Рассказы

Выбор Кри

Академия никогда не была мне домом. Тюрьмой — да, камерой пыток — тоже да, местом, в которое не хочется возвращаться, — конечно, да. Чем угодно, только не домом. Однако я ощущаю странную тихую радость, когда снова вхожу в эти высокие чугунные ворота, шагаю по мощеной дорожке, смотрю на витражи и вижу, как солнце отражается от белоснежных стен. Шесть лет я жила вне этих стен. Шесть лет, в моем возрасте, — это очень долго, это чуть меньше чем четверть жизни. Это срок, за который воспоминания могут поблекнуть, и даже вовсе стереться из памяти, оставляя место надежде на лучшее. На двери моего нового кабинета написано: «Ласси Каури, психолог». Диплом, подтверждающий эту надпись прямо здесь, висит в рамочке на стене. Он еще совсем свежий, пахнет типографской краской и, немного, свободой. Рядом с ним — фото моей университетской группы, дальше пока пусто. Я не надеюсь заполнить голые стены воспоминаниями, я просто пытаюсь понять: как вышло, что я снова оказалась здесь?

Академия с первого взгляда похожа на обычную школу-интернат. Большое старое здание, высокий забор, с территории слышны детские голоса и смех. Я сама здесь училась целых три года, как и всякий у кого есть хотя бы намек на дар. Я даже умудрилась выйти из этих стен в большой мир не слишком явной калекой. Мне удалось выучиться в университете, получить профессию, успела я даже помечтать о светлом будущем. Совсем недолго, конечно. После вручения дипломов Академия получила меня обратно. Официальное письмо с приглашением на работу, в котором написано: «попытки побегов», «дети не справляются с нагрузкой», нужна помощь «специалиста, знакомого со спецификой». Вранье. Им наплевать на детей. На самом деле все гораздо проще: не в правилах Академии отпускать людей.

Я вернулась в начале осени. Уже неделя прошла, как начались занятия. Ариос встретил меня на вокзале, помог уложить вещи в машину, галантно открыл дверь. Ни сколько он не изменился за шесть лет, даже почти не повзрослел. По дороге он вводит меня в курс дела:

— Там сейчас всего сорок детей. На первом курсе семеро, на втором тринадцать. Остальные, сама понимаешь. Обстановка напряженная, так что работы у тебя будет много. Скучать не придется, — он так же деловит и собран, как я помню. Мы учились с ним вместе. На третьем курсе он был лучшим. Лучшим в теории, лучшим в практике. Он жаждал великой силы, но смог довольствоваться и жалкими крохами дара, данными природой.

— А ты чем сейчас занимаешься? — спрашиваю его.

Он отвечает с гордой улыбкой:

— Я руковожу. У меня уже шестеро в группе, представляешь?

Не вышло из него ни разрушителя, ни созидателя. Вышел, как видно, хороший администратор.

— Я за тебя рада, — говорю, потому что вижу, он этого ждет.

— А я за тебя, — улыбается он, но в улыбке нет радости, только усталость.

* * *

Если на тебе печать дара, ты обречен. В день твоего четырнадцатого дня рождения они придут. Люди из Академии. Твоим родителям расскажут о замечательной школе для таких одаренных ребят, как ты. Покажут бумаги, сертификаты, рекомендации. Твои родители согласятся. Они всегда соглашаются. Созидатели умеют убеждать.

Тебе, конечно же, расскажут правду, точнее ее часть. Скажут, что ты особенный, что станешь, возможно, великим магом, через несколько лет. Они так и говорят: великим магом. Они называют дар — магией. Так больше вероятности, что ты согласишься. Ты соглашаешься. Может, к тому времени уже замечал за собой странности, а если нет — тебя убедит демонстрация. Все, в итоге, оказываются за этими белыми стенами, в этих классах с витражными окнами, за этим высоким забором. Все, в итоге, понимают, насколько реальность далека от сказки.

Чтобы стать великим магом, будем называть это так, ты должен будешь сломаться. Изначально твой дар слаб и не имеет вектора. Ты — никто. Ты толком не можешь создать ничего, не можешь разрушить. Максимум, что ты можешь до слома — разбить и склеить чашку, зажечь спичку, заживить мелкую царапину. Многие не могут и этого. Слом случается в возрасте с четырнадцати до семнадцати, или не случается никогда, и ты остаешься никем навсегда. Некоторые слом не переживают. Чаще всего это разрушители, потому что их дар ярче, сильнее. Иногда, он разрывает носителя изнутри. Созидатели ломаются тихо, порой незаметно даже для себя. Вот ты — пустое место, и вот, в следующий миг, ты уже всемогущ. Все три года учебы в Академии тебя готовят к слому. Ты с первого дня изучаешь дар, его разновидности. Учат тебя и особым вербальным формулам, заклинаниям, чтобы дар направлять в нужное русло. Стихийный дар бесполезен и даже опасен, в отличие от того, что находится под контролем. Объясняют на длинных и нудных лекциях и организационные вопросы: чем занимаются за этими белыми стенами те, чей дар уже проявился в том или ином качестве, чем живут разрушители, чем созидатели. Их мир не ограничивается Академией. Ты учишься, запоминаешь, тренируешься, может быть, даже немного усиливаешь свой отзвук дара. И еще, ты постоянно ждешь. Каждый день, каждый час, каждую минуту: когда же, когда? Время идет, ты переходишь на второй курс, на третий. Твои друзья один за другим ломаются. Просто в один миг начинают светиться: красным или золотым, как повезет. В миг волнения, страха, радости, любого эмоционального стресса происходит слом, превращающий их из обычных людей в знающих. Красный цвет — яростный разрушитель, золотой — мудрый созидатель. Они идут дальше, а ты остаешься один. Мы с Ариосом остались вдвоем.

За это я ненавижу Академию. За постоянный надрыв, за ожидание, за напряжение, в котором находишься все три года, до самого выпуска. И при всём этом, ты здесь ничего не решаешь, только надеешься и ждешь, и нет конца твоему ожиданию.

* * *

Я уже почти шесть месяцев, как снова здесь. В самом конце февраля меня в коридоре останавливает бледная первокурсница, шепчет испуганно: «Там... бьют...». Мальчишки дерутся, на то они и мальчишки, тем более в Академии. Я вижу толпу, как только выхожу во двор. Мелькают лица и затылки, слышен гомон и шарканье ног. Драка. Третий курс. Когда же они успокоятся, спрашиваю себя, и сама себе отвечаю: эти — уже никогда.

Говорят, если не сломался до конца третьего курса, значит уже не сломаешься. Никогда не перейдешь на следующую ступень. В истории Академии было несколько случаев такого позднего слома, и все они не имели счастливого продолжения. Так что, если ты третьекурсник — то либо посредственность, либо находишься под постоянной угрозой страшных мучений, а то и смерти. Все эти ребята — еще совсем дети, им по шестнадцать-семнадцать лет. Все они знают о своей участи, но не мирятся с ней. Все что угодно, думают они, только бы не оказаться за бортом, и значит, готовы рисковать собственными жизнями, лишь бы разбудить дар. Отсюда постоянные драки, нарушение правил, а то и чего похуже. Совет знающих, что стоит во главе Академии, не обращает на это внимания, ограничиваясь только наблюдением. Это их дело — наблюдение, а я на такое смотреть не могу, поэтому бросаюсь в толпу агрессивных малолетних магов, разнимать драку, которая, кстати, уже закончилась.

Победитель в последний раз пинает поверженного врага в живот, подбирает рюкзак и уходит, окруженный толпой мальчишек и девчонок, галдящих и восхваляющих своего лидера. На секунду я вижу его лицо. В нем нет ничего: ни злобы, ни агрессии, только страшное разочарование: снова не вышло. Победа ему не в радость, и, кажется, что не в радость сама жизнь. Думаю, что не зря третий курс — бессменный рекордсмен по попыткам суицида. Эти дети получили какие-то крохи от того, что могли бы получить. Прямо на их глазах, товарищи по урокам и играм превращаются во всемогущих полубогов, одни из которых способны, всего только словом, разрушить весь мир, а другие, всего только словом, создать его заново. В таких условиях сложно радоваться хоть чему-то.

Подхожу к лежащему на земле мальчику. Третий курс. На окровавленном лице застыла гримаса боли, в глазах невыразимая усталость. Он — пария. На нем срывают зло более сильные однокурсники, и так будет до самого конца. Хорошо, если закончится после Академии. Наверняка, он мечтает об этом, считая дни и часы до выпуска. Рядом с ним на коленях стоит еще один. Первый курс. Имени не знаю, не довелось заглянуть в личное дело, но помню, что все называют его просто Кри.

Кри-добряк. Кри-всегда-готов-помочь. Кри-никогда-никого-не-обидит.

