.

Женщина сильнее прижала цветок к себе:

— Тяжелый, зараза.

— И еще, — продолжала она, — должна тебе сказать, что если ты будешь верить в сказки всяких проходимцев, ты так и останешься глупой маленькой девочкой, которую все всегда обманывают. Ну, когда ты повзрослеешь, наконец?! Я что, так и буду всю жизнь водить тебя за руку? Пора уже своим умом жить, а не витать в облаках. Всё ясно?

Горько было слышать эти слова.

— Это необычный цветок, — сказала спутница. — Такие красивые цветы не могут быть бесчувственными.

— Ну, да! Скажи еще, что если ему вдруг не понравится у нас, он просто соберется и уйдет! Ха-ха!

— Может, и уйдет…

— Не мели чушь! Я просто не могу больше этого слышать! — она возвысила голос, и в нем появились звенящие металлические нотки. — Что за бред ты несёшь?!

Дома они развернули свёрток.

— Ах! Что это еще такое?! — воскликнула женщина.

Девушка заглянула внутрь и увидела жалкие почерневшие листья и закрывшиеся головки поникших цветов.

— Ах…

— Вот ведь мошенник! — воскликнула она в гневе. — Подсунул черт знает, что! Да ещё за такие-то деньги! Негодяй! Ну, я этого так не оставлю! Это же форменный брак! И ты сейчас же пойдешь назад, вернёшь ему это … — она подбирала слова, — и заберёшь обратно все деньги, до копейки! Ты слышишь?! Тебе всё ясно?

— Но он же предупреждал нас, — попыталась возразить девушка.

— Что?!!! Ты в своём вообще уме?! О чём предупреждал? Что эта дрянь завянет, даже не доехав до дома? Безумие! Слышать больше ничего не желаю! Иди сейчас же и верни всё назад! Я сказала!

Слёзы навернулись на глаза. И было совсем не понятно, что же теперь делать…

Приют разбитых сердец

В тот вечер они сильно поругались. Он совершенно не хотел ее понять. А она, конечно, понимала его, но... Положив трубку, она долго плакала и потом так и уснула в слезах. Он же страшно злился и потом долго не мог уснуть.

Под утро Верония проснулась от жуткого холода, который буквально пробирал до костей. Осмотревшись, она с удивлением обнаружила, что находится в пустынном лесу. Сначала ей показалось, что это продолжение кошмарного сна, но холод был реальным, остатки сна быстро улетучились, а лес остался.

Дул резкий ветер. На камнем замерзшей земле лежал сухой мелкий снег, и его сдувало порывами пронизывающего насквозь ветра. Все небо было плотно затянуто темными тучами, так что свет с трудом проникал сквозь них, и казалось, будто солнце совсем не восходит, и после ночи сразу наступает вечер.

Там, где она оказалась, местность была почти ровная, с небольшими оврагами и взгорьями, а редкий прозрачный лес рос местами. Деревья все были как будто все одинаковые, похожие на тонкие осины или ольху. Листья на них давно засохли и почернели, но не опадали, а зловеще шуршали на ветру.

Ей было очень холодно. Из всей одежды на ней осталась только домашняя пижама. Босые ноги жгло ледяным холодом.

Верония осмотрелась по сторонам, но кругом был только неизвестный ей промерзший лес. Она поднялась, и съежившись под порывами колючего ветра, побрела куда глаза глядят. Слезы то и дело наворачивались глаза, то ли от обиды, то ли от ледяного ветра, задувавшего в лицо. Она вся дрожала от холода и такого же холодного страха, который охватил ее. Она не понимала, как здесь оказалась, и у нее не было ни малейшего представления, как выбраться из этого пустынного холодного леса.

Спустившись с небольшого холма буквально прямо под ним она вдруг обнаружила старую землянку, едва заметную среди деревьев.

Находка очень удивила и обрадовала ее, и Верония поспешила к спасительному убежищу, рассчитывая на помощь. Приблизившись, она приоткрыла низкую незапертую дверь, кое-как сколоченную из старых досок, и вошла в хижину.

Сразу стало ясно, что здесь никто не живет. Внутри чувствовалась сырость давно заброшенного жилища, пахло плесенью, прелой листвой и деревом. Внутри землянки было немного теплее за счет того, что не дул резкий ветер, но все равно сквозило из множества щелей.