Полгода в Академии, а репутация уже гремит. Более очевидного созидателя мне встречать не приходилось. Хотя, у природы на все свои планы.

— Давай-ка ему поможем, — говорю.

Кри успел подлечить мальчишке рану на скуле. Кое-как, конечно, в силу своих скромных возможностей, но я бы и так не смогла. Мы поднимаем беднягу и ведем его в лазарет. Сдаем медсестре с рук на руки.

— Три дня, как выписался, — вздыхает Кри.

— Часто его бьют? — спрашиваю я, хотя и так знаю ответ. Конечно, часто. И Кри кивает, подтверждая мои догадки:

— Постоянно. Я стараюсь помочь. Им всем помочь. Пока не очень хорошо получается, — в его голосе беспокойство.

— Может потом станет проще?

Я — чужой человек, это не странно, что он на меня смотрит с сомнением. Я — старше, потому и недоверие его мне понятно. Я одного понять не могу, откуда в нем столько сострадания. И почему, спустя целых шесть месяцев в Академии, оно все еще с ним.

— Надеюсь, что до третьего курса уже определюсь, — вдруг говорит он. — Не хочу стать, как они.

Я киваю:

— Хочешь чай? И пирог? У меня есть.

— Да, спасибо.

По нему видно, что на мой счет он выводы уже сделал. Не знаю, что он там себе надумал, но в кабинет со мной идет. Пьет чай, и даже немного рассказывает о себе:

— Я жил с бабушкой, когда за мной пришли. Сразу поверил, потому что кое-что уже умел. Бабушке спину немного лечил, как мог. Головную боль снимал. К нам все ее подружки-старушки приходили лечиться. Я уставал, конечно, сильно, но никогда не отказывал. Меня Ариос встретил у подъезда однажды. Поговорили. Он пригласил в Академию. Я согласился. Сейчас бы, конечно, отказался, но назад-то пути нет уже.

— Назад пути нет, — эхом повторяю я.

Не могу на него насмотреться. Кри — очень красивый мальчик. Глаза черные, будто угли, волосы темные, давно не стриженые, вьются мелким бесом, а еще из него, кажется, льется свет. Даже мой кабинет, холодный и сырой, становится уютнее, когда в нем Кри, на минуту перестаю себя чувствовать, как в тюрьме. Этот мальчик — крохотный кусочек свободы. Я немного мечтаю о том, как у него все сбудется.

Мечты мечтами, но не могу удержаться и, когда он уходит, проверяю его место, не осталось ли следов. Нахожу волосок. Не имею на это права, но все же проверяю Кри на вектор, а потом долго сижу, уставившись в одну точку, не замечая, как по щекам текут ручейки слез. Вот тебе и магия. Вот тебе и выбор.

Волосок с головы Кри лежит передо мной и светится красным.

* * *

— Как работа? — интересуется Ариос.

— Хорошо, — говорю я, пожимаю плечами.

Март. Мы обедаем в ресторане недалеко от Академии. Инициатива Ариоса, я бы обошлась письменным отчетом. Он теперь мое руководство, от приглашения руководства не отказываются. Он за обе щеки уминает огромный стейк, запивая вином, мне же совсем не хочется есть.

— Как здоровье? — снова спрашивает он. Слышу издевку в его словах, но, возможно, мне кажется. Я к Ариосу отношусь с предубеждением с некоторых пор, сама не знаю почему.

— И здоровье хорошо, — улыбаюсь. Ариос кивает, ему надоело играть словами, пора переходить к делу:

— Что там у вас с этим мальчиком? Кри?

Я знаю, что у Ариоса всюду глаза и уши. Я знаю, что любые мои отношения со студентами не остаются без внимания. Я все это знаю, и знала до этого, но Ариоса ненавижу сейчас. Просто за то, что он произнес это имя.

Мы с Кри — друзья, знаете ли. Мы говорим обо всем, смеемся. Я угощаю его вкусностями, которых в Академии днем с огнем не сыщешь. Иногда он заходит ко мне в кабинет, но большую часть времени мы проводим на крыше главного здания. У Кри там любимое место, и не удивительно: вид с крыши открывается отличный.

— Вот мой дом, — говорит он и показывает на серую блочную пятиэтажку на горизонте. Тушуется на секунду, и поправляется: — Был мой дом, до Академии.

Мне с ним хорошо. Я молчу о результатах теста, тем более что проводить его не имела права. Я надеюсь на то, что тест — ошибка, иногда ведь бывают неверные результаты, или неоднозначные. Я стараюсь не думать о том, каким ярко-красным был свет. Куда уж однозначнее?

— У нас с ним все хорошо, Ариос, — я прячу злость под маской равнодушия. — Он — хороший мальчик.

— Не привязывайся к нему, Каури, — говорит Ариос, и я понимаю — он знает. Знает о шутке, которую с Кри готовится сыграть злая судьба.

— Думаешь, не стоит?

— Мальчик — разрушитель, Каури. Знаешь ты это, или нет, но сломается он очень скоро. Ты же успела почувствовать, сколько в нем силы? Это сложно не почувствовать. И он — мой. Хочу его в свою группу.

Вот почему мы не в здании Академии. Там полно хитрых детей, которых так и тянет подслушать, о чем говорят учителя. Там таким разговорам места нет. Ни один из них не должен знать свою судьбу, не должен знать, каким боком повернется к нему его дар, и повернется ли вообще.

— Зачем ты говоришь это мне? — спрашиваю, а сама мечтаю вцепиться Ариосу в надменную бледную физиономию.

— Затем, чтобы ты была осторожнее. Не привязывайся к мальчику, Каури, прошу тебя. Будет лучше, если во время слома он окажется один. Ему не нужны друзья.

— Друзья нужны всем, — так я ответила бы, если бы была чуть смелее. Ариос это знает и смотрит внимательно, но я опускаю глаза, молчу.

— Хорошо, — подытоживает он, — надеюсь, мы друг друга поняли.

И уходит.

* * *

Кри теперь знает. Я сама все рассказываю ему там же, на крыше. Рассказываю о том, кем он станет, если сломается. Спрашиваю, знает ли он, чем занимаются разрушители. Он знает, конечно же, и тотчас решает не допустить слома. Так можно. Прецеденты были. Слом происходит в момент эмоционального всплеска, значит просто не нужно этого всплеска допустить. Но Кри, при всей его силе, при всей его эмоциональности, может сломаться в любой момент.

— Зачем быть сильным, если можешь причинять только боль? — спрашивает он меня. Я не знаю, что ответить.

Вдруг осознаю, что не знаю даже результатов своего собственного теста. Теперь он уже потерян навсегда, после восемнадцати тест не провести.

Мне нечего ответить Кри, но он и не ждет. Он определился. Он не станет разрушителем.

— Главное теперь, не нервничать, так? — он снова говорит не со мной, но я все же отвечаю:

— Так. Сможешь?

— Ласси, держать эмоции в узде, чтобы не пришлось убивать людей? Как ты думаешь?

— Сможешь, конечно.

Он кивает, прикрывает глаза и тихо-тихо говорит:

— Спасибо!

Мне кажется, я люблю его. Мне кажется, он не совсем человек. Он — покой, уверенность. Он — мальчишка, у которого в глазах боль за всех нас, он — мой свет, моя надежда. Я пойду за ним на край света, и прыгну за край, если он попросит. На ум мне приходит еще один мальчик, за которым шли люди, и которого они же потом и предали. Вздыхаю. Кри смотрит вдаль, на дом, в котором он жил со своей бабушкой. Жива ли она сейчас? Знает ли, кого вырастила и какая ему уготована участь? Смотрит ли она в окно на шпиль Академии, думая о своем внуке? У меня нет ответов.

— Думаешь, это мой выбор? — на этот раз Кри спрашивает именно меня.

— Только твой, — отвечаю. Лгу, не моргнув глазом, а сама беззвучно молюсь тому, другому. Мне кажется, он поймет, и поможет.

* * *

— В конце этого учебного года, если вам будет угодно, можете нас покинуть, — говорит мне директор Академии. Он равнодушен. Ему все равно, останусь я, или уйду, а вот Ариос, который тоже здесь, не находит себе места от беспокойства. Он ждет моего ответа вот прямо сейчас, хочет удостовериться, что я больше не буду ему мешать.

— Я приму это к сведению, господин директор, — отвечаю, как можно уважительнее. Вижу, краем глаза, как дергается у Ариоса уголок губ, как хмурит он свои светлые брови. Гадаю, рассказал ли он директору истинную причину своего недовольства.

Ариос — мой ровесник, а вот директору, насколько я знаю, лет сто семьдесят, или около того. Знающие живут долго. Он — созидатель, говорят, самый сильный из ныне живущих. Говорят, что он мудр и справедлив, но я вижу перед собой только усталого мужчину средних лет, лысеющего, нечисто выбритого, в мятом костюме. Ни мудрости, ни справедливости, только полное безразличие. Может быть, мне с моим недалеким умом не понять истинного величия, а может, и нет его.