Верония огляделась. Посередине небольшого помещения стоял низкий дубовый стол грубой работы, окруженный шестью табуретами, оставленными в беспорядке, а у противоположной стены была устроена небольшая печка. Наличие печки сразу зажгло в ее душе надежду на спасение, и Верония поспешила осмотреть находку.

На печке стоял насквозь прокопченный жестяной чайник, а в нем лежали чай, сахар и спички, завернутые в вощеную бумагу.

Обрадованная находкой, Верония отправилась в лес за хворостом, чтобы затопить печь, и по дороге набрела на мелкий ручеек, текущий в овраге. Теперь она знала, где сможет набрать воды, чтобы вскипятить ее и наконец немного согреться.

Она набрала охапку хвороста и поспешила назад, к дому. После некоторого старания, печку удалось растопить, и Верония еще долго сидела рядом, наблюдая как разгорается в топке священный огонь! Это было лучше всякого волшебства, дороже любого дара.

Потом она взяла чайник и отправилась за водой к лесному ручейку, а на обратном пути набрала мха, мелких прутьев и листьев, чтобы хоть как-то попробовать заделать щели в стенах.

Через некоторое время печка разогрелась, чайник на ней шипел, а в щели почти не задувал ледяной ветер.

В неприметной нише за печкой Верония к своей огромной радости обнаружила посуду: грубые деревянные миски, кружки и ложки и оловянный котелок, в котором, завернутый в вощеную бумагу, лежал сухой хлеб. Дальше в нише обнаружилось еще и плотное шерстяное одеяло!

Тотчас закутавшись в это одеяло, Верония пододвинула табуретку к самой печке, и сидела, глядя на разгоревшийся огонь, пока окончательно не согрелась.

Выпив горячего чаю со старым сухарем, она устроилась на ночлег в чужой землянке, которая показалась ей теперь роднее собственного дома. Сегодня она обрела спасение и даже немного комфорта, и поэтому старалась не думать больше ни о чем, не думать о завтрашнем дне. Так она уснула под уютный треск догорающей печи.

Верония проснулась на рассвете. Мутный свет пробивался сквозь узкие окна, расположенные над самой землей. Печка давно остыла, и в землянку потянулся промозглый холод. Она поднялась, поплотнее закуталась в одеяло и отправилась за новой частью хвороста для растопки печи.

Выходя, она заметила слева от двери еще одну нишу, и в ней обнаружила пару старых кожаных башмаков, веревку и топор. Находка оказалась как нельзя кстати, и Верония продолжала удивляться такой удаче. Тотчас надев обувь, которая оказалась ей почти впору, она взяла веревку и топор и отправилась в лес за дровами.

В редеющих утренних сумерках она вышла из дома и побрела по твердой обледеневшей земле, подбирая по пути разные сучья, ветки и палки.

«Кто тот добрый человек, что оставил здесь все это, - думала Верония. - И где он теперь? Может быть, он еще вернется?»

Когда охапка стала слишком большая, она опустила хворост на землю и постаралась как можно прочнее обвязать его веревкой. Так, с вязанкой хвороста за плечами, она вернулась обратно в землянку и, едва приоткрыв дверь, увидела, что у нее гости.

- Констан? - с трудом проговорила она, буквально онемев от удивления.

- Верония? - не меньше нее удивился и непрошенный гость. - Это ты? Но как? Как ты здесь оказалась?

- То же самое я хотела бы спросить и у тебя.

- Но я не знаю. Что это за место?

- Я тоже оказалась здесь случайно. Не понимаю, как это произошло, и где мы теперь находимся. Все это очень странно. И то, что мы встретились...

Она посмотрела на него, но он ничего не ответил.

Вместо этого Констан помог втащить хворост в землянку и разжег огонь в печи. Затем они вместе отправились за водой к ручью.

Они так давно не виделись, и эта встреча в таком странном месте при еще более странных обстоятельствах, совершенно смешала все их мысли и чувства. Но они были бесконечно рады этой встрече, ведь там, где они недавно так сильно поссорились, разговаривая друг с другом по телефону из разных городов и разных стран, увидеться им предстояло еще не скоро.

- Прости, - сказал Констан. - Я не хотел тебя обидеть. Я только хотел сделать так, как будет лучше для нас обоих.

Верония промолчала. Ей не хотелось вновь начинать этот разговор, из-за которого они, возможно, и оказались теперь одни в этом пустынном и холодном месте. Но, возможно, они оказались тут вдвоем совсем не случайно?..

- Но мы же с тобой договорились, так зачем же снова начинать? - проговорила она, и почувствовала, как горькая обида вновь поднимается в ней откуда-то из глубины души.

- С тех пор прошло много времени, и я думал, что все изменилось, - ответил Констан.

- У тебя - возможно, но не у меня, - сказала Верония. - И теперь ты думаешь только о себе, только о том, как будет лучше тебе, и ты совсем не думаешь обо мне.

Снова подул резкий холодный ветер, заметая снежную крупу под ногами, и вскоре с неба посыпался новый твердый и мелкий снег, больше похожий на град. Ветер зловеще шелестел засохшими листьями в кронах деревьев и свистел, обвивая тонкие стволы осин, орешника и ольхи.

- Нет, я думаю, как будет лучше для нас обоих, - упрямо возразил Констан.

- Но я же сказала, что не поеду к тебе, и мы договорились, что ты едешь туда только учиться, - сказала Верония.

- Да, но теперь мне предложили хорошую работу, и глупо отказываться от этой возможности.

- Так не отказывайся.

- Я и не хочу, и хочу, чтобы ты приехала ко мне.

- Но я же сказала, что не поеду! Непонятно куда, в чужую страну, что я буду там делать вообще?

- Ты станешь моей женой.

- Да, но я не могу бросить все ради тебя.

- Значит, ты меня не любишь!

- А ты?

Констан промолчал. Затем, после паузы, он проговорил уже спокойнее и примирительно:

- Но все же меняется...

- У тебя - возможно, но не у меня, - повторила Верония.

Они замолчали. Счастье от нежданной-негаданной встречи было разрушено, и теперь казалось, что ледяной ветер продувал насквозь их сердца. Больно было ощущать такое острое и холодное одиночество, находясь вдвоем. Но, может быть, только вдвоем одиночество и ощущается так остро?

- А ты не думал, что теперь мы навсегда останемся здесь? - вдруг спросила Верония.

- Что за глупость? - усмехнулся Констан. - Как тебе такое только в голову пришло.

Возвращаясь с ручья, они не проронили больше ни слова. Констан нес чайник. Верония подбирала по пути сухие ветки.

Дом встретил их теплом от разгоревшейся печи. И тогда им обоим показалось, что их сердца немного оттаяли и на душе потеплело.

Напившись горячего чаю, они решили пойти осмотреться.

- Должны же где-то здесь быть и другие люди, - рассудил Констан. - Просто так в глухом лесу землянку строить никто не будет.

- Но мы же не знаем, что это за лес, - сказала Верония.

- Что за лес? Обычный лес, и скоро мы выберемся отсюда, - уверенно ответил Констан.

Они вновь вышли из дома и отправились осматривать окрестности, шагая по шуршащему ковру из опавших листьев, слегка присыпанных мерзлым снегом, похожим даже не на снег, а на мелкий искрошенный пенопласт. Нигде не видно было никаких тропинок, один только дикий призрачный лес был кругом.

- Нужно запомнить, как вернуться назад, здесь так легко потеряться, - сказала Верония.

- Не волнуйся, весь лес просматривается насквозь, и в нем практически невозможно заблудиться, - ответил Констан.

Перебравшись через овраг, в котором тек ручей, они оказались на более ровной местности и неожиданно недалеко впереди обозначились очертания какого-то довольно обширного здания из серого камня. Своим цветом оно настолько сливалось с окружающим пейзажем, что при всей массивности, заметить его удалось далеко не сразу. Удивленные находкой, Верония и Констан тотчас направились к нему.

Здание, сложенное из огромных каменных глыб, больше всего напоминало заброшенный замок. Камни от времени покрылись ярким зеленым мхом и серо-голубым лишайником. На всем лежала печать разрухи и запустения.

Через высокий проем отсутствующих дверей они вошли внутрь. Внизу весь пол был завален какими-то глыбами и осколками кирпича и камней, но ведущая от входа на второй этаж широкая мраморная лестница почти не пострадала, и они стали осторожно подниматься по ней наверх.