Не пойму, почему вместо того, чтобы лечить раненых и оживлять убитых, вместо того, чтобы строить дома, восстанавливать города после катастроф и предотвращать эти самые катастрофы, он сидит здесь, за этим столом и не делает ничего.

— Господин директор, позвольте вопрос? — слышу свой голос.

Он кивает, и я спрашиваю, пока не закончилась смелость:

— Какие у вас планы на Кри?

У него глаза темно-зеленые, как болото, и совершенно пустые. Они фокусируются на мне, а Ариос вздыхает так громко, что, кажется, слышно его и вне кабинета. На минуту, после этого вздоха, воцаряется тишина. Директор смотрит на меня своими пустыми глазами очень долго. Так долго, что я решаю, будто он решил вовсе не отвечать, но он все-таки начинает говорить:

— Вам известна нынешняя ситуация в мире, госпожа Каури? Известно ли вам о конфликтах, которые разворачиваются на востоке, и на западе. И совсем недалеко от наших границ?

— В Академии нет телевидения, но я читаю новости в газетах, — сообщаю ему, не понимая, к чему он ведет.

— Это хорошо, что вы следите за новостями. В этом случае, вы, наверняка знаете, что во всех этих конфликтах гибнут люди. И простые, не отмеченные даром, и выпускники Академий, таких, как наша. И нашей, конечно, тоже. Ваш коллега, — он кивает на Ариоса, — скоро отправится со своей группой в самую гущу одного из таких конфликтов. Естественно, в миротворческих целях. Естественно, чтобы восторжествовала справедливость.

Я не ослышалась? Ариоса отправляют на войну? Куда? Зачем? Причем здесь Кри? Конечно же, Кри еще как причем. Словно читая по моему лицу, директор продолжает говорить:

— Этот ваш Кри обладает таким потенциалом, что его одного можно выставлять против армии. Вы же знаете, одного заклинания мало. Разрушитель, творящий его, должен быть очень силен. Юноша, судя по нашим прогнозам, сильнейший разрушитель за последние несколько веков. Только подумайте, как он сможет помочь своей стране. И многим другим.

— Он пойдет убивать? — шепчу я.

— Он пойдет не убивать, моя дорогая, — улыбается директор, — он пойдет истреблять. Рубить жизнь под корень и посыпать землю солью, если понадобится. Он рожден для этого, и это он будет делать.

— Он же не сможет с этим жить...

Я бросаю взгляд на Ариоса в поиске хоть какого-то сочувствия, но натыкаюсь на стену из страха и злобы. Для него Кри — просто шанс. Ариосу слишком дорого достался его успех, кажется, он обменял на него свою человечность.

— Ему вовсе не нужно жить с этим, — как сквозь вату слышу голос директора, — выполнив свою миссию, он будет волен умереть.

* * *

В панике собираю вещи. Одежда летит в чемодан, благо у меня ее не так много. Диплом, бумаги, записи, всё туда же. Хотелось бежать налегке и, как можно скорее, но дальше мне тоже как-то нужно будет жить. Ничего не вижу из-за застилающих глаза слез, медлить нельзя. Я ухожу. Не в конце года, не через месяц, а прямо сейчас. Пусть попробуют меня остановить. Я — никто, я не могу противостоять Академии. Они сожрут меня, сломают, сомнут и выкинут, как делают это с десятками и сотнями таких же, как я, пустых мест. Мы все ничего не стоим, мы — просто пешки. Я знала все и раньше, точнее догадывалась. Вот мне сказали прямо, каждый из нас, не важно, знающий он или нет, не более чем инструмент в руках Совета, в руках тех, кто стоит у власти. Я — пустое место, но не могу молча наблюдать за тем, как они ломают Кри, заставляя его обращать свой дар в боль и смерть, и потому трусливо сбегаю, если честно, даже не собираясь прощаться.

В дверь стучат. Знаю, кто это, но открывать не собираюсь. Если понадобится — вылезу в окно, только бы не встречаться с ним. Я его предаю, оставляю на растерзание, и не хочу видеть в его глазах милосердное понимание и прощение. Не достойна. Пусть он меня ненавидит.

— Я знаю, что ты там, — раздается из-за двери.

Замираю.

— Ласси, поговори со мной, — просит Кри, — пожалуйста.

Вещи уже собраны. Все уместилось в один чемодан, вполне подъемный. Бросаю взгляд на окно: первый этаж — не высоко. Глупо как-то, через окно бежать. Иду открывать дверь.

— Думал, ты меня бросишь, — с облегчением говорит Кри.

— Правильно думал, извини. Мне нужно уходить.

Он молчит, его губы дрожат. Смотрит на меня, словно я ему сердце вырываю и, наверное, так оно и есть. Задним умом все еще понимаю, что нельзя мне его волновать, но дороги назад уже нет. Я ничего не изменю. Если понадобится, Совет отдаст распоряжение, и Кри будут пытать, пока он не сломается.

— Я ухожу, Кри. Мы хорошо проводили время, мечтали, но теперь хватит. Пора возвращаться в реальный мир. У меня своя задача, у тебя своя, — стараюсь говорить спокойно, даже деловито, как с ребенком.

— Это предательство, — произносит он каким-то незнакомым скрипучим голосом.

— Называй, как хочешь...

Никогда не присутствовала при сломе, удавалось этого избежать, поэтому не сразу понимаю, что происходит. Лицо Кри на мгновение кривится, на нем проступает страх, детская беспомощность и, как больно видеть это, обида. Он отступает на шаг, всхлипывает, и я почти могу разобрать едва слышное:

— Не хочу...

Началось. Его кожа светится красным, как раскаленный металл, и свет этот с каждым мигом становится ярче и ярче, пока не заполняет все вокруг. Это уже не Кри передо мной. Это — разрушитель, которого я оскорбила, обидела, предала. И этот разрушитель в ярости.

— Я верил тебе, — кричит он и его слова звучат, как набат.

Воздух раскаляется. Еще немного и я сама сгорю в этом жаре.

— Я верил тебе, а ты меня предала, — он подходит ближе.

Стены и пол дрожат, словно во время землетрясения. Дальше по коридору я слышу удивленные и испуганные возгласы, звук удаляющихся шагов. Они бегут, и я бы убежала, не стой между мной и свободой разъяренный Кри. Звон стекла — это окна не выдержали. Скрежет — это неведомая сила вырывает двери из проемов.

— Ненавижу тебя, — цедит он сквозь зубы. Меня тащит по коридору и, за секунду до того, как мой разум погружается во тьму, я вижу... он плачет.

* * *

Я прихожу в себя и первая моя мысль о Кри, и потом только, о том, что мне больно. Я трогаю лицо, и пальцы окрашиваются алым. Осматриваюсь. Коридор, к которому я так привыкла за последние месяцы, не узнать. Двери в классные комнаты выбиты или вырваны, вместе с коробками, пол усыпан обломками, стены, все в щербинах содранной краски, кое-где проломаны насквозь. Через одну такую дыру я вижу, как на улице идет дождь. Весна.

Я сижу, привалившись к стене, прямо там, куда меня отбросил меня Кри. Больше рядом никого не видно, так что пытаюсь утешиться тем, что пока я отвлекала его, остальные успели сбежать. Хоть какая-то польза от меня, если так. Нужно вставать. Кое-как переваливаюсь на бок, становлюсь на четвереньки и пытаюсь встать. Получается не с первого раза. Пока встаю, инспектирую свое состояние: два или три ребра сломано, кажется выбито плечо, ноги в порядке, если не считать огромной щепки засевшей в икре. Даже вынимать ее не хочется, а то все здесь залью кровью. Ее и так из ссадины на лбу вытекло маленькое море. Идти могу, не быстро и только держась за стену, но могу. Это удивительно, но мне не так плохо, как могло бы быть. На самом деле, с каждым шагом, по мере того, как в моем немного затуманенном разуме формируется идея, мне становится все лучше и лучше. Может быть не физически, но морально — это точно.

Я ищу Кри. Не знаю, здесь ли он, или, может, знающие его уже забрали, сколько прошло времени с момента его слома, захочет ли он меня слушать или просто еще раз приложит о стену. А если и выслушает, то поверит ли? Я не могу ответить на этот вопрос, но продолжаю идти по коридору, заглядывать в классы и искать моего друга. Знает ли он, что я все еще его друг? И друг ли я ему? Я не могу думать, я не знаю, что скажу ему, когда увижу, но все равно ищу его. И нахожу. Нахожу не сразу, а к тому моменту, когда почти выбиваюсь из сил. Лестницы в моем нынешнем состоянии — это не лучшая идея, но я преодолеваю их все, до самого верха, и выхожу на крышу. Кри там, на своем любимом месте, сидит, привалившись спиной к вентиляционной трубе. У него закрыты глаза, лицо перепачкано пылью, и кровью. Я останавливаюсь в десяти шагах от того места, где он сидит, инстинкт самосохранения никто не отменял и я изо всех сил надеюсь, что он хотя бы не сбросит меня с крыши.