Было так тихо, что шорох и эхо от их шагов разносились далеко кругом.

Поднявшись по лестнице, которая, к счастью под ними не обвалилась, Верония и Констан увидели, что большая часть второго этажа давно обрушилась и провалилась вниз, так что пол остался только вдоль стен в виде широкого балкона.

На этом балконе они неожиданно столкнулись с неким человеком. Молодой человек, внешне очень похожий на Варнаву из Замка, был одет в черное трико и сосредоточенно занимался на турниках, вмонтированных в стены, проявляя полнейшее равнодушие к появлению незнакомцев.

- Простите, - обратилась к нему Верония. – Скажите, что это за место?

Молодой человек прервал занятия, спрыгнул с перекладины, на которой висел, подошел к ним и сказал:

- Ну, добро пожаловать в Приют Разбитых Сердец.

Верония и Констан молча переглянулись и снова вопросительно посмотрели на незнакомца, который продолжил:

- Ага, новенькие. Что-то слишком часто вы стали появляться здесь. Если так пойдет и дальше, то... - он не договорил.

- А вы местный? Давно здесь живете? - спросила Верония.

- Давно, - подтвердил молодой человек. - И у меня точно такой же дом, как у вас. Только лучше.

- А как вы сюда попали, если не секрет?

- Не секрет. Точно так же, как и вы. И так же, как все остальные.

- А что, здесь живут и другие люди?

- Конечно. И их довольно много. Только каждый сам по себе. Даже разговаривают они друг с другом весьма неохотно.

- Отчего так? – удивилась Верония.

- Потому что это бессмысленно. Не имеет никакого смысла, - повторил незнакомец, подчеркнув свои слова жестом, - это все равно, как петь вдвоем две разные песни, пытаясь попасть в унисон.

Верония и Констан все еще не вполне понимали, где оказались.

- Вам, кстати, тоже придется разделиться, - неожиданно заметил молодой человек. – Раз уж вы здесь.

- Но почему?

- А вы еще не поняли? Вам только кажется, что вы говорите на одном языке, но здесь у каждого язык свой. Те, кто умеет петь хором, сюда обычно не попадают. Или, по крайней мере, надолго не задерживаются.

- Простите, но я вас не понимаю, - сказала Верония.

- Это ничего страшного. Потом поймете. Возможно.

- Тогда почему вы с нами разговариваете? – спросил Констан. – Если это невозможно.

И в его голосе послышался вызов.

- А кто вам сказал, что я с вами разговариваю? – ответил незнакомец. - Передача информации еще не есть общение, а я говорил именно про общение. Поживи вы здесь немного дольше, вы бы поняли, что естественное состояние человека есть молчание и одиночество.

- Ясно. Спасибо, что поделились с нами вашей информацией, - ответил Констан.

- Не за что. Вообще, это моя работа.

- Работа? - удивилась Верония.

- Да. Если у вас еще есть вопросы, я готов на них ответить.

Вопросов было так много, что сложно было с чего-то начать.

- А как вас зовут, простите? - спросила Верония.

- Варнава, - ответил незнакомец. - Но вам и так было об этом известно, не правда ли?

Верония смешалась. Тут ей показалось, что этот странный молодой человек буквально видит ее насквозь, и не только все ее мысли и чувства, но даже смутные догадки и предположения.

- Нннет... - проговорила она с сомнением.

Варнава оставил ее реплику без ответа.

- Так что это за место? - спросил Констан. - И как мы тут оказались? Вы так и не сказали.

Варнава внимательно посмотрел на него.

- Я уже ответил. Более тут добавить нечего. Дальше вы все поймете сами. Возможно. Но имейте в виду, что у каждого здесь будет свой ответ.

- Глупость какая-то, - проговорил Констан с раздражением.

- Это как угодно.

Верония огляделась по сторонам. Поймав ее взгляд, Варнава сказал:

- Вы можете побродить здесь по Замку и поискать все необходимое. Не беспокойтесь, вы найдете здесь только то, что необходимо именно вам. Так что, можете спокойно присвоить это себе. Ненужное приносите обратно в Замок. На этом, пожалуй, я готов пожелать вам счастливо оставаться.