— Кри, — зову тихонечко. Голос у меня тонкий, испуганный и противно-заискивающий. — Кри, можно мне сказать?

Он не открывает глаз, не поворачивает голову, только сжимает и разжимает кулаки. Мне очень страшно.

— Кри, это моя вина, — пробую я еще раз. — Я испугалась. Я не оправдываюсь, не думай. Ты не плохой. Это все — моя вина.

— И моя, тоже, — говорит он хрипло. Смотрит на меня, и я вижу в его глазах такую боль, что все мои раны вдруг перестают мне казаться хоть сколько-нибудь достойными внимания.

— Ты не виноват, Кри, — я делаю шаг вперед, подбираюсь ближе, а у самой дрожь по всему телу. Я боюсь его. — Ты не виноват. Это мы виноваты. Я и Ариос, и Академия, и Совет. Больше всего, конечно, я. Я тебя предала, Кри.

Он смотрит на меня, не моргая, не отрывая взгляда, не шевелясь. Хотя нет, я вижу — он шевелит губами, говорит что-то совсем беззвучно, я не слышу ни слова, а по губам читать не умею. Делаю еще шаг вперед, и еще один, а потом Кри встает. Стремительным рывком поднимается на ноги и я, даже не успев испугаться, вдруг понимаю, что смотрит он уже не на меня, а куда-то мне за спину. Оборачиваюсь. Ариос. С ним еще пятеро из его группы. Ни с кем не знакома, но знаю — все они разрушители.

— Здравствуй, Кри, — приветливо кивает ему Ариос.

Мне здесь не место, при этом разговоре, если он перерастет в драку, мне не выжить. Я знаю это и все равно остаюсь стоять между ними и Кри. Воздух сгущается вокруг нас, несмотря на то, что вне крыши все еще идет дождь, вдруг становится очень сухо и очень жарко.

— Хорошая работа, Кри, — продолжает Ариос. Он — сама доброжелательность, улыбка, открытые ладони. — Видишь, как у тебя замечательно все получается? Разве это не упоительно, чувствовать всю эту силу? Чувствовать, что мы можешь все, что твоей душе угодно. И никто тебе не указ.

Я не выдерживаю и хмыкаю. Нервы, наверное. Уж кому-кому, а Ариосу не дано знать, что это за сила. Он, в свое время так и не сломался. Оказался одинаково не способен ни к созиданию, ни к разрушению. Так и остался, на долгие десятки лет своей пропитанной интригами жизни, обыкновенной посредственностью. В ответ на мой смешок получаю уничижительный взгляд и, в который раз, радуюсь тому, что Ариос — никто. Такие люди, как он, не должны получать силу. Хорошего от этого не будет ничего, и никому.

— Мне никто не указ? — хмурится Кри. Он наклоняет голову, переводя озадаченный взгляд с Ариоса на меня, с меня на каждого из разрушителей. Время и мне вступать. Я уже многого не исправлю, но могу хотя бы попытаться.

— Никто не указ, — своим тоненьким испуганным голоском говорю ему. — Никто не решает, кем тебе быть и, что тебе делать, Кри. Никто тебя не сможет заставить. Прости меня, мальчик, за то, что я тебя обманула.

Кри смотрит на меня с малой толикой любопытства, как на забавное насекомое. Я понимаю, что несу пафосный бред. Понимаю, что права не имею давать ему советы, зато он имеет полное право меня не слушать. Неожиданно мне помогает Ариос:

— Заткнись, — шипит он. — Заткнись, пока я тебя не заткнул.

Взгляд Кри мечется между нами и останавливается на мне. Он медленно кивает, словно говоря: «Продолжай!».

— Не слушай ее Кри, она же просто человек. Откуда ей знать?

— Молчи, — шепчет Кри, и Ариос замолкает. По его испуганному лицу видно, что делает он это не по своей воле.

— Кри, перестань, — говорю я. — Не делай этого. Не будь тем, кем они тебя хотят видеть. Это твой выбор и только твой. Давай, Кри, вспомни, кем ты хотел стать. Разве так ты хотел жить? Ты никого не должен слушать!

Кри устало кивает, на секунду прикрывает глаза, и за моей спиной Ариос заходится надрывным кашлем, слышна грязная брань, и:

— Заткните её!

Это он обо мне.

Я не поворачиваюсь, я знаю, что и в спину ударить они могут совершенно легко. Кто я им? Наемный работник, челядь, просто человек, но это мне не важно. Я понимаю, что, уже выходя на эту крышу, знала, чем именно все кончится, и даже когда-то успела с этим смириться. Спасти Кри, вот то, что я должна сделать перед тем, как умру.

* * *

Я смотрю ему в глаза и пытаюсь вложить в этот взгляд всю мою любовь к нему, и к этому миру в целом. Я в последний момент одним только взглядом пытаюсь вымолить у него прощение. Чувствую толчок в спину и понимаю, что ноги меня больше не держат. Не могу двинуться, не могу даже руки подставить и падаю, утыкаясь лицом в горячую крышу. Мне плохо видно, что происходит вокруг, и поменять положение я тоже не могу. Остается только неподвижно лежать и надеяться на лучшее. Это не намного милосерднее, чем смерть. Смерть будет позже, в этом я уверена. Мне не простят вмешательства в дела Совета. Слышу голос Кри:

— Что вы с ней сделали?

— О, она просто обездвижена. Пока что, — отвечает Ариос и понимаю, что снова подвела своего друга. Они используют меня, как орудие, чтобы заставить Кри действовать так, как нужно им. Ариос понял то, что никак не могла понять я. Как бы это не выражалось, Кри не защищается, он защищает. В данный момент, он будет защищать меня, и попадется на их удочку, а не смогу этому помешать.

— Тебе пора понять, Кри, что не все и не всегда получается так, как тебе хочется. Ты хотел созидать, а природа решила, что ты — разрушитель. Ты доверился ей, — пинок в сломанные ребра я прекрасно чувствую, — а она тебя предала. Ты хочешь избавиться от меня, но сделать это можешь, только поступив так, как я хочу, чтобы ты поступил. В это вся суть, Кри. Ты не свободен. Никто не свободен. Смирись, это сильнее тебя. Это сильнее любого из нас. Просто прими это.

Кри молчит. Я знаю, что он обдумывает слова Ариоса и, возможно, его мятущийся разум уже видит призрак логики в этой бессовестной лжи. Я не могу плакать, и даже злиться у меня не остается сил. Не остается даже надежды, я почти отчаиваюсь, когда слышу, голос Кри. Он говорит:

— Нет!

А потом мир вокруг меня тонет в золотом свете.

Тени

Скулли говорил:

— Пустыня убивает быстро. Ты и моргнуть не успеешь, как твои косточки обглодают песчаные собаки.

Еще он говорил:

— Бежать нужно на север. Всего пять дней пути, и ты уже на перевале через Красную гряду, а оттуда половина мира видна, как на ладони. Хочешь в леса, хочешь к океану двигайся. Можно и в город, если есть такая нужда. Главное держать бак полным и не валять дурака в дороге.

И последнее, то, что Скулли повторял чаще всего:

— Следи за тенью, парень. Всегда следи за тенью.

* * *

Когда сквозь плотную пелену «белого шума» вдруг пробились обрывки слов, Кейл не мог поверить своим ушам. Он застыл посреди гостиной, с кружкой обжигающе горячего кофе в руках, и уставился на радиоприемник.

— Эй, Скулли, слышишь это? — спросил он.

— Слышу, не глухой, — пробурчал Скулли в ответ.

После этого они оба надолго замолчали, прислушиваясь, пытаясь разобрать слова и фразы среди помех. Первым сдался Кейл:

— Черта-с-два тут что разберешь! — сказал он.

— Помалкивай-ка! — прикрикнул на него Скулли, и в доме на несколько часов воцарилась тишина, нарушаемая только шумом ветра в трубах и шипением радио.

В конце концов, устав прислушиваться, Кейл уснул там же в гостиной, на протертом жестком диване, не снимая ботинок, а утром, едва он открыл глаза, Скулли мрачно сказал ему:

— Тебе пора.

— Это было то самое? То, чего ты ждал? — спросил Кейл.

Скулли кивнул на приемник:

— Послушай сам.

Кейл слушал помехи почти час, пока вдруг мужской голос с кристальной ясностью не произнес, так громко и четко, словно его обладатель находился прямо рядом с Кейлом:

— Это конец! Бегите! Купол отключается, солнце движется с юга на север, оно уже почти достигло Осиного камня!

— Осиный камень всего в трех днях пути отсюда, — забеспокоился Кейл. — Как быстро оно движется? Сколько у меня времени?

Скулли пожал плечами:

— На твоем месте я бы поторопился.

Кейл особенно тщательно умылся из бочки с дождевой водой. Заправил скутер и наполнил топливом запасные канистры, сложил в рюкзак вещи.

— Не забудь воду, — напомнил Скулли. — В пустыне без воды ты и дня не протянешь.

И Кейл налил во фляги воды из фильтра.

После того, как все приготовления были завершены, он в последний раз обошел ферму, на которой прожил всю свою жизнь (по крайней мере, ту часть жизни, которую помнил). Он постоял на крыльце, осматриваясь и вдыхая родной запах, обошел комнаты, большая часть которых была необитаема уже много лет, зашел на могилу на заднем дворе и немного постоял там, не зная, стоит ли прощаться с лежащим в ней человеком.

— Хватит тянуть, — подгонял его Скулли. — Тебе нужно выехать как можно скорее.

Кейл кивнул и вернулся во двор, где стоял готовый к долгому путешествию скутер.

— Я буду скучать? — спросил он.

— Ты — ребенок,- ответил Скулли. — Ты очень быстро все забудешь.

Кейл выехал на дорогу.

* * *

Когда-то давно, как рассказывал Скулли, пустыня не была пустыней. На многие мили вокруг простирались обширные поля кукурузы, пшеницы и подсолнечника. Маленькие города и фермы, которые сейчас, словно призраки, пустыми стояли вдоль дороги, были наполнены людьми и шумом. Скутеры и автомобили сновали по шоссе туда и обратно, днем и ночью. Бесконечные колонны грузовиков проходили здесь, вывозя цистерны подсолнечного и кукурузного масла, и тонны пшеничного зерна. Все это было возможно, потому что купол, защищающий эту местность от ставшего слишком горячим для планеты солнца, работал как нужно. Местные жители платили особый налог на купол, чтобы инженеры и техники, приезжающие из городов, поддерживали его в рабочем состоянии. А потом все закончилось. Поток грузовиков иссяк. Больше никто не покупал у фермеров пшеницу и масло. Говорили, что ученые в городах научились производить пищу из ничего в своих лабораториях. В бескрайних полях отпала нужда. У людей заканчивались деньги, кто-то переезжал в поисках лучшей жизни, кто-то остался, потому что не знал куда податься. Инженеры и техники покинули свои рабочие места. Купол был брошен на произвол судьбы, и постепенно защита, которую он давал, ослабла. Так родилась пустыня. Солнце выжгло поля, оставив после себя только твердую, как камень, земляную корку, на которой уже ничего не могло вырасти. Все знали, что рано или поздно купол отключится вовсе, и тогда в пустыне больше не будет места людям. Так и произошло.

Сколько Кейл помнил себя, Скулли ждал этого. Именно поэтому радио всегда оставалось включенным. Сколько Кейл помнил себя, Скулли готовил его к бегству. И вот, настало время бежать. Проезжая по пустой, прямой, как стрела, дороге, милю за милей, удаляясь от родного дома все дальше и дальше, Кейл чувствовал все четче, что он покидает единственное место в целом мире, где ему было хорошо.

Будь у него в доме зеркало, глядя в него, он увидел бы невысокого парнишку, загорелого до черноты, с копной выбеленных солнцем волос и яркими синими глазами. Он увидел бы чумазое лицо, исцарапанное и немного усталое, на котором с каждым днем всё ярче и ярче, проступали ожидание неизбежного и страх, панический страх перед будущим. Но зеркала у него не было, а в бочке с дождевой водой многого не разглядишь, поэтому Кейл не видел своего страха, а лишь чувствовал его каждый миг, где-то глубоко внутри.

Скулли научил его всему, что Кейл знал. Скулли всегда был рядом с ним. Но сейчас, на этой дороге, жизнь Кайла была только в его собственных руках.

* * *

Он подъехал к заброшенной автозаправке, когда день уже начал клониться к завершению. В резервуарах здесь нашлось достаточно топлива, чтобы пополнить запасы, а в магазине ему удалось найти немного питьевой воды в пластиковых бутылках и консервы на ужин. Всю ночь он просидел там, в полудреме, слушая, как ветер играет на подвешенных над входом медных трубках. Утром же, едва рассвело, Кейл снова двинулся в путь. На горизонте уже виднелись пики Красной гряды, и он рассчитывал, что преодолеет этот путь быстрее, чем рассчитывал. Ближе к полудню Скулли сказал ему:

— Остановись.

Кейл остановился.

— Оглянись назад.

Кейл оглянулся, и у него защемило сердце. На юге, там, откуда он приехал, столб черного дыма поднимался от горизонта в небо.

— Солнце уже на ферме, — сказал Кейл, и вдруг из его глаз потекли слезы.

— Точно. Ферма горит. Солнце движется гораздо быстрее, чем мы предполагали. Тебе следует поторопиться, если не хочешь поджариться прямо здесь.

Кейл посмотрел на Скулли и подумал, что может и не стоило уезжать с фермы. Не обязательно убегать. В смерти нет ничего особенного, если задуматься. Смерть делает тебя неуязвимым, тебе больше ничего не нужно бояться. Ты можешь и без скутера передвигаться на любые расстояния, не нуждаясь в отдыхе и пище, ты не чувствуешь боли, не чувствуешь этого всепоглощающего ужаса перед будущим. Скулли прочел по его лицу, все, о чем думал Кейл.

— Посмотри на свою тень, мальчик, — сказал он.

Кейл опустил глаза на дорогу. Его тень, слившаяся с тенью скутера, черным пятном лежала на асфальте.

— А теперь, посмотри на мою, — продолжил Скулли.

— У тебя нет тени, Скулли, — возразил Кейл.

— Точно. А знаешь, почему?

Кейл пожал плечами. Он не знал, да и не хотел знать. Разве тень такая уж высокая плата за жизнь без боли и страха, думал он.

— Меня нет, Кейл, — сказал Скулли. — Меня нет в этом мире, поэтому свет свободно проходит сквозь меня.

— Но я вижу тебя, и говорю с тобой. Значит, ты есть, разве не так? — удивился Кейл.

— Я — только эхо. Я сам — только тень. Ты не можешь коснуться меня, а я не могу коснуться тебя. Я не могу коснуться этого мира и изменить его, а ты можешь. Потому что ты есть, а меня нет. Понимаешь? Я не чувствую боли, но не чувствую и тепла, и ласки. Я не чувствую запаха и вкуса. Я не могу чувствовать этот мир. Ты можешь. И ты должен ехать вперед, чтобы остаться живым, чтобы сохранить свою тень. Чтобы чувствовать мир и, может быть, изменить его.

— Разве, помогая мне, ты не изменяешь мир? — спросил Кейл.

Скулли усмехнулся. Не часто Кейл видел улыбку, пусть даже такую, на его скуластом смуглом лице. Он ждал ответа, но Скулли так и не дал его. Только махнул рукой, заставляя Кейла ехать дальше. И Кейл поехал.

* * *

Он ехал остаток дня, и ночь, останавливаясь лишь для того, чтобы долить бензина в бак, выпить несколько глотков воды и смочить лицо. Он устал и несколько раз едва не уснул прямо во время движения, но Скулли неизменно будил его и подгонял ехать быстрее. На исходе ночи за спиной Кейла раздался взрыв, это солнце достигло заправки и подожгло остатки топлива в цистернах. Взрыв был настолько силен, что дорога качнулась под колесами скутера и, не справившись с управлением, Кейл упал на горячий асфальт.

— Вставай, там впереди нужна твоя помощь, — мрачно сказал Скулли, и Кейл встал, и пошел по обочине.

Перевернутый автобус темным пятном выделялся на фоне серого неба. Рядом с ним Кейл увидел мальчика, держащего сверток с младенцем.

— Что случилось? — спросил Кейл.

— Наш автобус перевернулся, — ответил мальчик. Он был очень напуган, и смотрел на Кейла со страхом и удивлением.

— Где ваш водитель, — снова спросил Кейл.

— Мама была за рулем. Этот взрыв, ты слышал? Он напугал ее, и она не справилась. Мы с Джоан не пострадали. Мама так надеялась, что мы сможем доехать до перевала. А теперь, все, конец.

Кейл кивнул:

— Я потерял свой скутер. Тоже из-за взрыва. Мы должны идти вперед. Может, и не успеем, так хоть попытаемся. Как тебя зовут? — обратился он к мальчику.

— Джейк, — ответил мальчик, — а это — Джоан. Она моя сестра.

— Не волнуйся, Джейк, мы успеем, — Кейл постарался его успокоить. — Идем!