- Оставаться? - воскликнула Верония. - Неужели вы хотите сказать, что теперь мы останемся здесь навсегда?

Варнава лишь беззаботно пожал плечами в ответ:

- Это как угодно.

- А если не угодно? - передразнил его Констан. - Лучше скажите, как отсюда выбраться?

- А это, молодой человек, каждый решает сам, - ответил Варнава и с тем удалился прочь.

Верония и Констан отправились дальше обследовать заброшенный замок. Это было странное место, с одной стороны казалось, будто нога человека не ступала там по крайней мере лет сто, но с другой – кругом обнаруживались следы недавнего присутствия людей: повсюду лежали какие-то вещи, и не ясно было, то ли случайно позабытые, то ли нарочно оставленные там.

Так они нашли старую лампу, заправленную маслом, шерстяное одеяло и немного еды в плетеной корзине. Обрадованные богатой добычей, Верония и Констан поспешили обратно «домой».

Хижина встретила их как будто более радушно: веселее трещали в печурке поленца, и радостно шипел чайник на огне. Старая лампа светила совсем тускло, но все-таки лучше, чем сидеть совсем без света.

Согревшись, они разложили на столе свою нехитрую снедь и уже собрались поужинать, как вдруг в дверь постучали.

Кто бы это мог быть?

Верония осторожно открыла дверь.

На пороге стоял незнакомый человек невысокого роста в странном наряде: его расшитый золотом камзол не только давно вышел из моды, но и порядком обтрепался, а башмаки на ногах просили каши. Было видно, что он очень замерз, но сам он не унывал.

- Можно к вам? – спросил он, улыбнувшись, и вошел, не дожидаясь разрешения.

Хозяева пригласили нежданного гостя к столу, Констан пододвинул ему табурет, а Верония вытащила из-за печки еще одну деревянную кружку и миску.

- Кто вы? – только и спросили они.

- Я – Моцарт, - запросто ответил гость, - Вольфганг Амадей. А вас я знаю.

- Хм.

Неожиданный поворот: он их знает, а они его - нет. Смешная история, больше похожая на розыгрыш.

- Но… как вы здесь оказались? Почему?! - неуверенно поинтересовалась Верония.

- О, даже и не спрашивайте. Подавайте лучше стаканы. У меня есть для вас кое-что получше скучных историй про глупых придворных. Но это, я вам скажу, те еще проходимцы. Негодяи, одно слово. Подлецы и мерзавцы. Особенно один был хорош. Ну, да бог с ним. Посмотрите-ка лучше на это! – с такими словами Моцарт извлек из-за пазухи старинную бутыль с затертой этикеткой. – Бьюсь об заклад, такого вина вы в жизни не пробовали.

Да, спорить было бы глупо.

Едва они наполнили кружки, как снова раздался стук в дверь.

- Пожалуйста, входите!

Дверь слегка приоткрылась, и в узкую щель вошел, словно тень, человек. Он был высок и строен, если не сказать просто худ, а черный костюм, плотно облегавший фигуру, только подчеркивал ужасную бледность его лица. Он страшно замерз и дрожал так, что его мигом усадили поближе к печке и закутали в одеяло. Моцарт наполнил еще один бокал и подал его незнакомцу.

- Это согреет тебя, дружище, - проговорил он, - а лишняя пара глотков поможет забыть твою печаль.

Незнакомец принял бокал с молчаливой благодарностью.

- Кто это? – шепотом спрашивали друг у друга Верония и Констан, опасаясь вновь показаться невеждами.

- Давайте я вас представлю, - спас положение Моцарт, - знакомьтесь, это Шопен.

При этих словах незнакомец тотчас попытался подняться.

- Ах, оставьте, друг мой. Расслабьтесь, тут все свои, - проговорил Моцарт слегка насмешливо и добавил в виде ремарки: - Вечно он со своими манерами…

- А это, - продолжил он вновь animate (воодушевленно) – наши новенькие, милые юные создания, которые любят Роллинг Стоунз, Джанис Джоплин, Ти-Рекс и Дорз.

Шопен молча улыбнулся.

- Он вас прощает, - пояснил Моцарт.

- Нет-нет, - в один голос воскликнули «юные создания», обращаясь к Шопену, - ноктюрны ваши прекрасны!

- Благодарю вас.

- Кстати, ты знаешь, Фредерик, что среди современных, им, - Моцарт кивнул в сторону хозяев, - пианистов бытует мнение о том, что ноктюрны твои, как, впрочем, и вальсы, бесконечно скучны, а техника их исполнения так проста, что надоедает. Ты знал об этом?

- Догадывался.

- Тогда пойди и перепиши все заново, - захохотал Моцарт. – Чтоб ни один Мацуев не смог их исполнить. Вот смеху-то будет. Не соскучишься.

Шопен лишь скривился в усмешке.

- Ладно, друг, не бери в голову. Это я так, по привычке, все балагурю. Во дворцах, ты знаешь, без этого никак, эти пройдохи так и норовят подсыпать яду в каждое слово, и не только... - Моцарт вздохнул, явно припоминая старую обиду. - Особенно один был хорош! Ну, да бог с ним! Давайте лучше выпьем! За прекрасный вечер!

Все подняли стаканы.

Едва сделали по глотку, дверь неожиданно распахнулась, и за нею показался человек невысокого роста, однако полнотой своей превосходивший дверной проем. С трудом протиснувшись внутрь, он стащил с головы сбившийся на строну растрепанный парик, вытер им грязь и пот со лба, а потом, не долго думая, швырнул его в огонь.

- Господин Бах! – воскликнул Моцарт, подскочив с места. – В чем же вы теперь собираетесь выступать на концерте?! Общество не привыкло видеть вас без парика. Чего доброго, примут еще за Гродберга.

- Ерунда, - проговорил Бах, отдуваясь. – У меня есть запасной, если, конечно, я не потерял его по дороге. Так спешил, ага, и не зря. Компания-то, смотрю, давно вся в сборе.

Господина Баха пришлось усадить во всю длину стола, выделив ему сразу две табуретки. После его появления в маленькой хижине почти не осталось свободного места. Верония достала из-за печки последнюю кружку. Господин Бах тем временем взял стоявшую на столе бутылку, понюхал пробку и взглянул на этикетку.

- Всё пьете эту бурду? - резюмировал он. – Попробуйте лучше вот что, - с этими словами он вытащил из-за пазухи бутыль невероятных размеров и водрузил на стол. – Ни в какое сравнение не идет, будьте уверены.

- Кстати, нам не следует тут слишком засиживаться, - продолжал Бах, откупоривая бутыль.

- Его милость великодушно согласились дать сегодня благотворительный концерт в пользу классических музыкантов с консерваторским образованием, - пояснил Моцарт, - с той целью, чтобы…

- Ты билеты принес? Не забыл? – прервал его Бах на полуфразе.

- Разумеется, как можно! У нас вообще контрамарки.

- А я про вас и не спрашиваю, я про новеньких говорю.

- Все в порядке, лучшие места.

- А все-таки ведь что за черти! – воскликнул господин Бах в сердцах. – Хоралы по нотам играют! Тьфу. И после этого еще называют себя музыкаааантами! А это все вы, с вашими правилами, - обратился он то ли к Моцарту, то ли к Шопену, то ли к обоим вместе. – Не разбираетесь вы ни в чем… - он махнул рукой. – Настоящее живое искусство не может существовать в рамках, оно преодолевает все границы, и никакие ноты ему не нужны. А нужен полет, и… как там это еще сказать… свобода, а, импровизация, вот! Импровизация, слышите?! А не то что - в ноты уткнуться и по клавишам попадать, - господин Бах никак не мог остановиться. – Боятся и шагу ступить самостоятельно! Об этом, помнится, в одной книге неплохо было однажды сказано. Что-то там о кумирах…

- Простите великодушно, но не всем порой хватает таланта сравниться с гением, - скромно заметил Моцарт.

- Чушь! Ерунда, никто от тебя этого и не требует.

Моцарт замолк, но по его лицу было видно, что он не имел в виду лично себя.

- Я с вами согласен, маэстро, - произнес неожиданно Шопен, до того не промолвивший ни слова. – Тот, кто не слышит музыки, не слышит ничего. Такие люди достойны сочувствия, но не осуждения.

- Глупости! Никто их не осуждает. Но не следует нарочно умерщвлять то, что пока еще живо. И я им это докажу!