* * *

Кейл вспоминал, как Скулли вернулся в дом через несколько дней после того, как он, Кейл, его похоронил. Никогда он не забудет, какой твердой была земля, как жгло его спину беспощадное солнце, как слезы, будто кислота, выедали ему глаза, пока он слабыми детскими руками копал могилу для своего единственного друга. Скулли не был Кейлу отцом или братом, но вырастил его после того, как нашел еще совсем маленьким в пустыне. Кейл этого не помнил, но помнил, как добр к нему был Скулли, и этого было достаточно.

В день своего возвращения, Скулли вошел в гостиную и приблизился к дивану, на котором, уже едва дыша, лежал Кейл. Несколько дней он не ел и не пил, потому что так боялся быть один, что решил умереть, только бы избавиться от этого страха.

— Я не для того тебя подбирал, чтобы ты вот так сдался, — сказал Скулли.

Кейлу пришлось жить дальше, и помощи ему ждать было неоткуда. Он научился возделывать маленький огород, на котором мало что росло. Научился ездить на скутере, который едва мог поднять, и чинить его, когда тот ломался. Он понемногу продавал вещи Скулли, которые были на ферме, чтобы купить бензин и еду. Он ремонтировал дом и сарай, и поливалки для огорода, и лечил себя сам, когда случалось заболеть. И Скулли снова был с ним.

Кейл не спрашивал, почему его друг вернулся. Такое случалось, время от времени, он знал об этом из немногих книг и подшивок старых газет, которые нашел в подвале. Он слушался Скулли и не перечил ему. Он не видел разницы между тем временем, когда Скулли был жив, и тем, когда он умер, а Скулли ему ничего не рассказывал. Он говорил только:

— Пустыня убивает быстро.

И:

— Следи за своей тенью, парень.

И Кейл опасался пустыни и следил за тенью, и надеялся, что так будет всегда. Пока не пришло солнце.

* * *

Кейл мог бы идти быстрее, если бы не Джейк, все еще несущий на руках спящую сестренку. Кейл мог бы идти быстрее, если бы он был один. Но теперь он не был один, и нес ответственность не только за себя. Он подгонял Джейка, и каждый раз, когда мальчик без сил опускался на землю, уговаривал его вставать и продолжать идти:

— Мы не успеем! Не успеем! — с обреченностью приговоренного к смерти повторял Джейк. Кейл заставлял Джейка продолжать бороться, не обращая внимания на усталость и жажду.

— Ты еще будешь рассказывать Джоан, как вынес ее из горящей пустыни, — шутил он.

И они дошли. В последний момент, как раз к отправлению последнего подъемника, который должен был перенести их через перевал. На другую сторону Красной гряды, где купол еще в полном порядке, где воздух не обжигает легкие при каждом вдохе, а солнце не печет так сильно. Туда, где они смогут продолжать жить.

Кейл и Джейк подошли к вагону подъемника.

— Мы хотим добраться на ту сторону Гряды, — сказал Кейл технику.

— Кто это — мы? — удивился техник.

— Я, — Кейл указал на мальчика: — Джейк, и его маленькая сестренка Джоан.

Техник окинул их взглядом, пожал плечами и произнес:

— Извини, парень, на ту сторону едут только живые.

* * *

— Когда это случилось? — спросил Кейл.

Они со Скулли взглядами провожали удаляющийся подъемник, в котором, под присмотром техника, Джейк двигался к своей новой жизни.

— Какая разница? — пожал плечами Скулли. — Это случилось.

— Но почему я все еще здесь?

— А почему я был здесь все это время?

— Из-за меня?

Скулли кивнул.

— Ты вернулся, чтобы спасти меня. А я? Чтобы спасти Джейка?

Скулли снова кивнул:

— Может быть и так.

— И все-таки, когда это случилось? Когда я умер?

— Это не важно, Кейл, поверь мне. Важно, что ты все равно продолжал идти к своей цели, и спас этого парнишку.

— Важно то, что я все-таки изменил мир для Джейка и его сестры?

— Точно.

* * *

На желтой земле, под лучами яркого солнца, опаляющего все вокруг, стояли подняв лица к небу, не чувствуя жара и не боясь яркого света, две тени, которым удалось изменить чей-то мир.

И они были счастливы.

Голоса в тишине

Близится полночь, когда я выхожу из комнаты.

Моя сумка давно собрана и поджидает меня у двери. Я поднимаю ее и вешаю на плечо, второй рукой одновременно набирая на смарте сообщение для Центра. Ответ на него приходит почти мгновенно. На экране высвечивается сообщение о том, что капсула готова и будет ждать меня на станции через час.

Я спускаюсь в общий холл. Здесь всегда горит свет, так уж заведено. У подножия лестницы меня поджидает Мария.

Её губы шевелятся:

— Уходишь?

Киваю.

Пройти мимо нее не получается. Лестница узкая, Мария стоит на нижней её ступеньке, облокотившись на перила, и полностью перегораживает проход.

Таков наш с ней ритуал. Он привычен мне, хотя я никак не пойму, в чём его смысл.

Мария никогда не спит, такой у неё изъян. Ее мозг бодрствует бесконечно, не теряя при этом ни пункта производительности, но иногда выдавая неожиданные реакции на стандартные раздражители. В остальном, она ведет себя и выглядит, как самый настоящий человек.

— Когда вернешься? — спрашивает Мария, преувеличенно четко артикулируя, чтобы я мог прочитать вопрос по её губам. На ней легкое домашнее платье, не столько прикрывающее, сколько подчеркивающее наготу под ним. Необходимость смотреть на ее губы в какой-то мере спасает меня, но в целом мне сложно смотреть на Марию и не думать о... разном.

Я совершенно ничего не слышу, но все остальные системы моего организма исправны, поэтому ее вызывающий вид не может меня не беспокоить.

Я отвожу взгляд, пытаюсь сказать ей, что тороплюсь. Не знаю, как звучит мой голос, но выгляжу, скорее всего, как полный идиот.

— Снаружи снег, будь осторожен, — говорит Мария, прерывая мои потуги.

Я киваю: «Понял», и указываю на часы. Лучше так, чем смотреть на то, как кривится от жалости ее лицо, когда я пытаюсь говорить.

Мария отступает не больше чем на полшага, пропуская меня.

Я протискиваюсь мимо нее и пересекаю холл. От улицы меня теперь отделяет лишь массивная дверь. Оглядываюсь и набравшись смелости (или наглости) улыбаюсь Марии.

Она не отвечает на улыбку, только машет рукой, прогоняя меня. Взбегает по лестнице и скрывается в коридоре второго этажа.

Глупо все это. Между нами ничего не может быть.

Дело не в возрасте, пусть Мария старше меня больше чем на десять лет. Дело не в том, что и у меня, и у нее есть изъяны — что бы ни вещала пропаганда И.К.О.П. идеальных нет. Просто Центр вряд ли одобрит любые отношения — кроме конечно рабочих — между такими экземплярами, как мы.

А кто мы?

Мы — второй сорт. Мы — не настоящие люди. Мы — отбросы, отходы генетической промышленности. Каждый из нас — это провальный эксперимент. Наверное, потому нас и выселяют на планеты вроде этой, словно ссаживают в клетки убогих лабораторных крыс. Генетика за последние десятилетия шагнула вперед настолько широко, насколько основателям науки и не снилось. Евгеника, модификации генома, клонирование — все это сегодня такая же обыденность, как пластическая хирургия в начале двадцать первого века. И.К.О.П.(*), как его знают на Земле, получил карт-бланш на любые манипуляции с геномом, почти пятьдесят лет назад. С тех пор, такие как мы появляются регулярно.

Я думаю об этом очень часто. Каждый день. Каждый час. Я думаю об этом, пока по узкой дорожке, расчищенной грейдерами, иду от своего корпуса к капсульной станции.

Мария.

Её полное имя — Мария-79. Мария-82 — модель, запущенная в серию.

Целью проекта «Мария» заключалась в разработке модели женского пола с повышенным относительно среднего уровнем интеллекта и экстремальной выносливостью. Проще говоря, ученые И.К.О.П. хотели создать женщину умную и работоспособную, такую, из которой получился бы хороший врач, педагог, исследователь.

Определенный порядок нужных генов, который при желании можно воссоздать в любом зародыше — это серийная модель. Требуется много попыток, чтобы избежать любых негативных последствий. В случае с Марией, их понадобилось больше восьмидесяти. Сегодня, если какой-нибудь «мистер» и какая-нибудь «миссис» решат вдруг, что их дочь должна наверняка вырасти красивой и умной, то все, что им будет для этого нужно — лишь определенная сумма денег. Они пойдут в одно из отделений центра, сдадут анализы и необходимые материалы. Ученые поколдуют в своих лабораториях, а потом поместят в матку «миссис» зародыш с пересобранным геномом. Немного от мамы, немного от папы, немного от И.К.О.П. и, в итоге, все довольны. Девочка получится миленькая, даже если родители страшны, как первый результат в линии экспериментов, и умненькая, даже если на десять поколений назад ее предки не были способны пройти тест на IQ для пятилетних малышей.

В наше время моделей, запущенных в производство всего около сотни. Есть модели способные дышать под водой и обходиться без еды долгое время, есть невероятно развитые физически, есть даже такие, в которых заложены способности к музыке, или рисованию. На Земле почти нет детей, появившихся на свет без вмешательства И.К.О.П.

На станцию я прихожу за десять минут до прибытия капсулы.

Наша планета плохо приспособлена для жизни. Здесь всегда холодно, и почти всегда темно. Не знаю, чем бы мы тут занимались, если бы не талу.

Представьте себе корову. О, да, я видел корову. Центр снабжает нас видеоматериалами о земной фауне, флоре и много чем еще.

Так вот, корова. Она больше земной коровы почти в два раза. Она очень глупа и совершенно не агрессивна. Она питается мхом и лишайником, предварительно выкопав их из-под снега. Она ест снег, чтобы получать жидкость. Шерсть у этой коровы может быть разных цветов, от белоснежного до черного. Она очень длинная и невероятно быстро растет. Мясо у неё очень вкусное, насыщенное витаминами и микроэлементами. Оно долго хранится и не теряет своих полезных свойств при термообработке. Эта корова и есть талу. Кроме нас и талу на планете, по официальным данным, никого нет. Ходят слухи, истории, о странных зверях, которые избегают встречаться с людьми, но ни одного подтверждения этих слухов так и не было получено. Только мы и талу на всей планете.

Только коровы и их пастухи, мясники и скорняки.

Мясо и шкуры талу очень ценятся на Земле, а в Центре очень ценятся деньги, которые колонии, вроде нашей, могут приносить.

Моя капсула прибывает вовремя. Я загружаюсь, закрываю дверь, и капсула начинает скольжение по рельсам. Поселение, в котором я живу, единственное на планете, но есть еще станции капсульной дороги у порта, где осуществляют посадку грузовые челноки, у складов, и еще в нескольких местах. Мой же путь лежит на север планеты. Там расположена метеостанция.

Я, если можно так выразиться, метеоролог. В мои обязанности входит наблюдение за приборами, регистрация любых атмосферных явлений. Это довольно скучная работа, потому что здесь никогда и ничего не происходит. Только снег, холод и темнота. Конечно же, я рад тому, что мне не приходится объезжать стада талу, или снимать с них шкуры, или рубить их мясо, чтобы сложить его в контейнеры. По работе я вообще не пересекаюсь с талу. Для того, кто живет на планете пастухов — это неплохо. Неплохо для того, чья модель так и не вышла в серию.

Мое полное имя — Картер-201. Да, И.К.О.П. долго бился над проектом «Картер», прежде чем сдаться. Я был последним. Я был тем, посмотрев на кого, ученые И.К.О.П. свернули эксперимент.

У них был план — модель с обостренным восприятием. Лучшее зрение, лучший слух, обоняние, осязание, эмоциональное восприятие. По одному эти чувства давно поддаются модификации, но вот все вместе — никак. Первая сотня Картеров сгинула в печах И.К.О.П., как совершенно не жизнеспособная. Дальше дело пошло лучше, но все равно не так хорошо, как хотелось бы Центру. Десятки зародышей без глаз, без ушей, и еще неизвестно без чего. Или дети с кожей такой чувствительной, что могли, как та сказочная принцесса, почувствовать лист бумаги под матрасом. Точнее могли бы, если не умирали от болевого шока при любом прикосновении.

В общем, у ученых ничего не вышло.

А что не так со мной? Как я уже говорил, я не слышу. Совершенно ничего не слышу, и я таким родился. Я не могу слышать даже с помощью модуля, любезно предоставленного Центром. Контакты от имплантата идут прямо в слуховые центры мозга, которые почему-то устойчиво игнорируют сигнал. По плану все должно было работать, но по факту, технологии бессильны. Всю свою жизнь я провел в полной тишине.

Капсула останавливается через час.

Я выхожу на станции, застегиваю парку, поправляю капюшон. До места назначения мне еще идти и идти. Я мог бы взять снегоход, но тогда мои перемещения можно будет отследить. Этого мне не хочется.

Человек вроде меня ни за что не прижился бы на Земле. Там нет места тем, кто неполноценен. Кредиты населению на модификации генома потомства — основная статья прибыли банков, сотрудничающих с И.К.О.П. На Земле любят модификации, хоть и не любят о них говорить вслух. Глухие мальчишки вроде меня не вписываются в ставшую привычной картину мира, населенного красивыми и талантливыми людьми. Люди — это люди.

Я иду по снегу, шаг за шагом уходя все дальше от станции, со временем забирая чуть правее от установленного Центром маршрута.

Говорят, что природа не терпит вмешательства в свои дела. Говорят, что человеку не дано познать великий замысел. Один за другим проповедники, я вижу их на спутниковых каналах, призывают людей подняться против И.К.О.П., и вверить свои судьбы природе, как и было задумано. Может быть они и правы. Пусть все они модифицированы, хоть и скрывают это, у них вполне могут появляться здравые мысли. Рано или поздно они своего добьются, и, если Центр сдаст позиции, мы останемся на этой холодной планете совершенно одни.

Впереди я наконец вижу темные силуэты. Их восемь. Восемь талу.

Я останавливаюсь поодаль, закрываю глаза и открываю разум. В тишине, окружающей меня, звучат их голоса. Они говорят со мной. Они зовут меня.

«Друг...»

«Картер...»

«Мы ждали...»

Я дал им имена, и они называют друг друга ими, когда говорят со мной:

«Рыжик подвернул ногу. Он играл и упал. Ты поможешь?»

Мне не нужно говорить, чтобы они меня услышали:

«Помогу!»

Рыжик — еще теленок, и все же его голова находится на одном уровне с моим плечом. Он хромает. Я подхожу ближе и кладу ладонь ему на холку. Я чувствую его боль, как свою. Я надеюсь, что смогу ему помочь. Достаю из сумки аптечку.

Я не врач, и мне сложно угадать дозу анальгетика. Я даю Рыжику чуть меньше, чем использовал бы для себя, только чтобы немного облегчить боль, но не нанести вреда. Я накладываю повязку, чтобы уберечь сустав.

Рыжик благодарно трется о мое плечо и роняет меня в снег.

Я смеюсь, и они смеются тоже.

Они обступают меня. Они благодарят меня. Мне не нужны мои человеческие чувства, чтобы общаться с ними. Я знаю все, что знают они. Я чувствую то, что они чувствуют. Я скорблю вместе с ними о тех, кто попал в руки людей и закончил свою жизнь на бойне. Я снова и снова удивляюсь их милосердию, которое не позволяет им причинять вред тем, кто убивает их день за днем. Я единственный, кто их слышит. Я единственный, кто может им помочь. Вот только я не знаю, как. Как доказать человечеству, что те, кого оно принимает за скот, разумны? Как доказать, что кусок мяса, который лежит перед человеком на тарелке, мечтал и видел сны, боялся и печалился, чувствовал радость и скуку?

Меня никто не будет слушать. Людям не нравятся такие открытия.

Говорят, что природа знает, что делает. Я верю в это. Природа забрала у меня слух, но дала мне возможность слышать голоса талу в окружающей меня полной тишине.

Я касаюсь их тел, я слышу их мысли. Я становлюсь ими, и мой разум растворяется в их разуме.

Я сделаю, все что смогу, чтобы помочь им.

Я обещаю!

* И.К.О.П. (аббр.) - Институт Комплексного Облагораживания Популяции

Бесконечная зима

Ледяная пустыня, тянущаяся насколько хватает глаз, от горизонта до горизонта, пронизывающий ветер и горсти сухого снега, царапающие лицо. Серо-голубой наст. Он твердый, смерзшийся и шершавый. Я иду по нему не проваливаясь, не оскальзываясь. Всегда иду против ветра, куда бы не повернул. Небо над головой низкое, затянутое серыми тучами, но кое-где солнце пробивается сквозь них. Его лучи не приносят с собой тепла, только боль в глазах от того, что это царство снега и льда начинает под тонкими стрелами солнечного света искриться, словно россыпь драгоценных камней. Я иду бесконечно долго, не чувствуя холода и усталости. Не считая времени, не зная будет ли конец моему путешествию. Может быть я хожу по кругу? Или, может быть, эта пустыня безгранична и заполняет собой весь мир? Я не знаю этого, и все, что мне остается — это продолжать идти.