При слове «умерщвлять» Моцарт невольно вздрогнул, и Шопен, заметив это, дружески похлопал его по руке.

- Не принимай так близко к сердцу, мой друг.

- Согласен. Тот яд я принял слишком близко к сердцу, - Моцарт захохотал.

- Не смешно, - осадил его Бах. - Пусть тебя убили, но твоя музыка осталась жить в веках. Я же умер, и вместе со мной похоронили и мою музыку! И ведь кто? Мои собственные дети! Расчистили себе дорожку, нечего сказать!

- Они полагали, что делают благое дело. Возможно, без этого Моцарт даже бы и не родился, не говоря уже обо всех остальных, - проговорил Шопен, спокойно и примирительно.

- Фредерик, милый друг! Ты всегда найдешь слова, чтобы утешить! - Моцарт снова расхохотался, и теперь с ним смеялся и маэстро.

- Ох-хо-хо! Мой милый мальчик, - обратился он к Шопену, когда приступ смеха отпустил маэстро. - Твоя скромность - это такой же великий дар, как и твоя музыка.

Словно нечаянно подслушанный, этот разговор заставил Веронию вспомнить Варнаву. И тогда ей показалось, что каким-то чудом ей удалось проникнуть в смысл его слов. Внезапно ей открылось, что, для того, чтобы понять другого человека, нужно сначала отрешиться от себя самого. А это совсем не так просто, как может показаться на первый взгляд. Для этого нужно иметь большое желание – именно понять. Если же такого желания нет, и собственная личность нам гораздо ценнее, тогда действительно наш удел – это молчание и одиночество.

Когда все вышли из хижины, чтобы отправиться на концерт, то увидели, что на улице давно стемнело, а весь лес засыпан мягким пушистым белым снегом.

- Как же мы пойдем?

- Легче легкого, - ответил Моцарт. – Мы поедем на лыжах. Это гораздо удобнее, чем тащиться пешком по колдобинам.

- Но у нас нет лыж, - в растерянности проговорила Верония.

А Констан вдруг сказал:

- Извини, мне пора.

От неожиданности она застыла на месте.

- Как?..

- Я больше не могу здесь оставаться, мне еще нужно успеть домой, - спокойно ответил Констан.

- Но куда же ты пойдешь? Кругом одни сугробы?

- Разве ты не видишь, что тут нет никакого снега? – проговорил он, наклонившись к ее уху.

Она посмотрела на него.

- Нет. Нет?

- Нет! Все это просто глупые фантазии. И это просто невозможно больше терпеть! Я ухожу.

- Тогда прощай, - ответила она, не в силах сдержать слез.

- Еще увидимся, непременно увидимся следующей осенью! - он махнул рукой и с этими словами быстро исчез в темноте.

Великие композиторы предпочли не задерживаться. Друг за другом они скользили на лыжах по заснеженному лесу, напевая хором «Турецкий марш», и вскоре Верония осталась совсем одна.

Когда стихли последние отзвуки их голосов, она все еще смотрела им вслед.

- Отчего вы не отправились вместе с ними? У вас ведь, кажется, лучшие места.

Она обернулась. Темный силуэт проявился, словно материализовавшись фрагментом тьмы, и отделившись от нее, будто каплей от целого моря. Это был Варнава.

- У меня нет лыж, - нашелся самый простой ответ.

- Лыжи за домом. А вы не знали?

- Нет.

- Послушайте, - перешел он снова на свой доверительный тон, - вы, конечно, можете оставаться здесь и дальше, но я вам не советую. Лучше будет вам тоже вернуться домой.

- Но как? Разве это возможно?

- Обиды можно простить, - ответил он туманно. – Но есть вещи, исправить которые гораздо сложнее, учтите.

Верония молча смотрела на него.

- Возможно, просто нужно какое-то время, - проговорила она растерянно, и слезы все еще блестели в ее печальных глазах.

- Нашу боль и беду не лечит время, время лишь стирает память. Но если память сильна, тогда время оказывается бессильно, - Варнава внимательно посмотрел на нее, и в его глазах блеснули огоньки ночных звезд. - Ваши лыжи за домом, - повторил он. - Поспешите!

Верония хотела спросить что-то еще, но он уже вновь растворился во тьме.