Этот сон приходит ко мне часто, и я к нему уже почти привык. Иногда, просыпаясь в ночи, я чувствую, как слезы текут по моему лицу, как давит на грудь одиночество, которому нет завершения. Я встаю с кровати, одеваюсь и выхожу из каюты. Там, под усыпанным звездами небом, я стою, пока тоска, охватывающая меня во сне, не отступает. Я вдыхаю соленый воздух, я меряю палубу шагами. Я смотрю на горизонт и на воду за бортом. Босыми ступнями вбираю тепло деревянных досок на палубе, руками касаюсь полированных поручней. Мне удается загнать мой страх глубже, туда где он почти теряется из виду, но снова и снова он возвращается, и я снова оказываюсь среди снега и льда.

Четвертый день полного штиля. Воздух горячий и густой, солнце палит нещадно. Горизонт подернут красноватой дымкой. Люди на судне сходят с ума от жары. Немногочисленных обитателей первого класса кое-как спасают кондиционеры, остальным хуже. Только те, кто проводит весь рейс в машинном отделении, не чувствую разницы. Когда солнце скрывается в море, облегчения не наступает. В этой вязкой жаре я каждую ночь возвращаюсь в пустыню.

Бреду по ней, еле живой. Не от усталости, ее по-прежнему нет, а от безысходности и одиночества, лежащего айсбергом на моих плечах. Я просыпаюсь в слезах и без сил, пошатываясь встаю, одеваюсь, и снова выхожу на палубу, под бездонное звездное небо.

Я вижу ее. Сначала замечаю огонек сигареты, который словно светлячок то притухает, то разгорается ярче. Дальше, всматриваясь в темноту, я вижу ее силуэт, еще более темный, чем ночь вокруг. Пассажирам нельзя быть здесь, но я рад этому подтверждению того, что одиночество из моих снов не последовало за мной в явь. Я не подхожу ближе, между нами не меньше дюжины шагов. Я крадусь словно вор по собственному кораблю, и оставаясь незамеченным пытаюсь по силуэту угадать, как она выглядит. Если она и слышит меня, то виду не подает. Докуривает сигарету и тушит окурок о подошву туфли. Странный жест, он напоминает мне что-то. Что-то старое, что-то из другой жизни. Я отбрасываю это воспоминание, чтобы за ним не упустить того, что происходит здесь и сейчас.

Она вздыхает, облокачивается на перила. Я наблюдаю за ней, будто подсматриваю в замочную скважину. Вот она поправляет волосы, вот медленно поворачивает голову, вот вытирает лоб. Если она обернется, то застанет меня, замершего в нелепой позе, босого, подглядывающего. Я хочу, чтобы она обернулась, чтобы сказала, насколько глупо я выгляжу. И в то же время боюсь этого. Она не оборачивается так долго, что я понимаю, она знает обо мне. Она ждет, что я оставлю ее. И я ее оставляю. Возвращаюсь в каюту, не раздеваясь ложусь в сырую постель. Я думаю о ней до самого рассвета, то проваливаясь в тяжелую дрему, то вновь выныривая на поверхность. Я думаю о том, кто она, как она выглядит, что она делала глубокой ночью на палубе. Я думаю обо всем этом и даю себе обещание разыскать ее при дневном свете.

У меня всего два дня, чтобы выполнить это обещание. Порт, в который направляется судно, это последняя остановка на его маршруте. Все пассажиры сойдут на берег, а их места займут другие. И снова все повторится.

Я всматриваюсь в каждое женское лицо, я примеряю силуэт, который видел, на каждую женскую фигуру. Это все не она. Мой день проходит в метаниях. Я спускаюсь на вторую палубу и на третью, говорю с пассажирами, интересуюсь, нравится ли им круиз, судно, команда, еда в ресторане. Туда я тоже захожу, и натыкаюсь на удивленные взгляды стюардов, которые не привыкли видеть меня в своих владениях. Я трачу на поиски весь день, и все они заканчиваются полным поражением. Еще ночь, день и ночь.

Словно соблюдая ритуал, я ложусь спать в свое обычное время. Я надеюсь, что все повторится, что ледяная пустыня придет ко мне снова, я проснусь и выйду на палубу, и там снова будет она. И я заговорю с ней.

Просыпаюсь поздним утром, когда стюард стучит в дверь. Он принес завтрак. Сбитый с толку и разочарованный я впускаю его, забираю поднос, позволяю ему поинтересоваться моим здоровьем и настроением, выслушиваю его сообщение о том, что наконец-то спала жара и поднимается ветер. Мне до смерти обидно. Я съедаю завтрак и вновь отправляюсь на поиски.

Я просматриваю список пассажиров, но их имена мне ничего не дают. Мужские, женские, они словно этикетки на незнакомом языке. Только слова, никакого смысла. В отчаянии я общаюсь к капитану, к старпому. Не видели ли они, как женщина курит на верхней палубе, спрашиваю я их. Они отвечают, что нет. Боясь стать смешным я не расспрашиваю остальных членов команды, больше не говорю с пассажирами. Я жду ночи.

Я жду ночи, и ночь приходит. Последняя ночь. Следующим утром мы войдем в порт, и я потеряю ее навсегда. На миг я даже задумываюсь о том, чтобы сойти с корабля вместе со всеми, но понимаю, насколько глупо это желание. Я не смог найти ее на корабле, и тем более не смогу найти ее в незнакомом городе. Поэтому, едва темнеет, я выхожу на палубу и жду ее там.

Она появляется очень скоро, словно знает о моем ожидании. Проходит мимо меня к тому же месту, прикуривает сигарету. В свете огонька зажигалки я мельком вижу ее лицо. Упрямый подбородок, скорбно изогнутые губы, тонкий нос. Ее длинные волосы шевелит ветер, светлячок сигареты то гаснет, то разгорается с новой силой. Я чувствую запах дыма и вместе с ним — запах ее духов, тяжелый запах, больше подошедший старухе, чем молодой женщине. Я набираюсь смелости и подхожу к ней, облокачиваюсь на перила. Я хотел бы сказать что-то, начать разговор, но слова застревают у меня в горле, словно для них не время и не место. Мы стоим совсем рядом. Мы молчим. Это молчание не кажется мне тяжким, оно такое, как бывает лишь с близкими людьми. Она докуривает сигарету и тушит ее о подошву туфли. Странный жест.

Я все понимаю. Я узнаю ее. Я протягиваю руку и касаюсь ее. Мои пальцы проходят сквозь нее, как сквозь клуб сигаретного дыма. Она поворачивается ко мне и вдруг, словно вокруг нас не черная ночь, я вижу ее лицо, четко, как на передержанной фотографии. Она кривит губы в грустной улыбке. Вздыхает. Поправляет волосы. Все это не более чем кадры из прошлого. Повтор. Она поворачивает голову, вытирает лоб. Она замирает, застывает. Она не более чем отпечаток. Мне не стоит говорить с ней, но слова льются из меня так легко.

— Помнишь, как мы мечтали о том, что если у нас будет свой корабль, мы годами не будем сходить на землю? Помнишь мы мечтали о том, как будет любоваться чистым от городского света небом? Как будем считать звезды? Ты помнишь? Помнишь, ты сказала перед тем как уйти, что теперь все звезды только мои, и мне не придется делить их с тобой? Мы мечтали о бесконечном лете, и после твоего ухода оно тоже стало только моим. Ты помнишь, как в нашем доме среди снега, мы грелись у камина и мечтали о том, как босыми ногами будем ходить по палубе собственного корабля? Ты помнишь все это? Я каждую ночь возвращаюсь к тому снегу, и я иду по нему бесконечно, не зная зачем и куда. Я хотел бы найти тебя там, но стоит мне там оказаться, как память оставляет меня. Я не знаю дороги. Я иду и иду, и нет конца моему пути.

Она поворачивается ко мне. Она кивает, и ее образ растворяется в ночи. Только едва слышным отзвуком до меня доносится ее голос. Она говорит: «Я помню».

Я ложусь в кровать не надеясь уснуть. Я полон воспоминаний, которые за многие годы моей жизни, стерлись из памяти и вот были возвращены мне призраком. Всего миг проходит, прежде чем я засыпаю.

Ледяная пустыня от горизонта до горизонта. Ветер, который бросает мне в лицо горсти сухого колючего снега. Низкие облака. Я иду по твердому насту, не чувствуя усталости. Я спешу, отмеряю шагами последние минуты, секунды. Я вижу свою цель. Дом, с покатой крышей, труба из которой идет дым. С каждым шагом пустыня вокруг меня меняется. Вот уже не наст под ногами, а мощеная мостовая. Вот уже по обеим сторонам от меня возникли дома, похожие на тот, к которому я так спешу. Ратуша, церковный шпиль пронзает небо. Все, что забылось, возвращается ко мне. Я подхожу к крыльцу, и она открывает мне дверь.

Сердце делает последний удар, и я улыбаюсь. Моё лето кончилось. Впереди бесконечная зима.